Павел Пепперштейн

Бархатная кибитка: Роман о детстве

Дизайн обложки создан ППСС

Текст публикуется с сохранением авторской орфографии и пунктуации

Издатель П. Подкосов

Главный редактор Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Ассистент редакции М. Короченская

Арт-директор Ю. Буга

Корректоры Т. Мёдингер, Ю. Сысоева

Компьютерная верстка А. Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© П. Пепперштейн, 2023

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

В уголке за бочкой

Мы нашли щеночка

Он ко всем ласкается

Лаем заливается

Тяв-тяв

Тяв-тяв

Тяв-тяв, тяв-тяв, тяв-тяв!

Детсадовская песенка

Посвящаю любимой Соне, которой я рассказывал все эти истории, прежде чем их записать

Автор сердечно благодарит Соню Стереостырски и Наташу Норд за деятельное участие в создании этого романа

Глава первая

Роман на море

Я не мог поверить своему счастью. Конечно, как у настоящего агента из американских фильмов, мое бледное лицо не выражало и тени радости – спокойствие и легкая усталость застыли на моем лице. Но внутри меня все ликовало.

Моя радость напоминала бинокль, которым пользуются без определенной цели, просто ради ленивой и беспечной забавы. И в награду за эту бесцельность бинокль моей радости дарил мне то фрагмент далекой зеленой волны, то серую угрюмую белку на кривой ветке, то белую занавеску в окне отеля, где мне предстояло, как я полагал, провести беспечный месяц приморской, вольной и отдохновенной жизни. Я гадал, подходя к отелю: не на окне ли моей будущей комнаты развевается эта белая занавеска, словно флаг блаженного поражения – флаг, который ветер превращал то в пузырь, то в ангельское крыло?

К отелю, словно бы сконфуженно сложенному из кубиков искрящегося сахара, прилепилось темное кафе в форме поросли бревенчатых теремков. Лукоморные письмена над входом сообщали название кафе – «Степан». В «Степане» царствовало безлюдье, только ветер катал по поверхности деревянных столов круглые и клейкие шишки кипарисов и длинные сосновые иглы.

Войдя в отель, я нашептал на ушко пригожей девушке, что на мое имя зарезервирован номер. За это признание меня наградили ключом, но я не отправился осматривать свою белоснежную каморку, желая отложить это удовольствие до ранних сумерек. Вместо этого я вышел на просторную веранду отеля. Мне хотелось, чтобы горечь кофе сообщила дополнительную сладость минуте моего прибытия в это вожделенное место.

Веранда отеля напоминала палубу корабля, украшенную по центру бассейном: палуба висела высоко над морем, и отсюда открывался волнующий вид на далекие скалы, на изумрудно-синий простор, где местами белели яхты.

В самом конце веранды-палубы, в месте, соответствующем носу корабля (если бы это был корабль, а не отель), я приметил темную фигуру, закутанную в плед. Кажется, старик – очень высокий, худой, иссохший, далеко вытянувший вперед свои длинные, тощие ноги. Он внимательно смотрел на море, но походил не столько на старого моряка, сколько на древнего индейца чироки – совершенно лысый, смуглый, с вытянутым черепом. Свои узкие витиеватые пальцы он сплел в подобие башенки, а на верхушку этой башенки поместил свой острый, изогнутый подбородок, придающий его лицу сходство с месяцем, каким его вышивают на детских подушках.

Вышел месяц из тумана,

Вынул ножик из кармана –

Буду резать, буду бить,

Все равно тебе водить.

Издалека доносилась музыка. Некий голос пел песенку.

Плановая, плановая,

Симпатичная такая,

Стройная девчонка из Баку.

Будет мне ночами сниться

Та восточная царица

В темно-фиолетовом дыму…

Ночью, в своей узкой комнате, где белая занавеска продолжала плескаться за окном, сдаваясь ночи с той же охотой, с какой она сдавалась ясному смолистому дню, я время от времени просыпался, продолжая напевать эту сладкую бедовую песенку. Но слова искажались полусном, и вот уже являлся передо мной белоснежный зайчишка из Баку по прозвищу Шюбка Белый, скачущий под лиловыми сводами дворца, богатого гигантскими изваяниями, изображающими полунагих дев, застывших в самых непристойных позах с самыми невинными лицами. Дворец принадлежал окаменевшему Шалтаю-Болтаю: это безликое мраморное яйцо, увенчанное многоступенчатой короной, восседало на троне в центре наиболее гигантской из зал, а здесь каждая зала блистала не столько зеркалами и позолотой, сколько оголтелым и беспочвенным гигантизмом.

Просыпался я много раз, пока наконец не увидел светозарное утро.

За завтраком в отеле оказалось весьма людно.

– Конференция! – кратко крикнула мне ликующая официантка, словно бы это слово могло все объяснить и в то же время внушить бездонную радость.

Царствовала действительно праздничная и почти детская атмосфера. Впрочем, в атмосферке этой присутствовало нечто сумасшедшее.

Я кое-что слышал уже о конференции. Когда я позвонил в этот отель из того далекого города, откуда имел счастье затем сбежать, мне, в ответ на мою просьбу зарезервировать комнату на мое имя, сообщили, что я чрезвычайный удачник – в отеле имеется единственная свободная комната. Все прочие номера заняты по вине конференции. Я увидел сразу множество людей, которые радостно галдели, сидя за столиками, – все они были молоды, нарядны, предельно оживлены. Их объединяла какая-то бешеная и явно только что родившаяся любовь друг к другу. Широкие улыбки сияли на округлых славянских лицах, покрытых свежим приморским загаром. И среди этих славянских лиц, словно камень среди яблок, выделялось лицо американца – спокойное, серьезное, удлиненное, наделенное светлыми нейтральными очами. Это был субъект лет тридцати, сидевший чрезвычайно прямо и скромно, улыбаясь не вполне американской улыбкой – одними лишь уголками губ. Этот иноземец каким-то образом являлся эпицентром царившего здесь восторга, но мысли мои занимал не он, а тот старик, которого я видел утром на веранде. И о старике спросил я юную официантку.

– Тот господин с необычайно длинными ногами, витыми пальцами и лицом индейца – тот, что вчера сидел на веранде в час моего прибытия сюда, – он тоже делегат этой конференции?

Официантка округлила свои зеленоватые глаза и стала уверять меня, что никакого индейского старика здесь не видела.

Ничего не добившись от зеленоглазой, счастливой, загорелой официантки, я скромно ожидал свой завтрак.

Вокруг плескался гомон участников конференции, которые вели себя все загадочнее. Растроганные участники теперь сидели, держась за руки, образуя замкнутый круг. Они по очереди произносили восторженные слова. Одна опаленная солнцем женщина в легком летнем платье даже расплакалась. Все они были счастливы до конца своих дней, что встретились друг с другом, что узнали друг друга. Слова благодарности, признания в любви звучали ежеминутно. Делегаты все крепче держались за руки, их переполняли светлые чувства. Мне показалось на мгновенье, что в мой кофе прекрасная официантка капнула несколько капель могучего эйфоретика. Меня окружали счастливые и сумасшедшие люди, которые, казалось, в порыве бешеной страсти друг к другу сейчас сорвут с себя одежды и сольются в единое тело – беспрестанно совокупляющееся само с собой существо.

Развешенные на стенах самодельные плакаты с пронзенными сердцами, румяные лица участников – все это напоминало экзальтированный детский сад. Или же секту, которую спонсирует американское правительство, – очень уж подозрительно выглядел тихий американец, главный организатор этого экстаза. Он, единственный, ничего не произносил и, молча, обнимался и целовался со всеми.

Я прервал свои наблюдения, когда мне принесли белоснежное творожное сердце, апельсиновый сок и кофе. Питаясь, я думаю только о русалках.

Я думаю о русалках, об их мокрых хвостах, о переливающихся на солнце чешуйках. И в честь русалок, во славу их жемчужных сердец, я съедаю на завтрак белоснежный творог в форме сердца, украшенного сладкой мятой.

А после я отправился на пляж. Мне не терпелось зависнуть в йодистой невесомости. Я осуществил свое желание, а после замер на берегу. Солнце заволокло серебристыми облаками. Все вокруг таяло в переливах серо-синего сияния – небо, скалы, галька и даже моя одежда. Моя светло-серая рубашка и штаны цвета свинцовой тучи.

Я прилег поудобнее и, кажется, уснул.

Мне приснились сосновые леса, где прятались саблезубые кони, – стая ли, стадо ли, табун ли белых коней чуть мерцал под темными кронами. Мне также привиделись два маленьких жирафа – они медленно шли по мягким, пуховым облакам, что сползали с гор. Как неуверенна была их поступь! Как часто они спотыкались!

Когда я проснулся, на небе светило яркое солнце, а неподалеку от меня сидела в задумчивости юная девушка, которая только что вышла из моря. Так я решил, глядя на ее мокрые волосы, роняющие прозрачные соленые капли.

Иногда я бываю крайне скован. Порою неожиданное детское оцепенение охватывает меня, препятствуя моей щенячьей тяге к общению. И в такие минуты я напоминаю себе шкафчик, выпавший из окна. Но в иные мгновенья я не обнаруживаю в своей душе никаких препятствий, которые могли бы помешать мне поболтать с незнакомым человеком. Солнечный луч, прямолинейно упавший на светло-серые камни, помог мне обратиться к девушке со следующими словами:

– Знаете ли, я родился в довольно странном доме. Этот дом был по-своему красив, но в темноте всегда казался воплощением уродства тем нахохленным прохвостам, что торопливо пробегали мимо по длинной улице моего детства, которая пасмурно стекала к монументу, изображающему голую царевну, некогда отказавшуюся от короны ради спасения своего народа. Ее мраморное лицо представляется мне в данный момент поразительно похожим на ваше.

Девушка ответила мне лучезарной улыбкой. Все смеялось и хохотало в ее морских глазах, и ее отрешенно-радостное личико отрекающейся царевны (не столько мраморное, сколько фарфоровое, если иметь в виду, скажем, полную морской водой китайскую чашку, сделанную словно бы из свернутого листа полупрозрачной бумаги), все это личико излучало беспечное сияние.

Я не сразу уловил смысл произнесенных ею слов, отвлеченный щедро плещущим потоком ее счастья, но затем значение сказанного дошло до меня.

То, что она произнесла, не вполне сочеталось с весельем ее лица.

– Все царевны давно расстреляны, даже те, что отреклись, – заявила она, улыбаясь чуть ли не до ушей. – Вам, наверное, голову вскружила красота наших мест. А между тем здесь происходят необъяснимые убийства. За последний месяц – пять человек. Сначала убили Сигурдова, а Сигурдов кому мешал? Живой был субъект, пока был живой. Жирный, краснощекий, приставучий, шумный. Такие люди всех слегка раздражают, но, по сути, никому не мешают.

Затем Подъяченко. Незаметный, словно бы стертый ластиком, а тут его еще и убили! Зачем, спрашивается? И кто? Потом обнаружили Александрову. Ну да, Жанночку Александрову. Эта особа тоже всех раздражала, но не настолько же, чтобы убивать? Затем Симмонс. Буян, задира, согласна. Гневный клоун. И вот его нет, этого паяца. Ну а потом Игорь Ильин. Игорь был человек почти святой, на таких только самый отъявленный негодяй может руку поднять. Может быть, вы ненароком раскроете тайну этих убийств, мистер Шерлок Холмс?

– Я не Шерлок Холмс. Ненавижу преступления. Преступления и преступники скучны до тошноты. Детективный жанр являет собой нечто вроде театрика психических заболеваний: шизофреник идет по следам психопата, и все это разворачивается на электрическом фоне паранойи.

– А вы, значит, образец психического здоровья?

– Не знаю, я не думал об этом. С чего это вы назвали меня Шерлоком Холмсом?

– Вы не представились, так что я могу называть вас как угодно.

– Меня зовут Кай Нильский.

– Какое разочарование! А я-то думала, что вас зовут Шерлок Холмс и вы тот самый редкостный экземпляр Холмса, что ненавидит преступления и расследования.

– Так и быть, ради ваших прекрасных глаз я разгадаю загадку этих пяти убийств, что так вас волнуют. Тот, кто убил их, видимо, сам нуждается в помощи или ищет спасения. Скорее всего, этот человек желал подать сигнал. Имена убитых – Сигурдов, Подъяченко, Александрова, Симмонс, Ильин. Первые буквы их имен складываются в слово СПАСИ. Это призыв, если я правильно понимаю.

Девушка встала и взглянула на меня сверху уже без улыбки.

– Слава Богу, к нам с неба упал проницательный господин. У нас тут все есть, одного только недоставало – проницательного господина. Загадка была простая. Убийства я выдумала, но люди реальны – все они живы, и, думаю, вам придется узнать их всех поближе. И вот что я вам скажу – они живы, но они крайне опасны. И лучше бы им умереть. Не думайте, что это просто-напросто пять оригиналов курорта. Увы, все не так лучезарно. Было бы неплохо, было бы просто чудесно, если бы кто-нибудь – например, вы, – убил их. Но вы не любите преступления. – Девушка усмехнулась и убежала, мгновенно исчезнув за деревьями.

Я проводил ее взглядом и даже как-то не успел удивиться этому неожиданному разговору – другое дело захватило меня: мокрым пальцем я рисовал на узкой полосе серого песка изощренного змея, свившегося множеством колец.

Что ж ты, змей, такой ползучий?

Это я на всякий случай.

Ходят по моей дороге

Люди, ангелы и боги.

Только завершив изображение змея, я позволил себе задуматься над словами незнакомой девушки.

Она упрекнула меня, что я не представился, и я назвал свое имя. Впрочем, вымышленное. Но ее имени так и не услышал в ответ.

Люди, чьи имена и краткие характеристики она мне внезапно сообщила, реальны, и с ними мне якобы предстоит познакомиться. Я сказал ей, что убийца этих пятерых хотел подать сигнал. Назовем это слабо зашифрованным посланием. Но затем в разговоре сразу же выяснилось, что убийства она выдумала. Значит, именно она стала убийцей этих людей – в сфере воображения или же в сфере лжи (а эти две сферы неотделимы друг от друга) она убила их. Значит, именно она прибегла к слабо зашифрованному посланию. И я сделался адресатом этого послания. Получается, ко мне обратились с призывом о спасении. Ведь если не было убийств и их последовательности, значит, она сама расположила их фамилии в том порядке, чтобы начальные буквы их фамилий сложились в слово СПАСИ. Неужели она хотела, чтобы я спас ее от чего-то или от кого-то?

«Да… загадочная местность. Наверное, чрезмерно нежный климат сводит людей с ума», – подумалось мне.

Моя серая одежда уже не казалась мне уместной. На синем небе лежало солнце, похожее на сверкающий блин. И этот сверкающий блин пылал, как будто его только что испекла кухарка в раскаленной золотой печи. Мне захотелось убежать в тень, в спасительную тень парков, аллей и утомленных жарой вилл.

Мое лицо напоминает скорее о фараоне, нежели о конунге, хотя во мне и отсутствует та душевная стойкость, которую придает народам близость к Полюсу или к Экватору. Туманные очертания моего духа обеспечены наличием капли славянской крови, которая, по преданию, проистекает от князей Нильских, что в средневековой полутьме якобы охотились в Карпатах, используя вместо собак особенных белоснежных волков, на чьих шеях красовались ошейники с гербами: дрозд, сжимающий в клюве кинжал, сидящий на острие золотой пирамиды. Немало скитался я по Руси, которая когда-то была святой, теперь же… даже не знаю.

Скитаться по святой или несвятой Руси без копейки денег и с иноземным паспортом в кармане – занятие рискованное, если не безумное, но оно, наверное, многому могло бы меня научить. Впрочем, я не извлек никаких уроков, и вскоре мой богатый и юный жизненный опыт вылетел из моей головы.

Мне хотелось начать свой рассказ с моей долгожданной встречи с морем, с тех восторженных взглядов, которые я бросал на его далекие длинные волны, начать с песка и хвои, с йода и соли, но сейчас позволю себе небольшое отступление от прибрежных территорий, чтобы перенестись в горную и холодную местность: роскошную, суровую, богатую соснами и белыми скалами.

Я сбежал из огромного города, о котором нынче уже не имеет смысла говорить, что он похож на ад. Неважно, похож ли он на ад или нет. Важно, что он является адом по своей сути. Я стал предателем этого ада, и мое святое предательство приняло форму поезда – зеленая гусеница, бегущая по сияющим рельсам, поволокла меня сквозь просторы страны, которая мне приходится не матерью, но возлюбленной. Здешние любят ее реки и овраги, как любят морщины на усталом материнском лице, я же люблю эту землю иной любовью: сквозь ее мрачные заброшенные элеваторы, похожие на готические замки, сквозь ее крикливых старух, сквозь ее жирных стражей, одетых в синие униформы, сквозь ее кривые тропы и черные леса проступает мне навстречу бледное личико девочки, швыряющей пригоршни земляники в тяжелые воды магического болотца.

Зачем и за что влюблен я в эту девочку Россию – сам не знаю. Может быть, за наивную песенку, звонко выпеваемую голоском лотосоподобной обитательницы детсада:

У моей России длинные косички,

У моей России светлые реснички,

У моей России голубые очи,

На меня, Россия, ты похожа очень.

Я ехал на встречу с морем, но должен признаться, что у меня имелось еще одно небольшое дело: порученьице, которое мне надлежало выполнить прежде, чем я смогу всецело отдаться лицезрению волн.

Поэтому, проведя сутки в поезде, следующем по маршруту из ада в рай, я вышел из него, когда до приморских селений оставалось не более двух часов пути. Я вышел на маленьком вокзале, затерянном среди гор. Мой поезд не заметил моего дезертирства и, расставшись со мной, сразу же уполз в старинный туннель, скудно освещенный редкими тюремными фонариками.

Он втянул туда все свои удушливые вагоны, как змей втягивает себя в расщелину скалы, но я не проводил его взглядом – мне не до того было, ведь я словно бы вывалился в открытый космос из нагретой продолговатой утробы, где множество эмбрионов, свежих и ветхих, пили крепкий чай, спали, курили сигареты в железных тамбурах, играли в карты и оцепенело смотрели в окна. Я резко выпал из их сообщества, из их теплой судьбы, и остался один под звездным небом, на пустынной станции среди таинственных горных хребтов.

Я полагал, не случается воздуха столь чистого и холодного. Грандиозный ледяной холод, пронизывающий до костей, царствовал здесь. Все это казалось мне сюрпризом, шуткой (из разряда магических приколов). Ведь я так долго ехал с Севера на Юг!

Трясясь от холода в своей летней одежде, я вышел на маленькую привокзальную площадь.

Пустая площадь лежала под звездным небом, ровно освещенная темно-желтым светом, переходящим по краям в глубокую тьму. Площадь напоминала старинный портрет, где вдруг исчезло лицо старика, а осталось только одинокое черное такси, спящее в самом центре площади. Я наклонился к приоткрытому окну автомобиля и негромко произнес:

– Поселок Наук.

В автомобиле скрипнула кожаная куртка, воспряло смуглое спящее лицо. Словно вынырнувшее из гробницы личико Чингисхана. И вот мы уже неслись по извилистой дороге, осваиваясь в открытом космосе, где освоиться невозможно. Мертвый Чингисхан молчал за рулем, да я и не смог бы поддержать беседу, завороженный видом гор, – на их вершинах, словно крепости, торчали светлые скалы, тускло сияющие своей белизной между тьмой неба и тьмой земли.

Ехали мы недолго, и вскоре такси остановилось возле мозаичной стены, на которой было выложено пестрой смальтой: ПОСЕЛОК НАУК. Название выглядело величественно, но чья-то шаловливая и варварская рука двумя лихими мазками белой и черной краски переделала это название в ПОСЕЛОК ПАУК.

Шутка неизвестного вандала не вызвала у меня ни смеха, ни трепета: я расплатился с императором степей и крупными шагами направился к ближайшему домику коттеджного типа, приветливо мерцающему в ночи своей застекленной верандой.

Домик был крайним в ряду одинаковых коттеджей, построенных где-то в начале пятидесятых годов двадцатого века, – они стояли на равном расстоянии друг от друга, отделенные маленькими рощами высоких нездешних сосен. Каждый из домиков, несмотря на малый их размер, обладал колоннами, арками и портиками, – небольшие жилые храмы, созданные не для верующих, а для замкнутой жизни крошечных богов. Архитектура времен тирании парадоксальным образом дышит не ужасом, но уютом: здесь словно бы затеваются детские интриги сказочного покроя. Отчего в этих строениях, возведенных во времена массового террора и максимальной несвободы, дышится столь легко? Оттого, что нигде не живется так вольно, как в заброшенной тюрьме, где все тюремщики умерли, все решетки сорваны, где все двери выломаны, где все настежь, где все полно тихим тленом плена, становящимся полезным удобрением для диких трав и цветов привольной жизни.

Дисциплинированные империи дают как минимум один полезный урок: свобода живет лишь в тайне, лишь в незаметности, лишь под прикрытием. Если ее заметили, считай – ее уже нет. Под прикрытием задачи научного изучения космоса в этих регулярных сказочных домиках храмового типа долго и буйно произрастала тайная свобода отстегнутых умов, каждый из которых сам являлся космосом – столь же бездонным, сколь и звездное небо над нами.

Я думал о том, что здесь до сих пор проживают разрозненные астрономы, астрофизики или же их астральные тела: осенью здесь полно астр.

Я постучался в стекло веранды. Сразу же внутри кристаллизовалась сухонькая женщина с коротко остриженной седой головушкой.

– Здравствуйте, Елена Борисовна. Я к Нелли, – молвил я сквозь стекло.

Мне открыли.

Елена Борисовна (которую я видел впервые в жизни) проводила меня в теплую комнату, чьи белые стены пестрели живописными полотнами и рисунками в рамах. Словно бы я попал не в жилище астронома, где я ожидал увидеть люк в потолке, телескоп, льва и сушеного крокодила, а в дом художника или же коллекционера живописи.

Елена Борисовна постоянно что-то говорила ровным, быстрым, шелестящим голоском. В основном, она шелестела о каких-то автомобилях, об их свойствах, деталях и нраве. Особенно часто слышалось в ее речи свистящее слово «ниссан». Возможно, она отчего-то решила, что я прибыл в эти края на собственном автотранспорте и что это непременно должен быть «ниссан».

Я не возражал против полусна, в которое меня погружали тепло и праздничность комнаты, яркое освещение, картины на стенах, ледяной космос за этими стенами, стрекот седой женщины и тот длинный диванный овражек, куда я завалился, словно колобок в лисье брюхо. Под мерное жужжанье ее речевого веретена я то и дело засыпал, и снилось мне урывками, что я лежу, запеленутый в татарскую кошму, под звездами, среди скал, и хотя мое сердце сновидца переполняла спокойная радость, но слово «кошма» все же намекало о том, что этот сон – кошмар. Счастливый кошмар, если такое возможно. Еще как возможно! Они возможны и они вельможны, эти счастливые кошмары. Затем мне приснился спящий восточный воин, а рядом с ним женщина с закрытым лицом острила ятаган, готовя спящего к битве.

– А где же Нелли? – прервал я вопросом и жужжанье Елены Борисовны, и свои сны.

– Желаете видеть Нелли? – раздался вдруг в комнате незнакомый, капризный, взбалмошный и крайне веселый голос. – Так вот она я!

Про эту Нелли Орлову я только и знал, что ее имя, да еще что она работает в Обсерватории, изучая небесные светила. Я воображал себе строгую женщину средне-молодых лет, стройную, с античным личиком, в маленьких очках и с отблеском звезд за изогнутыми стеклами этих очков.

Присматриваясь к орехоподобному лицу Елены Борисовны (которой на вид можно было дать лет шестьдесят), я гадал, кем ей приходится Нелли – дочерью, внучкой, младшей сестрой? Но достаточно было увидеть Нелли воочию, чтобы понять – они не родственницы. Нелли Орлова оказалась дамой, перевалившей, должно быть, за восемьдесят, крайне живой, слегка полной, в широких абрикосовых штанах и без очков, хотя звездный свет и вправду обильно скопился в глубине ее мерцающих глазенок.

Стоило ей явиться, как Елена Борисовна замолчала и более не вымолвила ни слова, хотя и не покидала комнаты в течение всего моего визита. Теперь говорила Нелли Орлова. Сразу же стало ясно, кто здесь царица, а кто ее ловчая птица.

– Купаться едете? – звенела Нелли в мой адрес. – Небольшая остановка в горах, но вы-то знаете, что вас ждет побережье, а там тьма укромных мест, где можно ополоснуться нагишом. Я всегда купаюсь голая, трусы душат меня! – И она разразилась бубенчато-кудахчущим смехом.

Я извлек из рюкзака нечто, завернутое в мягкую ткань. Развернув ткань, я достал небольшую шкатулку светлого дерева и поставил ее на стол.

– Вот это просил Вам передать мой отчим, – сказал я. – Вообще-то я никогда не исполняю ничьих поручений, но теперь я собрался надолго покинуть столицу, и, в качестве прощального реверанса, я согласился исполнить его просьбу и завезти вам эту вещь, раз уж мне все равно предстояло проезжать мимо ваших горных урочищ.

Нелли на шкатулку даже не взглянула, хотя я догадывался, что она с трепетом ее ждала. Нечто подсказывало мне, что появление этой вещицы не просто много значит для нее. С прибытием шкатулки нечто должно измениться в ее жизни.

А жизнь эта, вероятно, давно уже текла без изменений, размеренно и бодро струясь между любимым космосом и любимыми абстрактными полотнами в простых рамах. Но Нелли была светской дамой старой формации, она ничем не выдала своего волнения, а, напротив, продолжала любезно и даже кокетливо болтать:

– Урочища полны чудовищами, вроде нас с Леночкой. Но, знаете ли, от горных духов в урочищах можно получить такой урочище, который потом всю оставшуюся жизнь будет пригождаться и пригождаться. Туманные странники радуют нас уже абстрактно, но я к абстракциям, как видите, неровно дышу. – Она указала на картины. – Рассматривайте, рассматривайте! Там можно найти прелестные девичьи фигурки, спрятанные в складках между треугольниками и квадратами. Подобным образом русалки прячутся меж скал на южном берегу. Много чудесных художников здесь наследило, но что вам за дело до этого? Вы скоро окажетесь в компании прибрежных русалок. Только, знаете ли, русалки бывают не только морские, речные и озерные. Есть еще космические русалки – безводные, безвоздушные. Но об этом – тссс и никаких шу-шу-шу! – Она лукаво приложила палец к бледным сморщенным устам.

Из вежливости я принялся разглядывать полотна. Да, действительно, немало художников тут наследило. Самые различные живописцы, но всех объединял жирный мазок и любовь к изображениям гофрированных лент, треугольных флагов, кипарисов и геометрических фигур. Все что угодно теснилось в просветах между этими фигурами, только вот прелестных русалок я там не нашел. Зато мое внимание привлекла одна небольшая картина: автор написал старинную виллу в можжевеловой роще.

За моей спиной Нелли продолжала кудахтать, и сквозь ее речь водопадом струились молодежные глаголы: отжигать, зажигать, тусовать… Но чувствовалось, что мысли этой светской космической русалки заняты чем-то весьма далеким от зажигосов, отвисонов и тусычей.

Под завесой прозрачной и курчавой болтовни эта восьмидесятилетняя дама казалась очень собранной и готовой к каким-то неведомым и решительным действиям, о которых мне, скорее всего, никогда не станет известно. Она походила на Джеймса Бонда, вздумавшего притвориться тусовщиком и распиздяем.

– Скажите, Нелли, а где находится эта прекрасная вилла, изображенная на этой картине? – спросил я, обернувшись к разговорчивой хозяйке.

Лицо астрономши на миг утратило свою уверенную светскость и светоносность. Звездочки ее глаз мигнули и померкли, все овраги ее лица подернулись словно бы пушистым туманцем. Она смотрела куда-то вниз и вбок, равнодушно и вяло водя старческим пальцем по лакированной крышке шкатулки, которую я сюда доставил. Повисла пауза, когда звучала только струйка чая – тощая Елена Борисовна зависла над чашками, наклонивши над ними пузатый бликующий чайник.

Астрономша Нелли продолжала оцепенело тереть подушечкой пальца крышку шкатулки – дешевая, кстати, на вид шкатулочка, не сказать чтоб старинная, из простенькой светлой древесины, облитая желтым лаком, с неумело выжженной на крышке татарской кибиткой.

Наконец оцепенение схлынуло, и Нелли запоздало удостоила меня ответом, назвав имя того самого курорта, куда я направлялся.

– Прекрасное совпадение! – воскликнул я. – Ведь я как раз туда и еду. Значит, смогу увидеть эту виллу воочию, а она, судя по рисунку, волшебна.

– Волшебная… еще бы… конечно, волшебная! – подхватила Нелли, блестя своими вновь лучащимися глазенками. – Только вот… я там давно не бывала… Возможно, этой виллы уже и нет. Сейчас ведь все разрушают, все сносят, строят новое – луковое, чесночное, гнилое новое. Иной раз такой отель возведут – красота, да и только. Залюбуешься, залюбуешься, а после и сблеванешь ненароком.

Я заночевал в одной из комнаток этого дома, любезно предоставленной мне для ночлега. А на следующее утро продолжил свой путь к морю.

У меня появилась еще одна причина стремиться туда, куда я стремился. Теперь я желал видеть не только море. Я также мечтал увидеть старинную виллу в можжевеловой роще. Я думал – вдруг у меня получится снять комнату на этой вилле – небольшую, с удлиненным окном. И там, в этой комнате, я останусь на месяц, на два месяца, на три месяца. Перестану замечать, как текут дни, законсервируюсь в можжевеловой реторте. И смесь двух запахов – морского и можжевелового – поможет мне написать задуманный мною роман. Роман на море. Если прочитать это словосочетание наоборот, то получится «ероман на мор». Может, так его и назову? Как если бы я писал на некоем несуществующем славянском языке?

Вообще-то я задумал роман о детстве.

О детстве? О моем, что ли, детстве? О детстве человека, блуждающего по соленым приморским краям под вымышленным именем Кай Нильский?

Или же о детстве некоего Пепперштейна? Или о детстве некоего Паши Пивоварова? Или о детских годах некоего Петра Петербурга? Или о детстве школьника Карла?

Или о детстве мальчиков-эдельвейсов и девочек-люверс? Или о так называемом позднесоветском детстве? Или же о детстве вообще, о феномене детства? Или же о некоем существе среднего рода по имени Детство? Куда, кстати, ушло оно? К ребятам по соседству, где каждый день кино? Да никуда оно не ушло. У нас и сейчас кино. Некоторые фильмы мы вам даже покажем – из числа тех, которые принято смотреть с закрытыми глазами.

Детство Никиты? Детские годы Багрова-внука? Детство, отрочество, юность? Мои университеты? Детство Марселя? От двух до пяти? Серебряный герб? Серебряные коньки? Серебряное копытце? Оливер Твист? Когда деревья были большими? Когда ботинки были гигантскими? Дэвид Копперфильд? Джейн Эйр? Портрет художника в юности? Другие берега? Письма Деда Мороза? Питер Пэн? Мемуары Муми-сына? Зачарованная зима? Дочь скульптора? Сквозь зеркало и что там увидела Лолита? Мальчики из-под ковра? Девочки из-за шкафа? Мэри Поппинс возвращается? Спортивные состязания в закрытой школе Хогвартс? В сторону Свана? Мальчик-с-пальчик? Девочка со спичками? Стойкий оловянный солдатик? Тимур и его команда? Кондуит и Швамбрания? Республика ШКИД? Девочка, которой никогда не было? Повесть о премудром младенце? Дневник эмбриона? Страшные тени счастливого детства? Повесть о рыжей девочке? Сонины проказы? Винни Пух и все-все-все? Мурзилка? Колобок? Курочка Ряба? Крошечка-Хаврошечка? Зигота? След хатифнатта? Детство Вселенной? Краткая история времени? У истоков всего? Книга за книгой? Дом с волшебными окнами? Школьное окно? Палле один на свете? Шум и ярость? Человек, идущий вслед за солнцем? Маленькие огоньки? Милое дитя? Piccoli giganti? Прозрачные ребята? Бибигон? Записки осторожного бейби? Спиногрызы, короеды, шкурки? История дождевой капли? Около молока?

Глава вторая

Около молока

На утреннике у одного из танцующих спросили: «Что было до твоего рождения?» Тот перестал танцевать, снял с лица серпантин, подумал и ответил: «Серая пустота. Ни вещей, ни теней, ни верха, ни низа. Только ровный свет без источника – мягкий, мутный, подернутый легким туманом. Дымка. И среди этой бескрайней серой пустоты иногда раздавался голос, непонятно откуда доносящийся. Он произносил одно только слово: „Родина“. Больше не было ничего».

Протягивая ей мороженое-эскимо, спросили у нее: «Что было, родная, до твоего рождения?» Она слизнула немного мороженого, подумала и сказала: «Серая, светлая пустота. Только ровный и пушистый свет без источника. И в глубине света, за легким туманом, вроде бы простой белый поток. За несколько секунд до моего рождения какой-то голос произнес: „Ленин“. Всё. Больше не было ничего».

Серая, светлая пустота, не имеющая ни границ, ни пределов. Бездонная, бескрайняя, бесконечно простирающаяся вверх и вниз, вперед и назад, во все стороны. В этой пустоте подвешена коробочка размером с обычную комнату. Стены, пол и потолок сделаны из тонкой белой бумаги. Непонятно, каким образом все, что находится в комнате, не проваливается сквозь пол. Видимо, бумага все же очень плотная. В комнате люди и вещи. Видно, семья отдыхает. Человек лет восьмидесяти сидит на диване с книгой и читает вслух роман Шарлотты Бронте «Джейн Эйр». Женщина лет семидесяти пяти, закутавшись в серую пуховую шаль, вяжет, посматривая иногда сквозь стекла очков на экранчик небольшого черно-белого телевизора, – там две стройные фигурки девушки и юноши (обоим лет по пятнадцать) кружатся на коньках, выписывая замысловатые фигуры на льду. Мужчина лет сорока трех внимательно следит за их танцем, одновременно неторопливо прочищая свою курительную трубку. Женщина лет тридцати пяти кормит грудью пятимесячного младенца. Юноша лет семнадцати стоит на пороге двери, повернувшись спиной к семье, с недовольным и хмурым лицом глядя в серую, светлую пустоту. Девушка лет четырнадцати в полупрозрачной ночной рубашке лежит на кровати и, улыбаясь, смотрит в потолок. Девочка лет девяти сидит за столом и делает уроки. Мальчик лет четырех, одетый в желтую пижаму, катает по полу игрушечный поезд.

На ферме приходилось вставать рано, чтобы идти доить. Когда шли с ведерками, у всех слипались глаза. Тут одного из сонных спрашивают: «Что будет после твоей смерти?» Тот подумал и ответил: «Серая, светлая пустота, бесконечно простирающаяся во все стороны. И где-то в этой пустоте висит бумажная комнатка. В комнатке все занимаются своими делами: дед читает, бабушка вяжет, папа смотрит телевизор, мама кормит младшего, сестры и братья – каждый занимается своим. И только время от времени они оглядывают комнату и друг друга в поисках меня. Вроде все в сборе, а я-то где? Куда я-то подевался?»

Есть повествования, на вид безобидные и развлекательные; на самом же деле в них скрыта бездна. Но не «бездна смысла» или «бездна бессмыслицы». Какая-то другая бездна. Другая бездна.

Таким повествованием является роман Жюля Верна «Вокруг света за 80 дней». Возможно, этот роман – откровение, приоткрывающее перед нами тайну нашей посмертной судьбы. Во всяком случае, тайну первого периода после смерти – тайну сорокаднева, или мытарств души. Можно сказать, Жюлю Верну удалось создать собственную версию «Книги мертвых».

Фогг («Анимус», имеющий форму туманного сгустка) совершает путь вокруг земного шара. Путь занимает восемьдесят дней. В пути он обретает свою женскую ипостась («Анима», леди из Индии). Если поделить восемьдесят дней пополам (по половине на «Аниму» и «Анимуса»), то получим два сорокаднева. В пути им пытается помешать мистер Фикс – нечто вроде клея, угрожающего приостановить движение душ, «зафиксировать» их. Помогает же им в деле непрерывности движения слуга Паспарту, то есть паспорт, бюрократическая оформленность умерших, дающая право на пересечение границ, на путь.

Только удостоверившись на собственном опыте, что Земля – шар, мы можем считать земную жизнь завершенной. Мы ведь собираемся подарить этому шару свое тело, влиться в шар. Тело Земли есть и наше тело, и, прощаясь с ним, мы обязаны освидетельствовать его целиком. Этим объясняется современный расцвет туризма. Туризм – самое предусмотрительное из всех занятий, поскольку именно опытный турист в наибольшей степени может считаться подготовленным к посмертным испытаниям.

…Где Ио белоснежная паслась…

Девушки, подоившие Ио, спрашивали друг друга: «Мы пьем молоко женщины или белой коровы?»

Дали немного молока и одному юноше. Вместо того чтобы пить, он опустил в чашку с молоком свой член и стал кричать: «Мне кажется, что я совокупляюсь с девушкой!»

– Вот дурак! – смеялись девчата.

В летнем детском саду заставляли пить молоко. Вкус молока все ненавидели (на вид-то оно приятное).

Как-то раз воспитательница застукала одного мальчика, который в компании девочек опускал в молоко свой половой орган и выкрикивал известную считалку:

Шла машина темным лесом

За каким-то интересом…

– Вот дурак! – хохотали девочки, с удовольствием наблюдая за его действиями.

Одного спросили: «Есть ли у истины имена?» Разговор происходил в поезде. Тот посмотрел на надпись «стоп-кран» и ответил: «Есть. Эти имена: творог, сметана, ряженка, кефир, сливочное масло, сыр».

Что такое «я», когда это слово написано на бумаге? Читая дневники преступников, убеждаешься, что чем тяжелее вина, тем большей невинностью дышат записи. И дело не в злостных уловках самооправдания – написанное «я» чисто. «Я» – это нечто, на что уже накинут покров невинности. Сама плоть текста трансформирует это «я» и доносит его до нас детским и нежным, как сказал бы писатель, «с широко раскрытыми, доверчивыми и изумленными глазами ребенка, глядящими куда-то вверх из-за сильного плеча матери». Материи текста не просто чисты – они обладают очищающими свойствами. Таким образом, кровь смывается с вампирических уст, на которых остается (для «живости») только теплый след материнского молока.

Особенно это относится к русскому «я» – этому пузанчику с отставленной вбок извивающейся ножкой, словно бы подбрасывающей невидимый мяч. «Я» так похоже на малыша, которого недавно хорошо покормили и теперь выпустили погулять во двор.

Один пятилетний, сытно позавтракав горячим молоком с кукурузными хлопьями, вышел во двор и стал подкидывать ногою мяч. К нему подошли трое ровесников и спрашивают: «Ты знаешь, откуда дети берутся?» А тот в ответ: «Идите лучше на Замореного. В нашем дворе вы таких дураков не найдете, чтобы на такую хуйню попались».

В детском саду активно обсуждался вопрос, откуда берутся дети.

Высказывались разные версии. Говорили, что женщины беременеют от еды. Что мужчины и женщины, голые, запрыгивают друг другу на спину и возят друг друга по комнатам. Что мужчины и женщины трутся друг о друга гениталиями. Наконец, говорили, что мужчина якобы засовывает свой половой орган внутрь полового органа женщины, там из него выбрызгивается некая жидкость, столь питательная, что от ее присутствия в женском теле зарождается живое существо. Все эти версии казались в одинаковой степени недостоверными.

Как-то обратились к одному молчаливому узнать, что он думает по этому поводу. Он ответил приблизительно следующее: «Нас-то не должно занимать, откуда берутся дети. Мы ведь уже родились. Вот если бы мы были еще не рожденными детьми – тогда другое дело. Но поскольку мы уже родились, нам следует внести ясность в другой вопрос: что будет с нами после нашей смерти». Только спустя много лет он догадался, что эти два вопроса тесно связаны друг с другом. Все молчаливые мыслят неторопливо.

Пока тело небольшое, лучше всего собирать коллекции. Собирать ключи, ордена, открытки, монеты, почтовые марки, бутылки. Или вырезки из детских книжек с изображениями земляного грунта в разрезе, так что видны туннели, ходы и интерьеры нор и норок. Норки обставлены шкафчиками, диванами, освещены лампами в уютных оранжевых абажурах. Видно, как лиса спит в кровати, подложив собственный хвост под голову и заговорщицки ухмыляясь. Медведи лежат в снежной утробе, в синем освещении, накрывшись многослойными перинами. Спит заяц, сняв свои дряхлые белые валенки и положив очки на тумбочку. Квартиры есть не только под землей. В дуплах расположились совы и белки со своими книгами, рецептами, ковровыми дорожками и креслами. Вот мышь в красном переднике собирается покормить своих мышат: они сидят за столом, а она вносит на подносе крупные чашки – красные в белый горошек. В чашках что-то белое, дымящееся. Наверное, это горячее молоко, которое полагается пить перед сном.

По весне-то спится сладко в крепдешиновом пенсне

И во сне поет лошадка на сосне.

Даже если кто-то скажет: «Котик! Микроогород!»,

Он потом тебе расскажет, что за Овощ там нас ждет.

Аллегория милосердия – молодая женщина, кормящая грудью старика. Образ античного происхождения. Тюремное окошко, забранное решеткой, напоминает о подобных окошках в католических кабинках для исповеди. Сквозь решеточку Уста поверяют свои тайны Уху. Сквозь решеточку Уста приникают к Соску. Уста старика приникают к соску дочери. Таким образом, старик становится на место своего внука. Милосердие – это реверс, обратный ход, возвращение, повтор. Своими сморщенными губами старик нажимает на розовую кнопку, предназначенную для губ младенца, для губ любовника. И все исчезает, для того чтобы через секунду возникнуть вновь – точно таким, каким было несколько мгновений тому назад.

Так называемое бессознательное – это всего-навсего множество ворчливо-вежливых, маразматически-шутливых голосков. Они, как комариные облака, плывут и вертятся над обширным одиноким болотом, которым является человек. Если прислушаться к их «разговорам», то можно заметить, что они все время что-то куда-то пристраивают с поразительной заботливостью. Верно, у них действительно целое «хозяйство» находится под присмотром.

Вот это домик для головы, для головушки конурка, изволите видеть. Такая бревенчатая, теплая. Хорошее, сухое бревно тепло сохраняет лучше всякой печки.

Это для ног избушка: ногам нужен и уют, и свежий воздух.

А здесь у нас ручонка будет жить, такой загончик для нее обустроен, как в зоопарке почти. Тут и забор, и воротца есть, и фонари…

А вот плечо у нас в таком вот вигваме размещается или в юрте – даже не знаем, как лучше сказать…

Локоть-локоток… Он в ангарчике таком, ну что-то вроде депо…

Два человека по очереди ныряют в огромный чан с кипящим молоком. Первый выныривает преображенным – он приобрел вечную молодость, красоту и крепкое здоровье. Второй вообще не выныривает – он исчезает в молоке, «сваривается»: «Прыгнул в чан и вмиг сварился…» Так это описывается в «Коньке-Горбунке» и в других сказках. Молоко, питание для младенцев, используется здесь как средство омоложения и как средство казни.

«Молодость» происходит от слова «мало». «Молодость» означает «мало даст», поскольку молодость паразитарна, она берет, и берет много; дает же взамен мало. Вынырнувшему молоко дает молодость, но дает мало – в виде отблеска, сияющего на его лице и теле, пусть вечного, но все же лишь отблеска. Это происходит просто потому, что молоко само молодо и может давать только мало. Если же оно вдруг «дает много», то уже не выпускает из себя – человек возвращается навсегда в свое «кипящее начало».

Зиккурат! Зиккурат!

Аккуратный зиккурат!

Оргию решено было устроить в здании бывшей школы – стандартное здание: два одинаковых блока, соединенные стеклянным коридором. На втором этаже второго блока имелись два больших зала с огромными окнами: бывший актовый зал и бывший зал для занятий физкультурой. Залы сохранились, в общем, в хорошем состоянии, но все же кое-где проступали следы обветшания. В актовом зале, в углу, валялся золотой пионерский горн, за дощатой сценой стоял стыдливо сдвинутый туда белый бюст Ленина. В физкультурном зале, как и во всех физкультурных залах, лежали сложенные большими стопками кожаные маты, пылились шведские стенки и другие гимнастические тренажеры. Стоял сентябрь, в залы внесли множество старинных медных тазов, начищенных до блеска и наполненных различными сортами яблок – в тот год выдался отличный яблочный урожай. Что же касается цветов, то в их отношении проявили некоторую сдержанность – ограничились огромными букетами белых хризантем и астр. Актовый зал украсили знаменами, самыми разными, – виднелись и советские парадные из красного бархата, и императорские штандарты, расшитые золотой нитью, и российские шелковые, с золотыми кистями, и отмененные флаги бывших республик СССР и социалистических стран Европы и Азии, а также новые флаги этих государств.

Присутствовали и вовсе ветхие флаги – например, копии знамен и штандартов Наполеона. Бюст Ленина, скромно выглядывающий сбоку из-за занавеса, полностью увили орхидеями. Стены актового зала затянули красным бархатом, кое-где стояли большие живописные полотна – именно стояли, а не висели: как будто их только что закончили. Это и в самом деле было так, они даже источали запах масляной краски и скипидара. На одном из полотен разляписто написан король экзотического острова – толстый мулат в камзоле восемнадцатого века, простирающий руку над порослью крошечных манговых деревьев. За его спиной застенчиво улыбались восемь его дочерей. На другом полотне живописец изобразил хоккейного вратаря, облаченного в свои тяжеловесные доспехи. Третья картина была портретом девочки-фигуристки на коньках, в коротком платье, которая с испуганным и почтительным лицом склонялась над божьей коровкой, сидящей на кончике ее пальца. На льду лезвиями коньков начертано:

Улети на небо, принеси мне хлеба

Черного и белого, только не горелого.

Физкультурный зал оставили совершенно белым, пустым, без каких-либо украшений. Шведские стенки, тренажеры и маты – все осталось на своих местах. Здесь устроители ничего не прибавили от себя. Кроме простого дачного рассохшегося деревянного столика в углу, на котором стоял большой медный самовар с чаем. Там же горкой возвышались чашки для чаепития – все специально подобранные немного попорченными, с коричневыми трещинками, пересекающими иной раз синеватый цветок на фарфоровом боку чашки. Здесь же находилось серебряное блюдо с лимонами и хрустальная сахарница, наполненная кусковым сахаром. Под столиком десять железных ведер с холодной водой из святого источника. Не было алкоголя, никаких табачных изделий, а также наркотиков, – все участники оргии обязались оставаться трезвыми, чтобы не повредить эффекту оргиастической свежести.

Что касается музыки, то негромкая китайская музыка доносилась из-за белого шелкового занавеса, прикрывавшего вход в бывшую раздевалку. Эта музыка, в общем-то, ничем не отличалась от тех обычных неторопливых мелодий, которые звучат в китайских ресторанах.

В школьном вестибюле в рамах развесили совершенно свежие медицинские свидетельства, удостоверяющие полное здоровье всех участников оргии, чтобы мысли о передающихся болезнях не внесли привкус мнительной горечи в сладость совокуплений.

Оргия началась в восемь часов утра. Огромные окна открыли настежь, и солнце заливало оба зала, вспыхивая слепящими пятнами в золотых тазах, вазах, горнах. Оргия всем понравилась. Некоторое время спустя хотели было устроить еще одну, такую же. Но одна из девушек уехала с родителями за границу, и устроители сочли кощунством приглашать вместо нее другую.

Отчасти опасаясь ревности своей жены Геи (которую мы, в соответствии с коперникианскими представлениями, можем вообразить себе шарообразной), отчасти усыпляя девическую бдительность своих возлюбленных, Зевс совокуплялся с нимфами и человеческими девушками в различных обликах, часто неантропоморфных. В результате этих священных соблазнений и полуизнасилований нередко рождались локальные божества, бессмертные, монстры и непостижимые существа, которых неизвестно даже к какой категории можно отнести.

Он совокуплялся:

В облике облака.

В облике мраморной колонны.

В облике быка.

В виде дождя.

В облике дачного домика.

В виде овала.

В виде мешка с подарками.

В виде круга.

В виде тропинки.

В виде квадрата.

В виде шубы.

В виде треугольника.

В виде волчьей ягоды.

В виде куба.

В облике развевающегося знамени.

В виде реки.

В облике мёда.

В облике мраморной ванны, наполненной молоком.

В виде числа 87.

Уступчивость, рассеянность, отсутствие бдительности (по отношению к вещам и животным) обеспечили соблазненным девушкам и нимфам бессмертие и вхождение в Пантеон.

Героиня эротического романа «Эммануэль» по профессии математик. Хотя автор романа Эммануэль Арсан упоминает об этом вскользь, это обстоятельство все же накладывает нестираемый отпечаток на все похождения девушки Эммануэль. Ее бесчисленные совокупления тщательно сосчитаны. Это повествование можно бы считать порнографическим, если бы оно не было насквозь пронизано одной лишь страстью – страстью к абстрагированию. Схема – вот что с древних времен возбуждает более всего.

Имя девушки – Эммануэль. Иммануил – пренатальное имя Бога. Оно означает «с нами Бог». «Бог уже с нами», потому что он уже воплощен, он уже среди нас. Но «Бог еще не совсем с нами», потому что он еще не родился, находится в материнской утробе. Роман «Эммануэль» заканчивается следующей сценой.

Проведя ночь со своей любовницей Анной-Марией, Эммануэль идет к морю, оставив девушку спящей. В море она встречает трех мужчин-близнецов, похожих друг на друга, как три грани равностороннего треугольника. Эммануэль совокупляется с ними одновременно, как бы вписывая себя в этот треугольник. Затем, удерживая сперму одного из них во рту, она возвращается в комнату, где спит Анна-Мария. Опустившись на колени, Эммануэль вдувает сперму во влагалище Анны-Марии, чтобы оплодотворить ее. Она зачинает саму себя.

Так возникают дети.

Глава третья

Double childhood

Мое счастливое детство брежневских времен протекало в имперской и вальяжной Москве (впрочем, имперскость и вальяжность следует понимать в свете умеренной социалистической аскезы), в расхристанном дачном Подмосковье и, конечно же, в Коктебеле, в благословенной бухте, где гнездился божественный Дом творчества писателей, в просторечии «писдом». Я принадлежал к той части невзрослого населения, которая обозначалась словом «деписы», то есть дети писателей. «Деписы» разделялись на «сыписов» и «дописов» (сыновья писателей и дочки писателей). Почему-то меня никогда не называли «сыхудом», хотя я также являюсь сыном художника. Будучи сыписом, я обожал дописов и увлеченно дружил с ними, выбирая наиболее мечтательных девочек, для которых я мог выдумывать новые игры, а также рассказывать им увлекательные истории с продолжением, то есть многосерийные повествовательные саги, в которых животные превращались в пиратов, маги становились сияющими колобками, а некий барон Ангельштайн, обладающий гигантскими крыльями, успешно расследовал преступления.

Я нередко говорил о том, что мое детство было двойным (или удвоенным) – double childhood, изъясняясь по-английски. Мои родители (а также круг их друзей) были профессионально вовлечены в создание не только лишь моего, но и всеобщего советского детства – мама писала детские стихи и прозу для школьниц, папа иллюстрировал детские сказки, создавая для советских детей сладостные образы галлюцинаторной Европы, давно ушедшей в мифическое прошлое (Андерсен, «Скандинавские сказки» и прочие шедевры).

Одно из моих ранних воспоминаний отражает эту раздвоенность на зримо-психоделическом уровне. Я сижу перед телевизором рядом с мамой, а в телевизоре мама читает свои стихи. Если память меня не обманывает, и в телевизоре, и в реальности на ней в тот момент была блузка в мелкий цветочек. Впрочем, на сохранившейся фотографии, сделанной с овального экрана советского черно-белого телевизора, блузка в цветочек не видна. Зато виден другой орнамент, на занавеске за спиной у мамы – модернистский узор, характерный для шестидесятых годов.

Помню, я испытал глубочайшее недоумение. Мое младенческое сознание не могло смириться с явленной мне тайной: мама рядом со мной, смеется, сидя на маленьком складном стуле. И в то же время мама читает стихи в странной линзе, сквозь которую виден иной, черно-белый мир. С тех пор я люблю черно-белые фильмы и черно-белые фотографии, хотя черно-белые сновидения меня никогда не посещали.

Что касается сновидений, то после описанного переживания мне часто снились ситуации, в которых мои родители раздваивались. Я видел папу и маму, сидящих на разноцветном диване, и в то же время они вырастали из-за батареи центрального отопления, касаясь головами белоснежного потолка.

Глава четвертая

Стремление к синему домику

Вот одно раннее воспоминание. Мне было года четыре или пять, мы жили в чудесном доме творчества на озере Сенеж. Дом творчества принадлежал Союзу художников[1] и располагал множеством блаженств, начиная от гигантских литографических и офортных мастерских и заканчивая пушистыми собаками, кошками и даже лошадьми, которым мне нравилось преподносить сахарные кубы на протянутой ладони. Мягкие лошадиные губы касались моей руки, а крупные зубы разгрызали сахар одним плавным движением, напоминающим взмах длинной юбки, которую испанка или цыганка взметает окрест себя дрожью своего бедра. Зимой лошадей запрягали в сани, и тогда разверзался мир изначального русского кайфа: поездки сквозь лес, с бубенцами. Гладкий надснежный полет, утепленный мехами и фырканьем конских ноздрей. Миновав лес, мы выкатывались в раздольное чистое поле, где на горизонте виднелась классическая деревенька: домики разных цветов, а из печных труб поднимались в ясные дни светлые дымы, передающие привет синему небу. Отчего-то наши сани никогда не приближались к этой деревеньке, мы ехали всегда краем поля, и я наблюдал это пленительное селение в отдалении, за обширной и ослепительно сверкающей белизной. Там облюбовал я взглядом один синий домик – ортодоксальную избушку с палисадом и наличниками. То ли оттого, что цвет этого домика совпал с цветом неба, императорствующего над ландшафтом, то ли над этой избушкой поднимался особенно затейливый дымок – короче, не знаю по каким причинам, но мне страстно захотелось приблизиться к этому синему домику, войти в него. И вот как-то раз я, никому ничего не сказав, отправился в путь к этому синему домику. Один, без взрослых, без иных детей, без саней и лошадей. Я прошел сквозь лес, пересек белоснежное поле и постучал в дверь синего домика. Мне казалось, там меня ожидает нечто волшебное. И ожидания меня не обманули. В домике обнаружились какие-то совершенно прекрасные обитатели – увы, не помню их лиц. Не могу вспомнить, кто меня там встретил. Помню только, что эти люди оказались божественно добры и приветливы. Может быть, сказочные дед с бабой или какая-то чудесная женщина с ее детьми? Мне так жаль, что я не могу вспомнить этих волшебных людей, зато помню неимоверный запах испекающихся в печи пирожков с яблоками. Этот аромат объял меня целиком, стоило мне переступить избушечный порог. Я явился к моменту поспевания пирожков. Меня напоили сладким чаем с горячими пирожками, после чего я сразу уснул, утомленный своим одиноким броском сквозь снега. Уснул в райском уюте этой избушки. Проснувшись, я увидел своих родителей, пришедших за мной. Обитатели домика, увидев меня спящим, сходили куда-то, где был телефон, позвонили в дом творчества и сказали, что я у них. Потом мы еще пару раз заходили к этим людям, уже с родителями, и каждый раз там было так же зачарованно и невероятно. И пирожки были тут как тут. Если бы я писал книгу для детей, я написал бы, что в этом домике жили пирожки. Приходишь к ним в гости, съедаешь их, а они потом снова откуда-то появляются. Вот такая вот райская пряничная избушка – без облома, без обмана, без ведьм и колдунов.

Глава пятая

Весы

Году, наверное, в 2009-м мне позвонили из какого-то московского журнала и сказали, что вот, мол, готовят номер, посвященный чудесам, и не могу ли я в связи с этим с ходу рассказать им по телефону какую-нибудь историю из своей жизни. То есть вспомнить какую-то ситуацию, которую я сам склонен считать чудом. Поначалу я замялся, начал лепетать что-то о том, что чудеса всегда сыпались на меня в избытке и мне трудно выбрать что-либо в этом потоке, но затем в голове моей словно молния сверкнула, высветив одно раннее воспоминание.

Не скажу точно, сколько лет мне было, наверное, около девяти, когда я решил обратиться к Богу с одной просьбой. В тот вечер взрослые много говорили о молитве. Наслушавшись этих разговоров, я, лежа в своей детской кроватке, перед засыпанием решил тоже помолиться и кое-что попросить. Это было моление о весах.

В детстве я часто болел. Соответственно, являлся постоянным посетителем детской поликлиники, где происходили различные терапевтические процедуры – вспоминаются кварцевые прогревания (достаточно приятная, кстати, штука). Ну и каждый раз, когда я там бывал, происходило ритуальное взвешивание меня на больших весах, специально предназначенных для взвешивания детей.

Я был ребенком высоким и длинным, но до тринадцати лет очень тощим и весил меньше, чем следовало, но это меня не волновало. Почему-то я влюбился в эти весы, они казались мне умопомрачительно прекрасными! Нечто таинственное, нечто совершенно обворожительное чудилось мне в этом объекте. Объект состоял из большого металлического квадрата, на который следовало вставать, причем он слегка пружинил под ногами. Квадрат был снабжен металлическим столбиком, на котором (примерно на уровне глаз стоящего на весах, если взвешиваемому было лет под девять) располагалась подвижная градуированная шкала из толстого и блестящего металла, а по шкале перемещался тяжеловесный цилиндрик из того же металла, настолько гладкого, что он обладал отражающими свойствами. Взвешиваемый мог рассмотреть на поверхности цилиндрика свое исхудалое, вытянутое лицо, а также освещенный неоном закуток поликлиники, где из керамического вазона (прилепившегося к стене, словно ласточкино гнездо) свисали бессильные и печальные стебли традесканции – традиционная меланхолическая флора учреждений, больниц, почтамтов и прочих присутственных мест, – это растение всегда казалось почти безжизненным, растратившим все свои силы в неведомой борьбе, бессильно опустившим руки, – и эти его свойства как нельзя лучше гармонировали с долгими ожиданиями, тусклыми волнениями и томительной скукой. В глубине неонового пространства маячило поликлиническое окно, а за ним, как правило, проступало нечто заснеженное, бело-черное или же синеватое в силу ранних сумерек, потому что затяжные простуды, бесконечные летаргические недомогания, сопровождающиеся повышенной температурой, имели обыкновение являться в начале зимы, чтобы продлиться затем до влажного и подспудно тревожного апреля. И все же, несмотря на опрятное уныние этих коридоров и кабинетов, залитых ярким неоновым светом, несмотря на легкую жуть, проступавшую в разноцветных пластмассовых телах детских игрушек, никому не принадлежащих, присутствующих здесь лишь ради временного развлечения не вполне здоровых детей (все эти поликлинические игрушки были одутловаты, легковесны, как бы даже пузырчаты – легкие, ядовитых оттенков Чебурашки, большие Крокодилы Гены, элементарные клоуны, коты-обмылки, космонавты, маленькие красноармейцы, – если таких уронить на кафельный пол, то они катились, полые, словно легковесные кегли, издавая гулкий звук, свойственный чему-то сугубо пустому и отчужденному), – несмотря на все эти вроде бы не вполне очаровательные аспекты, я все же любил детскую поликлинику. Более того, я любил даже те долгие недомогания, те простуды и острые респираторные заболевания, которые и служили причиной моих визитов в это медицинское здание, обращенное своим стерильным лицом в сторону детей. Причина моей приязни была проста: поликлиника в сочетании с болезнями обещала мне свободу. В этих неоновых кабинетах меня освобождали от школы, которую я ненавидел всеми фибрами своей невзрослой души. Ради того, чтобы не ходить в школу, я готов был на большие жертвы – я соглашался пить приторную анисовую микстуру от кашля и глотать янтарный рыбий жир, сервированный в столовой ложке, я пил даже омерзительно горькую жидкость под названием «хлористый кальций», а эту субстанцию следовало смешивать с теплым молоком, – и, хотя вся моя душа и все мое тело вопили от ужаса при виде молока, я все же вкушал это тошнотворное пойло ради тех дней, недель, а иногда и даже месяцев свободы, которыми одаривала меня детская поликлиника. Я жертвовал обожаемыми скольжениями с ледяных горок, я отказывался от вожделенных дворовых игр, от метания снежков, от санок и лыж, от лепки кособоких снеговиков, от румяных лиц моих друзей и подруг – и все лишь для того, чтобы как можно дольше не переступать порог ненавистного учебного заведения.

Я никогда не спрашивал себя: почему я так истово ненавижу школу? Ведь, строго говоря, там не происходило ничего столь уж чудовищного. Но я не думал об этом – ненависть к школе казалась мне столь же естественным делом, как дыхание или испражнение.

И все же я полюбил весы не потому, что они принадлежали к освобождающему миру детской поликлиники. Весы были прекрасны сами по себе – нечто совершенно завораживающее содержалось в этом объекте. Причем гипнотический эффект этой вещи не имел никакого отношения к ее функциональному назначению, то есть к взвешиванию. Мне было насрать на то, сколько я вешу, и моя худоба, внушающая тревогу взрослым, мне самому не внушала никаких опасений. Я считал, что быть тощим так же естественно, как ненавидеть школу.

И вот, в один из вечеров, лежа в кровати перед засыпанием, я обратился к Высшим Силам с просьбой. Я попросил весы. То есть очень вежливо и ненавязчиво попросил: если, мол, это не противоречит ничему существенному, нельзя ли мне предоставить в личное пользование такие же весы, на которых меня взвешивали в поликлинике?

Каково же было мое изумление, когда на следующий день утром я вышел из квартиры и увидел, что в коридоре, прямо напротив нашей двери, стоят точно такие весы, которые я так необдуманно осмелился попросить. Я был настолько потрясен таким быстрым и фронтальным исполнением моей глупой просьбы, что даже не сделал ни одной попытки затащить этот тяжеловесный агрегат к нам домой. Родители наверняка не разрешили бы мне отяготить квартиру столь громоздким и совершенно ненужным объектом (дома меня никогда не взвешивали, да и никто не взвешивался – зачем, собственно? Глупость какая-то). Но я даже не попытался их уговорить. Я вообще ни слова не сказал ни о молитве, ни о моем приколе на весах. Честно говоря, меня слегка испугал молниеносный ответ Высших Сил на мою просьбу. Это напоминало отрезвляющий щелчок по лбу. Легкий щелбан. Ты хотел весы? На, вот тебе весы. В этом ответе мне почудилась какая-то высшая ирония. Ты попросил, мы ответили. Как ведром по голове. Я понял, что с молитвой лучше не шутить.

Поэтому весы так и остались стоять в коридоре. Они простояли там пару дней, а потом исчезли.

Итак, я вкратце рассказал эту историю в телефон, общаясь с незнакомым мне голосом журналиста. Через некоторое время кто-то передал мне уже вышедший номер журнала с моим рассказом о весах. Там была даже иллюстрация: незнакомый мне художник изобразил меня в виде курчавого мальчика в пионерском галстуке, стоящего на коленях перед весами.

Через десять лет после описанного мной телефонного интервью эта мистическая история получила свое продолжение. И снова имело место интервью. На вернисаже некой выставки ко мне подошла дама лет шестидесяти пяти или чуть старше, приятная, моложавая, с блестящими глазами. Она сказала, что она журналистка и хочет взять у меня интервью для какого-то издания.

– К тому же я хочу рассказать вам кое-что, – добавила дама, – это может вас заинтересовать.

Я был заинтригован, но тут же забыл об этом. Она позвонила мне через несколько месяцев и напомнила про обещанное интервью. Мы встретились с ней в кафе, записали интервью, а после она сказала, блестя своими моложавыми глазами:

– Я обещала вам кое-что рассказать. Десять лет назад я прочитала в одном журнале ваш маленький рассказ «Весы». Рассказ про небольшое чудо, с вами случившееся. Так вот, хочу вам сообщить: это были мои весы. Я была вашей соседкой по лестничной площадке. Вы меня не помните, а я прекрасно помню ваших родителей и вас – вы тогда были маленьким мальчиком. А я была тогда молодой матерью. У меня родилась маленькая дочь, и я должна была взвешивать ее каждый день – поэтому мне и привезли эти весы. В какой-то момент необходимость в этом отпала, и я решила избавиться от весов. Я выставила их на лестничную клетку – вдруг они кому-нибудь пригодятся? Но их никто не забрал. Через несколько дней я отдала эти весы одной своей знакомой. А знаете… – Дама задорно и даже игриво сверкнула глазками. – Я ведь очень нравилась вашему папе. Ваши родители уже развелись тогда, и ваш батюшка оказывал мне кое-какие знаки внимания. Но я была замужем, так что… ничего не вышло. А то бы могла стать вашей мачехой. – Дама звонко и весело рассмеялась наподобие седого колокольчика.

Глава шестая

Вещи

В предшествующей главе затронута тема, имеющая значение для каждого детства. Дети (да и не только дети) испытывают эффект очарованности неодушевленными предметами, их завораживают и околдовывают вещи, открывающиеся им как некие миры. Взрослые тоже подвержены гипнотическому воздействию вещей, однако это гипнотическое воздействие, которое взрослые остро ощущают на себе, в большей степени подчинено законам фетишизма. Вещь для фетишиста, как известно, замещает собой иной вожделенный объект, или же она выступает в качестве символического воплощения тех аспектов бытия, к которым тянется взрослое существо. Женщины любят, как принято полагать, драгоценности, украшения, красивую одежду и обувь, аксессуары, домашних животных, детей, красивые флаконы, шкатулки, керамику, мебель, игрушки. Мужчины (согласно общепринятому мнению) любят автомобили и другие транспортные средства, оружие, инструменты (включая музыкальные), спортивные объекты, ботинки, хищников, курительные принадлежности, дорогую или, наоборот, старую и привычную одежду, гаджеты. Все обожают компьютер. Персоны, достигшие в обществе привилегированного положения, любят объекты искусства – эти объекты, как правило, не вполне понятны массам, и обладание ими доставляет коллекционеру сладкое чувство исключительности. Маги и мистики любят предметы силы, объекты, обладающие необычной аурой или силой воздействия. Короче, все эти приверженности обладают социально-психологическими основаниями, по большей части достаточно очевидными, и только дети или же люди, находящиеся в психоделическом состоянии, обожают вещи как нечто неопознанное, поразительно-странное: они воспринимают иногда вполне обыденные предметы как зашифрованные послания, пришедшие из неведомого мира, как артефакты, свидетельствующие о грандиозных событиях, которые навсегда останутся скрытыми, лишь отчасти проступающими сквозь покровы священного неведения.

В какой-то момент я составил список (или, точнее, эскиз списка) тех вещей, которые околдовывали меня в детские годы. Вот этот черновой набросок списка (я не стал включать в него весы, потому что про них я уже рассказал):

Термос

Зонты

Прозрачные и полупрозрачные стеклянные объекты: архаическая соковыжималка (так называемая «лимонница») из зеленоватого стекла

Голландские стаканы с пузырчатыми ногами

Стеклянная корова

Старинные очки

Линзы: микроскоп, подзорная труба, увеличительное стекло

Швейная машинка

Пишущая машинка

Морские раковины и улиточные панцири

Окаменевшее среднее ухо кита (пепельница)

Сердолики, агаты и прочие полудрагоценные камни

Пуговицы

Ордена

Монеты

Гравюры (марки, ассигнации)

Коробки из-под сигар

Бутылки

Шляпы (мечта о цилиндре)

Лыжи

Санки

Лопата для разгребания снега

Секретер

Ширмы и веера

Складной стакан

Радиоприемники с выдвигающейся антенной (звуковоспринимающая эрекция)

Странная штука для монет (туда полагалось вдавливать монеты специальным нажатием пальца)

Металлический перекидной календарь

Тарелки (фарфор)

Ковры

Тапки

Небольшое примечание о зонтах. В ранние годы я рассматривал сложенный зонт как скопище лысых чернокожих жрецов в широких шелестящих одеяниях, собравшихся вокруг изогнутого тотемного столба. Одним движением руки я заставлял этих жрецов, этих магов, теснее прильнуть к молитвенному столбу. Они явно в экстазе совершали таинственный коллективный ритуал, а их святыня вздымалась над ними, совершая высоко над их головами таинственный, крючкообразный изгиб. Я гадал об особенностях этого культа адептов Гигантского Крюка, я воображал себе их мифы, их песнопения, их влажные жертвы. Так я развлекался (впрочем, и сейчас развлекаюсь) в часы ожидания, когда приходилось (приходится) мне скучать в транспорте или в коридоре какого-либо учреждения либо медицинского заведения, куда довелось мне явиться в дождливый день, захватив с собой зонт. И до сих пор, сжимая сложенный зонт рукой, гляжу я на него сверху и вижу этих лысых магов. Чаще всего они чернокожие, но случаются зонты, чьи маги бледноголовы.

Примечание о термосе. Термос, без сомнения, принадлежал к числу культовых объектов моего детства. Он был прекрасен снаружи (китайские термосы славились своими цветами и драконами), но еще прекраснее внутри. Заглядывая в термос, я созерцал зеркальную капсулу, покрытую капельками испарины, оставшимися от недавно выпитого горячего напитка.

Тогда я начинал понимать, что не все зеркала существуют ради отражений. Есть зеркала, ничего не отражающие, предназначенные для сохранения тепла.

Ленин назвал Толстого «зеркалом русской революции». К какой разновидности зеркал следует отнести Толстого? Он отражал революцию или же сохранял ее тепло?

Глава седьмая

Призрак мечты

На каменном парапете набережной сидел небольшой белый кот с хрустальными глазами. А рядом с ним стоял загорелый паренек, который вроде бы добивался чего-то от белого существа.

– Привет! Привет! – настойчиво повторял юноша, всматриваясь в окабаневшую мордочку животного. – Привет! Привет, говорю! Что же ты молчишь?!

Внезапно веселый парень дернул белый ус нечеловека, на что обитатель парапета лениво мяукнул.

– Привет! – настаивал удивительный любитель беседовать с животными.

– Мяу, – ответил кот, когда его снова потянули за ус.

– Зачем вы мучаете бедное животное? – вмешался я.

На это юноша очень бодро и весело ответил, улыбаясь всеми фрагментами своего лица:

– Это мой друг. Он живет здесь и никуда отсюда не уходит. Я его все время кормлю. Еды ему приношу. Но я его не только кормлю, но и воспитываю – он должен со мной здороваться.

Молодой человек расплывался в улыбке, его глаза на бронзовом лице кокетливо хохотали. Я даже не успел внимательно окинуть взглядом этого загадочного отдыхающего, как он уже оставил нас с котом, на ходу крикнув мне, чтобы я приходил вечером в кафе «Степан», что в «Степане» мол дико весело и что его зовут Аким Мартышин.

Когда этот загадочный молодой человек скрылся в аллее, я присел на корточки и, следуя мартышинскому примеру, несколько раз обстоятельно поздоровался с белым котом. Но ответом мне был только безмолвный хрустальный взгляд.

Бездонные, как сладкий космос, глаза кота напомнили мне светящиеся очи Нелли Орловой.

Я вспомнил картину, что висела у Нелли. Картину с изображением старинной виллы. Внезапно я осознал, что не смогу жить, если не отыщу эту виллу.

Я медленно бродил в задумчивости, пока не узрел иную виллу – эта оказалась псевдоготической, заброшенной, с выбитыми окнами, местами заколоченными старыми досками. Ржавая крыша, острая трава на щербатых карнизах. Я подумал о людях, которые когда-то жили здесь.

Передо мной разорванными хороводами пронеслись их вечера. Долетал их смех. Мне казалось, даже обрывки русских и французских фраз шелестели в спутанных зарослях окрест виллы. Хрустящий трепет… Грассирующие снаряды чужой памяти… Но вдруг я услышал уже знакомый мне голос:

– Привет, Кай! – взглянули на меня морские глаза. – Мы теперь будем везде друг друга встречать!

Передо мной стояла девушка, с которой я успел познакомиться на пляже.

Однако можно ли считать знакомством этот пляжный разговор? Я успел заметить пару ее плавных жестов, которые, видимо, она совершала с наслаждением, но, кроме ее предложения убить пятерых неизвестных мне людей, я мало что помнил из нашей пляжной беседы.

– Меня зовут Бо-Пип, – произнесла она. – Все меня здесь так называют. Впрочем, можешь звать меня просто Бо. Знаешь стишок?

Ах, дело не шутка, ведь наша малютка

Бо-Пип потеряла овечек.

Пускай попасутся – и сами вернутся,

И хвостики с ними, конечно.

Бо-Пип задремала и тут услыхала,

Как рядом топочут копытца.

Проснулась – и что же? – ничуть не похоже.

Никто и не думал явиться.

Взяла посошок и пошла на лужок,

И твердо решила найти их.

И впрямь углядела – но страшное дело! –

Ведь хвостиков нет позади них.

Давно это было, и долго бродила

Бо-Пип, и скажите на милость –

За рощей кленовой, на ветке дубовой

Висели хвосты и сушились.

Я почувствовал, что меня словно бы неожиданно посвятили в некую религию под названием Бо-Пип. Я еще не знал правил, молитв и ритуалов этой религии, но уже слегка догадывался о них.

Влюбленный человек – это зеркало. И, вне всякого сомнения, я скоропалительно возжелал отражать Бо-Пип в ее различных нарядных платьях и без них, стоящую, бегущую или танцующую на фоне моря, на фоне гор, на фоне серых скал, поросших кривыми кустарниками, на фоне гротов, арок и колонн, на фоне заснеженных лесов, на фоне хвойных лабиринтов, орошенных быстрыми или медленными дождями. И в особенности я желал наблюдать ее на фоне той виллы, которая мне так мистически приглянулась на картине, увиденной мною в Поселке Наук. Поэтому я спросил Бо-Пип, известно ли ей что-либо относительно виллы в можжевеловой роще.

Светящееся личико Бо-Пип стало слегка печальным.

– Ты ищешь эту виллу, но в некотором смысле ты живешь в ней, – сказала она. – Увы, эту прекрасную виллу снесли лет двадцать тому назад. А на том месте, где она стояла, построили тот искрящийся белоснежный отельчик, где проходит твой приморский отдых, дорогой Кай. Мне не так уж много лет, поэтому я эту виллу видела только на фотографиях, но дед мой до сих пор любит рассказывать легенды об этом маленьком дворце, когда-то слывшем жемчужиной нашей бухты. Якобы эту виллу построил в самом начале двадцатого века один океанский капитан, решивший провести здесь свои преклонные годы после того, как он избороздил все моря. Ходят слухи, что он назвал виллу в честь своего корабля, в честь парусника «Мечта». Или это был не парусник, а паровой корабль – не знаю. Известно только, что когда-то этот корабль видели во всех портах мира, а его капитан слыл отважным мореплавателем. Итак, этот корабль также называли «Мечта», только вот на каком языке – неизвестно. Говорят, он ходил под американским флагом, да и сам капитан был американец, причем родом из североамериканских индейцев, что редкость среди капитанов дальнего плавания, потому что, по слухам, индейцы не любят выходить в открытое море. Легенда гласит, что, когда после долгих странствий капитан вернулся на родину, он столкнулся с какими-то отвратительными несправедливостями, упавшими на головы людей его племени. Возмущенный этими обстоятельствами, наш обветшалый мореход решил навсегда покинуть Америку и выбрал наши края, чтобы бросить здесь якорь. Но ходят и иные слухи об этом капитане. Судачат о его богатстве – и в самом деле, с чего бы это он был так богат, этот соленый и йодистый индеец? Так богат, чтобы выстроить себе виллу дворцового типа, и разбить вокруг нее можжевеловый парк, и на этой вилле вальяжно проводить свою соленую и йодистую старость в нашем курортном нежном уголке. А этот курорт в те времена считался весьма изысканным – настолько, что его то и дело сравнивали с Ниццей. Ну, конечно же, циркулируют в сказаниях версии о сокровищах, привезенных из дальних стран, – ведь люди жить не могут без побасенок о кладах. Намекают некоторые, что капитан был в молодости, мягко говоря, не совсем честен, что он обладал темной и запутанной биографией и что вовсе не притеснения по отношению к индейцам, а его собственные тайны и не вполне законный его капитал – именно это заставило его покинуть родную Америку и затаиться в нашей пиратской бухте. Да, наша бухта когда-то была пиратской. И многие желали бы и в лице капитана-индейца обнаружить старого пирата. Но это мифы. Все это, дорогой Кай, не более чем wishful thinking. Или же, говоря по-нашему, мечты, а капитан-индеец, видимо, любил это русское слово. Слово «мечта» связано с морем, недаром оно лишь одной буквой отличается от слова «мачта». Слово «мечта» родственно отметке на морской карте, но не следует забывать, что это слово таит в себе меч и созвучно индейскому словечку «мачете». Башня, напоминающая мачту и меч, возвышалась над виллой «Мечта», но виллы больше нет. Однако кое-кто утверждает, да еще с запалом, что корабль, в честь которого капитан назвал свою виллу, существует и все еще на плаву. Встречаются личности, настаивающие на том, что видели этот корабль. Подумать только, даже этим не ограничиваются наши мифотворцы! Самые дерзкие из них готовы часами убеждать своих собеседников в том, что не только корабль, но и его капитан-индеец все еще жив. Более того, он якобы по-прежнему обитает в наших краях, но видят его немногие – говорят, он является некоторым впечатлительным странникам в день, когда они впервые достигают нашего селения. Это считается счастливой приметой! – Бо-Пип внезапно мне подмигнула, затем звонко рассмеялась и вдруг исчезла, юркнув в незаметную калитку, скрывающуюся среди густых кустов. Впрочем, прежде чем калитка затворилась предо мной, рука Бо-Пип помахала мне из-за этой зеленой дверцы, на которой была начертана цифра 7. И она крикнула мне, почти повторив слова Акима Мартышина.

– Приходи вечером в «Степан». Я тебя кое с кем познакомлю. Пока, Кай!

– Покакай! – фамильярно повторило кипарисовое эхо.

И я отправился к себе в отель, чтобы в задумчивости последовать этому доверительному совету.

В своем номере я опять лицезрел белую занавеску, развевающуюся за окном. А за этим знаменем медленно и ароматно сгущался курортный вечер. Небо над горами пребывало в упоении относительно своего многоцветия: оно приобрело пурпурные и алые муаровые ленты, словно старый сановник, и эти ленты рдели на фоне его мундира, чей цвет на глазах переходил от сливы, тронутой патиной, к черносливу яркому и блестящему. Горы становились все темнее, зажглись огоньки, и одновременно с огоньками зазвучала музыка: сотни песен сочились из разных точек пространства и воспаряли над полупустынным поселком, сплетаясь в воздухе, образуя над скалами, ржавыми крышами и кипарисами диффузную зону звука, где совершалось броуновское движение аккордов и слов, воспевающих разлуку, измену, ревность, любовь, разочарование, нежность, обиду, готовность к действию, танцы, сексуальную озабоченность и сексуальную беззаботность.

Создавалось ощущение, что музыки здесь гораздо больше, чем людей, желающих ею насладиться. Казалось, количество поющих голосов значительно превосходит количество внимающих ушей, потому что улочки поселка еще не заполнились вечерними гуляющими. В заведениях еще не галдели пьяные, еще не извивались танцующие, а музыка уже звучала повсеместно, и по маленьким танцполам уже носились разноцветные пятна, но лучи не высвечивали пока ни одной пляшущей фигуры.

Звучали одновременно песни разных десятилетий, сообщая о том, что приморские обитатели открыты всем временам, как и само море. Многие песни (как веселая девичья попса, так и меланхоличный мужественный шансон) обращались к маме. И, видимо, небо было этой мамой, потому что оно утешало и смешивало воедино все поющие сердца.

Снова стою одна,

Снова курю, мама, снова.

А вокруг тишина,

Взятая за основу…

Или:

Мама Люба, давай, давай, давай.

Мама Люба, давай, давай, давай

Или:

Мой любимый самый,

Улетаю, таю – ну и пусть.

Не звони мне, мама,

Я сегодня ночью не вернусь…

Или:

Mamma! Mamma mia! Let me go again!

Или:

Не жди меня, мама,

Хорошего сына…

Или:

Muter! Muterrrrr!!!

Встречались в песнях и такие адресаты, как «Мама Одесса», «Мама Америка» и даже «Мама Галактика».

Или:

Скажи мне, мама,

Сколько стоит моя жизнь?

Или:

Мама, я жулика люблю,

Мама, я за жулика пойду.

Жулик мой в кандалах,

А я фраера в шелках.

Мама, я жулика люблю!

Или:

Mother! Mother! Let me…

Или:

Возьми две копейки,

Домой позвони:

До свиданья, мама!

Все эти голоса звучали из воздуха, как голоса бесплотных духов, расставшихся с телами, и все они взывали к матери, как к самой материи, то умоляя о возвращении в бренный мир, то требуя отпустить их на волю, требуя окончательного освобождения: «Mother, Let me go! Mamma mia, Let me go again! Mamma, never, never Let me go!»

Но ни то ни другое невозможно: никогда эти голоса не вернутся в тела теплые и вертлявые, и никогда тела не отпустят их от себя: они всегда будут вращаться вокруг тел, обеспечивая их танцы, совокупления, опьянения, питая их отдыхом и радостью, энергией и тоской, соборностью и одиночеством.

Конфуций спросил: «Разве небо говорит?» Нет, небо не говорит, оно поет. Поет тысячью голосов, воспаряющих над землей.

Глава восьмая

Стихи и рисунки моей мамы

Когда мне было шесть, семь и восемь лет, мы с мамой и папой жили втроем, в трехкомнатной квартире на одиннадцатом этаже большого белого брежневского дома. Та местность казалась отдаленной от городского центра, недавно застроенной белыми простыми жилыми домами, вокруг еще сохранялось какое-то слегка растерянное состояние окраины, насыщенное как бы отчасти диким простором, а за окнами нашими разверзалось раздолье настолько открытое, что в ясную погоду видно было, как на горизонте вспыхивают золотыми искорками очень далекие, но все же узнаваемые купола кремлевских соборов. «А из нашего окна площадь Красная видна» – говорилось в известном детском стишке. Но нет, из нашего окна Красную площадь было не разглядеть, но микроскопическая колокольня Ивана Великого прочитывалась довольно отчетливо на линии горизонта, а рядом посверкивала на солнце крошечная грибница храмовых куполов. Ночами же золото этих куполов гасло и растворялось во тьме, но маленькими красными точками светились между землей и небом кремлевские звезды. Линия горизонта мощно присутствовала в той квартире (в наших трех комнатах, которые казались мне очень большими и постоянно облитыми ясным небесным светом, царствовала какая-то доверчивая распахнутость, некая беззащитность в отношении небес), и, в общем-то, мы трое жили там как бы под гипнозом этой линии, а ведь горизонт этот был городским, урбанистическим, московским, и все же нечто проступало в этом ландшафте от неосвоенной планеты, от разросшейся до гигантских размеров орбитальной станции: невозможно было поверить, глядя из наших окон, что мы живем в древнем городе, где когда-то торговали соболями на рынках, где цари в атласных халатах восседали на своих узорчатых тронах, а парчовые боярские кибитки вязли в жидкой грязи между дощатыми тротуарами. Из моего окна открывался мне город, казавшийся мне построенным совсем недавно и вроде бы не предназначенный для долгого дальнейшего существования: не столько город, сколько временное техническое поселение, гигантское, но непрочное, и даже далекие храмовые купола оборачивались в контексте того окна какими-то техническими агрегатами, чем-то вроде огромных катушек, плотно опутанными толстыми нитями из полудрагоценных металлических сплавов – то ли ради концентрации солнечной энергии, то ли ради иных нужд, связанных с прагматическим распределением небесных сил по каналам технического обеспечения этой обширной колонии, где массы колонистов живут и работают, постепенно накапливая сведения о совершенно новом для них мире, куда их забросила неведомая мне логика оголтело-отважного и трудолюбивого эксплоринга. Моя мама в тот период постоянно рисовала этот горизонт, он сделался героем множества ее рисунков, нередко он изображался темнеющим, предвечерним, а небо над этой неровной линией приобретало цвета заката, оно становилось оранжево-красным, плотно утрамбованным, даже слегка лоснящимся, потому что над ним плотно и неторопливо поработали несколько красных, оранжевых и желтых карандашей. В этом небе над городом чаще всего летел или парил раскрытый зонт – белый, ярко-желтый, или же черный, или же сливочно-розовый. Этот зонт не был объят пламенем, но все же он был горящим зонтом – он горел, как фонарик, в этом закатном небе, как Неопалимая Купина, как окна вечерних домов, как звезда любви. И при этом оставался одиноким, потерянным. Потерявшимся в небесах. Моя мама любила изображать или описывать объекты, унесенные ветром или же парящие. Штаны, улетевшие с балкона и совершающие свой полет над городом. Бесчисленные летящие зонты. Воздушные шарики, ускользнувшие из жадных детских рук. Домики, летящие в небе, как украденный ураганом фургончик девочки из Канзаса. Букеты цветов, подброшенные в воздух какими-то восторженными руками, но забывшие приземлиться. Домики на маминых рисунках иногда парили в небе целыми небесными группами, небольшими левитирующими поселками. Собственно, и наша квартира была таким домиком, висящим в небесах. Непрочность и безосновательность такого воспаряющего существования очевидна. Но не менее очевидна и присущая такому существованию эйфория.

Еще одним объектом, висящим в небесах (точнее, в данном случае, свисающим с небес), часто являлось яйцо на нитке – этому объекту посвящена большая серия маминых рисунков. В тот период мы часто изготавливали такие легковесные сувениры. Все знают, как это делается: берется сырое яйцо, в точке его максимального заострения (макушка яйца) делается маленькое аккуратное отверстие, затем содержание яйца осторожно вытряхивается или высасывается – остается пустая легкая скорлупа, сохранившая свою форму. Затем берется маленький обломок спички, к которому привязывают нить. Кусочек спички осторожно просовывается в отверстие – и вот оно перед вами, яйцо на нитке. Оно почти невесомо, хрупко, но нетленно. Его можно вешать на лампы, на новогодние елки, на фронтоны книжных шкафов – повсюду, где ветер и неосторожные руки не разобьют его. Скорлупу можно разрисовать акварелью, обрызгать каплями жидкого золота или же оставить как есть – в любом случае этот объект приобретет легковесные магические свойства.

Непрочность и хрупкость часто становились предметом описания (даже, можно сказать, объектом поэтической глорификации) в маминых стихах. Вот ее известные детские стихи про синюю чашку.

Синяя чашка красивой была.

Но как-то упала она со стола,

И серые-серые мышки

Схватили осколки под мышки.

Так и случилось, что в темный подвал

Синего неба кусочек попал.

А вот другое стихотворение, написанное вскоре после того, как мы встретили зловещий 1986 год – год, который разлучил нас.

ЕЛОЧНЫЙ ОГУРЕЦ

Ты – стеклянный огурец,

Огурец ненастоящий,

Подозрительно блестящий,

Даже мертвый, наконец.

Ты зачем висишь на ветке,

Грея лампочки в боках?

Огуречик ты некрепкий,

Вот свалился ты – и ах!

Ах, как много сверкающих, тающих,

Блескучих, поючих осколочков

Дрожало, лежало, визжало

На полочках.

А?

На новогодней нашей елочке, которая в том году была убогой, словно испуганной, действительно висел, среди прочих елочных игрушек, такой зеленый, пупырчатый, елочный огурец. И он и правда упал и разбился, превратившись в россыпь осколков, каждый из которых был с одной стороны зеленым, а с другой, вогнутой стороны, – серебристо-зеркальным. Все мамины стихи, написанные той суровой последней зимой, заканчиваются вопрошанием «А?» – словно бы автор под конец каждого стиха слышит некую невнятную реплику или вопрос, приходящий извне, и переспрашивает с оттенком недоумения: «А? Что?» Вся жизнь человеческая – это такое переспрашивание, вежливая попытка уточнить недорасслышанное: «Что? Как? Что вы сказали? Зачем?» Множество маминых стихов разных периодов построены в форме диалога, в ходе которого беседующие или же не вполне отчетливо слышат или не вполне отчетливо понимают друг друга, как если бы разговор происходил в грохочущем поезде или на вечеринке, где звучит громкая музыка, или в заводском цеху, где гремят станки, или же вблизи огромного водопада. Голос стиха кажется самому себе настолько тихим, что ему постоянно приходится пробиваться сквозь внешний шум, но и возможность диалога, возможность получить сообщение – эти возможности также затруднены. Да и сам диалог, само сообщение – они под вопросом, они тоже предмет сомнения: стоит ли услышать то, что было сказано? Или следует ускользнуть, умыкнув с собою лишь осколок неведомой речи – кусочек синего неба или пупырчатый фрагмент елочного огурца? Поэтическая речь всегда содержит в себе некий профетический импульс, который, дай ему только волю, может ввести в заблуждение или же в искушение. В стихах моей мамы постоянно происходит скрытая борьба с этим профетическим импульсом, все речи распадаются на фрагменты, не вполне ясные, как бы не до конца расслышанные, но оттого еще более мистические и завораживающие:

Постойте, что-то не пойму,

Простите, не пойму я что-то,

Что притаилось в том дому,

Где заколочены ворота?

Зачем и кто открыл окно?

Скрипучие фрамуги взвыли.

О Боже, там лежит оно

Под толстым, тяжким слоем пыли.

О Боже, там лежит оно.

Оно мертво и недвижимо.

Окаменевшее зерно

Само в себе неразрешимо.

Зачем же надо ворошить

Всю эту каменную мерзость,

Когда всего лишь просто жить –

И то уже большая дерзость?

Глава девятая

Социализация в детских коллективах

Социализация в детских коллективах. Любой извне сформированный детский коллектив (палата детской больницы, группа детсада, школьный класс и прочее) быстро разделяется на две антагонистические группы. Условно говоря, разделяется на «отличников» и «хулиганов». В первую группу входят дети, лояльно относящиеся к тому миру, в котором они оказались (больница, интернат, детский сад, школа). Они принимают правила, им предложенные, стараются соответствовать им, преуспевают или хотя бы стараются преуспеть в учебе, прилагают усилия к тому, чтобы завоевать одобрение педагогов, наставников, воспитателей, надзирателей или медицинского персонала. Они соревнуются друг с другом в деле получения хороших отметок, призов, положительных отзывов и прочих поощряющих сигналов, приходящих из мира взрослых. Внутри своей группы «отличники» стараются завоевать уважение друг друга, занять более привилегированную позицию в своем сообществе. Эта группа детей, как правило, на равных включает в себя оба гендера: мальчиков и девочек среди «отличников» примерно одинаковые количество (если дело происходит в межгендерном коллективе).

Во второй группе («хулиганы»), как правило, преобладают мальчики. Иногда такая группа состоит исключительно из детей одного пола (банды «хулиганов» и «хулиганок»), но по большей части и мальчики, и девочки присутствуют в «хулиганской» группе, но девочки остаются в меньшинстве. Эта группа незаконопослушна, отвергает правила «легального» мира, ориентирована на физическую силу, выносливость, отвагу, удаль, лихость повадок и поступков и прочее в этом роде. В группу входят дети, склонные к насилию, но умеющие подчиняться законам группы. И в той и в другой группе появляются лидеры или лидер. В первой группе – дети, наиболее способные к учебе и организационной работе. Во второй – наиболее сильные, жестокие, лихие. Вторая группа нуждается в жертве.

Как правило, жертва выбирается из слабых представителей, непрочно примкнувших или желающих примкнуть к группе «отличников». Вторая группа как бы идет по следам первой, охотясь на тех, кто отстал или отбился от своей стайки. Иногда жертву выбирают среди одиночек, отщепенцев. Иногда жертва входит в криминальную группу как особая персона, предназначенная для унижений и издевательств, – козел отпущения.

Я, оказываясь (не по своей воле) в детских коллективах, никогда не принадлежал и не хотел принадлежать ни к первой, ни ко второй группе. Я плохо учился, не принимал правила и законы детского учреждения, стараясь обойти или пренебречь ими при любой возможности. Я не искал одобрения или симпатии со стороны учителей, нянь, воспитательниц, медсестер. С другой стороны, я не был сильным, агрессивным, склонным к насилию, способным принять негласные законы хулиганского или протокриминального сообщества. Никогда не стремился к их шайкам, не искал себе места среди хулиганов, не старался завоевать их одобрение или восхищение.

Казалось бы, я был обречен на одиночество в этих детских коллективах. Я был полностью готов к этому одиночеству, настроен на него. Но я не оставался один. Никогда. В любом детском коллективе, разделившемся на две вышеописанные группы, присутствует несколько отщепенцев – социальный шлак как бы, непутевые. Дети, которые по разным причинам не могут либо не хотят примкнуть к «отличникам» или «хулиганам». И эти отщепенцы объединяются, образуют собственную шайку или дружеское сообщество. Дети, не отличающиеся физической силой и способностями к учебе, недисциплинированные, слабые, асоциальные, со странностями. Как правило, их немного – от трех до пяти. Иногда двое. Редко цифра доходит до шести, но случается.

Везде и всегда, во всех детских учреждениях, я становился частью этого третьего сообщества. Это – зародыш богемы. Союз отверженных. Союз дураков. Чем занимаются эти дети? В основном смеются. Постоянно ржут, как идиотики, по любому поводу и без повода. Совершают нелепые выходки. Рассказывают друг другу сказки и байки. Эта «богемная» детская группа бывает столь же межгендерна, как и группа «отличников». Но, в отличие от групп «отличников» и «хулиганов», в «богемной» группе, как правило, нет лидеров, нет авторитетов. Сплошное отрицалово. Эти дети не ищут одобрения ни со стороны взрослых, ни со стороны сверстников. Иногда их двое. Яркий пример такой пары – Бивис и Батт-Хед. Макс и Мориц. Кривляки, шалуны, отъехавшие. Но не хулиганы. Слишком погруженные в себя, слишком глубокомысленные или слишком легкомысленные. Слишком тупые и при этом слабые. Девиантная группировка. В этих сообществах я чувствовал себя как рыба в воде.

В «богемной» группе много плюсов, но есть и свои минусы. К обаятельным сторонам такой шайки относится прежде всего следующее: никто не подделывается, не трансформируется в угоду группе. Все принимают друг друга такими, какими они являются, со всем буйством качеств. Группа объединяется вовсе не по принципу более удобного или успешного выживания в общем социуме, но исключительно ради той эйфории, которые представители детской богемы способны порождать в душах своих соратников. Флюид «богемной» группы – беспричинное веселье, нелегальный хохот, демонстративная тупость во всех перспективных с точки зрения общества направлениях – социальная тупость, часто восполняемая разгулом воображения, безграничным и наслажденческим словоблудием (хотя среди отщепенцев неизбежно присутствуют и тотально молчаливые, заики, логофобы, катастрофически застенчивые). Каковы же минусы «богемной» группы? Главный минус – полное отсутствие солидарности. А также того, что называют взаимовыручкой. Никто никому не помогает за рамками взаимного развлечения. В случае если «хулиганы» или «власти» (официальные структуры детского учреждения) атакуют или репрессируют одного из членов «богемного» сообщества, группа не защищает своего или свою. Сочувствует, но не помогает. Предоставляет эмпатическую поддержку, но не действенное участие. Не то чтобы каждый сам за себя. А просто – каждый ни за кого. Никакой спайки в этой шайке.

Внутри себя «богемная» группа разделяется на две категории. К первой относятся дети, которые (возможно) хотели бы примкнуть к «отличникам» или к «хулиганам», но были ими отвергнуты. Ко второй категории принадлежат те, кто избегает «отличников» и «хулиганов» осознанно и по своей воле – это костяк «богемы», ее социальный скелет. Я уже сказал, что лидеров у «богемы» нет. Но костяк есть. Я всегда принадлежал ко второй категории.

«Отличники» и «хулиганы» относятся к «богеме» по-разному. В начале, когда «богема» еще не вполне сформировалась, «хулиганы» нередко проявляют агрессию или презрение к отщепенцам, иногда ищут среди них себе жертву или жертв. Но через некоторое время проявляется подспудная симпатия. Даже некоторое уважение.

«Хулиганы» (пролетариат, спортсмены, будущие военные, менты и преступники) в некоторой степени зависят от «богемных». Главный ужас и главная проблема детских учреждений – скука. И «хулиганы» страдают от скуки в паузах между своими делами (потасовки, тренировки и прочее). «Богемные» способны развлечь, если к ним подольститься, они – зародыш индустрии развлечений.

«Отличники» (протоинтеллигенция, будущие политики, журналисты, врачи, учителя, научные работники, инженеры, чиновники) пытаются не замечать «богемных», игнорировать их. Но в глубине души они ненавидят и презирают «богему» гораздо больше, чем «хулиганы». От скуки «отличники» не страдают: заняты учебой, чтением, организационной работой, легальным спортом. Поэтому «богема» кажется им ненужной. Они не могут смириться с наличием в обществе этого шлака, этого бессмысленного девиантного элемента.

Затем, уже во взрослом мире, «богема» становится агентурой народа, встроенной в тело интеллигенции, но не сливающейся с этим телом. Это отражается прежде всего в языке: интеллигенция избегает мата и жаргонизмов (как минимум в письменном тексте). «Богема» же не только говорит, но и пишет на матерно-сленговом языке. Удивительно, но сложный философский язык, насыщенный специальной терминологией, тоже воспринимается интеллигенцией как один из «богемных» сленгов (возможно, не без оснований). Поэтому интеллигенция относится к философским терминам с недоверием, продолжая поддерживать нормы «чистого, правильного и общепринятого» языка. Возникает скрытое, но непримиримое противостояние между интеллигенцией и интеллектуалами. Несмотря на кажущееся социальное родство, интеллектуалы ближе к «богеме», чем к интеллигенции. Поэтому интеллигенты боятся и избегают интеллектуалов. Интеллигенты смертельно боятся делириозного состояния речи, боятся инфантилизмов, программного словоблудия, психоделики, зауми, шаманских камланий и философской усложненности.

По мере своего взросления дети из «богемной» группы, как правило, теряют связи друг с другом. Для них вряд ли возможны «встречи одноклассников» или что-либо в этом роде. Повзрослев, они расходятся по жизни разными путями. Становятся артистами, сумасшедшими, художниками, поэтами, фриками, тусовщиками, оригиналами, наркоманами, отшельниками, религиозными адептами, модниками. Кто-то постепенно научается скрывать свои странности, кто-то избавляется от странностей. Большинство превращается в рядовых членов общества, лишь слегка окрашенных теми или иными причудами.

В детском саду на Пресне (а также в короткой цепочке из трех просторных дворов, прилегающих к этому детскому саду) сложилась у нас, пятилеток-шестилеток, такая вот дружная, но раздрызганная компания отщепенцев. Довольно большая шайка, можно сказать. Входили в эту шайку, кроме меня, Петя Геллер, Линда Спящая, Антон Замороженный, Костя Воробьев и Ерошка. А также примкнул к нам удивительный и никем не любимый мальчик по кличке Тип-Типунечка. Это я его так прозвал, и прозвище это приклеилось. Тип-Типунечка был, как сказали бы теперь, квир. Паренек с тяготением к трансгендеру. В те времена мы таких словечек не знали. Пухлый, неизмеримо надменный и напыщенный, он воровал у своей мамы губную помаду, лак для ногтей и тени для глаз. Видимо, он просто очень любил свою маму и старался всячески ей подражать. Украсившись своими силами, он выходил во двор. Губы его, постоянно вытянутые в трубочку, алели помадой. Перед собою он горделиво и манерно простирал свои руки с растопыренными пальцами. Ногти свои он покрывал вишневым или же малиновым лаком. Запах французских духов исходил от его убогой одежды. Ну и, конечно, тени для глаз… В общем, выглядел он чудовищно. Весь этот макияж он осуществлял самопально, криво и косо, с детской неумелостью. Если бы он был хотя бы красив или похож на девочку – может быть, это и порождало бы некий впечатляющий образ, не знаю. Но Тип-Типунечка был толст, некрасив и на девочку не похож. Скорее он напоминал уменьшенный вариант какой-то сумасшедшей продавщицы или кассирши из гастронома. Но сам себе он нравился безумно. Он ходил по двору, раздувшись, как пузырь, от осознания собственной красоты. Естественно, он не мог спокойно миновать ни одну отражающую поверхность: застывал, любовался своим отражением, строил кокетливо-высокомерные гримаски, подсмотренные им у его мамы.

Стоит ли говорить, что он сделался объектом травли и издевательств со стороны всего детского населения наших дворов? Всю эту травлю и издевательства он переносил с поразительным хладнокровием, проявляя железобетонное упорство в своем стремлении к трансгендерному самоукрашательству. Иногда появлялись на его толстой шее крупные бусы. Мы над ним тоже издевались. И все же не препятствовали ему приклеиваться к нашей компании. Таковы законы «богемной» шайки: никакой отщепенец не может быть отвергнут. Впрочем, мы ему вовсе не нравились, даже наоборот – внушали отвращение, но надо же ему было хоть с кем-то тусоваться? Кроме нас, его никто не принимал.

Он был глуп, как пробка. Глуп и высокомерен. Впрочем, эти качества, кажется, спасали его на избранном им хрупком пути.

Петя Геллер являлся прытким озорником и потенциальным хулиганом, отторгнутым по каким-то причинам хулиганским сообществом. Может быть, его слили за еврейский его видок – не знаю. Он был самым энергичным и неуемным в нашей компании, вечно его подбрасывала и раскачивала какая-то внутренняя пружина, сподвигая на разные неудобоваримые действия. Меня он тоже сподвигал на такие действия, а иногда я сподвигал его. Однажды мы совершили с ним совместно ужасный поступок – сломали, изорвали и истоптали красный флаг. Поступок поистине хулиганский, крайне опасный и глупый, свидетельствующий о том, что мы в нашем малолетнем идиотизме имели крайне смутные представления о символических ценностях советского общества. Случись такое в сталинские, или даже ленинские, или даже хрущевские времена – наше деяние могло бы повлечь за собой весьма прискорбные последствия не только для нас, но и для наших родителей. Но в небрежные брежневские годы нашего детства на этот поступок предпочли зажмуриться. Случилось это в детском саду. Воспитательницы настолько оцепенели в ужасе от содеянного нами, что сделали вид, что ничего не видели и не слышали. Испугались, конечно же, за себя, а не за нас, но нам это оказалось на руку.

«Богема» редко атакует «отличников». «Богеме» вообще не свойственно атаковать, но Петя Геллер все же был отчасти «хулиганом», переметнувшимся на сторону «богемы». Во мне тоже изредка проскакивали какие-то хулиганские замашки, удивлявшие меня самого.

Короче, нас с Геллером очень бесил один мальчик из детсадовской группы. Звали его Сережа, и он был образцовым мальчиком. Воспитательницы на него нарадоваться не могли и всегда ставили его в пример другим детям. «Как же ты задолбал своей правильностью!» – сказано в треке группы «Кровосток». В общем, мальчик Сережа задолбал нас с Петей своей правильностью. Как-то раз он приперся в детский сад с красным флагом. Кто-то подарил ему, видимо, красный флаг – шелковый, на древке. Сережа просто лопался от счастья и гордости, тусуясь с этим красным флагом в детсадовском дворе. Мне стыдно признаваться в этом, но мы с Петей Геллером отняли у мальчика Сережи красный флаг, разломали палку, на которой он был укреплен, а сам флаг изорвали и втоптали в снег. Помню, как мальчик Сережа картинно и кинематографично рыдал, стоя на коленях в снегу, склоняясь над клочьями растерзанного флага.

Выглядело это все, как я теперь понимаю, просто чудовищно. Два оборзевших еврейских оторвыша надругались над народной святыней, ранив сердце прекрасного светловолосого русского мальчика с чистыми и честными голубыми глазами.

Поразительно, что этот гнусный наш поступок обошелся без последствий. Это было настолько за гранью, что никто ни слова не сказал. Мальчик Сережа тоже никому не пожаловался на нас. Видимо, он действительно был хорошим, добрым и честным мальчиком, а мы его обидели. Этот шестилетний человек воплощал в себе просветленную советскую этику в детском понимании. А советская этика в те времена (в отличие от сталинских времен) осуждала ябед, кляузников, жалобщиков и фискалов. Даже воспитательницы и учителя не слишком любили ябед. Доносчики случаются всегда, но в брежневские годы их не уважали даже те, на кого они работали. Кляузников и стукачей дружно ненавидели и презирали все – «отличники», «хулиганы», отщепенцы, взрослые.

Это очень контрастирует с нравами наших времен. Мне, позднесоветскому человеку, прискорбно и отвратительно наблюдать за тем, с каким энтузиазмом нынче стучат друг на друга в Сети. Нередко ссылаясь на высокоморальные мотивы – это особенно омерзительно. Стучат те, кто поддерживает власть, и стучат те, кто против власти. Стучат правые и левые, стучат приверженцы новой этики и новые феминистки. Это новейшее сетевое крысятничество вовсе не считается предосудительным с точки зрения сетевого сообщества, крысятничество опять (как в ленинские и сталинские годы) подается как гражданский долг, как нерв гражданского общества, как проявление гражданской ответственности и сознательности. Стучат под благородным соусом борьбы за права человека, под соусом борьбы с коррупцией, под соусом борьбы с харассментом и абьюзом. Потекла эта гниль на этот раз с Запада, из Америки. Но все равно напоминает о партийных чистках, о комсомольском, блядь, горении на чистом и праведном огне. Студенты стучат на преподов: кто-то кого-то шлепнул по заднице, кто-то кому-то предложил стакан вина или чашку чая. Кто-то кого-то простебал или матюгнулся. Стучат даже на друзей. Даже на родителей, как во времена пионера-героя Павлика Морозова. Целые политические партии и движения рвутся к власти под широко развернутыми стягами борьбы с коррупцией. Считается святым делом стучать на чиновников, которые спиздили деньги и построили себе неправедные дворцы. Политические оппозиционеры вроде бы борются за свободу. Хуй бы там! Если бы действительно боролись бы они за свободу, вряд ли ключевым словом для них сделалось бы слово «Посадить!». Требуют посадить коррупционеров. Хотят стать властью. Праведная и высокоморальная власть гораздо страшнее и отвратительнее власти проворовавшейся и неправедной. Именно идейная и убежденная в своей правоте власть совершает самые отвратительные и чудовищные злодеяния. Выбирайте: что лучше – рыльце в пушку или клыки в крови? По мне уж лучше рыльце в пушку. Помилее, чем окровавленная пасть блюстителей нравственности и борцов за светлые идеалы.

Вернемся в детство. Было ли мне стыдно тогда за жестокую и глупую выходку с красным флагом? Нет почему-то. Но некая загадочная расплата за мой скверный поступок меня все же посетила. Удивительно, но я вдруг полюбил красный флаг после того, как надругался над ним. До этого происшествия красный флаг не вызывал у меня никаких чувств. Красные флаги, особенно в дни праздников, торчали и трепетали везде, возле каждого подъезда. Они воспринимались как нечто само собой разумеющееся, почти как листва на деревьях или снег зимой. Я как бы не замечал их – видел, но не осознавал. И тут вдруг, разорвав и растоптав красный флаг, я внезапно осознал, насколько он прекрасен. И мне страстно захотелось иметь свой собственный красный флаг. Подобным образом, годы спустя, я сделался увлеченным спиритом после того, как участвовал в срыве спиритического сеанса. Может быть, подобный сценарий заложен в моем имени – Павел? Апостол Павел был яростным гонителем христианства, а потом сделался ревностным последователем Христа. Каждый Павел начинается с Савла.

Итак, я стал мечтать о собственном красном флаге. Меня не устраивал обычный флажок для размахивания на парадах – такие имелись у всех детей. Я хотел обладать настоящим большим флагом, на древке, как у мальчика Сережи. Как и в случае с весами, Высшие Силы пошли навстречу моему нелепому желанию.

В момент, когда снимали флаги после праздника, я увидел один, возле подъезда, уже вынутый из гнезда и прислоненный к стене. Рядом не было никого в тот момент. Я забрал флаг и отнес его домой. Мечта моя осуществилась. Он был на довольно толстом древке, сверху древко увенчано железной, слегка ржавой, насадкой копьеобразной формы с пятиконечной звездой. Этот флаг отныне стоял в чулане, за исключением тех моментов, когда я вовлекал его в свои домашние игры. Из дома я его никогда не выносил. Я напяливал «набор русского богатыря» (такой был у всех мальчиков моего возраста) – красный пластиковый шлем, такие же щит и меч из легкого красного пластика. К этому еще прилагались красные сапоги, слегка бутафорские. Жил я тогда в коммуналке на Пресне, у бабушки с дедушкой. Мы размещались в двух комнатах с большими окнами, а за толстой деревянной дверью простирался таинственный и полумрачный лабиринт коммунальной квартиры.

В образе маленького витязя я слонялся по нашим двум комнатам с развернутым красным флагом, распевая советские патриотическое песни. Мой антисоветский дедушка, бывший лондонский врач, до конца жизни гордившийся тем, что в молодые годы он принимал пациентов в собственном практисе на Риджент-стрит, скептически морщился, взирая на этот маскарад. И нечто скептическое произносил по-английски, или по-немецки, или на языке идиш, обращаясь к бабушке. Я терпеть не мог идиш, потому что дедушка с бабушкой болтали на этом языке в те часы, когда им хотелось посплетничать о моих родителях. Будучи фанатическим адептом и обожателем своих родителей, я пытался пресечь эти разговоры, заявляя: «Мы живем в Советском Союзе! Здесь все должны говорить по-русски». Бабушка с дедушкой отмахивались от меня, как от глупой мухи. Представления о языке идиш у них, впрочем, не вполне совпадали, и они нередко спорили о том, как следует произносить то или иное слово.

В большие окна на нас смотрела еще одна пятиконечная звезда, увенчивающая башню сталинского высотного дома на площади Восстания. Эта звезда не обладала собственным внутренним светом, в отличие от кремлевских, рубиновых. Но иногда ее подсвечивали снизу.

На эту подсвеченную звезду я взирал ночами, когда мне не спалось, она патетически располагалась в эпицентре небосклона, и я любил ее угрюмое величие. Звезда моего детства? Да, это она, советская звезда.

Esprite d'soviétique, советский дух, или же аромат советскости, – это уже тогда казалось чем-то экзотическим, как ни странно. Во всяком случае мне уже тогда казалось так. Советскость, когда я лицезрел это явление вовне, когда я наблюдал советскость в окружающем меня пространстве, разлитую в людях и вещах, – она не слишком вдохновляла меня. Советскость вовне казалась скучной, обыденной и даже опасной. Но когда я обнаруживал эту советскость в себе – тогда она очаровывала меня.

Полагаю, я уже тогда хотел стать последним и единственным советским человеком на Земле. Поэтому и приступил уже тогда, в детсадовском возрасте, к присвоению (приватизации) советских знаков. Умыкнул для личного пользования красный флаг. Желал спиздить и пятиконечную звезду для тайной своей коллекции.

Впрочем, не только советские знаки околдовывали меня. Я вообще всегда обожал (и продолжаю обожать) знаки. Когда проходил я ранними утренними путями мимо русских церквей и видел, как золотой крест над куполом вспыхивает в лучах утреннего солнца, – я не мог отвести от него глаз. Мне хотелось смотреть на него бесконечно: с безграничным восхищением, с нежностью, застывая в эйфорической завороженности. На некоторых храмах, построенных в честь военных побед над турками, крест включал в себя и другой очаровывающий знак – полумесяц. Изысканный полумесяц, улыбка небес, становился основанием креста. Впоследствии это сцепление двух знаков, креста и полумесяца, сделалось тайным содержанием эмблемы серпа и молота. Нравились мне до безумия и георгиевские кресты, блестящие на белогвардейских телах. Я истово любил фильмы про белогвардейцев – «Адъютант его превосходительства» на первом месте в этой гирлянде. Я всегда любил белых, отдавал им предпочтение перед красными. Красные победили белых, уничтожили их, а потом создали в своих фильмах неотразимо привлекательный образ белого офицера. Удивительно, но эта магическая привлекательность белых присутствует только в советских фильмах, где белые показаны врагами. В постсоветском, российском кино, где белые стали положительными героями, они полностью утратили всю свою привлекательность, растеряли все свое очарование. Российские постсоветские актеры по наущению своих режиссеров (желающих, видимо, сделать белых более близкими современному зрителю) озвучивают белых современными быдлянскими голосами. Они произносят «Ваше превосходительство» или «господин штабс-капитан» так, как если бы говорили: «Братан, чё за дела, в натуре?» Я люблю блатной сленг, но таких белогвардейцев даже море георгиевских крестов не спасет. А вот советские актеры еще помнили дворянский выговор. Во всяком случае, умели его изображать. «Я сомневаюсь, поручик, была ли у вас мать?» Дворянин говорит так, как будто у него свежая устрица на языке. Он распоряжается русским языком как хозяин-чужестранец. Он не свой в этом языке, не родной. Но этот язык – его собственность. И он управляет своей собственностью с аппетитной отстраненностью пришлого господина. С уверенной надменностью, присущей его касте. Эта аппетитная отстраненность, эта устрица на языке – все это взбесило народные массы, взбесило не на шутку, поэтому красные и победили белых. Советские киношники превосходно чувствовали эти аспекты, неплохо справлялись с этими значимыми нюансами. Неизбежное поражение белых заложено в каждой их фразе, в каждом их слове, звучащем на советском экране. Народ взбрыкнул и сбросил с себя этих изысканных всадников. Сбросил и растоптал своими копытами. Но, растоптав, полюбил, по русскому обычаю. Полюбил так, как русские люди умеют любить чужих и растоптанных, – нежной и восхищенной любовью. А российские постсоветские киношники пытаются показывать белых «своими». Это полный провал. Мол, Гражданская война была братоубийственной. Да ладно, вы чё, братаны, серьезно что ли в натуре? Какие они вам братья, эти белые офицеры? Тамбовский волк вам брат, а не поручик Голицын.

Ну это я о георгиевских крестах. А роскошные и злобные буржуины советских карикатур, помеченные знаками денег – таинственными, мистическими, дважды перечеркнутыми знаками доллара и фунта стерлингов. Обожаю и эти знаки. Обожаю звезду Давида и графическую мандалу Инь-Ян.

Дедушка подарил мне фамильный маленький магендовид – золотой, полый, с крошечной жемчужиной в центре. Скитаясь по разным краям и странам, я повсюду возил его с собой в маленькой коробочке. Там он лежал вместе с моим крестильным крестиком – простым, алюминиевым. А еще в этой коробочке всегда обитала латунная иконка Богородицы, очень старая, почти стершаяся, прохладная – я клал ее на лоб, когда болела голова.

А также в этой коробочке жил маленький медитирующий Будда – крошечная медная фигурка, привезенная мной из одного монастыря в Таиланде (во время посещения этого древнего монастыря в Аюттайа я упал в обморок, и все решили, что я умер).

1 августа 2000 года, в День независимости Швейцарской Конфедерации, я пошел посмотреть на салюты. Я обитал тогда в городе Цюрихе, по адресу Нептунштрассе, 10. Пока я любовался фейерверками и пил белое вино, некий неизвестный человек залез через окно в мою комнату на первом этаже. Вернувшись с праздника, я обнаружил комнату свою в полном хаосе: все мои вещи брошены на пол, карманы курток и штанов вывернуты наизнанку. Коробочка, где хранились мои святыни, валялась на полу открытая. Неизвестный забрал магендовид и крестик, а иконку Богородицы и фигурку Будды почему-то не тронул. Загадочно, не правда ли? С магендовидом понятно – он был золотой, с жемчужиной. Но зачем он забрал дешевый алюминиевый крестик? Почему не взял ценную старинную иконку? Кроме крестика и магендовида, не пропало ничего. Он искал, наверное, деньги, но денег там не было. Странный шмон он там устроил. Меня больше всего заинтересовала коробка с чайными пакетиками. Неизвестный извлек пакетики с чаем и надорвал каждый из них, а затем расшвырял по паркету.

Дверь соседней комнаты была распахнута. Я зашел. Там практиковала одна хмурая и неприветливая швейцарка, психиатр и психоаналитик. Это был ее рабочий кабинет, жила она в другом месте, а на Нептунштрассе принимала пациентов. В этом безлюдном кабинете я увидел нечто, проливающее определенный свет на возможные причины загадочного вторжения. В большом шкафу у этой швейцарки-врача стояли твердые коробчатые папки, в которых содержались досье всех ее пациентов. Все эти папки были вскрыты, выпотрошены, брошены на пол, документы устилали собою паркет. Теплый летний цюрихский ветерок гулял по безлюдному кабинету, изливаясь из взломанного окна.

Полагаю, таинственный вторженец являлся одним из пациентов этой швейцарской женщины. Скорее всего, его интересовало собственное досье. Как бы то ни было, он продумал свое вторжение, выбрав вечер, когда весь город был оглушен фейерверками. Люди смотрели в небо и пили вино, пока он взламывал окно кабинета, скрывая звуки взлома в грохоте праздничной канонады.

Но зачем он вскрыл пакетики с чаем? Зачем украл крестик и магендовид? Я не располагаю ответами на эти вопросы. Он забрал только абстрактные символы – крест и шестиконечную звезду Давида, а более фигуративные святыни (иконку и Будду) не тронул. Может быть, он был мусульманином? Генетическим иконоборцем?

Линда Спящая примкнула к нашей детсадовской шайке потому, что другие дети не желали играть с ней. Ее избегали, несмотря на ее красоту, несмотря на волшебное сияние ее необычных больших глаз глубокого темно-синего цвета. Но редко кому-либо удавалось заглянуть в эти поразительные очи: Линда неохотно поднимала веки. Предпочитала держать глаза закрытыми. Больше всего она любила спать. И обладала особым даром – спать везде и всегда. Когда мы играли в наших дворах, она обычно устраивалась на какой-нибудь лавочке и лежала там, как труп. Более ленивого и инертного создания, наверное, еще не видывали московские дворы. Двигалась она медленно и плавно, как медуза в соленой воде. Ничто не могло ее заинтересовать: ни конфеты, ни бродячие котята, ни сказки, ни самые увлекательные игры. Прекрасный ее рот исторгал из себя только редкие и скудные слова, да и те произносились с трудом, как бы сквозь дрему. Лишь наша «богемная» шайка могла интегрировать в себя столь сонное и равнодушное ко всему существо.

Антон Замороженный казался ненамного живее Линды. Но если она была спящей синеглазой медузой, то Антон выступал в роли светлоокого ледяного истуканчика. На лице его лежала печать вечной оторопелой печали. Линда могла хотя бы изредка хихикнуть во сне, но Антона Замороженного я никогда не видел улыбающимся или смеющимся. Он обладал очень высоким, бледным, слегка выпуклым лбом, но что варилось за этим фарфоровым экраном – этого не знал никто. Немногословный, малоподвижный, застенчивый ребенок-интроверт. Двигался он как робот. Как маленький, головастый, очень бледный робот.

Относился я к своим друзьям по-разному. Я восхищался прыгучестью и вертлявостью Пети Геллера, настоящего непоседы и живчика. Я обожествлял Линду и ее вечный сон. Тип-Типунечка и Замороженный не вызывали в моей душе особых эмоций. Но Ерошку и Костю Воробьева я обожал невероятно. И они обожали меня. Это были мои любимые друзья детсадовского периода.

Наши две комнаты на Пресне, где жили мы втроем с бабушкой и дедушкой, обладали большими окнами и просторными, солидными подоконниками из серого зернистого мрамора (или то был гранит?). На подоконниках стояли комнатные растения в горшках: в основном кактусы, но также алоэ, герань, каланхоэ и одно лимонное микродерево, на котором изредка вспыхивал лимонный огонек. Вечно земля высыпалась из горшков и тонким слоем покрывала зернистый мрамор. Там, на этих подоконниках, любил я лежать на прозрачном слое сухой земли, встроив свое худое, гибкое, кошачье тело между цветочными горшками. Я смотрел во двор, где росли большие деревья, или же вечерами всматривался в освещенные окна противостоящего дома. Там видел я фрагменты коммунальных кухонь, стряпающих хозяюшек, велосипеды, висящие на стенах. В других окнах синели телевизионные экранчики, сидели дядьки в белых майках с газетами в руках. Периодически кто-то курил, выставив за окно нагой свой торс. В холодные дни нагие куриные тушки висели на окнах в авоськах. Девушки снимали и надевали лифчики перед помутневшими трюмо. Штор никто не задергивал, доверчивый советский эксгибиционизм сказочно мерцал в этих окнах. Московских окон негасимый свет… Поднимая глаза выше, я видел голубей, блуждающих по жестяной крыше. А еще выше вздымалась из-за спины противостоящего дома слегка отдаленная, но огромная башня сталинской высотки – подсвеченный готический шпиль, увенчанный пятиконечной звездой. Под самым шпилем находил я взглядом череду неприметных круглых окошек. Я знал, что за одним из этих окошек прячется крошечная комната, где живет мой друг Ерошка вместе со своей мамой-уборщицей. Я бывал там, в этой комнатке, мы там расставляли солдатиков на темных паркетинах. Ерошкина мама, приехавшая в город из глухой деревни, работала уборщицей в этой высотке, поэтому ей и дали комнатку под самым шпилем. Из их окошка открывалась вся Москва с умопомрачительной высоты, а сама комнатка напоминала скворечник. Казалось, эта комнатка непропорционально и чудовищно мала в сравнении с единственным своим окном. Может быть, окно было вовсе и не круглое. Возможно, моя память округлила это окно ради неведомых мне нужд. Ерошка успел родиться в деревне, и весь он был совершенно не городской, очень маленький и щуплый, курносый, как бы мальчик из русской сказки. Говорил с необычным сельским акцентом, возможно, севернорусским. Он тоже был изгоем в наших дворах, в нашем детском саду, поэтому и примкнул к нашей «богемной» шайке. Если Тип-Типунечка стал отверженным из-за своих трансгендерных замашек, а Петя Геллер – из-за семитского своего личика, то Ерошку «отличники» и «хулиганы» отвергали, наоборот, за излишнюю русскость, за деревенский его выговор, за лукошечную его наивность и чистоту души, за крошечный рост и робость, за вызывающую нищету его одежды: он ходил чуть ли не в домотканых рубашонках, латаных-перелатаных, словно бы украденных у огородного пугала.

Зато в нашей компании его любили. Особенно я его любил. Я воспринимал его, как уже признался, в качестве сказочного персонажа, он представлялся мне крошечным обитателем магического повествования, тем самым мальчиком в лапоточках, которого отправляют в лес за таинственным трофеем. Не скрою, я всегда был оголтелым русофилом, всегда грезил о неведомой и вымышленной России – о дремучей и буреломной стране сказок и причитаний. Хоть и назвал я эту страну «вымышленной», но она действительно существует, скрываясь за спинами иных Россий. И тайное ее дыхание ввинчивается и в сердцевины больших тяжеловесных городов. Будучи городским еврейско-московским малышом, видел я в сновидениях своих те тропки, что уводят к зачарованным болотцам, видел светящиеся глаза сов, сияющие из-за еловых ветвей, видел оживающие грибы и замшелые избушки, пьяно танцующие на друидских полянках. Я бредил иллюстрациями Билибина. Ненавидя всем сердцем свой детский сад, я все же относился с подобием трепета к этому сталинскому особняку с щербатым барельефом над входом, изображающим играющих детей в измятых гипсовых трусах. А все потому, что скрывался в этом особнячке билибинский зал, предназначенный для праздников и новых годов. Там все стены покрыты были фресками, воспроизводящими сказочные иллюстрации Билибина. Там устанавливалась новогодняя ель, щедро облитая серпантином, там танцевали послушные снегурки под руководством краснощекого и гоготливого Деда Мороза.

Дремлет Соня Непробудко

В красных тапочках на вате

Пляшет плюшевый мишутка

На пружинистой кровати

И в генштаб не дозвониться

Сквозь телефонисток стон

Дальний маршал Беспробудный

Мнет окопный телефон

И весной выходят дети

Все соседи по парадной

Чтоб творить в дворовом свете

Малых игр обряд надсадный.

Все друг друга знают, знают

Все друг друга помнят, помнят

По детсаду и по школе

По дворовым сладким играм.

Знают Дыма Сигаретова

Знают Гроба Подземельского

Знают Машу Длиннопалову

Знают Тулу Подусталову

Помнишь Аду Искрометову?

Помнишь Раю Белорадову?

По асфальту, по нагретому

Птички гнилостные шастают.

Словно плюшевые мишки

В ослепительном дворе

Хулиганские мальчишки

Больно липнут к детворе

Нежный Адик Гитлерович,

Страшный Гена Гимлеренко

Жирный Гера Герингаев

Гебельсян и Борманюк

Там и сям мелькают брючки

Расклешенные, без дела

И во всех карманах штучки

Заостренные для тела.

Мальчики из подворотни

В серых кепках набекрень

А в зубах мерцает тускло

Беломора поебень

Знаешь Стаса Дилакторского?

Знаешь Спаса Крематорского?

Деревенского (постдеревенского) друга моего звали на самом деле Коля Ерошин, но я прозвал его Ерошкой. Под этим именем он и существовал в нашей компании. Я же фигурировал в этой шайке отщепенцев под странным именем Памел – с легкой руки Кости Воробьева. Всё, что делал и говорил Костя Воробьев, не имело и не могло иметь никаких рациональных объяснений. Точно так же навеки необъяснимым и непонятным останется происхождение этого прозвища – Памел. Почему Костя вздумал меня так назвать – неведомо. Памелы Андерсон тогда еще не было, не было и фрукта под названием помело. Имелось в наличии (в дискурсе) только помело Бабы-яги, но я сомневаюсь, что это транспортное средство сыграло какую-либо роль в создании данного прозвища.

Странно устроена человеческая память. Пишу все это и отчетливо вижу (внутренним взором, как принято говорить) лица Пети Геллера, Антона Замороженного. Вижу божественное спящее личико Линды, вижу курносую простодушную мордашку Ерошки, вижу надменный раскрашенный лик Типа-Типунечки. А вот лицо Кости Воробьева, моего самого близкого друга тех лет, вспомнить не могу. А ведь я общался с ним каждый день. Я жить без него не мог. Я проводил с ним в пыльных просторах наших дворов гораздо больше времени, чем со всеми остальными. Каждый день я слышал, как в отдалении, в глубинах лабиринтообразной коммуналки, звенит дверной звонок. И кто-то открывает дверь. И сквозь запутанные, темные, неряшливые коридоры до меня доносится развяленный, как бы совершенно раскисший голос моего друга, задающего всегда один и тот же вопрос: «А Памел пойдет гулять?»

С Костей Воробьевым мы были настоящими Бивисом и Батт-Хедом: постоянно хихикающими идиотиками. Именно мы составляли костяк нашей «богемной» шайки. Остальные примкнули к нам потому, что их отвергли прочие сообщества. И только мы решительно, добровольно и без сомнений выбрали путь отщепенцев как единственно возможный и желанный для нас, как единственно великолепный. Вблизи песочниц, трехколесных велосипедов и детских самосвальчиков мы горделиво вздымали знамя социального шлака, и к этому знамени тянулись все те, кому некуда было податься.

Много лет спустя, уже когда мне было лет шестнадцать, приснился мне сон. Я уснул в Праге, в комнате с открытым окном. И во сне я вылетел в это окно и полетел в сторону Москвы. Ощущение полета в ночном небе было совершенно достоверным. Я летел высоко над землей, видел внизу скопления огоньков и блестящие изгибы рек. Долетел я до Москвы к закату следующего дня. Я приземлился во дворе на Пресне и заглянул в окна квартиры, где жил Костя Воробьев (он обитал на первом этаже). Я увидел комнату с длинным столом, за которым сидели две пожилые женщины. Я спросил их: «Где Костя Воробьев?» Они ответили мне: «Костя Воробьев давно умер. Он прожил долгую жизнь и скончался глубоким стариком. Мы – его внучки».

Я стоял там опечаленный, шестнадцатилетний, несколько потерявшийся среди своих сновидений.

Мы жили в сталинском основательном доме почти что напротив священного в моих глазах зоопарка. Улица наша и прилегающая к ней площадь Восстания (теперь Баррикадная) была единственным местом в городе, кроме Красной площади, где сохранялась булыжная мостовая – брусчатка. Большевики сохранили брусчатку в память о революционных событиях 1905 года, в память о стычках между рабочими и полицией.

В тех краях все напоминает о той неудавшейся революции: название станций метро «Баррикадная» и «Улица 1905 года», памятник у выхода из метро «Краснопресненская» под названием «Булыжник – оружие пролетариата». Скульптор Шадр отлил из бронзы пролетарского Давида – рабочий с булыжником в руках.

Через двенадцать лет после этих событий добили они все же царского Голиафа.

Пресню переименовали в Красную Пресню, и это сочетание «красного» и «пресного» в данном топониме всегда напоминало мне о юдофобской легенде, о блуждающем в народных массах смутном слушке, что, мол, евреи якобы замешивают в мацу кровь христианских младенцев. Капля красной христианской крови, таящаяся в пресном пасхальном хлебе, – это ли не «красная пресня»? Мацу еще называли прежде опресноками.

Должен сказать, что я был и остаюсь обожателем этого пресного аскетического лакомства. Большой пакет мацы покупали перед Песахом и клали всегда почему-то на платяной шкаф. Когда взрослых не было рядом, я то и дело подтаскивал стул к этому шкафу, взгромождался на него, почти прижимаясь животом к собственному отражению в шкафном зеркале, вытягивал вверх жадную руку и, дотянувшись не без труда, отламывал и сжирал куски мацы. Как правило, когда приходило время праздника, от большого напластования мацы оставались только отдельные жалкие фрагменты.

Почему все же мацу клали на платяной шкаф? Предание связывает этот постный хлеб с исходом евреев из Египта. На вершинах платяного шкафа стихийно инсталлировалось некое «возвращение в Египет». Там стоял черный бюст Тутанхамона и головка царицы Нефертити. Компанию египетским владыкам составляла курчавая керамическая голова Пушкина величиною с футбольный мяч. А также множество лепных животных с кисточками на ушах: пумы, рыси, особые совы. Все это были творения моего дяди, гениального скульптора. Тема кисточек на ушах, видимо, его волновала в юности, когда еще учился он своему делу. Ночами вся эта лепная компания загадочно взирала на меня с высокогорных вершин платяного шкафа.

А вот и анекдот про мацу:

На столе лежит маца. В комнату заходит слепой, кладет руку на мацу, некоторое время обследует ее пальцами, а потом произносит:

– Вот хуйню написали!

Как-то раз в детском саду воспитательница заставляла всех детей по очереди вставать и громко называть свою любимую еду. Когда до меня дошла очередь, я встал и громко сказал: МАЦА. Лучше бы я назвал клюкву в сахаре. Я ничего не знал о том, что маца – это нечто особенное, я был убежден, что ее едят все. Я понятия не имел, что это как-то связано с евреями, да и вообще я смутно представлял себе, кто такие евреи, и ничего не подозревал о тех межнациональных сложностях, что волновали сердца населения. Однако, произнеся это слово громко и отчетливо (так же как до меня другие дети произносили КЕКС или АРБУЗ), я сразу понял, что совершил нечто неладное. Оказалось, что абсолютное большинство присутствовавших детей слышат это слово впервые. Они стали спрашивать у меня и у воспитательницы: «А что это такое?»

Речь ведь шла о еде, тема, всех волнующая.

Воспитательница хранила каменное молчание. Она заметно помрачнела, нахмурилась, словно бы обратилась в черного Тутанхамона. Напряглась чуть ли не покруче, чем когда я изорвал красный флаг. Я же как-то смешался, что-то лепетал о том, что это, мол, ну такое хрустящее, легко раскалывающееся на зубах, тонкое, ломкое, чем-то похожее на иссохший лист твердой, пупырчатой, слегка обугленной бумаги… Потом наступило время «тихого часа» – имеется в виду обязательный в детском саду дневной сон, когда всех детей раскладывают в одинаковых кроватях, стоящих рядами в большой комнате, специально предназначенной для дневного сна (на ночь в детском саду никто не оставался).

Улегшись в койку, я заметил, что несколько кроватей пустуют. Отсутствовало несколько детей, которые считались любимчиками воспитательницы, самыми что ни на есть «отличниками». Отсутствовал в том числе мальчик Сережа, главный любимчик, пострадавший от нашей с Петей Геллером выходки. Отсутствовала и сама воспитательница, хотя обычно она сидела там на стуле, надзирая над спящими.

Я тихо встал, вышел из дневной спальни, прокрался по коридору… Услышал голоса за неплотно прикрытой дверью. Осторожно заглянул в щелку. Я всегда умел становиться бесшумным и таящимся, когда мне это требовалось. Обладал навыками детского ниндзя. Увидел сквозь щелку следующую сценку: в маленькой полуподсобной комнате сидит воспитательница, а вокруг нее собрались ее наиболее избранные любимчики. Человека четыре, наверное. Таинственным, приглушенным голосом она рассказывала детям эту телегу о том, что евреи добавляют в состав мацы кровь русских младенцев.

Меня это впечатлило. Выяснилось, что я, любитель мацы, являюсь в некотором роде вампиром. Это заставляло меня испытать прилив гордости. О вампирах я знал больше, чем о евреях. Вампиры были окружены романтической аурой и казались привлекательными. Я сразу представил себе, как вылезаю из атласного гроба, одетый во фрак и цилиндр, сжимая трость когтистыми руками в белых, слегка окровавленных перчатках. Такая роль представлялась вполне сладостной моему малолетнему мозгу.

Таким образом я кое-что узнал об одном из своих излюбленных лакомств – задолго до того, как мне рассказали про «манну небесную», загадочную белую субстанцию, снизошедшую с небес, которой чудотворец Моисей накормил голодающий народ в Синайской пустыне. Но тогда, в детсадовский период, никто не просвещал меня по еврейской теме.

Тихие часы. У меня плохо получалось спать в ярком солнечном свете, поэтому я рисовал пальцами в воздухе. Это увлекательное занятие мне никогда не надоедало. Но воспитательница строго пресекала это воздушное рисование. Подходила и била меня по рукам.

Эта воспитательница по имени Нина Васильевна, худая, довольно молодая, стервозная, с маленьким волосяным пучком на затылке, – она меня на дух не переносила. Я в свою очередь ненавидел ее всей душой. Как-то раз она надо мной мощно поиздевалась, разом расквитавшись за красный флаг и за христианских младенцев. Случилось это в летнем детском саду. Там все дети тусовались в трусах, панамах и сандалиях.

Нина Васильевна заметила, что я по рассеянности надел трусы наизнанку. Она заставила меня в присутствии других детей снять с себя трусы и надеть их правильно. При этом все прочие дети должны были кружиться вокруг меня хороводом, выкликая в мой адрес различные дразнилки. Я не отличался особой стыдливостью, поэтому отнесся к ритуалу публичного обнажения достаточно спокойно. Просто механически снял с себя трусы, вывернул их и надел заново. И все это стоя в круге из кружащихся и обзывающихся детей. Мне это далось легко, но другого ребенка, наверное, такой эпизод мог бы травмировать.

Будучи ребенком тихого и кроткого нрава, я иногда пугал окружающих вспышками необузданной и неконтролируемой ярости, припадками исступленного гнева. В этих состояниях я никого и ничего не боялся и бросался в бой, что называется «очертя голову», готовый немедленно погибнуть или убить. Случалось это со мной крайне редко, но эти провалы в «состояние берсерка» выглядели со стороны, судя по всему, настолько чудовищно и настолько контрастировали с моим обычным поведением, что надолго запоминались свидетелям. Раз уж пишу я сейчас о социализации в детских коллективах, то вынужден признать, что в различных неприятных ситуациях, каковые в упомянутых коллективах случаются неизбежно, эти припадки ярости очень помогали мне, избавляли от попадания на роль «жертвы». Тем не менее я ненавидел эти припадки и старался всячески их избегать, потому что вслед за ними неизменно отлавливал я тяжелый и мучительный «отходняк» – лежал пластом, полностью лишенный сил, не умея пошевелиться. Я не люблю адреналин. Меня не влечет (и никогда не влекла) опасность и прочие острые ощущения в этом роде. Всей душой ненавижу этот адреналиновый приход, когда челюсти твои сжимает отвратительный биохимический спазм, а в щеках словно бы обнаруживаются невидимые шарниры. Судорога лицевых мышц – не так ли? Из-за этой судороги я называл это состояние состоянием Щелкунчика. Я казался себе самому деревянным или металлическим человечком, в ярости разгрызающим орех Кракатук.

Мне было девять лет, когда мои родители, разведясь, поселились порознь в двух отдельных квартирах, располагающихся в зеленовато-сером семнадцатиэтажном доме на ножках. Такие дома произрастали парочками на северо-западе Москвы, на Речном вокзале. Там я пошел в третий класс, в новую для меня школу № 159, стандартную школу в соседнем дворе. Атмосфера в этой школе была омерзительно агрессивная, градус детского насилия пусть не зашкаливал, но держался на достаточно высоком уровне. И ко мне сразу же стала присматриваться хулиганская шайка, состоящая из более старших детей мужского пола: не жертва ли?

В таких случаях, прежде чем обрушить на того или иного ребенка шквал избиений, преследований и издевательств, хулиганская шайка производит ряд предварительных проверочных действий, дабы удостовериться, что данное дитя действительно подходит на роль жертвы. К тебе присматриваются, принюхиваются. Затем начинают (осторожненько поначалу) подкатывать, задирать. Следят за твоими реакциями, подходят, предлагают показать «приемчик самбо». Перебрасывают через голову. Отпускают шуточки, постепенно становящиеся все более оскорбительными.

Я не защищался, не отшучивался, оставался инертным. Вроде бы идеально подходил на роль жертвы. Казалось, прибыл идеальный для измывательств новичок – ко всему безразличный асоциал, замкнутый, тупой, физически слабый, не любимый педагогами. Такого никто защищать не станет.

В хищных очах этой волчьей стайки уже зажглись предвкушающие забаву огоньки. Но сразу же выяснилось, что на роль жертвы я не подхожу. Внезапно выдал я совершенно оголтелую реакцию в ответ на вроде бы безобидную шалость. Как-то раз проходил я мимо этой шайки (они всегда стояли гурьбой, человек семь-восемь, зыркали вокруг себя, гыгыкали, ощерясь), и вдруг кто-то из них подбежал ко мне сзади и засунул за воротник льдышку.

Кусочек льда скользнул по моему позвоночнику. И внезапно ослепляющая, нежданная, бешеная ярость снизошла на меня.

Я еще до того приметил, что в раздевалке, в углу, свалены горой старые вешалки – большие железные треугольники, усеянные железными крюками. Грозное оружие. Стремглав или опрометью (люблю такие словечки) влетел я в раздевалку. Ничего не соображая, схватил один из этих железных треугольников (он был почти с меня ростом), подбежал к стайке и стал молотить их всех этой страшной херовиной, не глядя, со сведенными судорогой челюстями. Шансов на победу у меня не было, да и насрать мне было на победу. Я желал одного: убить или погибнуть. Какая уж там победа – их было много, они были старше, выше меня ростом, сильнее. Играючи они вырвали из моих рук мое грозное оружие. Я ждал страшного избиения, уничтожения. Но они даже пальцем меня не тронули. Нечто такое узрели они в моих ослепленных бешенством глазах, что мгновенно и навсегда определило мой социальный статус: опасный взрывчатый ебанат. Таких не трогают.

«Пиво ебнутый» – пронеслась информация по школе. Будь это имитация с моей стороны, будь это проявлением некоей осознанной стратегии выживания в детском социуме – это не сработало бы. Но они увидели неподдельный, подлинный припадок чистокровной ненависти, не знающей пощады и не ждущей пощады, – и молниеносно в тот же миг все про меня им стало ясно. Очертя голову, очертил я вокруг себя магический круг.

Я проучился затем в этой школе четыре года, с третьего по седьмой класс. И ни разу за эти четыре года я не увидел более ни одного проявления агрессии в свой адрес со стороны хулиганского сообщества. Они даже наладили со мной взаимовыгодные отношения. «Хулиганы» – люди практичные. В социуме не должно быть бесполезных людей. Я уже говорил, что в детских учреждениях все страдают от скуки. Любое развлечение ценится на вес золота. Я занял нишу сказителя. Они даже заискивали передо мной, подгоняли то яблоко, то старинную серебряную монету. А все ради того, чтобы рассказывал я им страшные истории. За страшными историями я в карман не лез. Назывались эти истории «кровавками» – кровавые истории.

– Пиво, заструи кровавку, – просили они меня, подгребая на переменах.

И я рассказывал охотно. Слушали с упоением.

Конечно, знали, что я рисую, что я сын художника. Постоянно просили что-нибудь нарисовать. И я рисовал. Но устные истории ценились выше. Писатель-сказитель стоял выше художника в разнообразных советских иерархиях того времени.

Друзьями мы с ними, впрочем, не стали. В свою шайку они меня не звали, на хуй я был им там не нужен, да я и не примкнул бы никогда к их шайке.

Так они отъебались от меня всем своим протокриминальным коллективчиком. Но один из них не отъебался. Этот тоже был сумасшедшим, как и я, но с другой синдроматикой. Что-то его во мне магнитило, и он продолжал досаждать мне, но уже в одиночку, без поддержки своих товарищей. Правда, никаких, даже отдаленных, намеков на физическое насилие он себе не позволял. Никаких тычков, толканий, подножек, щелбанов, приемчиков самбо – ничего такого. Зато он был мастером психологического, словесного насилия. Носил он говорящую фамилию Злобин и действительно являл собой злобную тварь. Злобную и извращенную. Странный паренек, всегда бледный, как молоко, с таинственными мутными красноватыми глазками. С блуждающим и склизким взглядиком. С вечной улыбочкой на вечно мокрых губах. Будучи года на три старше меня, он подсаживался ко мне, когда никого другого рядом не было. И начиналось. Из мокрых губ его изливалась нескончаемым, рвотным потоком грязная, приглушенная похабщина. Словно включалось какое-то мерзостное порнорадио. Говорил он всегда тихо, как бы наборматывал. Похабщину в целом все любили в нашей школе, и в ином исполнении она вовсе не раздражала меня. Бывала порой даже занятной, остроумной, смешной. Но Злобину удавалось привнести в этот распространенный дискурс свое собственное авторское начало, некую специфическую, одному ему присущую гнусность. Я избегал его всеми возможными способами, но он, как некий клейкий призрак, снова и снова возникал ниоткуда и включал свои тошнотворные бормотания. Он изводил меня намеренно, тихо, с вкрадчивым садистическим упорством. Такое вот нашел себе развлечение.

Злобин так достал меня, что в какой-то момент я не выдержал и рассказал о нем маме. И тут случилось невероятное и даже отчасти смешное происшествие. Моя мама написала Злобину письмо. И дала это письмо мне, чтобы я вручил ему это изумительное послание. Прикол состоял в том, что моя мама решила написать ему письмо, пользуясь языком самого Злобина (злобинский дискурс мне удалось достаточно детально воспроизвести, когда я рассказывал маме об этих преследованиях). Письмо звучало приблизительно так:

Ты, тварь поганая, отъебался, кому говорю, от моего сына по-быстрому, иначе засуну башку твою обосранную в твою собственную жопу, пидорас ты недотравленный, дрочила обтруханная, хуйло ебаное. Если ты хотя бы еще один раз раззявишь пасть свою мерзкую и вонючую и выдавишь из нее хотя бы одно еще словечко блудливое блядское в присутствии моего сына, то пиздец тебе, ссаная гнида. Зуб даю – кишки вытрясу из тебя, говноеда, и хомякам скормлю, а не то придут к тебе духи небесные и так въебут по ебалу твоему обоссанному, что малафья твоя говнотварная из ушей у тебя польется на плечи твои перхотные. Если ты чего не понял, перхотинка подзалупная, то тебе так объяснят, что и объяснять станет некому – даже лужицы дристни твоей хуесоснической от тебя не останется.

Ну ладно, я, конечно, не помню дословно, что там было написано в этом великолепном письме, но содержание приблизительно такое и язык примерно такой. Может, было написано лаконично: «Отъебись от моего сына, иначе убью». Мама была мастерицей изысканного матерного текста. Если кто не верит, то пускай прочитает гениальный мамин роман «Круглое окно».

Когда Злобин в очередной раз попытался приклеиться ко мне со своим злобно-порнологическим бормотанием, я извлек из кармана письмо и вручил ему. Он прочитал письмо у меня на глазах. Тень изумления скользнула по его лицу, но это было радостное изумление. Он не поверил, что письмо написала моя мама. В школе знали, что мама у меня детская писательница. Злобин не смог поверить в то, что советская писательница, автор мечтательных стихов и прозы для школьниц, способна написать такое письмо, да еще адресованное невзрослому мальчику. Где уж ему было знать, что моя мама не только советская детская писательница, но и человек контркультуры, тайная звезда андерграунда, доверенный и обожаемый друг таких мастеров матерного текста, как Игорь Холин, Юз Алешковский и Вова Сорокин. Впрочем, Володя Сорокин (ныне известный как Владимир Георгиевич) появился в нашем кругу чуть позже, уже где-то в году восьмидесятом. Пока что наше повествование околачивается в районе 1976 года.

Итак, Злобин не поверил письму. Решил, что это я сам его написал. И, очень обрадовавшись, продолжал донимать меня.

И вот идем мы как-то раз с мамой мимо школы. И вдруг вижу – навстречу нам продвигается Злобин. Я шепнул маме: вот он, Злобин этот ебучий. Мы подошли, встали перед ним. Злобин стоит, смотрит на нас и улыбается. Мама стала подначивать меня: «Давай, ёбни ему разок. Звиздани по роже». Но как звиздануть по улыбающемуся лицу? У меня и в мыслях такого не было. Я мог атаковать кого-либо, только находясь в состоянии берсерка, а состояние это не являлось по заказу. К тому же я это состояние ненавидел. Так что я стоял, как дурак, и улыбался ему в ответ. Так мы постояли и пошли себе дальше.

Но после этой встречи Злобин все-таки отстал от меня. Подумал, что не только я ебанутый, но и вся семейка у меня ебанутая. Благоразумно решил не связываться с пивовариями-ебанариями.

И наступила для меня в школе относительно спокойная жизнь, лишь слегка отравляемая стабильной ненавистью педагогов. Особенно не терпела меня наша классная руководительница, преподавательница английского. Лексикончик у нее был лишь немного послаще злобинского. «Чего ты там копаешься, как лошадь в дерьме?!» – орала она на меня на весь класс, когда проявлял я свойственную мне медлительность. Была она молодая, сисястая. Фигуристая, как говорят в народе. С крупной жопой, обтянутой джинсами клеш. Слегка в стиле молодой Гурченко. Считала себя очень привлекательной женщиной и уже в классе шестом шепталась с некоторыми нашими девочками о мужиках, о сексе.

Вскоре сколотилась у нас и в этой школе, как прежде в детском саду, микрошайка отщепенцев из трех человек. Три мушкетера в стиле горе луковое. Друзей моих звали Андрей Ремизов и Володя Ленский. Володя Ленский был паренек действительно с душою чисто геттингенской. Ему не повезло во всем: и с литературным его именем, сообщающим ему несчастливую судьбу пушкинского героя, и с внешностью: огромные его выпуклые, светлые глаза на верблюжьем личике смотрели прямо в душу каждого встречного, и это бесило население. В результате ему выпала та самая злополучная роль жертвы, от которой мне посчастливилось уклониться. Били его за то, что больно умный, за интеллигентские его шутки, подслушанные у родителей (чувства юмора он был лишен напрочь). Он почему-то пытался понравиться школьным нашим хулиганам, обращаясь к ним «милостивые государи». Но «милостивые государи» не были к нему милостивы и охотно наваливали ему пиздюлей за подобное обращение. Вечно он ходил в ожогах от неудачных химических опытов. Родители его, то ли химики, то ли физики, купили сыну домашнюю лабораторию в магазине «Юный химик». Постоянно он ставил дома у себя опыты, постоянно там что-то у него взрывалось, лопалось, горело. Хороший, в общем, парень, добрый, но я больше любил Ремизова. Андрюшенька Ремизов стал для меня реинкарнацией моего детсадовского друга Кости Воробьева. Такой же вечно развяленный, расклякший, как мороженое в летней тарелке. Такой же инфантоид, как и я. Вечно он висел у меня на плече, словно расслабленная хихикающая шубейка. С ним мы воссоздали чаемую моей душой дружбу двух идиотиков-хохотунов в духе Бивиса и Батт-Хеда. При этом был он хорошеньким мальчиком с родинкой на щеке, с бархатными заглюченными глазами. Вырос он среди женщин, жил с мамой и бабушкой в крошечной квартире в хрущобе. Роскошью и достатком там не пахло, но этого не потребовалось, чтобы создать максимально изнеженного мальчика. Только в позднем Советском Союзе встречал я (причем на каждом шагу) этот удивительный феномен: на крайне скудном бытовом фоне, в условиях всеобщего воздержания, расцветали в советских людях цветы потрясающей изнеженности, капризности и избалованности. Андрюшенька был настоящим принцем из хрущобы. На крошечной убогой кухоньке у него дома мама и бабушка кормили его исключительно мозговыми котлетками. То есть нежнейшими, воздушнейшими котлетками, слепленными из костного мозга. Я не разделял андрюшенькин восторг в отношении этого лакомства, но из солидарности с ним иногда съедал полкотлетки. Андрюша располагал личной веселой собакой по имени Франт и вообще жил припеваючи. Дружили мы с ним, что называется, не разлей вода. И вся эта дружба погружена была в безостановочный, беспричинный, неискоренимый хохот. Стоило нам встретиться взглядами – и мы уже оседали на пол от смеха, валялись, извивались, издыхая от хохотливого экстаза, на тротуарах, в песочницах, на лесных тропинках, на щербатом асфальте дворов, на школьном линолеуме. Для хохота нам не нужны были шутки, анекдоты, комедийные фильмы. Нас смешило все. Смех как наркотик, как щекочущий воздух, который вдыхали мы жадно, глубоко и с наслаждением. Мы тусовались с ним в школе, во дворах, в наших квартирах, где обожали мы ползать по паркетам, играя в солдатиков. Маленькие пираты, ковбои, уланы, драгуны, советские оловянные рядовые. При этой всей бескрайней веселости Андрюшенька был настоящим ипохондриком, зацикленным на теме здоровья. Что бы мы ни делали, Андрюшеньку прежде всего интересовало, полезно ли это для здоровья. Вовсе он не являлся болезненным мальчиком, вполне здоровый и бодрый мальчуган – откуда такой постоянный интерес к укреплению здоровья? Наверное, от мамы и бабушки.

Андрюшенька был неимоверным поэтом. То есть писал прекрасные стихи. Точнее, нет, сам не писал, ему бы это и в голову не пришло. Он жил с полным равнодушием к поэзии, за пределами школьной программы никаких поэтов не читал. Да и в рамках школьной программы он старался их не читать – на хуй они нужны, эти поэты обосранные? Ну то есть он к ним никакой враждебности не испытывал, даже не считал их обосранными – ну, поэты и поэты, Батюшков, Баратынский, Багрицкий, Твардовский, Исаковский… Поэты-песенники. Они вообще-то все просто крутейшие, святейшие, как бы осыпанные светящимися стразами… Если кто сомневается в их святости, значит, этот некто – полный мудак. Или мудакесса (политкорректность никто блядь не отменял).

Иногда, когда Андрейчик заходил ко мне в гости, сажал я его в старое резное кресло, сам извлекал из белого пластикового футляра (он еще такой пупырчатый был, этот футляр, приятный на ощупь) любимую свою бело-оранжевую пишущую машинку tbm de Luxе, сработанную в Югославии (эту пишущую машинку папа подарил мне на десятилетие, этот подарок и сделал из меня писателя), вправлял свежий лист и говорил Ремизову:

– Ну, давай, Андрюша, продиктуй мне свой стих.

И Андрюша диктовал, не задумываясь. Всегда стопроцентная импровизация, и неизменно отличнейшая.

Я изведал края,

Все покрытые горной осокой,

Где телеги несут

Упоенных жарой дровосеков.

Или такое вот загадочное стихотворение:

Я вошел. Меня темень объяла.

Об ведро я споткнулся. Упало.

Наконец на последнем этажике ветхом

Я увидел старушку, покрытую мохом.

И одежда ее, вся в заплатах и пыли,

Отвратила меня от нее.

Столько лет прошло, а до сих пор помню наизусть стихи моего друга.

Простите меня те из моих читателей, которым пришлось пробивать себе дорогу в жизни и ценою прилагаемых усилий достигать тех или иных чаемых горизонтов. Я не принадлежу к вашему числу. Никогда я ничего не добивался, никогда не стремился что-либо доказать взрослым или сверстникам своим. Перед вами детство тепличное, хотя при этом аскетичное. Сейчас придают большое значение деньгам и положению в обществе. Отчасти так было и в описываемые мною времена, но это не касалось той среды, в которой я вырос и сформировался. Я дитя позднесоветской богемы, то есть того мира, где подпольные миллионеры тусовались с нищими поэтами, послы иностранных держав обнимались с дервишами, а дочурки советских вельмож благоговейно облизывали уши изможденных диссидентов, недавно выпущенных из тюрьмы. Богема по сути есть осуществленная социальная утопия, мир, где агнец возлежит со львом и шакал заискивает перед улиткой. Нищета в этом мире бывала роскошной, вальяжной, капризной, почитаемой, изысканной, священной. Богатство в этом мире бывало тайным, укромным, сокровищным, пиратским, кощеевско-бессмертным, романтическим, приключенческим, отчаянно-авантюрным, мифологическим. Родители мои никогда не купались в роскоши и никогда к ней не стремились. И в то же время жизнь наша полнилась до краев бесчисленными наслаждениями и блаженствами. С точки зрения иных социальных групп все это выглядит непостижимыми сказками. Тем не менее это правда. Никогда у нас не было, например, машины, дачи или большой квартиры. О прислуге и говорить смешно. Читая воспоминания моих ровесников, я сталкиваюсь с их страстными мечтаниями, порожденными обществом дефицита. Мечты об иностранных кроссовках, об американских джинсах, о записях культовых музыкальных групп. Читая об этом, чувствую себя изгоем, инопланетянином, законченным фриком. У меня этого всего не было, и я никогда об этом не мечтал. Мне насрать было от всей души на модные кроссовки, джинсы, на популярные музыкальные группы. Никогда в жизни не хотел я мотоцикл или тачку, разве что собачку. Меня не тошнило от советского ширпотреба, я с наслаждением и гордостью напяливал на себя уродливые советские пальтишки, носил ботинки «прощай, молодость!» – суперстильные, на мой взгляд, пенсионерские боты на молнии, с войлочным верхом и приклеенной к этому верху резиновой галошей. Я не просто их носил, потому что ничего другого под рукой не было. Нет, я охотился за ними, специально ездил их покупать в какие-то замшелые подмосковные магазины. Короче, был я с самых юных лет оголтелым ретромодником, зашкафным панком. Я первым придумал носить джинсы с подтяжками. В восьмидесятые годы это стало модным, но я одевался так уже в середине семидесятых. Надеваешь расклешенные джинсы, и не какие-нибудь престижные левайсы, а самые уебищные болгарские, а к ним прицепляешь дедушкины подтяжки, найденные в шкафу. У меня не было никаких образцов для такого выпендривания. Я измышлял все это самостоятельно, самопально. Я мечтал о цилиндре, а не о модных кроссовках. Помню, как я охотился за полотняным картузом образца 1930 года, каковой подсмотрел я на бошках каких-то стариков. Наконец я нашел такой картуз – он продавался только в ГУМе, а больше нигде. Я наотрез отказывался расстегивать верхнюю пуговицу рубашки, я застегивался под самое горло, да еще и поднимал вверх рубашечный воротник, чтобы его углы торчали торчком, как у франтов девятнадцатого века.

Советское регулярное население реагировало по-разному на мой облик малыша, стилизующегося под безумного пенсионера. Они привыкли огрызаться и приебываться к хиппарям, к неформалам, а тут такой вот неопознаваемый фрукт. Ретрофрики еще не вошли в моду, и я казался белой вороной на черном снегу. Тем не менее нечто тревожило их в моем облике. Сумасшедший или же он так выебывается? Или ребенок сумасшедших родителей? Или, может быть, сирота, одетый с чужого плеча? Или какой-то тусклый клоун-ниндзя? Или малолетний сектант? Как-то не складывалась картинка, происходил сбой социально-психологической идентификации. Открытой агрессии это не вызывало, но подспудное раздражение – да.

«Ты одет как мудак», – искренне обратился ко мне как-то раз в электричке подвыпивший рабочий. Сказал беззлобно, даже как бы с сожалением. Весь этот букет смутно-подавленных реакций меня очень забавлял почему-то.

В разнообразных квартирах, где случалось мне жить в детстве, редко доставалась мне отдельная, собственная комната. Иногда доставалась, но не надолго. В целом она была мне не нужна. Хотя я и производил порой впечатление замкнутого и интровертного ребенка, но уединения не искал, и толчея на площадке меня не смущала. Если о поездах, я комфортнее чувствовал себя в плацкарте, чем в купейном вагоне.

С удовольствием засыпал на раскладушках, диванах, козетках, кушетках, оттоманках, нимфоманках, скамейках. Спал в гамаках, на чужих шубах, на балконах, верандах, даже на подоконниках. Шныркался по углам в рубашонках, распашонках, опушонках, пижамках, панамках, куртяшках, пальтишках, ушанках, лыжных шапках, фуражках. Иногда мурашки пробегали по моей детской коже.

Глава десятая

Детские страхи

Рано или поздно всем детям рассказывают одну и ту же страшную историю о женщине, которая шила, зажав иголку зубами. Что-то отвлекло или напугало эту женщину, и она проглотила иглу. После этого женщина еще долго жила, не испытывала особо неприятных ощущений, но иголка все эти годы украдкой путешествовала по ее телу, пока в один чудовищный день не достигла сердца и не пронзила его. В тот миг женщина умерла.

Эта леденящая история (совершенно недостоверная с физиологической точки зрения) поразительно распространена. Сам по себе этот рассказ, как некая зловещая иголка, добирается до сердца каждого малыша. Байку эту рассказывают детям либо другие дети, либо некие пожилые женщины, бабки, нянюшки, соседки, воспитательницы детских садов, старшие братья и сестры. Рассказывают, добавив в звучание своих голосов нечто замогильное, значительное, втайне торжествующее. Этот вездесущий рассказец можно отнести к категории так называемых быличек – по сути сказка, но выдаваемая за историю из жизни.

Отчасти напоминает сказку о Кощеевом яйце. Только вот в сказке о Кощее Бессмертном игла не была убийцей сердца. Она сама была сердцем, тайным средоточием жизни Кощея. Также напоминает эмблему любви сердце, пронзенное стрелой Амура (или иглой Амура).

Я услышал эту историю о женщине и игле в детском саду, и она меня не на шутку испугала.

Сразу же я решил, что в какой-то момент своей детской жизни тоже проглотил иглу и теперь она путешествует по моему организму. Дома над моей кроватью висело множество картинок, вырезанных из различных журналов. Все эти картинки были приколоты к обоям железными булавками. Иногда булавки отваливались и падали в мою кровать. В моем мозгу явилось ипохондрическое предположение, что в одну из ночей я спал с открытым ртом, в рот мой упала булавка и я проглотил ее, не заметив.

Этот страх, связанный с мыслью о беззащитности спящего существа, вскоре дополнился другим. Вечерами родители часто уходили в гости и оставляли меня одного. Предполагалось, что я буду спать. Но я не спал. Я постоянно ходил по квартире, курсируя между двумя точками. Одной из этих точек были старинные настенные часы с маятником в футляре из красного дерева. На белом эмалированном циферблате виднелась изящная надпись Le Roi a Paris («король Парижа»). На этом циферблате я наблюдал медленное, вязкое, мучительно застывающее движение времени. Время и было «королем Парижа», и иногда мне казалось, что этот король умер или превратился в статую. Взглянув на циферблат, я сразу же отправлялся в другой конец квартиры, к кухонному окну, откуда видна была автобусная остановка. Время от времени к этой остановке подъезжали освещенные изнутри автобусы, полупустые по причине позднего часа. Из автобусов выходили немногочисленные люди и темными силуэтами двигались по асфальтированным дорожкам, изредка проходя сквозь пятна света, падающие от янтарных или же перламутровых фонарей. Я всматривался в эти силуэты, надеясь опознать в них моих возвращающихся родителей. Но это были не они. И я опять шел коридором в дальнюю комнату, чтобы взглянуть в белое круглое тикающее лицо «короля Парижа». Квартира, столь родная в присутствии родителей, в эти ночные часы казалась отчужденной. В предметах, в электрических лампочках, в блеске паркета – во всем проступало тревожное напряжение вкупе с некоторой загадочной опустошенностью. Моя комната оборачивалась чужой, незнакомой и насупленной, как гостиничный номер в малоприятном городе. Словно никогда прежде я не жил здесь, не спал в этой кровати. Не играл этими игрушками, равнодушно валяющимися на полу.

И сам я становился в те часы чужим себе и пустым – как кегля, как серая картонная коробка. Ничего у меня не оставалось, кроме вязкого течения времени, кроме освещенных автобусов в темном окне. Иногда, если час был не совсем поздний, я включал черно-белый телевизор. Но то, что я созерцал на пузатом выпуклом экранчике, не успокаивало меня. Напротив, тревожило. Казалось, даже телевизор подменили. В присутствии родителей он был волшебным фонариком, но в их отсутствие превращался в источник тревожных вибраций.

Как-то раз я наткнулся на театральную постановку «Гамлет». Эта театральная постановка оказала на меня столь разрушающее воздействие, что мне после этого на целый год запретили смотреть телевизор.

Меня напугала история гибели отца Гамлета, датского короля. Король спал в саду, когда к нему приблизился Клавдий и капнул в ухо спящего каплю яда. После этого я отказывался засыпать, мне казалось, некто капнет каплю яда в мое беззащитное ухо. Кто бы мог совершить такое? В нашей трехкомнатной квартире на одиннадцатом этаже мы жили втроем: мама, папа и я. Конечно, я не думал, что родители собираются убить меня. Я знал, что они меня любят. Но мне чудилось, что еще некто обитает в нашей квартире, кроме нас. Некто невидимый, таящийся, возможно, злокозненный. Возможно, обладающий ядом.

Вспоминаются стихи Ахматовой:

В том доме было очень страшно жить,

И ни камина свет патриархальный,

Ни колыбелька нашего ребенка,

Ни то, что оба молоды мы были,

Не ослабляло это чувство страха.

Теперь ты там, где знают всё, – скажи,

Что в этом доме жило кроме нас?

Как правило, эта жуть, таящаяся в пространствах, ассоциируется со старыми домами, с таинственными замками и ветхими особняками. Но мы жили в простой и светлой советской квартире на одиннадцатом этаже недавно построенного стандартного блочного дома. В ясные дни веселое солнце наполняло наши комнаты, как наполняют апельсиновым соком прозрачную чашку. Ярко синело небо за нашими окнами. Все было преисполнено молодостью – молодостью моих родителей, молодостью этих домов, молодостью прежде не застроенных окраин. И то, что оба молоды вы были… (Обращаюсь я мысленно к своим родителям.)

Отчего же тогда я так боялся капли неведомого яда? Отчего горевал, что ухо не может закрыться на ночь, как закрываются ночью цветы? Отчего едкие страхи омрачали мое счастливое детство? Что там жило, кроме нас, на этом одиннадцатом этаже?

Вообще-то там было совсем не страшно жить. Я ощущал себя счастливым, смешливым, несмотря на частые детские болезни. Перепадами настроения я не страдал, пребывал в ровной эйфории, даже когда месяцами держалась у меня высокая температура. В те годы, глядя на градусник, согретый моим телом, я почти всегда убеждался, что ртутная дорожка обрывается на цифре тридцать семь и семь. Эта цифра стала для меня более обыденной и привычной, чем стандартная цифра тридцать шесть и шесть. Но я не унывал. Постоянно млел от счастливого хохота. И только ночью (особенно когда оставался я в одиночестве) навещали меня страхи.

Что жило там, кроме нас, в этой простой брежневской квартирке? Не знаю. Подозреваю, не знают об этом и умершие. Вряд ли в тех странах, где обитают они, знают всё. Всё даже само себя не знает.

Может быть, это был зловещий дух подспудного и нарастающего разлада? Мои мама и папа собирались вскорости развестись, но я ведать не ведал об этих делах. Они часто казались мне беспредельно счастливыми. Мама входила в квартиру с ярко-желтым лимоном в руке. Она улыбалась, глаза ее сияли, лицо излучало небесную красоту. На ней было зеленое замшевое пальто, приталенное, длинное, до самого пола. Всегда я обожал бархатистые фактуры: замшу, бархат, плюш, вельвет. Я мог часами сжимать в ладони маленький томик стихов Генриха Гейне, переплетенный в рыжую замшу. Я не умел прочитать эту книгу, к тому же томик был немецкий, да еще и отпечатанный готическим шрифтом, но неведомые мне стихи и поэмы впечатлительного Генриха уже тогда впитывались в мою детскую ладонь сквозь рыжую потертую замшу. Мама улыбалась, лицо ее сияло. Папа рисовал и тоже улыбался. И его лицо сияло. Они обнимались, смеялись. Мама перебирала пальцами папины волосы. Они рассказывали друг другу что-то смешное, нечто поразительно захватывающее. Они опять смеялись, восхищались какими-то неведомыми мне обстоятельствами. Но уже через полчаса могла вспыхнуть между ними тяжелая и необъяснимая ссора. Не удавалось отыскать, обнаружить, вычислить внятные причины этих абсурдистских, затяжных, мучительных препирательств, этих горьких обид, этих мнительных взаимных упреков. Мама уходила в свою комнату в слезах. Или уходила гулять, чтобы воздух городских окраин смог развеять ее печаль. Иногда она брала меня с собой бродить по оврагам. Овраги, казавшиеся мне огромными, начинались сразу за нашим домом и тянулись до мутного горизонта. Мы брели, опечаленные, и слезы наши капали на зеленую замшу. На зеленую замшу маминого пальто, на зеленую замшу моей куртки, воспроизводящей одеяние маленького тирольского охотника. Мы слонялись по буеракам, облаченные в зеленую замшу, как плаксивые стрелки Робин Гуда. По дороге мы покупали большой белый хлеб и выщипывали его ароматное тело. Постепенно овраги, хлеба, небесные облака, пробегающие мимо собаки – все это исцеляло нас, возвращая свойственную нам беспечность. Мы забывали о наших страхах, о нашей тоске, о нашем непонимании житейских правил и вскоре снова смеялись, рассказывая друг другу аппетитные и нелепые сказки.

В один из оврагов заползала тупиковая ветка технической железной дороги, и там всегда стоял заброшенный поезд – длинный состав, забытый всеми: ржавый, с выбитыми вагонными окнами. Мы забирались на покатые крыши вагонов и шли по ним, перепрыгивая с вагона на вагон.

Я написал, что не страдал в детстве перепадами настроения. Действительно, не страдал. Но мои родители ими страдали. То они были спокойны, как Будда, то веселы и насмешливы, словно арлекины, то печальны, как отягощенный меланхолией Пьеро. То светились они неземной добротой, то становились раздражительны и угрюмы, как Скрудж. Я не мог объяснить себе эти перепады, эти противоречивые свойства возлюбленных существ. Оттого зародилось в моей шестилетней голове параноидальное подозрение, что несколько различных душ обитают в их телах. Я даже пытался подловить их посредством окольных расспросов о мелких обстоятельствах вчерашнего дня. Мне казалось: сегодня в этом теле бодрствует одна из душ, но вчера она спала, уступив место другой душе. И, возможно, сегодняшняя душа не помнит о том, что ощущала душа вчерашняя.

Эти подозрения породили серию кошмаров, в которых мои родители превращались в группы одинаковых персонажей. Я видел несколько мам и несколько пап одновременно. Папы почти не отличались внешне друг от друга, разве что ростом и повадками. Кто-то был повыше, кто-то пониже. То же самое происходило и с мамами. Я пытался опознать в этих группах настоящих, подлинных, неподдельных родителей. Но в сновидениях эти попытки терпели крах. Если же мне все же удавалось обнаружить подлинных родителей в толпе их подобий, то это обнаружение отнимало так много сил, что просыпался я изможденным, как бы даже истерзанным. Надо ли говорить, что я боялся этих снов? Анализируя сновидения с вышеописанным сюжетом, я прихожу к неизбежному выводу, что содержание этих кошмаров напрямую связано с двумя значениями слова «размножение». Размножение как копирование (в этом смысле говорят «размножить документ») и размножение как рождение детей. Когда я говорю о своем страхе перед сновидениями этого типа, я подразумеваю, что меня пугало размножение моих родителей, то есть пугала возможность обнаружить их спрятанными, скрывшимися среди своих подобий. Но при этом я сам являлся единственным следствием размножения своих родителей (в другом смысле этого слова), я был их единственным ребенком, и значит, ужас, вызываемый этими снами, следует рассматривать как ужас перед фактом собственного существования, страх перед неотменяемостью моего рождения. Такого рода страх представляет собой как бы схватку, нечто вроде судорожного эффекта, который предшествует «второму рождению». Это «второе рождение» означает окончание так называемого дошкольного детства. Иначе говоря, в возрасте семи лет человек рождается во второй раз. И начинается второе детство – самое сладостное и самое таинственное. Точнее, столь же сладостное и таинственное, как и первое, третье, четвертое, пятое, восьмое, двенадцатое – и далее анфилада детств и отрочеств уводит нас за пределы земного существования, но и за этими пределами…

Глава одиннадцатая

Поезд в рай

Всем известно, что число семь есть нечто чрезвычайно существенное, поэтому вы не станете подозревать меня в склонности к преувеличениям, если я заявлю вам, что в семилетнем возрасте передо мной распахнулся даже не один, а целая вереница новых миров. Судьба достаточно своеобразно подготовила меня к встрече с этими новыми мирами, а именно я приблизился к моменту их раскрытия в состоянии крайне изможденном и истощенном – перед этим я целый год провалялся в больницах: врачи подозревали у меня туберкулез и усиленно кололи пенициллином. В результате каким-то образом выяснилось, что туберкулеза у меня нет и не было, но усиленное лечение оставило после себя разрушения почти столь же катастрофические, какие могла оставить болезнь. Это был тот год, когда мне вроде бы полагалось посещать первый класс школы, но я побывал в школьных стенах за этот год не более десяти раз, всё же остальное время оставался пленником медицинских заведений. Вышел я оттуда в виде маленького призрака. Бледность моя пугала даже очень старых людей, жалующихся на крайнюю слабость своего зрения. Худоба моя приближалась к худобе комара. Особо остроумные люди называли меня Освенцим.

В общем, я настолько перепугал всех своим неземным видом, что меня решили немедленно отправить в Крым. Сразу скажу, что решение это оказалось не только лишь совершенно разумным с медицинской точки зрения, но также и судьбоносным с точки зрения спиритуальной. Благотворные последствия этого решения превзошли даже самые оптимистические ожидания, а у меня самого даже и ожиданий-то никаких не было: я ничего не знал о том полуострове, куда меня собирались переправить. До этого я в Крыму не бывал, да и вообще меня прежде не заносило в какие-либо отдаленные от Москвы края. Так случилось, что это первое в моей жизни далекое путешествие я совершил один. Папа посадил меня в зеленый поезд на Курском вокзале, а мама встретила в Феодосии, но в течение почти двухдневного пути я пребывал в одиночестве. Впрочем, поезд густо наполняли люди, стремящиеся к морю. Но все они были незнакомыми, непостижимыми. Однако никакого беспокойства я не испытывал, едучи в этом поезде. Мне все нравилось и внушало ликование: люди, уютно пожирающие с промасленных газет жареных куриц, вареные яйца в их пальцах. Крепкий чай в граненых стаканах, обутых в изумительные металлические подстаканники, украшенные выпуклыми изображениями космических ракет, кремлевских башен, виноградных гроздьев и пятиконечных звезд. Эти дорожные подстаканники пленили мое сердце, так же как и кусочки твердого сахара в специальных бумажных одеяниях. На этих оболочках мутноватый поезд мчался сквозь просторы столь же отважно, как и тот, реальный, в котором пассажиры совершали ритуальные чаепития – они разоблачали сахар, освобождая его от бумажной одежды, а после бросали эти белые, укромно искрящиеся кубики в чай, где те быстро теряли свою геометрическую форму. Белые кубы молниеносно пропитывались темной горячей влагой, после чего не составляло труда раздавить их чайной ложкой: крепость этого чая уравновешивалась его сладостью. Я настолько привык в больницах к разнообразным микстурам, что мне и этот чай казался медицинским препаратом – впрочем, он и был препаратом: стоило сделать первый нетерпеливый глоток, как в мозгу загадочно прояснялось, а в глубинах ландшафта, проносящегося за вагонными окнами, начинали проступать некие отдаленные и мимолетные детали, которые, возможно, и не удалось бы рассмотреть без помощи магического напитка. Демократический поездной чай оборачивался оптическим эликсиром, а что его делало таковым – об этом оставалось только гадать: драгоценные ли рельефы подстаканников, или быстрый ход состава, или же проносящиеся мимо встречные поезда, в основном товарняки, бесконечные, ржаво-коричневые, с техническими надписями? Или же напиток претерпевал алхимическую трансформацию в результате регулярного встряхивания, как бы некоего взбалтывания, которое обеспечивалось вагонной тряской? Мне вспоминается относительно редкое слово «пахтание». Этим словом обозначают взбивание сливок с целью превращения их в масло, а в русских переводах некоторых староиндийских текстов это слово встречается в рамках словосочетания «пахтание миров» – боги взбивают миры, как если бы изготовляли гоголь-моголь, рекомендуемый детскими врачами для укрепления истощенных детей. Любой поезд, особенно поезд прежних лет, идущий с потряхиванием, с перестуками, с лязгом, с долгими сиплыми стонами – это тоже «пахтание миров», он есть тигль и реторта, он есть во всех смыслах «перегонный аппарат», где осуществляются процессы, называемые в алхимическом жаргоне возгонкой. Итак, всего лишь глоток строгого вагонного чая – и сразу же окно с мягко закругленными уголками покажет вам совершенно удаленный домик, или изгиб реки, или девочку-велосипедистку, ожидающую возле шлагбаума, упираясь одной голой ногой в сухую землю, другую же ногу оставив на педали. Или стрелочника, или царапину на стекле, или великолепное зернохранилище, напоминающее крепость нелюдимого рыцарского ордена. Напившись чаю с обломком печенья, я пялился в окно своего людного купэ с такой увлеченностью, как если бы это был экран, демонстрирующий мне захватывающий приключенческий фильм. Я лежал на верхней полке, упираясь подбородком в плоскую утрамбованную подушку. На сероватой наволочке близ моего лица виднелась печать железнодорожного ведомства, сделавшаяся прозрачной вследствие многочисленных стирок и окрахмаливаний, – эта печать сообщала подушке облик официального документа, заверяющий мой новообретенный статус путешественника, и я уже предвкушал те сновидения, которые, как я полагал, навестят мою детскую голову, когда она будет возлежать на этой подушке в ночные часы странствия. И я предчувствовал, что придорожные огни будут проноситься по пространству купэ, на бегу высвечивая чье-то спящее плечо, баулы, куриную кость, растерянный ботинок, опрокинувшийся набок, как автомобиль, сброшенный в кювет.

В общем, поезд настраивает на прустовско-набоковский лад, и это относится даже к семилетнему мозгу, еще не знакомому с текстами упомянутых авторов. Но не успела нагрянуть моя первая в жизни вагонная ночь, как в купэ вошла дама в очках с очень темными стеклами. Она показалась мне совершенно незнакомой, но обратилась ко мне с приветствием, назвав по имени. Выяснилось, что это приятельница моих родителей, которую мой папа случайно встретил на перроне буквально за минуту до отправления поезда. Он успел рассказать ей, что я еду в этом поезде, и попросить присмотреть за мной.

И вот она пришла меня проведать, сказала, что они с мужем и дочкой тоже едут в Коктебель. Она пригласила меня навестить их купэ в соседнем вагоне. В этом купэ увидел я очень веснушчатую девочку, мою ровесницу, которая также валялась на верхней полке и таращилась в окно, как делал и я еще пять минут назад. С этой девочкой я потом дружил много лет. Нам даже предстояло учиться в одном классе, в школе рабочей молодежи, куда мы с ней попали уже четырнадцатилетними подростками. Папа ее был писатель, так что она, как и я, принадлежала к касте деписов (дети писателей).

Так вот и случилось, что тот день подарил мне двух новых друзей – поезд и девочку.

Впоследствии я так много времени проводил в поездах и так свыкся с поездной атмосферой, что недавно даже предложил своей возлюбленной Соне Стереостырски соорудить совместными усилиями фильм под названием «Поезд». В данном случае слово «соорудить» не случайно. Речь идет не о том, чтобы снять фильм, но именно соорудить его. Я очень увлечен в последнее время киножанром, который можно определить как ресайклин movies. Рецепт прост: берешь множество уже существующих чужих фильмов и перемонтируешь их в новый, свой собственный фильм. То есть киноколлаж, причем усилия монтажа и различные специальные эффекты («изменение порогового значения» – так называется один из моих излюбленнейших эффектов на техническом языке) должны (согласно моей идее) сделать почти невозможным для зрителя опознавание тех фрагментов, которые заимствованы из уже существующих киноповествований. Мы с Соней тщательно составили длиннейший список фильмов, чье действие разворачивается в поездах. Идея нашего фильма заключается в том, чтобы создать ощущение бесконечного поезда, в котором происходит все, что только может происходить в поездах: ограбления, перестрелки, любовные сценки, философские беседы, убийства, вторжения инопланетян, исповеди и прочее. Переход из вагона в вагон должно сопровождать изменением жанра и стиля повествования. Поезд – идеальная и этаблированная метафора кино. «Фильмы – это поезда в ночи», – сказал Трюффо. Безусловно, эти слова заслуживают того, чтобы сделаться эпиграфом к нашему планируемому фильму. Не знаю, хватит ли у нас терпения и усердия, чтобы деликатнейшим и потрясающим образом склеить этот бесконечный поезд. Но если получится… это было бы великолепно!

В нынешние времена семилетнему ребенку никто не позволил бы путешествовать в поезде без сопровождения взрослых – такая идея нынче даже в голову никому не придет, наверное. Но в Советском Союзе семидесятых годов это казалось вполне нормальным: наличествовало некое общесоюзное ощущение безопасности.

Чингисхан и другие создатели гигантских империй часто прибегали в целях обоснования своей деятельности к одной и той же метафорической фигуре. Они говорили, что цель их – создать гигантскую страну, по которой прекрасная и невинная девушка сможет пройти из конца в конец, держа на голове кувшин с золотыми монетами, – и девушка останется нетронутой, и ни одна монета не будет похищена. Я не возьмусь утверждать, что прекрасная девушка смогла бы пронести свой кувшин с золотыми монетами по территориям тогдашнего СССР – от Владивостока до Калининграда. И все же поздний СССР до некоторой степени являлся осуществленной мечтой Чингисхана. Не знаю относительно девушек с золотыми монетами, но тощие изможденные мальчики точно никого не интересовали, так что путешествие мое прошло благополучно.

Зеленый поезд доставил меня в мир, который оказался настолько вызывающе прекрасен, что я даже не сразу смог его полюбить. Словно северный призрак, я блуждал в потоках цветочных ароматов. Поначалу меня немного пришибло от этого разгула благоуханий, от флорического натиска, смешанного с натиском южного солнца. Я привык к невзрачным подмосковным туманцам, к прохладным лужам, к запаху северной хвои. А тут вдруг растительный беспредел, жара, яростное полыхание каких-то чудовищных лучей. Но все это не имело никакого значения, потому что немедленно предстало предо мной нечто гигантское, нечто совершенно всеобъемлющее, чему только и следовало отдавать весь свой восторг, – море. Если я до этого мига когда-нибудь и пытался представить себе облик Бога, то выглядел он именно так.

Реакция моя на первое знакомство с морем всех немало удивила. Я не умел до этого плавать, и прежде за мной не замечали ярко выраженной страсти к природным водоемам: рекам, озерам, болотам, ручьям. А тут вдруг я, как загипнотизированная овца, как зомби, как заколдованный, приблизился к морю, вошел в него и тут же, к изумлению всех присутствующих, уплыл в дикую даль. Я не просто вдруг проявил способность держаться на воде и плыть. Но, более того, я желал заниматься только этим и ничем другим с утра до вечера. Выманить меня из моря было почти невозможно. Ничего спортивного в этих моих бесконечных ежедневных заплывах не наблюдалось. Я плыл всегда медленно, сонно, уплывал далеко, но ни о каких достижениях даже не думал: я просто впадал в транс. В глубочайший транс. Я и без моря любил впадать в транс по тем или иным причинам, но из всех разновидностей транса, которые мне довелось изведать к моим семи годам, этот (морской, йодистый) оказался самым блаженным, самым радостным, самым безупречным. Моя мама и ее многочисленные подруги и друзья вначале слегка нервничали по поводу моих долгих морских исчезновений, думали, не утону ли я ненароком, но быстро все привыкли, и если кто-то спрашивал: «А где Паша?» – все они почти механически, не поворачивая головы, указывали пальцем куда-то в сторону морского горизонта. Там виднелась среди волн ничтожная точка – моя голова.

В море становился я иным существом, обладающим новыми повадками. Если на суше я избегал одиночества, то в водах оборачивался мизантропом: я обожал, когда вокруг меня не плескались прочие пловцы и купальщики, мне нравилось пребывать одиноким пловцом. И когда убеждался я, что вокруг нет никого, только голое море, тогда начинал я свои морские танцы. Я кружился вокруг своей оси, отталкиваясь ладонями от поверхности воды. Я и на суше практиковал долгие одинокие вращения с целью достижения полуобморочного эффекта: мне нравилось испытывать на себе закон земного тяготения, то есть достигать посредством этих долгих вращений такого состояния, когда кажется, что ты вот-вот упадешь на потолок своей комнаты. В такие моменты кажется, что мир перевернули вверх дном, и внутренняя головокружительная щекотка наполняет тебя целиком, в какой-то момент достигая такой невероятной интенсивности, что тебя сгибает пополам и ты действительно обрушиваешься, но не на потолок, а на пол – ты падаешь на колени, как подрубленный, а затем распластываешься – на ковре, на паркете, на теплом летнем асфальте. Но сознание еще продолжает вращаться, и ты стремишься, как маленькая приватная карусель, и твои внутренние лошадки несутся вскачь за внутренними слонами, и все это иллюминировано огнями внутреннего аттракциона.

Мне всегда казалось, что английское слово vertigo не более чем огрызок русскоязычного предписания «верти головой». Но я не вертел головой – я вращался всем телом, раскинув руки крестом и полностью доверив их воздуху (руки должны быть полностью расслаблены и обязаны лететь вслед за телом). То есть головокружение становится следствием телокружения, а основная немудреная задача вращающегося состоит в том, чтобы максимально медленно и плавно наращивать скорость вращения. Вращающийся, или круженец (впрочем, таких энтузиастов можно называть также вертяшками, карусельщиками, колесовиками, оборотниками, вращенцами, вертигонами, винилами, пропеллерами, вертопрахами), заинтересован в том, чтобы максимально растянуть время, пролегающее от начала вращения вплоть до неизбежного падения. А следовательно, скорость кружений должна возрастать неторопливо, чтобы под конец достигнуть предела физических возможностей.

Впрочем, все вышесказанное относится к вращениям на суше, но вращаться в море, когда ноги твои не достигают дна, – это совсем другое дело. И техника, и цель водяных кружений иные. В море невозможно достичь скорости вращения, которая обеспечила бы приступ серьезного головокружения. Да в море это и не требуется – речь идет о несколько ином наслаждении. Сколько ни вращайся в соленых волнах, голова у тебя не закружится. Но vertigo уже не является для тебя искомым состоянием, потому как ты отлавливаешь нечто покруче любого vertigo. Ты становишься веретеном в нежных пальцах невидимой морской царевны, она наматывает на тебя свою незримую пряжу, состоящую из воздушных и водяных струй. И постепенно, в процессе кружения, ты оказываешься в центре гигантского шара, охватывающего собой все прилегающие ландшафты. Наблюдая себя почти отсутствующим, почти совершенно обнуленным центром этого восхитительно шарообразного космоса, ты создаешь вокруг себя внутренний круг – эйфорическую окружность, сотканную из сверкающих соленых брызг, эту окружность ты чертишь вокруг себя ладонями своих распростертых рук, – постепенно набирая ту максимальную скорость вращения, которую согласны предоставить тебе влажная стихия и твое подвешенно-парящее состояние тела, опирающегося лишь на воду, ты вспарываешь морскую поверхность руками, соответственно оказываясь не только лишь в эпицентре гигантского шара, но также становишься стержнем полупрозрачного цилиндра, состоящего из брызг, взлетающих все выше и выше по мере твоего ускорения.

Ну и затем, накружившись вволю, ты начинаешь усложнять фигуры танца – выписываешь восьмерки, кренделя, пируэты, откалываешь водяное сальто, воображая себя обласканным цирковым тюленем или дельфином или рыбохвостым бородачом в духе жирных живописных полотен Арнольда Бёклина (если иметь в виду его русалочий цикл). В общем, ты совершаешь целые каскады движений, чередуя упорядоченные и хаотичные, пока не превращаешься в поплавок, плотно обхватив свои колени руками и прижав к ним свой просоленный лоб, – в этой эмбриональной позе ты окончательно теряешь какое-либо ощущение времени, тебе уже не нужно кружиться – тебя вращает само море, ты полностью отдаешься на волю волн, и тебя то переворачивает вниз головой, то мягко опрокидывает, то колеблет, словно в колыбели. Слова «Коктебель» и «колыбель» не просто идеально рифмуются, но содержат в себе смысловое единство.

В данный миг мы находимся в совершенно бестревожной точке моего повествования, к тому же это как бы исчезающая, испаряющаяся точка, я бы назвал эту точку чеширской – в честь того кота из «Алисы в Стране Чудес», который обожал таять в воздухе, оставляя после себя лишь повисшую над ветвями улыбку.

Моя приверженность к фанатичным морским заплывам не испарилась с годами. Когда я подрос и обзавелся курчавой бородой, девушки в Крыму игриво называли меня Плавающий Фавн – обликом и нравом я был вполне фавничен, но сейчас я рассказываю о годах, когда я еще не вырос в большого фавна, а оставался до поры до времени фавненком или же тритоноидом. Терпкие морские воды излечили меня от болезненной призрачности, что сделалась следствием долгих больничных прозябаний: я обернулся вполне бодрым малышом, хохотливым и прыгучим.

Тогда же вдруг выяснилось, что характер мой не настолько кроток, как казалось прежде, и некоторые взрослые из окружения моей мамы высказывали в мой адрес критические замечания (в те годы было модно высказывать друг другу критические замечания), осуждая меня за лень, безответственность, а также за то подчеркнутое равнодушие, порою переходящее в отвращение, которое я проявлял в отношении некоторых коллективных практик, обладающих в глазах многих почти сакральным значением. Существовали ритуалы и начинания, к которым советские и антисоветские люди испытывали объединяющее их почтение – к таким уважаемым вещам относились горные прогулки. Даже не прогулки, а скорее походы. Видимо, к 1973 году, о котором идет речь, еще не вполне выветрился дух шестидесятых с его культом спорта, с культом преодоления трудностей, с его романтизмом костров, палаток и байдарок. Самые оголтелые диссиденты и антисоветчики обожали подобное времяпровождение и отдавались ему с неменьшим пылом, чем вылупленные комсомольцы. Надо ли говорить, что я ненавидел все вышеперечисленное всей душой и прилагал максимум усилий (как хитроумных, так и простодушных), чтобы уклониться от горных походов. В своей детской гордыне, в наивном своем самообольщении я считал себя виртуозом уклонения, но ничего не вышло – к ужасу своему я был вынужден ходить в ненавистные горные походы в составе детской группировки, которую сколотили специально для этих походных целей двое взрослых – Алексей Козлов и его друг по фамилии то ли Заславский, то ли Засурский. Мне очень не повезло: вырос на моем детском жизненном пути закаленный походник, к тому же еще умелый и харизматичный организатор, обладающий властным и бодрым характером, – Алексей Козлов, известный в те времена джазовый музыкант. За этим человеком числилось как минимум одно выдающееся деяние: каким-то непостижимым образом ему удалось поставить в Советском Союзе знаменитый мюзикл Эндрю Ллойда Вебера «Jesus Christ Superstar» на русском языке. Почему советская власть разрешила ему такую вещь совершить – неведомо. Может быть, у него имелись какие-то неимоверные связи в высокопоставленных сферах? Об этом мне ничего не известно. Я дружил с его сыном, мальчиком моего возраста, белокурым и синеглазым ангелоидом, который не только лишь обладал ангельской внешностью (почему-то мне везло на ангелоподобных друзей и подруг), но еще и пел партию ангела в мюзикле, поставленном его отцом. Так что можно сказать, этот мальчик являлся профессиональным ангелом.

Один лишь только факт постановки в СССР мюзикла «Иисус Христос – суперзвезда» говорит об удивительных организаторских талантах Алексея Козлова. К моему несчастью, тем блаженным коктебельским летом эти выдающиеся организаторские способности Алексея обрушились на невзрослые головы нашей деписовской компании. Козлов убедил наших родителей, что горные походы под его руководством будут чрезвычайно полезны нам, избалованным, шаловливым и недисциплинированным писательским детишкам. Джазовый харизмат умел убеждать, и вот мы все тащились в горы под палящим солнцем. В этих походах мы должны были научиться преодолевать трудности, ну и еще какой-то подобной хуйне мы должны были научиться. Эта отрыжка шестидесятых отравила нам немало райских дней. Помню, с какой невероятной тоской отправлялся я в эти походы. Я постоянно оглядывался на море, которое становилось все более далеким и недоступным по мере наших вскарабкиваний на вершины. Мне неудержимо хотелось броситься обратно со всех ног, добежать до моря и уплыть как можно дальше, чтобы не смогли разыскать меня организаторские глаза джазиста. Затеряться среди волн, стать невзрачной точкой в соленом и свежем просторе, а затем и вовсе исчезнуть в своих морских кружениях и дельфиноидных играх. Но мне приходилось тащиться вместе со всеми, изнывая от жары, да еще волочить на себе тяжелый рюкзак, набитый тем, чем должен быть, по мнению Козлова, набит рюкзак походника. Ничему я там не научился, кроме как слегка ненавидеть замечательного джазового музыканта. Меня тошнило от его хипповского хайра, от его козлиной бородки, от его белозубой улыбки, вспыхивающей на загорелом лице, от его джинсовых шорт с ободрашками, от его смуглых мускулистых ног, которые торчали из этих шорт. Иногда я думал: не столкнуть ли этого крепыша со скалы? Он-то любил постоять где-нибудь на самой кромке, над безднами. Но я бы, конечно, никогда не совершил столь жестокого поступка: я ведь дружил с его сыном и не желал, чтобы ангел сделался сиротой. Да, собственно, я и к самому Козлову-старшему относился вполне неплохо и за пределами походов не испытывал к нему злобных чувств. Стоило мне сбросить с плеч дебилистический походный рюкзак, как сразу же злоба гасла в моей душе.

Я бы, наверное, сам свалился со скалы от удивления, если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что мне предстоит стать любителем и даже обожателем горных походов и прогулок. Я полюбил это дело в девяностые годы, в Швейцарии, где мои швейцарские друзья приохотили меня к блужданиям по альпийским тропам. Но там я уже был взрослым, ноги мои окрепли и сделались выносливыми, как у кенгуроида, и горные взбирания уже не казались мне мукой – напротив, стали источником блаженства.

Но тогда, в семьдесят третьем году, мы ползли по склонам Кара-Дага как удрученные насекомые под пристальными педагогическими взглядами Козлова и Заславского (возможно, Засурского). Заславский-Засурский, впрочем, был подобрее джазиста и иногда, когда Козлову случалось уйти вперед и он уже не мог наблюдать за отстающими, Заславский-Засурский сажал меня на свои могучие плечи и нес – давалось ему это легко, после больничного года я весил меньше рюкзака, и, думаю, отважному походнику казалось, что он влачит на себе птичий скелет. Козлов бы, конечно, никогда не позволил своему товарищу такое непедагогическое поведение, ведь он считал, что во мне следует выковать некую мифическую выносливость, но я до сих пор благодарен мягкосердечному Заславскому-Засурскому за его милосердную беспринципность, за то, что он, пусть и украдкой, но все же не всегда повиновался своему хайратому и козлобородому фюреру.

И вот мы достигали, после долгих мучений, некой высшей точки – обычно она обнаруживалась у подножия марсианских коричневых скал, которые вздымались к яростному небу вулканическими столбами или же торчали гигантскими кинжалами, или же они напоминали останки циклопических изваяний. Из этих высших точек всегда разверзался умопомрачительный вид на бухту, я находил взглядом писательский парк, похожий отсюда на клочок изумрудного мха. Я взирал сверху на море, и мне становилось больно оттого, что оно теперь так далеко. Я вспоминал, как еще в самом начале нашего похода я оглядывался на его синеву – так парень, которого обрили в солдаты, ищет взглядом в толпе провожающих лицо возлюбленной. Но тоска моя уходила, когда я догадывался о том, что уже завтра снова буду кружиться в соленых водах, и оттуда, из моего йодистого логова, я разыщу взглядом ту скалу, у подножия которой мы прервали свое восхождение. И, увиденная сквозь тонкую пелену морской влаги, эта скала покажется мне безвинной, как затерянная на вершинах шкафа шахматная фигурка, изгрызенная зубами пушистого хищника.

После наступления сумерек мне уже не разрешалось оставаться в море – только слегка повзрослев, я изведал наслаждение ночных заплывов. В детстве же, когда наступающий вечер выгонял меня на сушу, я сразу же вспоминал о том, что, кроме моря, здесь имеется еще один эпицентр моих вожделений – открытый летний кинотеатр. Там каждый вечер показывали новый фильм (точнее, фильмы были по большей части старые, но сменялись ежедневно), и об этих фильмах извещали написанные от руки афиши. Название фильма писали обычно слегка наискосок, под названием в скобках значилась страна происхождения (СССР, Франция, Италия, США, Румыния, Монголия и прочие). Позднее стали писать еще и жанр, но это уже в конце восьмидесятых (эротика, остросюжетный боевик, ужасы, драма, исторический детектив, фантастика). Но во времена моего детства жанр еще не писали – только название и страна. На многие фильмы нас, детей, не пускали, и мы смотрели их, сидя на ветвях цветущих деревьев, которые росли сразу же за оградой кинотеатра. В романе «Эксгибиционист» я описал сильнейшее впечатление, которое произвел на меня один наркотический эпизод из фильма «В Сантьяго идет дождь». Но я мог бы продолжить список эпизодов или даже некоторых киномоментов, которые до сих пор помню так отчетливо, как если бы смотрел эти фильмы вчера. С некоторым чувством неловкости я давно уже признался сам себе в том, что помню увиденные моими детскими глазами фильмы гораздо лучше, чем события, происходившие со мной за пределами кинозала. Я помню гримасы де Фюнеса и его механическую руку, помню всадников, скачущих за тенью остроконечной скалы из фильма «Золото Маккенны», помню голую метиску из этого же фильма, помню графа Монте-Кристо и Анжелику, маркизу ангелов, помню старое ружье и лифт на эшафот, помню укол зонтиком и неуловимых мстителей, помню, как расстреливали немецких офицеров в фильме про покушение на Гитлера. Я ничего не знал (и, кажется, и не желал знать) о том, как делается кино. Мне казалось, что излишнее знание об этом может подточить тот религиозный трепет, то экзальтированное восхищение, которое внушали мне фильмы. Я предпочитал думать, что каждый вечер, сидя на корявых ветвях в плотном столбе цветочного аромата (жасмин и акация благоухали столь разнузданно, что это и назвать-то никак нельзя, кроме как откровенной ароматической порнографией) или же сидя на синих длинных лавках внутри кинозала, я становлюсь свидетелем чуда, свидетелем поразительного мистического явления, и меня даже несколько удивляло, что загорелые кинозрители, собравшиеся здесь под конец бескрайнего дня, наполненного всевозможными курортными радостями, не падают на колени в приступе дикарского благоговения, не начинают совершать земные поклоны и бормотать благодарственные молитвы при первом же появлении волшебного луча, высвечивающего подвижные образы на мешковатом, слегка усталом от жизни экране. И хотя я знал, что где-то есть киностудии, что актеры приезжают на работу почти так же буднично, как врачи, учителя, инженеры и следователи уголовного розыска, что затем их гримируют и облекают в сценические костюмы, но все же в глубине души я верил, что этих актеров не существует, это лишь миф, а фильмы рождаются прямо в луче кинопроектора, в этом стрекочущем и трепещущем луче они формируются так, как формируются сновидения. И все же я испытал счастливый шок, когда впервые дважды посмотрел один и тот же фильм, – тогда я осознал, что киноленты располагают грандиозным преимуществом по отношению к сновидениям: они содержат в себе возможность возврата, их можно смотреть снова и снова, – ни в сновидениях, ни в бодрственной жизни мы не обнаружим столь полной радости возвращения. Конечно, после этих вечерних киносеансов голые метиски и агонизирующие гитлеровские офицеры становились элементами моих снов, но в сновидениях они каждый раз обладали изменчивыми лицами, а зрелая метиска могла обернуться растерянной девочкой, чью смуглую наготу я зацепил взглядом в лучах дикого пляжа.

Если уж речь зашла о наготе…

В райском саду каждый иудеохристианский наблюдатель обречен встретить Адама и Еву, нагих прародителей человечества. Случилось так и со мной. А именно: я первый раз в жизни увидел ебущуюся парочку. Такого рода переживание есть важнейший момент в жизни каждого ребенка, а мне судьба подкинула некий люксус-вариант такого переживания. Удивительно, но первыми людьми, которых я увидел в состоянии соития, оказались тогдашние чемпионы мира по фигурному катанию Пахомов и Горшкова (или Горшков и Пахомова, точно не помню).

Я уже рассказывал в романе «Эксгибиционист», что в то первое лето в Коктебеле сложилась чрезвычайно сочная и насыщенная дружеская компания взрослых, куда моя мама влилась на правах гениальной красавицы. Вся эта тусовка состояла из «гениев» – тогда в ходу было это словечко, отчасти соответствующее нынешним «звездам» или «селебрити» («селебы» в молодежном жаргоне).

Соответствующее, но только отчасти, потому что в те времена в таких компаниях признанные и публичные гении нередко соседствовали с гениями непризнанными или даже тайными, сокровенными, неизвестными широкой публике. Эпицентром той компании стал Евгений Александрович Евтушенко, обожаемый советским населением поэт, чья слава как раз пребывала в зените. Высокий, дико энергичный, харизматичный, громогласный – в общем, именно такой, каким и должен быть Поэт, совмещающий в себе два мифа: советский и антисоветский. Впрочем, в случае Евтушенко, советскость (в оттепельной формулировке) превалировала. Он с размаху влюбился в мою маму и стал писать ей в подарок стихи, например такие:

Я люблю вас вместе с мужем-бугаечком,

Я люблю вас вместе с сыном-ангелочком…

Ангелочек – это я, значит. Назвать моего нежнейшего и возвышенного папу бугаечком – это, конечно, кринж (раньше сказали бы «кикс» или «фо па»). Но Евтушенко явно относился к тем людям, которые ради красного словца не пожалеют и родного отца (в данном случае моего). Еще входила в эту компанию подруга моей мамы писательница Вика Токарева, которая тогда писала вместе с режиссером Данелией сценарии для его фильмов. Евтушенко был явным, как бы солярным центром этой компании, но имелся и более темный, как бы демонический стержень – им являлся Володя Леви, модный в те годы популяризатор гипноза и парапсихологии. Маленький, смуглый, напоминающий Мефистофеля. Между этими двумя альфа-самцами, сияющим и зияющим, и протягивался, звеня и вибрируя, нерв той летней тусовки. В эту удивительную компанию влились молодые чемпионы по фигурному катанию Пахомов и Горшкова (или наоборот), которые в то лето почему-то решили отдохнуть в Доме творчества писателей «Коктебель». Ну, для них все дороги были открыты, они ведь были чемпионы мира. Их обожала, ими гордилась вся наша страна. Они тоже были гениями – гениями ледяного танца. Володя Леви устраивал психодрамы в доме Волошина, который тогда еще не стал музеем. Еще жила там Марья Степановна, волошинская вдова. Психодрамы – еще одна модная тема тех лет. Предполагалось, что Володя Леви всех гипнотизирует, внушая каждому участнику определенную роль. И далее все играют, находясь в состоянии гипноза. Более других нам с мамой запомнилась психодрама на тему «Гибель „Титаника“», разыгранная в доме Волошина. Эту психодраму мама виртуозно описала в романе «Круглое окно». Вся вышеописанная компания явилась в дом Волошина. Мама по сценарию Леви должна была исполнять роль американской миллионерши Патрисии Хольман. Я был ее сыном, но также у нее имелся и второй сын по сценарию, а именно пионер Вася, которого играл Евтушенко. Марии Николаевне Изергиной досталась роль под названием Некто. Мария Степановна Волошина изображала Время. Сам Володя Леви наделил себя ролью Корабельного Паучка. Не помню, какие роли достались остальным. Мы все должны были изображать пассажиров тонущего «Титаника». Распределив роли, Леви стал дуть всем в лицо, гипнотизируя. Но никто не загипнотизировался, кроме, как ни странно, самого Леви. Он действительно превратился в Корабельного Паучка, ползал по полу раскорякой и казался совершенно невменяемым в тот момент (обычно-то он был вполне вменяем). Леви, ставший жертвой собственного гипноза, оказался единственным подлинно мрачным и даже не на шутку пугающим элементом этой гротескной постановки. Остальные просто забавлялись.

Компания собиралась почти каждый день, все друг без друга жить не могли. Однажды все в очередной раз собрались на набережной ради какой-то цели – может быть, планировалась совместная прогулка, или очередная психодрама, или чтение стихов: не помню. Не хватало только чемпионов мира. Меня послали за ними.

Я вошел в писательский парк, приблизился к коттеджу, где жили чемпионы. Ярко сияло солнце. Стеклянные двери коттеджа были распахнуты. Я вошел. И сразу увидел обнаженную парочку in the process of love. Я был настолько поражен этим зрелищем, что даже не догадался выйти вон. Просто стоял и смотрел на них. Они не сразу заметили меня: слишком увлечены были своим делом. Но потом заметили – особо не всполошились, не смутились. Даже не выставили меня за дверь. Просто засмеялись и стали непринужденно одеваться. На дворе стояли семидесятые годы, времена раскованные. Плюс расслабленная атмосфера Коктебеля. Блаженные ветры сексуальной революции долетали и до пуританского якобы Советского Союза. На самом деле Советский Союз не был особо пуританским. Демонстрировать сексуальность вроде бы не рекомендовалось с официальной точки зрения. Но под завесой общей скромности все ебались достаточно привольно.

Моему взору случайно открылась интимная сторона ледяного танца, которым молодая пара восхищала сердца Родины и мира. Их тела казались идеально пригнанными друг к другу, а соитие служило естественным продолжением их спортивно-артистических достижений. В некотором смысле мне посчастливилось созерцать совокупление богов – они ведь и были юными богами в глазах восторженного советского населения. Только одного божественного атрибута им не хватало – физического бессмертия. К сожалению, прекрасная молодая женщина, которую в тот день я увидел обнаженной, не дожила до преклонных лет. Мне хотелось бы верить, что в некоем небесном Коктебеле она вечно совокупляется со своим любовником. И никакие бестактные малыши, никакие бестактные ангелы с огненными мечами – никто не мешает их соитию.

Глава двенадцатая

Бессмертный Гарри

Мой дядя Гарри был убежден, что он – бессмертный. Трудно сказать, каким образом столь странное и анекдотическое убеждение овладело его душой. Безумцем он вроде бы не являлся, напротив, в быту слыл человеком рациональным, даже пользовался уважением в научных кругах. Сейчас не помню (а может, и не знал я никогда об этом), какой именно области научного знания он отдавал свои силы. Знаю только, что Гарри нечто изучал, публиковал научные статьи, выступал на конференциях. Вообще-то его звали Генрихом, но в нашей семье его именовали исключительно Гарри. Человек внешне скучный, в черном костюме.

Как долго мы едем! Славная улица, похожая на черный влажный резиновый шланг.

Белые заборы с дырками. В дырки глядят шахматные глазки фонарей. Домики для чаепития старичков в оранжевых телогрейках.

«Да, я никогда не умру, – думал Гарри. – Никогда не умру, не умру никогда, не умру ни когда, ум-ру ни ког да, ру ум да ког нет, ум рум не рум мер. Никогда не упаду лицом в осеннюю, зимнюю, весеннюю, летнюю грязь. Не умру я ни серым днем, ни желтым вечером, ни черным утром, ни душной припадочной ночью.

А если оглянуться, допустим? Если оглянуться, то увидишь всего только маленького мальчика в классическом матросском костюмчике, катящего вдоль тротуара железный обруч. Сие есть заставка из старинной детской книжки: мальчик, играющий на идиллически безмятежной улице, осененной зарослями цветущих акаций. И если, допустим, только допустим, вглядеться в лицо играющего мальчика, то сразу начнет казаться правдоподобным то нелепое утверждение, что каждый человек когда-нибудь да и умрет. То есть, может быть, и каждый, но только не я, только не я, – так думал Гарри, начиная потеть внутри своего черного костюмчика. – Ежели на одну секунду, даже на половину секунды, даже на четверть секунды может показаться, что я тоже могу как-нибудь эдак невзначай умереть, то это только оттого, что лицо мальчика изображено с излишними подробностями. Кожа на лице такая бледная и прозрачная, что, кажется, сквозь нее просвечивает череп, как скелет рыбки-омуля просвечивает сквозь прозрачное, стекловидное тело. Радужная оболочка глаз цвета нежной зеленой болотной воды с золотыми вспыхивающими искрами, зрачок же, как представляется, слегка красноват. Но при этом глаз выглядит неживым, он похож на инкрустированную крышечку чернильницы. Стоит умело нажать где-нибудь сбоку, как крышечка отскочит в сторону, и за ней будет жидкая чернота. А главное, можно убедиться, что голова у ребенка изнутри полая и, следовательно, сам мальчик поддельный, правда, надо признать заслуги мастера, сделано очень тщательно. Прямо в глаз этого очаровательного муляжа можно, как в чернильницу, обмакнуть перо и что-нибудь написать, но поскольку пера нет, то можно обмакнуть и палец и пальцем вывести что-нибудь на стене близлежащего дома, например: "Руки прочь от Советской России" или "Раз-два-три, мы большевики, мы фашистов не боимся, примем на штыки".

Это, конечно, неприятно, когда палец застревает в глазной дыре черепа и его никак нельзя вытащить, более того, дыра сужается и захватывает палец все теснее и теснее, так что кажется, что это не глаз, а пасть некоей хищной рыбы. Кто его знал, что черепа кусаются глазами? Ну, ртом это еще туда-сюда, но глазами – это уже слишком!

И, безусловно, тоскливо стоять так посреди цветущей улицы, тряся беспомощной рукой, на которой висит тяжелый присосавшийся череп. А ежели представитель закона или блюститель порядка застанет потного Гарри на этом месте, то есть на месте преступления, то придется волей-неволей признать, что каждый человек смертен и из этого правила не бывает никаких исключений, никаких.

Оглядываться не нужно, не следует, не стоит оглядываться, лучше просто идти вдоль по улице в своем безукоризненно черном пальто, сильно стуча каблуками по сухому, чистому асфальту или, еще лучше, зонтом, и не только потому, что Гидрометеоцентр предсказывает затяжные осадки, но и потому, что только стук зонта достигает той категоричности, которая необходима в данной ситуации, ибо именно этим стуком вы даете понять всем окружающим (ФРАГМЕНТ ДЛЯ ИЛЬИ), что идете на прогулку, просто на прогулку, и что вам совершенно не обязательно оглядываться и рассматривать красивую заставку старой детской книжки, мальчик в матросском костюмчике катит железный обруч железной палочкой, маленький лорд Фаунтлерой, детство Марселя, "Сонины проказы"… Зачем рассказывать о детстве? Пусть детство само о себе расскажет.

Я буду спокойно продолжать свою прогулку в своем простом черном пальто, в жестком накрахмаленном воротничке замечательной белизны.

Ведь я сам, глядя в микроскоп, убедился, что живет лишь то, что захотело жить, а умирает лишь то, что захотело умереть. Смешно сказать: ученый возжаждал смерти – этому никто не поверит. Научный работник никак не может возжаждать (что за нелепое словечко) смерти. Только неуч стремится к смерти».

Так думал Гарри, сидя в кресле-качалке, летом, на даче. Нечто подобное он наборматывал в наши детские уши. Мы уже отмечали его необычайную, доходящую до абсурда, самоуверенность.

«Он любил сладкое», – промолвила с печалью престарелая дама, взглянув на вазу с конфетами. Дорожка терялась в тумане, было лето. «Многие любили сладкое, но никто не избежал той участи», – неопределенно пробормотал тот, кто сидел в гамаке. Санаторий уснул. Только там, где уже отцветал жасминовый куст, виднелась освещенная терраса и жила тягучая мелодия гармошки, на которую наседал затушеванный сумерками гармонист. Два старика в шелковых пижамах медленно прошли мимо и кинули свои взгляды на небольшую поляну, где творился запоздалый пикник. Престарелый грибник наклонился и ловким движением срезал гриб с его плотной устойчивой ножки. И все же Гарри был невыносим, отвратителен. Токсично, знаете ли, так много болтать о смерти, даже если ты полагаешь себя бессмертным.

Один человек написал книгу под названием «Государство и смерть». В этой работе он подробно рассматривал спорное утверждение, что советское государство является слугой смерти. Приводились примеры культа смерти и умерших. Имелась глава под названием «Не следует ли рассматривать советское государство как прямого продолжателя Древнего Египта?». Судя по всему, автор книжонки был глуп, как пробка, но это не мешало нашему Гарри выписывать в блокнот цитаты из этой почти слабоумной брошюры. Вот, например (мы разыскали блокнотик среди дачного тлена, кстати, Гарри обладал поистине чудесным, совершенно бисерным почерком), такая цитата: «Псевдожизнь выдувает из своего нутра пузырь псевдосмерти, который, качаясь, заслоняет истинное лицо смерти, постоянно предстающее перед государством как единственное неизменное мерило всех вещей. И именно этим неизменным мерилом государство никак не желает пользоваться, поддаваясь низменному инстинкту самосохранения».

Далее автор книжонки в запальчивости утверждал, что демократия далеко отстоит от идеальной государственной системы, каковая, по мнению автора, может существовать только в том случае, если государство встанет не только на шаткий столб жизни, но и на столб смерти. В условиях демократии это не представляется возможным, так как в толпе не слышен тихий голос истины. Затем автор исследует соотношение государства и смерти в странах и обществах различных эпох и заканчивает свою книгу утверждением, что тайна смерти как цели существования государственной системы утонула в далеком прошлом и ей предстоит всплыть в будущем и сделаться важнейшим определяющим фактором будущих государств. Причем, замечает автор, воцарение смерти на престоле социальной власти будет связано с постепенным или мгновенным оттеснением жизни и, как логическое следствие из этого, уничтожением жизни как фактора общественного существования. Это приведет к полному освобождению от жизни, причем в ходе этого процесса исчезнет и смерть, ибо смерть, как это всякому понятно, не может иметь место без жизни, и человечество войдет в качественно новую эру, чье лицо будет определять абсолютно новая форма бытия личности и государства, близкая к бесплотному существованию духов. Над этим высшим государством не будет властно ни время, ни пространство, и эти понятия исчезнут. Такова концепция автора книги «Государство и смерть». Любил ли Гарри эту пустословную книжонку? Да, любил. Он часто ставил на нее горячую чайную чашку, отчего переплет книги постепенно покрылся орнаментом из пересекающихся кружков. Постукивая не вполне нервными пальцами по переплету своей любимой книги, Гарри бормотал: «Мы не можем не согласиться с автором, когда он утверждает, что нет ничего абсурднее, чем ограничивать смерть рамками нежизни, ибо смерть – это в первую очередь жизнь, но жизнь настолько многоохватывающая, в отличие от жизни в обычном понимании этого слова, что захватывает и ледяной кусок нежизни. Впрочем, слово "смерть" излишне поэтично, хотя в нем присутствует корень "мер", то есть "мера", "мерить", а мы именно и говорим о том, что есть "мера всех вещей". В этом слове, как и в слове "Египет", наличествует нечто от смолы, от целительных бальзамов, от мумии. В слове "смерть" содержится также нечто от сумерек, куда погружается душа, посвятившая себя плаванию в водах отдохновения. Оно напоминает нам также о священном растении мирт, знаке чистоты и избранности».

– Усложняешь, – вмешивается голос из гамака. – Бредишь, Гарри. Обоссавшись из-за того, что твоя жизнь когда-нибудь прервется, ты бросаешься в разные углы своего кораллового мозга: то утверждаешь, что никогда не умрешь, то начинаешь обряжать смерть в пестрые одежды своего доморощенного сомнения. Смерть противостоит не жизни, но рождению. Рождение выбрасывает человека в жизнь, смерть же – это обратное рождение, только и всего. Подойди к своей мамаше, Гарри, встань перед ней на колени. Брякнись лбом об пол, попроси: «Роди меня обратно!» А она в ответ щелкнет тебя веером по носу и скажет: «Basta, bambino! Я никогда не производила тебя на свет. Тебя нет, Гарри. Поэтому ты и бессмертен. То, что не было рождено, умереть не может».

И тогда перед тобой встанет выбор. Чем ты хочешь быть, Гарри, – сахарницей или солонкой?

Гарри задумался. Наконец решился и изрек:

– Солонкой, пожалуй. В сахарницу вечно лезут ложкой, а то и пихают в нее свои скверные пальцы, желая подцепить сахарный кубик. А солонку просто переворачивают вверх ногами и трясут. Солонка чем-то напоминает сито. И, в то же время, в ней есть нечто схожее с песочными часами. Решено: стану солонкой покамест, а там посмотрим. Кто знает, какие еще интересные возможности скрываются за углом?

Глава тринадцатая

Ночью

Ах, ветреник, зубов открыл он сетку

И кончиком зонта в живую тычет клетку.

Обулся в страх, закутал шею в гнев,

Идет, вязаную мысль на голову надев.

Я расскажу вам сказку. Когда я мальчик был, не выше, пожалуй, столика, я помню две комнаты. Одна была желтыми оклеена обоями, а другая – голубовато-серыми. Из одной комнаты в другую вела дверь, она никогда не запиралась. В первой была кушетка, стол, стулья вокруг него и картина висела. А во второй был диван, письменный стол, два книжных шкафа, один напротив другого, кровать, а над кроватью висела черная голова, за которой жили клопы. Еще там на платяном шкафу (про него совсем забыл сказать) стоял гипсовый Тутанхамон, а рядом голова пумы с кисточками на ушах. Когда я вечером лежал в кровати, то голова пумы поблескивала на шкафу, а та черная голова, что над кроватью, она нет, не блестела. Ламп было три, одна под потолком в зеленом абажуре, похожем на рукав средневекового верзилы, с прорезями, куда просачивался свет. Другая на столе, на косой металлической ножке, она над поверхностью стола склонялась, освещая стекло, а под стеклом фотографии: дедушка в костюме и очках без оправы, бабушка в вязаном берете набок. А третья лампа, маленькая, светилась над кроватью. А я, когда лежал в кровати, сбоку, у стены, там, где трельяж, а я совсем забыл про трельяж, а ведь о нем стоит сказать особо, да и подробнее… Так вот, когда я лежал вечером в кровати, готовясь уснуть, то большую часть комнаты я видел в зеркале платяного шкафа. Высокое зеркало, а в самом шкафу на специальной палочке висели различные пояски, а если забраться внутрь, то пахло нафталином, пылью и крокодиловой поддельной кожей, из которой сварганили сумочку, что висела там внутри. Но я о зеркале. В зеркале я мог видеть и часть соседней комнаты, а так как дедушка с бабушкой еще не легли, то там горела люстра, и они сидели за столом, пили чай и смотрели телевизор, который стоял там в углу. Я видел кусок экрана, край чайного стола (чайного, потому что там в тот момент пили чай, а так-то это был обеденный стол), часть серванта и картину над сервантом. Вернее, часть картины. На картине (это был натюрморт) виднелся некий плод, я до сих пор не знаю какой, частично разрезанный, так что виднелась оранжевая мякоть, а около этого очень большого плода много различных фруктов: кисти зеленого и черного винограда, разломанный гранат, груши, персики и прочее. Я очень любил эту картину. Сбоку от этой большой картины висел узкий китайский пейзаж, вытканный на шелке, с островком, красным мостиком и пагодой за деревьями. Да, но, как я уже сказал, они смотрели телевизор, программу «Время». И я, лежа в кровати, дожидался, когда станут передавать прогноз погоды. Потому что этот прогноз сопровождался особенной музыкой, во всяком случае, мне она очень нравилась. И больше всего мне нравилось, что каждый вечер эта мелодия повторялась. Когда впоследствии эту мелодию заменили другой, я был весьма покороблен, весьма. С тех пор испытываю острую симпатию к разговорам о погоде и особенно к слову «Гидрометеоцентр». Я люблю это слово, потому что однажды, когда мы с дедушкой гуляли по улицам, слегка занесенным снегом (именно слегка, слой снега был очень тонок), а дедушка был в черном пальто, и в черной каракулевой шапке, и в очках без оправы, он указал мне на дом с серебристым шаром на крыше и сказал: «Вот Гидрометеоцентр». С тех пор я знал, как выглядит Гидрометеоцентр с серебристым шаром на крыше, занесенный тонким снегом.

Но я, однако, собирался рассказать о том, что было н о ч ь ю. И не вообще ночью, а однажды ночью. Хотя я мог бы рассказать и о том, что бывало ночью вообще. Уже тогда, в те давние времена, ночь вызывала в моей душе благоговение: сугубый уют в черной короне. Хотя я не могу сказать, что я не боялся ночи. Весьма боялся, весьма. Во-первых, я всегда боялся заснуть и не проснуться, уйти слишком далеко, утратить возможность возвращения. Виток за витком быть засосанным в раковину снов. Я прекрасно помню эту спиралеобразную, прозрачную, необозримую раковину: такой она однажды (или много раз?) предстала предо мной во сне. Во-вторых, я боялся страшных, невыносимо страшных снов, а они иногда бывали именно невыносимо страшными, так что я просыпался, охваченный тяжким, душащим ужасом. На этом мне стоило бы остановиться подробнее.

Что можно сказать об этих страшных снах, которые очень много для меня значили, очень много. Я запоминал их так хорошо, что помню и по сей день, так живо, как будто видел их вчера. Но всех кошмаров не перескажешь, не нарисуешь, а главное, не передашь того чувства страха, который и составлял соль этих сновидений. Но самыми страшными были сны беспредметные, абстрактные. Я много раз пытался каким-то образом описать эти сны, лишенные не только смысловой, но и визуальной оболочки, составленные из чистого ощущения, и ощущения притом совершенно необыкновенного, отвратительного…

Но как-то раз… О д н а ж д ы ночью. Произошло нечто чудовищное. Причем мне показалось, что произошло это не в сновидении. Мне казалось, я еще не успел уснуть. Я и в самом деле не спал. Я все еще слышал голоса в соседней комнате, бормотание телевизора, звон чайной ложечки, играющей с кубиком рафинада. Я все еще видел отражение черного лица в высоком зеркале платяного шкафа. Это была маска Пушкина. Она висела над бабушкиной кроватью.

Я еще не спал. Но уже ощущал сладкое слипание ресниц. Я обладал привычкой засыпать, засунув руку под подушку. Это казалось уютным. Я как бы прятался в постели, как в берлоге. А рука моя, словно отдельное существо, словно зимний зверек, готовый окунуться в глубокий анабиоз, пряталась в отдельной берлоге под снегами тяжелой, свежей, окрахмаленной подушки. Мое детское ложе ютилось в закутке, за спиною большого трюмо, под сенью настенного ковра, усеянного вилкообразными и граблеобразными орнаментами. Кровать плотно прилегала к стене. Никто не смог бы затаиться у изголовья. И вдруг…

Может быть, это была просто судорога, отраженная в зеркалах подступающего сна? Откажусь ненадолго от местоимения «я». Пусть речь пойдет об абстрактном ребенке, о всеобщем ребенке.

Произошло что-то чудовищное. Чья-то мягкая, сильная, холодная, как лед, рука сжала его руку под подушкой и потянула за собой. Он сразу догадался, что если поддастся, то погибнет. Ценой страшного судорожного мучительного усилия он выдернул руку из-под подушки. Рука несла на себе отпечаток объятия холодных сильных пальцев, пришедших неизвестно откуда. Одним движением он сбросил подушку на пол. Там не было ничего. Тяжелая кровать плотно прилегала к стене. Разговор за стеной тек все так же спокойно, в дремотной вечерней обыденности.

После этого всю ночь до самого утра он вздрагивал и плакал, свернувшись в недрах своей постели, утирая с лица медленные вязкие слезы.

Глава четырнадцатая

Степан

Не спи на закате.

Совет

Не спи на закате. Так всегда говорила мне Степанида Степановна, сельская женщина, служившая одно время моим родителям домработницей, а мне – няней.

Когда я спросил ее как-то раз, почему не следует спать на закате, она объяснила мне, что в час, когда садится солнце, Господь призывает к себе ангелов-хранителей и на целый час человек остается без невидимого защитника.

Поэтому если уснуть в это время, то проснешься с тяжелой головой и в скверном настроении. А меня иногда тянуло поспать на закатах: они ведь бывают такие золотые, медовые, убаюкивающие. Но каждый раз я убеждался в правоте мудрой деревенской женщины: засыпать на закате сладко, а просыпаться – горько.

И снова я совершил данную оплошность – уснул на час, случайно, не раздеваясь, сидя в кресле у окна.

Стоило мне задремать ненароком, как из глубины моего мозга выплыло потрясение, вызванное словами Бо-Пип о том, что я в некотором смысле живу на вилле «Мечта», которой больше нет, а на ее месте теперь стоит этот отель. Мое физическое тело находится, возможно, в той самой точке пространства, где раньше располагался кабинет капитана, насыщенный, как я полагал, скелетами редкостных рыб, старыми навигационными картами, бронзовыми барометрами, компасами и подзорными трубами, а также скальпами и томагавками, поскольку в данном случае образ мореплавателя, общающегося с экзотическими народами, дополнялся тем обстоятельством, что он и сам являлся представителем экзотического народа – североамериканских индейцев. Скальп, божок или томагавк в комнате иного капитана воспринимались бы как свидетельства его странствий, но здесь подобные артефакты могли присутствовать как память о Родине: так в каюте русского мореплавателя можно встретить среди заморских трофеев лукошко из родной деревни.

Я не заметил, как настиг меня сон: комната вокруг меня раздвинулась, стены оделись узорчатыми штофными обоями, окно округлилось и превратилось в иллюминатор, прикрытый парчовой шторкой почти церковного типа. Сквозь шторку по-прежнему лились смешанные курортные песенки, но где-то с отрогов гор им стали протяжно отвечать гулкие волынки, флейты и охотничьи рожки. В воздухе запахло сандаловым деревом, специями, амброй, а также терпким дымком, струящимся из большого вигвама, возвышающегося посреди каюты. Угловатые индейские орнаменты, свитые из змей, сов, ястребов и жаб, покрывали цветной войлок шатра, а внутри кто-то сидел и курил трубку. Курящего было не видно, но длинная трубка, выточенная из черного дерева, выглядывала из прорези в шатре, и из ее чашечки к лепному потолку поднимался синий, медленно вихрящийся дым, расходясь концентрическими кругами окрест люстры, представляющей собой точное подобие луны из тончайшего фарфора, со всеми ее кратерами, впадинами и горными цепями, а внутри луны горела невидимая лампа, наполняя шар ночным и загадочным светом. По стенам комнаты, как я и предполагал, топорщились карты, маски, божки, якоря, томагавки, обломки весел, ятаганы, обереги, свитки с иероглифами, кораллы, черепа гигантских рыб, бальзамированные крокодилы. Казалось, стены обросли всеми этими вещицами, словно мхом.

Я восседал в готическом кресле с прямой и высокой спинкой. К своему удивлению, я приметил, что у моих ног на роскошной парчовой подушке вальяжно возлежит знакомый мне белый кот. Он взглянул на меня величаво и сонно.

Я хотел потянуть его за белый ус, чтобы сбить с него магическую спесь, но не успел и проснулся.

Проспал я недолго, но за это время солнце зашло, комната наполнилась прохладной тьмой, и мною вполне владело болезненное состояние, следствие сна на закате, о котором предупреждала меня няня Степанида Степановна. И все же я не унывал, несмотря на легкую головную боль. От доброй няни мысли мои обратились к ежу Степану, которого я считал верным другом своего дачного детства. Он спал в лукошке, пока не отпустил я его в вольный лес, но долго потом я изо дня в день наполнял молоком блюдце на веранде, надеясь на его добровольное возвращение. Няню свою, Степаниду Степановну, я считал дочерью ежа, благо она всегда куталась в колючую шаль, остро блестела глазенками, пыхтела, топала ватными валенками и порой словно бы сворачивалась в шар, когда настигали ее беспочвенные обиды на весь земной мир.

Я встал, потянулся и выглянул из окна. Прямо подо мной блестела крыша кафе «Степан». Там явно царило уже оживление, и я прямиком направился туда, желая познакомиться с местной светской жизнью.

Выйдя из отеля, я убедился, что дым трубки возник в моем сне не случайно. Прямо под моим окном, в густой тени можжевельника, стоял некий человек и курил трубку. Я не мог разглядеть лицо курящего, но вдруг услышал его голос, ровный и спокойный. Он обратился ко мне из тени на господствующем языке:

– Good evening, mister Nilsky. Sorry to bother you, but there are certain matters we should talk about. It seems to be urgent, 'course the situation is getting dangerous. My name is York.

Он сделал шаг вперед, и его охватил свет фонаря. Я узнал американца, которого видел на конференции в отеле.

К сожалению, я не успел ответить ему, так как в этот миг из широко распахнутых дверей кафе «Степан» выплеснулась шумная и яркая компания, которая молниеносно окружила меня, закружила и властно увлекла за собой в глубину иллюминированного теремка.

На большом воздушном шаре

Мандаринового цвета

Мы с тобой проводим это лето… –

доносилась из всех углов беззаботная песенка.

Ко мне подскочил Аким Мартышин. В лучах цветных ламп он переливался, словно стеклянная шкатулка на витрине, всеми цветами радуги, всеми цветами счастья, всеми оттенками алкогольного восторга.

– Привет, Кай! Очень рад тебя видеть! Идем, идем со мной! Пока еще не все собрались, но я тебя с некоторыми познакомлю! Пойдем, мы сидим на втором этаже, оттуда всех танцующих хорошо видно! Здесь такие фрики иной раз собираются! Можно и глазам своим не поверить! – Аким хохотал и кружился, пританцовывая в модных рваных шортах и в футболке, на которой было большими буквами написано MONSENIOR. В такт его пританцовыванию трепетала цветная жидкость в его длинном бокале, украшенном тропическим зонтиком из гофрированной бумаги и обнаженной зеленоватой девушкой из прозрачного пластика, чьим плоским и вытянутым телом следовало взбалтывать химически заряженную жидкость.

Впрочем, моего приятеля, кажется, не особенно интересовали девушки – как обнаженные, зеленые, из пластмассы, так и живые, что извивались за столиками.

За деревянным большим столом сидело несколько человек – мне улыбался альбинос в красном, который назвался Митей Ландау. А также на меня уставились три пары девичьих глаз – жгуче-черные, как смола, принадлежали Лиде Джугашвили – загадочной, худой грузинской леди. Вторая пара глаз – радостная и простодушная – принадлежала девушке по имени Лаура. Лаура кокетничала, смеялась и не могла усидеть на стуле. Третья девушка была самая серьезная. Мне даже показалось, что серьезная – это слабо сказано. Пиздец, суровость ледяная лилась из ее строгих голубых глазенок.

– Привет, я Катя Гестапо. Мы тут беседовали, пока ты не пришел, о просветленышах. Просветленыши… Ты себя к ним относишь? Я вот считаю, это важно, поэтому стараюсь за собой следить. Кстати, приходи на камни, знаешь, где это?! По утрам я и некоторые, кому не похуй на себя, мы занимаемся йогой голыми. Сейчас так жарко, что только голым и можно вообще что-то делать. И вообще мне раздеваться нравится. Одеваться приходится по необходимости, но раздеваться – дико нравится.

Загорелая девушка с остро очерченными скулами вдруг залилась смехом, тявкая, хрюкая, рыча: как я понял, от радости.

Я охотно поддержал Митю Ландау в его предложении встретиться через пару часов на так называемом диване (некоем опиздинительной красоты камне, откуда открывается лучший вид на море в этом поселке). И там раскурить дружескую трубку мира.

Вдруг я увидел Бо-Пип. Она кружилась на танцполе, а в ее светлых волосах вспыхивали и гасли разноцветные блики. Она тоже увидела меня и помахала рукой, призывая присоединиться к ней в танце.

О, танец! Ты не нуждаешься в словах, восхваляющих тебя. Ты вообще не нуждаешься в словах – их все равно съест громкая музыка. Ты, танец, сильнее слов. Ты, как море, нуждаешься лишь в пловцах, лишь в плеске рук, лишь в ногах-пружинках, лишь в ликующих рыбках, беззаветно ныряющих в твои водовороты! Ты, как море, требуешь самозабвения, растворения без остатка, исчезновения в блеске радостных глаз. Ты, танец, хочешь только любви – всеобщей, океанической, смешной. А еще ты нуждаешься в облаках и чайках – золотых и янтарных чайках, самых лучших чайках на свете…

– Не выпить ли нам чайку? – спросила меня Бо-Пип после того, как мы с ней сполна воздали должное богу по имени Танец.

Мы настолько преданно услужили этому прекрасному богу, что не ведали, сколько времени убежало. И теперь у нас блаженно заплетались ноги, а на глаза стекал сладкий пот. Она взяла меня за руку и отвела в самый дальний бревенчатый угол теремка, где за деревянным столом обосновалась компания, совсем непохожая на ту, с которой я уже успел познакомиться.

Пять человек сидели рядком перед чайными чашками, где плавали лимонные солнца. Среди буйных посетителей «Степана» эти пятеро выделялись некоторой внешней чинностью. Я бы даже назвал их степенными, хотя, учитывая название кафе, их следовало бы назвать «степанными». Бо-Пип представила меня этим людям, и я услышал те самые имена, что уже слышал из ее уст, и в той же последовательности: Сигурдов, Подъяченко, Александрова, Симмонс, Ильин.

Мы с Бо-Пип присели за их столик, но беседа не завязалась. На втором этаже теремка, где я общался с друзьями Акима Мартышина, еще можно было обмениваться беззаботными фразами, здесь же слишком громко звучала музыка, а вопить во весь голос никому не хотелось. Поэтому я оказался в несколько неловком положении: пять человеческих экземпляров сидели передо мной, как на витрине, благожелательно мне улыбаясь и разглядывая меня. Мне же ничего другого не оставалось, как разглядывать их, благожелательно улыбаясь в ответ.

Общение выходило не вполне полноценное, что скрашивалось приятным вкусом крепкого чая с лимоном, а близость Бо-Пип сообщала этому напитку пьянящие свойства. Подняв глаза к резным перильцам второго этажа, я увидел, что столик, где еще недавно сидела компания Акима, теперь пуст.

Я вспомнил о приглашении выкурить трубочку на камне по имени Диван и решился позвать Бо-Пип вместе с собой, о чем я и крикнул в ее нежное ароматное ухо.

Бо-Пип кивнула в знак согласия. Мы попрощались с загадочной пятеркой посредством молчаливых и улыбчивых кивков, после чего вышли во тьму.

Проходя сквозь строй кипарисов, я снова увидел американца. Тот стоял на прежнем месте – то ли поджидая меня, то ли вообразив себя парковым изваянием. Я испугался, что он сейчас заведет со мной обещанный serious talk, но он задумчиво смотрел куда-то в другую сторону, и мы незаметно проскользнули мимо него и вскоре уже быстро шли в сторону гор.

Глава пятнадцатая

Диван

Лунная ночь.

Нагишом воздушные ванны

Принимают улитки.

Заколдованная дорожка струилась под сенью скалы, чей силуэт отчетливо напоминал тело лежащей кошки, подобравшей под себя лапы. Надо мной громоздился гигантский каменный котенок, погладить которого я мог разве что взглядом.

– Это прекрасно! – произнес я в задумчивости.

– Что прекрасно? – улыбнувшись, спросила меня Бо-Пип.

Кажется, я забыл ответить. Неожиданно наша лунная прогулка оборвалась, и я увидел силуэты Акима Мартышина и Мити Ландау, тихо хихикающих и уже раскуривающих трубку мира. Ноздри мои щекотнул пряный дымок, проскользнувший в соленом морском ветре.

– Добро пожаловать на Диван, Кай! – протягивая мне трубку, произнес Ландау.

– Да, добро пожаловать! – радостно хихикал Аким. – Располагайтесь поудобнее, Кай! Бо-Пип!

Бо-Пип заговорщически засмеялась, и мы уселись на большом, плоском камне на обрыве, откуда открывался умопомрачительный вид…

По проселочной заснеженной дороге шли две девочки. Вокруг было пустынно, безлюдно, тихо, как будто время остановилось. Только девичий смех нарушал глубокий зимний сон. Девочки шли в сторону железной дороги мимо покрытого воздушными сугробами поля, за которым виднелся белоснежный лес. По железнодорожным путям там, далеко, на станции, медленно тянулся серый поезд, в котором сидели большие, толстые кошки с грустными мордочками – полосатые, рыжие, белые, черноухие и чернолапые.

Девочки звонко смеялись, словно колокольчики на морозе, под ногами скрипел сухой снег.

Я будто проснулся от странного, морозного сна – то ли я спал минуту, то ли целую вечность. Или же меня умыкнула из теплого приморского кармана Снежная Королева и увлекла в свое царство.

Рядом сидела Бо-Пип, светящаяся в лучах лунного солнца. Аким и Ландау нечто обсуждали весело и приглушенно.

– …Ну и что? На что это похоже? – спрашивал Аким Мартышин.

– Не знаю… Непонятно. Мне кажется, это крокодил Гена… – полушепотом отвечал Митя Ландау.

– А я думаю, что это караси! Или карпы! – воскликнула Бо-Пип. – В конце концов, неважно, на что это похоже, – это прекрасно!

– Это прекрасно! Это прекрасно… – отзывалось в моей голове.

И вдруг в темном, бездонном море в призрачном свете луны я увидел…

Там, куда я смотрел, почти у самого горизонта возвышалась над мерцающим морем странная платформа на сваях, слегка накренившаяся в одну сторону, видимо, в результате давнишнего шторма. Казалось, она вот-вот рухнет, но мне уже успели мимоходом поведать мои новые друзья, что эта платформа имеет научное значение и принадлежит институту океанографии.

Мне рассказали, что платформа уже много лет существует в своем наклонном состоянии, настолько наклонном, что если уронить там стеклянный шарик или мяч, то эти предметы немедленно скатятся в море, но это не мешает платформе жить и здравствовать десятилетие за десятилетием – так иные горбуны или инвалиды проживают жизнь более долгую, чем выпадает на долю симметричным существам. Якобы эта платформа даже продолжает исполнять какие-то свои научно-исследовательские задачи, по слухам, там продолжают работать некие загадочные океанологи или океанографы. Вот и сейчас над лунной зыбью мерцал одинокий огонек на платформе. Но не этот трепещущий огонек и не сама платформа, несмотря на ее своеобразную ржавую красоту, приковывала к себе мой изумленный взгляд. Недалеко от платформы я увидел корабль. В свете лунной ночи он казался темно-белым (если такое словосочетание возможно), как стакан молока в темной комнате. Это был парусник, но не яхта, а настоящий парусник со свернутыми парусами, и он медленно скользил, сонно и призрачно приближаясь к платформе.

Я вскочил, словно меня подбросила серебряная пружина.

– Это «Мечта»! – воскликнул я, отчего-то твердо уверенный в истинности своего озарения. – Корабль капитана-индейца. Тот самый корабль, чей силуэт был зашифрован в очертаниях прекрасной виллы, когда-то стоявшей на месте моего отеля. Так вот где обитает старик с витиеватыми пальцами! Он живет на своем корабле, он таится внутри вигвама, а вигвам скрывается в капитанской каюте – так утята и волчата в древности прятались друг в друге, скрывая от мира Кощеево яйцо! Да, капитан еще жив, теперь я знаю это, хотя он был глубоким стариком уже сто лет назад, когда построил свою затейливую виллу на этом берегу! И теперь я знаю, какое именно сокровище привез он из своих скитаний, – где-то далеко-далеко, куда завлекли его паруса корабля, он раздобыл секрет бессмертия! Этот капитан – океанический Кощей, и, возможно, временами он приплывает на эту загадочную платформу среди моря!

Словно в подтверждение моих слов, я отчетливо увидел, как от корабля, среди холодных лунных бликов, отчалила шлюпка и быстро заскользила в сторону платформы.

– Надо доплыть туда! – восторженно продолжал я свою опьяненную речь. – Кто-нибудь из вас доплывал когда-нибудь до этой платформы?

Я обернулся к своим друзьям. Аким, Ландау и Бо-Пип сидели неподвижно, обхватив колени, словно три кошки, замершие в форме кувшинчиков с лунным молоком. Во тьме мерцали их сонные, мечтательные глаза. Мне показалось, они долго медлили с ответом, и внезапно налетевший ветер успел зашторить луну длинным крокодилообразным облаком, прежде чем один из них (это был Ландау) наконец произнес:

– Да, я доплывал туда, Кай. Один раз. Всего лишь один раз. Там странно, но… Но если ты хорошо плаваешь, Кай, мы можем попробовать доплыть туда завтра.

– Но завтра корабля уже не будет там, я уверен! Поплыли прямо сейчас!

Ландау медленно поднялся с каменных морщин Дивана. Лица его я не видел: луна скрылась за облаком, и тьма поглощала все вокруг. И снова мне показалось, что я долго ждал ответа. Только скрипели кривые пихты под обрывом. Наконец в налетевшем ветре прозвучал его голос, медленный, тихий, словно бы вязкий и пропитанный темной, горькой смолой:

– Ну что же, Кай. Я вижу, ты – смелый парень. Я тоже не из робких и люблю испытания. Если ты уверен, что доплывешь, то я готов. Сейчас так сейчас.

В этот момент мне на висок упала холодная капля дождя.

Глава шестнадцатая

История дождевой капли

В детстве у меня была книжка «История дождевой капли». Кажется, эта книжка имелась тогда у всех советских детей. Вышла она еще в пятидесятые или ранние шестидесятые годы и, видимо, гигантским тиражом, потому что встречалась во всех детских садах, детских поликлиниках, детских больницах и прочих местах детского обитания. Книжка рассказывала детям про круговорот воды в природе. Видимо, советская педагогическая мысль полагала (и не без оснований), что ознакомление невзрослого ума с всевозможными свойствами той планеты, на которой все мы оказались, должно начинаться с капли воды. Маленький читатель и сам ощущал себя каплей в потоке антропогенного ливня, поэтому нечто глубоко умудренное скрывалось в этой простенькой книжке, предназначенной для массового просвещения. Меня всегда завораживала эта книжка, но особенно нравилось ее название – «История дождевой капли». Да и сейчас это название кажется мне магическим. С одной стороны, присутствует в нем нечто андерсеновское («История бутылочного горлышка»), с другой – нечто от дзенских притч.

Уже довольно давно (не помню когда) придумался, а точнее, привиделся мне фильм под этим названием. Это явилось как галлюцинация в форме фильма (меня такие посещают нередко). И, если повезет, когда-нибудь это станет фильмом в форме галлюцинации. Вообще перетекание явления под названием «галлюцинация-фильм» в иное явление под названием «фильм-галлюцинация» очень занимает меня. Первое явление (галлюцинация) есть дело нерукотворное, непроизвольное, благодатное, однократное, невоспроизводимое. Второе (фильм) – рукотворное, умышленное, воспроизводимое. Фильм можно посмотреть много раз, его можно показать другим. Галлюцинацию видишь только ты, и никогда не увидишь ее снова. А если она и явится тебе еще раз, то будет уже иной.

Впрочем, и любой фильм ты смотришь каждый раз иными глазами. И все же отснятый фильм существует в качестве объекта, и реальное существование этого объекта обнаруживается и утверждается в тот момент, когда ты обсуждаешь этот фильм с другими зрителями. Но данный фильм не таков. Он покамест – лишь воспоминание об утраченном видении.

Итак, фильм. В отличие от детской книжки, этот фильм не покажет нам полный цикл водяного круговорота со всеми его испарениями, воспарениями, впитываниями, выпариваниями, превращениями в снежинку, в каплю росы на цветке, в струйку пара, с путешествиями по капиллярам земли, сквозь тела птиц и млекопитающих, с бесчисленными новыми вознесениями к облакам.

Здесь лишь фрагмент капельной жизни. Все начинается с того, что капля (назовем ее Генриетта) падает с неба в составе осеннего дождя и попадает на стекло длинного окна высокого, многоквартирного дома.

Время фильма (полный метр, естественно) – это растянутое (раздвинутое наподобие ширмы или же распахнутое, как веер) время стекания этой капли по стеклу этого окна. Каскады оптических эффектов (здесь не обойтись без помощи изощренных аниматоров, каковые, возможно, еще не объявились в галактическом Голливуде) позволяют Генриетте отражать поочередно то, что происходит в комнате, чье окно она орошает, а также то, что творится снаружи, а именно в окнах близко расположенного и столь же высотного дома. Действие разворачивается в Нью-Йорке, полагаю.

На пути своего стекания по стеклу этого длинного вертикального окна (форма окна свидетельствует о том, что в этом доме очень высокие потолки, а следовательно, дом относится к разряду фешенебельных) Генриетта постоянно сливается с другими каплями, образуя коллективные идентичности мимолетного свойства. Объединившись в самой верхней части оконного стекла с каплей Луизой и каплей по имени Джон, наша героиня на краткое время становится составной частью струйки Арнольд, но затем, совершив небольшой извивающийся вираж, Генриетта покидает струйку Арнольд и примыкает к струйке Гвиннет, куда уже влились капли Альберт, Оттавио и Линда. Однако вскорости струйка Гвиннет раздваивается, и наша героиня, оставшись в компании одной лишь Линды, некоторое время продолжает свое путешествие вдвоем с компаньонкой, пока к ним не присоединяются Арман, Бриджит, Александр, Наташа и Томас. Все вместе они образуют особо витую и затейливую струйку Элеонора, но век Элеоноры недолог, она быстро распадается на четыре потока. Эти потоки назовем Эмма, Нефертити, Исмаил и Зулейка. Генриетта входит в группу Исмаил, но, видимо, что-то не устраивает ее в этой группе, наша героиня быстро автономизируется, но ее тут же поглощает струйка Стэн, представляющая собой текучий коллектив из восьми капель. Поначалу Генриетта чувствует себя вполне органично в этой странствующей компании, но затем некое экстремальное событие, о котором нам еще предстоит рассказать, сотрясает стекло, по которому путешествует Генриетта. И эта встряска приводит к тому, что наша героиня отделяется от Стекла, чтобы в свободном отвесном падении пролететь мимо всех нижеследующих этажей этого высоченного дома. Генриетта летит в гордом одиночестве, а ее полет завершается падением на уличный асфальт, где лежит красный шарф. Генриетта впитывается шерстью шарфа вместе с довольно обширной компанией своих коллег. Генриетта не чувствует отвращения к красному цвету, напротив, этот цвет ее даже чем-то привлекает, она находит вполне уютным свое новое обиталище, состоящее из красных шерстяных волокон, и даже подумывает, не обосноваться ли ей здесь на некоторое время, но чьи-то смуглые и ловкие руки (узкие темные пальцы схвачены перстнями) быстро выжимают шарф, свернув его жгутом, и Генриетта оказывается на асфальте. Зритель нашего фильма уже составил себе некоторое представление о неунывающем характере Генриетты, поэтому он с удовольствием наблюдает, как наша юная героиня в составе весьма многолюдной (точнее, многокапельной) струйки Элоиза стремится к решетке водостока, проворно огибая осколки стекла, разбросанные на поверхности асфальта. Но не успевает струйка Элоиза низвергнуться во тьму водостока, как она встречается и отчасти сливается воедино с весьма необычной струйкой по имени Рудольф. Если можно говорить о скоропалительной свадьбе Элоизы и Рудольфа, свершающейся на асфальте, то речь здесь идет о межрасовом браке. Выше мы назвали струйку Рудольф необычной. Да, эта струйка крайне необычна с точки зрения Генриетты. И хотя Генриетта, как уже было сказано, не испытывает неприязни к красному цвету, она все же не на шутку изумлена совершенно непривычным для нее составом струйки Рудольф. Все капли, составляющие эту неожиданную струйку, темно-красного цвета, и они гораздо более тяжелые и вязкие, нежели те, с которыми Генриетта имела возможность знакомиться ранее. Тем не менее общительная Генриетта все же вступает в достаточно тесный контакт с красными элементами, прежде ей незнакомыми. Рудольф и Элоиза объединяются и совместными усилиями образуют струйку по имени Роза, которая движется по поверхности асфальта быстрее, чем двигался Рудольф, но медленнее, чем текла Элоиза. В составе Розы наша героиня – любознательная Генриетта – наконец обрушивается во влажную подземную тьму водостока, где ей предстоит изведать еще немало увлекательных блужданий, прежде чем она воспарит обратно в родное небо и снова сделается гражданкой облачных масс.

Но мы несколько забежали вперед, значительно обогнав течение излагаемого фильма.

Вернемся в те времена, когда Генриетта еще пролагала свой путь по стеклу длинного окна. Вернемся, чтобы поговорить об отражениях. Мы уже упоминали об отличных отражающих способностях Генриетты, присущих ей как в силу живости ее нрава, так и в силу того высокого уровня мастерства, которого в наши дни порою достигает компьютерная анимация. В контексте этих упомянутых обстоятельств Генриетта превосходно отражает (естественно, закругляя отражаемое) комнату, по окну которой она странствует, а также то, что в этой комнате происходит. В комнате в этот момент разыгрывается любовная сценка, причем в стадии кульминации. Мужчина и женщина телесно и тесно соединены, а судя по тому, что оба они при этом совершенно одеты и даже не сбросили с плеч мокрые дождевики, можно заключить, что связь их незаконна, а свидание совершается в спешке. Их влажные лица бледны от страсти, но также от тревожного напряжения.

Генриетта не успевает покинуть струйку Арнольд, когда большая боевая группа капель иного рода, невидимых зрителю, извергается из тела мужчины и внедряется в тело женщины. Каким-то поразительным, поистине телепатическим способом мы, зрители фильма, догадываемся о том, что этот выплеск не останется без последствий, – в этот момент зарождается жизнь нового человека, причем человека, чья судьба и деяния окажутся впоследствии достаточно поразительными. Этот человек, в свою очередь, произведет на свет несколько детей, которые также не останутся бесплодными. Таким образом Генриетта отражает скрытое событие, влекущее за собой будущие значительные ветвления. Но это не единственное событие, происходящее в этот момент в комнате. В миг, когда лицо любовника искажается гримаской оргазма, в глубине комнаты распахивается дверь, и Генриетта отражает вошедшего с пистолетом в руке. Это мужчина в тяжелом мокром пальто с меховым воротником – такие пальто всегда бывают тяжелыми, а тут еще оно отяжелело от дождя. Лицо его несет на себе печать ярости, мокрые волосы облепили лоб – уж не обманутый ли это супруг, застукавший любовников в пиковый момент их преступной близости? Мужчина вскидывает руку с пистолетом, целясь в голову любовника.

Но мы уже сказали о том, что пронырливая и отзывчивая Генриетта, в процессе своего струения по стеклу этого окна, отражает не только то, что происходит внутри комнаты, но и то, что происходит снаружи. А именно: она отражает два окна в доме напротив, которые расположены близко друг к другу, но принадлежат к разным квартирам. В одном из этих окон полумрак, другое ярко освещено. Но ни одно из окон не безлюдно. В темном окне угнездился снайпер – он уже прильнул оком к оптическому прицелу своей профессиональной винтовки, которая направлена в окно той самой комнаты, где страстно соединяются потерявшие бдительность любовники. И целится он опять же в голову любовника – и уже поймал в свой окуляр бледное от страсти лицо. Но снайпер не знает о том, что в соседнем окне на подоконнике стоит пузатый человек, который в это роковое мгновение решил свести счеты с жизнью. Человек на подоконнике одет в песочного цвета костюм и только что его шею обнимает длинный красный шарф, но он позволил ему соскользнуть со своих широких плеч, и теперь пузан внимательно следит за плавным падением шарфа, собираясь последовать за ним в бездну.

В момент, когда палец снайпера ложится на спусковой крючок, мужчина в песочном костюме делает шаг и обрушивается вниз. Промельк грузного тела в поле бокового зрения заставляет снайпера вздрогнуть в момент выстрела, и этого достаточно, чтобы пуля досталась не тому, кому она предназначалась. Пробив стекло и свистнув над бледным ухом любовника, пуля поражает обманутого супруга, но Генриетта не успевает отразить его агонию, потому что вздрогнувшее стекло окна, в котором внезапно образовалась пулевая дырка, отбрасывает субтильное водяное тельце Генриетты, и далее она переходит от скольжения по поверхности к свободному падению.

Таким образом Генриетта становится невольной свидетельницей целого пучка событий, уместившихся в одном мгновении: застигнутая измена, эякуляция, влекущая новые жизни, убийство, самоубийство…

А также маленькая и загадочная кража. Кто знает, сколько еще миллиардов микрособытий скрываются за фасадом этого кинематографического сцепления? Наиболее таинственным персонажем фильма является низкорослый, но богато одетый индус с перстнями на пальцах, который зачем-то похищает красный шарф самоубийцы. Поступок совершенно необъяснимый. Ни мы, зрители фильма, ни маленькая прозрачная Генриетта, ни даже проницательные нью-йоркские копы – никто никогда не узнает, зачем индус похитил мокрый красный шарф.

Глава семнадцатая

Доплыть до платформы

И вот я уже плыл в прохладной, спокойной воде, черпая ее своими руками, будто ковшами. Я пребывал в полной и совершенной невесомости, мое тело, как и моя голова, были абсолютно пусты. Мне показалось, я исчез.

Что такое исчезновение? О, исчезновение – самая тонкая и в то же время самая всеобъемлющая вещь на свете. Исчезновение – это не смерть, не трансформация, не выход, не вход. Исчезновение – это безграничная малость, уравновешивающая собой все бесчисленные появления. Я исчез, и в то же время я наслаждался до рыбьего визга этим исчезновением – а кто же тогда наслаждался, если я исчез?

Наслаждалось море, оно всегда наслаждается всеми нашими наслаждениями.

Затем я снова появился. Выяснилось, что, пока я отсутствовал, я почти доплыл до платформы. Я уже видел перед собой ее ржавые сваи, обросшие длинными склизкими зелеными локонообразными бородами, медленно шевелящимися в серой воде. По металлической лестнице, чьи ступени местами проржавели до тонкости коричного печенья, я поднялся на платформу и долго бродил по ней, чувствуя себя йогом – босыми ногами по битым стеклам, – но я не поранился.

Ландау со мной не было. Может, не решился плыть, а я не заметил этого. Увы, я не обнаружил на платформе ничего, что сообщало бы о тайном пристанище капитана-индейца. Не обнаружил я также никаких следов живого присутствия каких-либо океанологов или океанографов. Хотя, вероятно, лет десять тому назад они еще работали здесь, теперь же все стояло в запустении, под ногами повсеместно хрустело битое стекло, валялся разнообразный мусор. Кое-где светились пыльные и тусклые лампы в решетчатых колпаках, но освещали они лишь смрадные соленые лужи на битых кафельных полах, а также безгласные и безглазые заброшенные агрегаты, когда-то, видимо, имевшие научное предназначение. Потеряв его, эти технические объекты сделались оцепеневшими и заколдованными чудовищами моря, живущими на покосившемся наклонном острове. Местами виднелись черные пятна от костров: нетрудно предположить, что обитатели яхт и брутальные владельцы моторных лодок с их подружками давно облюбовали эту платформу для своих отстегнутых миниатюрных пикников, оставив на память золу, островки гари, стеклянные плоды алкоголизма, унылые использованные презервативы, свидетельствующие о безопасном, а возможно, и об опасном сексе.

Я блуждал по забытым комнатам, где стояли письменные столы, еще не ушедшие на дно морское, но, казалось, уже поросшие ракушками. Они прикипели к бетонному полу или же были к нему припаяны, иначе они съехали бы со своих мест под собственной тяжестью, – все комнаты были наклонными, это делало их похожими на каюты полузатонувшего корабля.

С самого начала моих блужданий по платформе какое-то литературное воспоминание брезжило в моем мозгу: в глубинах детства я читал в какой-то книге (которую, кажется, страстно любил) о подобных наклонных комнатах… Да, вспомнил: это была книга Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна» – повесть, обожаемая мною до безумия, до оторопи, до холодных пылинок.

В этой повести есть момент, когда Гекльберри Финн скрывается на речном острове, полузатопленном во время наводнения. Обследуя остров, он видит приставший к острову дом, унесенный разливом реки: этот дом увяз в тростниках в наклоненном на бок состоянии.

Финн залезает в этот дом. Нижние комнаты заполнены мутной илистой водой Миссисипи, а на втором этаже, в одной из наклоненных комнат, он обнаруживает голого мертвеца.

Пронзительное убеждение, что я – Финн, убежавший на лодке, предварительно инсценировав свою смерть, овладело мною. Я знал, что вырос в рабовладельческих штатах и что предпочитаю свежие объедки той аккуратной снеди, которую принято раскладывать на перламутровых тарелках. А также я знал, что стоит мне сделать еще несколько шагов по битому стеклу – и я увижу голого мертвеца.

Я прошел эти несколько загипнотизированных шагов (осколки хрустели под ногами, как палая листва стеклянной осени) и увидел павшего. Труп лежал на мокром кафеле среди мусора и рваных полосок морской пены. Свет электрической лампочки падал на его лицо. Я узнал американца, который хотел о чем-то серьезно поговорить со мной, но не смог…

Труп американца! Все же я не Финн, а Нильский, и волею судеб пишу сейчас на русском языке, поэтому следует спросить себя: когда впервые труп американца появился в русской словесности? Возможно, это произошло в рассказе Ивана Бунина «Господин из Сан-Франциско», где американец сначала обряжает себя, последовательно надевая трико, рубашку, пластрон, смокинг, брюки, носки, туфли, а затем умирает, после чего гигантский океанический лайнер танцует под вой джаза и океана, а величественный труп американца лежит в стальном трюме – одинокий, надменный, толстый, океанический. Атлантический мертвец. Холодное тело атланта. Мертвый атлант расправляет холодные, мертвые плечи. Это то самое тело, которое поддерживало балконы и земные шары. А затем хлынули потоки, реки, водопады янки, стреляющих друг в друга из пистолетов, – их лица накрывают шляпами в сотнях фильмов. Потом, уже в шестидесятые, объявился светловолосый труп президента Кеннеди, которого застрелил загадочный снайпер Ли Харви Освальд. Этот труп настолько тронул совокупную душу России, что душа отозвалась песней, исполненной дрожащим от избытка человечности голосом Марка Бернеса:

Колокола в Америке рыдают

И птицы замедляют свой полет.

И статуя Свободы, вся седая,

Тихонько по Америке бредет.

Она бредет средь сумрака ночного,

Покинув свой постылый постамент,

И спрашивает строго и сурово:

Американцы, где ваш Президент?

Американцы! Где ваш Президент?

Американцы! Где ваш Президент? Он лежит мертвый и одинокий в эпицентре русской души. А еще влажное тело Джима Моррисона в парижской ванне. Тело шерифа, пронзенное стрелой.

Я приблизился к трупу. Лицо сохраняло простое и серьезное выражение без привкуса испуга или страдания. Но самым поразительным в этом трупе было нечто, что с первого же взгляда превращало его из «американского мертвеца» в «труп бледнолицего» – из его груди торчала стрела с ярким индейским оперением.

Глава восемнадцатая

Иностранцы

Появилась откуда-то приземистая австрийка в черном платье. Мадам Грета. Она подарила моему папе золотую зажигалку. Стоило откинуть золотой колпачок – и зажигалка не только выдавала длинный и острый язык огня, но еще и пела песенку звонким потусторонним голоском: «Аh, mein Lieber Augustin, Augustin, Augustin…»

Мне очень хотелось выцыганить у папы эту зажигалку (полюбилась песенка). Но зажигалка была золотая, и мне ее не отдали. Жаль. Ah, mein Lieber Augustin… Зажигалка потом потерялась.

Мадам Грета увлекалась спиритизмом. Все тогда были настроены на общение с умершими. Но мадам Грета не гоняла блюдце по ватману. На своих спиритических сеансах она использовала магнитофон «Грюндиг». У нее умер муж, и она общалась со своим покойным мужем по имени Фриц. Записывала на кассету вопросы, адресованные Фрицу, оставляя паузы для ответов. Затем прослушивала запись – там якобы звучал потусторонний голос Фрица. А может, это был Augustin… Не знаю, я сам не слышал. Не бывал на ее спиритических сеансах. Слышал только рассказы мадам Греты об этом.

Иностранцев всегда было много в нашей жизни. Нередко прибывающие в Москву иноземцы стремились познакомиться с артистическим подпольем, поэтому кто только не появлялся в магическом подвальчике на Маросейке, где гнездилась мастерская моего отца. Самые разные персонажи из всевозможных стран желали посетить легендарного Виктора Пивоварова, нежного гения, гостеприимно угощающего визитеров квашеной капустой, картошкой и водкой. Послы Швейцарии и Венесуэлы, корреспонденты американских газет, музыканты, странствующие меланхолики, проходимцы, авантюристы, торговцы, шпионы, скромные миллионеры, старики, шахматисты, чиновники, коллеги-художники. Таинственные дамы без определенных занятий вроде мадам Греты. Приехал Поль Торез, высокий белобрысый француз, сын Мориса Тореза, видного французского коммуниста, некогда возглавлявшего компартию Франции. В Москве, если не ошибаюсь, до сих пор есть улица, названная в честь Мориса Тореза. Мы тогда с папой и художником Ильей Кабаковым жили в доме творчества «Сенеж», на берегу большого заснеженного озера. Француз приехал к нам с сыном, моим ровесником. Очень румяный, кучерявый, капризный мальчик в красно-черном полосатом свитере. Как бы эталон французского мальчика. Я был тогда истовым, фанатичным обожателем свиней. Розовые твари жили по соседству в маленьком хлеву. Я подглядывал за ними в щелку между досками, из коих сложен был сарайчик. Я осуществлял это подсматривание настолько часто, насколько мог (то есть несколько раз в день). Желая развлечь французского мальчика, я вознамерился пригласить его взглянуть на свиней. Но я не знал ни слова по-французски. Я спросил у взрослых, как будет по-французски «свинья». Затем, подойдя к кучерявому мальчику, я стал повторять это слово, совершая приглашающие жесты в сторону сарайчика. Но внук Мориса Тореза в ответ разразился слезами. Он решил, что я обзываю его свиньей.

Поль Торез, в отличие от своего отца, не был коммунистом. Возможно даже, был слегка антикоммунистом, поэтому и дружил с московскими художниками-подпольщиками. Тем не менее его все же радушно принимали в СССР как отпрыска великого друга Советского Союза.

Какие еще случались персонажи? Существовало тогда (семидесятые-восьмидесятые годы) в Москве негласное сообщество под названием «Союз проституток». Сообщество довольно многолюдное. Составляли его молодые девушки, как правило, недурные собой. Они, собственно, вовсе не являлись проститутками. Но, в шутливом духе, называли себя таковыми. Просто у всех этих девушек имелась ясная, отчетливо обозначенная цель – выйти замуж за иностранца и уехать с ним за границу. Девушки из «союза проституток» (или даже «профсоюза проституток») дружили с подпольными художниками. Причем по двум причинам. Во-первых, им нравились сами художники. Во-вторых, в мастерские художников постоянно шлялись разнообразные иностранцы, порою достаточно выпуклые.

В мастерских с ними можно было познакомиться, затусоваться. Поэтому девушки из «союза проституток» дружили с художниками. Все это были девушки из интеллигентных семей, в подавляющем большинстве дочурки переводчиков и преподавательниц иностранных языков. Впитав в себя с малолетства иностранные языки, эти миловидные девушки искали применения своим знаниям. Одна девушка по кличке Кенгуренок, приятельница моего папы, нашла себе англичанина, которого наградила прозвищем Моржик. Кенгуренок с Моржиком часто приходили в подвал на Маросейке. Кажется, это был первый англичанин, которого я имел возможность созерцать.

Он обладал всеми необходимыми элементами стереотипного британца, кроме, пожалуй, английского юмора. Все остальное, неизбежное, присутствовало: твидовые пиджаки, фланелевые рубахи в мелкую клетку, галстуки цвета болотной тины, журавлиные ноги, светлый взгляд, всегда приоткрытый рот. Манера держать руки в карманах брюк, сминая полы пиджака. И главное – флегма, бездонная флегма. Выражение лица одновременно несколько потерянное, но при этом невозмутимое. На самом деле его звали Роджер, но никто не осмелился бы назвать его Веселым Роджером. В нем не наблюдалось ничего пиратского, ничего черепообразного. Никакая внутренняя черепашка не кочевряжилась в этом англичанине, несмотря на его заторможенность. Никогда не видел я его смеющимся или даже улыбающимся. Нечто северное, сугубо моржовое? Отчасти. Видал я таких северян, которые раскалывались, как звонкий лед. Помню, пришел к папе один финский торговец в желтом костюме. Папа стал показывать ему свои картины, рисунки… Гость сидел с каменным лицом, молчал, хмурился. Казалось, ему ничего не нравится, не развлекает. Но затем он вдруг закрыл лицо руками и порывисто зарыдал. Северная душа отозвалась на некую пронзительную составляющую, присутствующую в папиных рисунках.

Да, мой папа – добрый мудрец. Настоящий добрый и чувствительный волшебник. Иногда он казался мне немного беззащитным. Иногда мне мерещилось, что он относится к людям с чрезмерным доверием. Но на некоторых людей действительно можно положиться – таковы были Кенгуренок с Моржиком. Я бы не возражал, если бы они всегда и везде сопровождали нас, оберегая от неведомых опасностей. Кенгуренок очень умна, сообразительна, проницательна. Хрупкая на вид, но чрезвычайно бойкая девушка, примечающая все окрест себя. При этом преданная моему папе всей душой, как буддийский паломник предан Будде. Моржик невозмутим и надежен, как истинный солдат Империи. Мы часто бродили вчетвером по Новодевичьему кладбищу под моросящим дождем. Моржик обожал Новодевичье кладбище. Не знаю, чем этот некрополь его так обворожил, но казалось, что ему не нужны иные туристические аттракционы. Его не волновали Кремль, мавзолей, русские монастыри. Его не магнетизировали очаровательные усадьбы давно угасших помещиков. Ему вполне хватало Новодевичьего кладбища.

Заодно расскажу известный анекдот:

В администрации Новодевичьего кладбища звонит телефон.

– Алло?

– Это Новодевичье кладбище?

– Да.

– А новые девочки есть?

Юморок черноват, но не лишен антрацитового блеска. Новые девочки появлялись постоянно. Их порождал московский воздух, их генерировал щедрый и обворожительный «союз проституток». Они смеялись, читали стихи, бродили среди гранитных могил советских администраторов.

Но Моржик не жаждал новых девочек – он любил Кенгуренка. Взирая на эту парочку, я думал: вот оно, оправдание человеческого вида. В дикой природе кенгурята и моржики живут поодаль друг от друга, их разделяют пустыни, моря, эвкалиптовые рощи, горные хребты, ледники, чудовищные щели в земле. Их разлучает строение их тел. Им не дотянуться друг до друга, не пробиться сквозь тысячу биологических и географических барьеров и преград. Но любовь к далекому другу зарождается в их сердцах. И тогда их души воплощаются в человеческих телах, чтобы наконец воссоединиться. Сметливая русская девушка и хладнокровный англичанин. Прыгливое австралийское животное и северный, складчатый мешок с бивнями. Они нашли друг друга, чтобы объединиться под эгидой любви.

Ну и, конечно же, американцы. Точнее, американские журналисты. Мои родители подружились с Робертом Кайзером, корреспондентом газеты Washington Post, чрезвычайно обаятельным человеком. Роберт и его жена Ханна частенько навещали нас. Роберт курил маленькие голландские сигары «Схуммельпеннинк» – на память об этом американце до сих пор хранится у меня плоская металлическая коробочка от этих сигар с изображением румяного буклястого господина в красном камзоле восемнадцатого века. Видимо, это и есть минхеер Схуммельпеннинк, производивший сигары на далеком острове Суматра. Роберту нравилось все голландское. Как-то раз он принес нам ящик голландского пива в узких цилиндрических баночках из тонкой жести. Тонкая жесть. Таких баночек из тонкой и гибкой жести тогда не было в СССР. В тот день я впервые попробовал пиво. Мне пришелся по душе его горький вкус. Считаю этот момент существенной инициацией. Когда человек по фамилии Пивоваров впервые в жизни пробует пиво – это существенная инициация. В детском саду, а затем в школе ровесники называли меня исключительно Пиво. И вот, в шестилетнем возрасте, я встретился со своим жидким тотемом. Впервые отведал древний магический напиток, якобы покровительствующий моему роду. И напоил меня этим друидским напитком американский император – Боб Кайзер. Вскоре Роберта выслали из СССР за шпионаж. Его обвинили в том, что он работает на ЦРУ. Возможно, так оно и было – не знаю. В таком случае могу засвидетельствовать, что в те времена среди агентов ЦРУ встречались очаровательные люди. Боюсь, нынешние агенты не столь милы. Хотя… не знаю. Вернувшись в Америку, Роберт Кайзер написал книгу о Советском Союзе. Называется, кажется, «Frozen Russia» или что-то в этом роде. Не помню точно. В этой книге упоминается наша семья. Ханна Кайзер, вернувшись в Штаты, стала заниматься социальной реабилитацией опасных преступников. Она ходила по американским тюрьмам, знакомилась с заключенными преступниками, подыскивая им занятия, которым они могли бы посвятить себя после выхода на свободу.

На смену Кайзерам явился Питер Оснос, еще один корреспондент Washington Post. Он тоже подружился с моими родителями. И его тоже вскоре выслали из Советского Союза за шпионаж. Опять же, я не осведомлен о его делах, но выглядел он действительно как стопроцентный агент из американского фильма. Я бы выслал его за один лишь его облик. Всегда в черном костюме, в белой рубашке, в очках в черной массивной оправе. Очень живой и остроумный человек.

Третьим в этой гирлянде корреспондентов Washington Post стал Кевин Клосс. Этот журналист одевался как советский заброшенный гражданин. Редко брился, носил советское драповое пальто и пыжиковую шапку. Прикид среднестатистического подмосковного алкаша, но американская физиономия (одновременно как бы растерянная и в то же время сосредоточенная) выдавала его. Мы ходили в гости к Клоссам, навещали их в большом многоквартирном доме, где жили иностранные корреспонденты. Я дружил с их детьми Брайаном и Ниной. Приходили мы к ним даже на Christmas: помню, как громоздилась величественная индейка посреди праздничного стола, возвышаясь, как некая мясная гора. Жареный айсберг.

Помню польского художника Краузе, язвительного господина, который издевался над советскими иллюстраторами детских книг, называя их манеру изображения педиковато-кроликоватой. Не полюбилась сердцу шляхтича советская изнеженность. Сам он был графиком-виртуозом, мастерски рисовал сюрреалистические, предельно детализированные карикатуры для модного в те годы польского журнала «Шпильки». Этот человек напоминал злобного и талантливого Горна из романа Набокова «Камера обскура». Горн создал образ подопытной крысы Чапи, зловеще-жалостливой тварюшки, резвящейся среди медицинских инструментов. Графические истории о Чапи кочевали по страницам вымышленных журналов. Краузе тоже создал собственное существо – неопознаваемое, полностью покрытое волосами, напоминающее живой шалаш. Имя этого существа я забыл. Полагаю, Краузе вернулся к себе в Варшаву из Советского Союза с небольшой шпилькой в жопе – воткнули ему на прощание советские педиковатые крольчата.

С американской девочкой Ниной Клосс я ходил в Парк Горького швыряться летающей тарелкой. Плоская пластиковая тарелка-бумеранг вылетала из наших детских рук и снова возвращалась к нам, описав в воздухе изгибающийся круг. Игра не слишком развлекательная, но мне нравилась красивая американская девочка.

Как-то раз я спросил ее:

– Will you marry me when we grow up?

– Of course, I will, – ответила она серьезно, без улыбки.

Вскоре Клосса, по налаженной схеме, выслали за шпионаж. С тех пор не встречал я нигде и никогда свою несостоявшуюся невесту Нину Клосс, doughter of spy.

Английский мой был омерзителен. Я плохо учился в школе, неприлежно занимался с домашним преподавателем английского Дмитрием Авенировичем Ханиным, православным диссидентом, который всегда излучал специфический запах, напоминающий старое, влажное пальто. Чтобы отвлечь учителя от очередного английского урока, я подсовывал ему редкие богословские сочинения из папиной библиотеки. Он не мог противиться магии теологического текста, погружался в чтение, а я тем временем лепил из разноцветного пластилина крошечных вельмож и придворных дам.

В один прекрасный день приехала из Парижа знаменитая Дина Верни. Появилась в папиной подвальной мастерской на Маросейке. Приземистая старуха с черными пронзительными глазами. Обликом – цыганистая торговка с одесского рынка. Наверное, ее нельзя отнести к категории иностранок, хотя и прожила она всю жизнь во Франции. Но я все же воспринимал ее как иностранку. Легендарная особа, некогда муза Аристида Майоля, подружка Эрика Сати. Всю жизнь мне сопутствовал ее тяжеловесный голос, исполняющий с одесско-парижским акцентом блатные песни.

Когда весной мы встретились,

Черемуха цвела,

И в темном парке музыка играла,

И было мне тогда еще совсем немного лет,

Но дел успел наделать я немало.

Метал я скок за скоком,

А после для тебя

Швырял хрусты налево и направо

А ты меня любила и часто говорила,

Что жизнь блатная хуже, чем отрава…

Дина достигла вершин в жанре исполнения великолепных блатных перлов, привнеся в это дело даже некоторые не вполне заметные элементы авангардной музыки в духе ее приятеля Сати.

Эй, начальничек, ключик-чайничек,

Отпусти меня да на волю.

А дома ссучилась, а дома скурвилась

Милая по мною.

Но начальничек, эх, ключик-чайничек,

Не дает поблажки.

И жиган молодой, ой, жиган-жиганок,

Гниет в каталажке.

Ходят с ружьями, ох, суки-стражники

Днями и ночами.

А вы скажите мне, да люди-граждане,

Кем пришит начальник?

Нагие изваяния Дины Верни, созданные Майолем, украшают сад Тюильри. Леди Помона с маленькими яблоками в руках. Впрочем, для Помоны ему позировала, кажется, другая девушка. После того как удивительная старая колдунья покинула папину мастерскую, мне привиделся страшный сон (у меня сильно подскочила температура в ту ночь). Вероятно, меня впечатлило, как взрослые прикуривают друг другу сигареты. Снилась тусовка странных существ, как бы неких чудовищ. У некоторых во рту были языки-сигареты, у других – вместо языков – язычки пламени. Сигаретоязыкие подходили к огнеязыким, раскрывали свои рты и подкуривали свои языки-сигареты от языков-огоньков. Проснувшись, я зарисовал этот сон. Недавно нашел этот детский болезненный рисунок – в уголке листа рукой моего папы написано: Дина Верни, 1973 год.

Все же мне удалось продемонстрировать французскому мальчику сенежских свиней. Мы прильнули глазами нашими к щели в дощатой стене сарая и взирали на их розоватые, величественные тела. Ловили их лукавые, умудренные взгляды, сдержанно блестящие в полутьме. Свиньи улыбались, двигали своими пятачками. К сожалению, они не произвели особо сильного впечатления на внука французского коммуниста. Кажется, ему вообще не нравилось в России. Он скучал, капризничал, мотал своей кучерявой головой, не понимая, зачем его вообще привезли в эту замороженную страну.

Если бы владел бы я французским языком, то произнес бы перед этим мальчиком восторженный панегирик свиньям. Убедил бы его, что слово «свинья» никак не может восприниматься в качестве оскорбления, поскольку обозначает существо возвышенное, мудрое и таинственное.

Но способностями к иностранным языкам я не блистал. Зато обожал акценты. Ценю иноземцев, изъясняющихся по-русски. Пускай они как угодно коверкают и ломают наш язык – меня это никогда не смущало. Даже, наоборот, радовало. Мои родители не владели иностранными языками, поэтому навещали их чужеземцы, так или иначе говорящие по-русски. Стоило удалиться очередному такому гостю, как я тут же начинал воспроизводить его или ее акцент. Достоверно и с наслаждением изображал английские, американские, швейцарские, австрийские, французские, чешские, польские, финские и прочие акценты. Подбегал я стремглав к телефонному аппарату, набирал первый попавшийся набор цифр и затем вступал в долгие и трогательные беседы с неизвестными мне людьми, корча из себя маленького терпкого иноземца, заблудившегося меж грандиозных сугробов замороженной страны.

Глава девятнадцатая

Вымышленные иностранцы

Некто Гульд не отражался в зеркале, а некто Гавор (прибывший из Венгрии) только в зеркале и был виден. Некто Крейчи являлся родинкой на локте Антона Борнеску.

Наконец, одна гибкая туристка из Южной Кореи по прозвищу Ивовый Прут свивалась в тонкое, влажное кольцо, чтобы напомнить о своих спортивных достижениях.

Если уж речь зашла о спорте, то вот еще заезжий колумбийский шахматист по имени Гуго Дасна – его привычки остались тайной, отягощающей тайной, отвратительной тайной. И все же нашим молодым шахматистам (волей-неволей) приходилось встречаться с Гуго Дасна за шахматной доской, сдержанно поблескивающей в полумраке турнирного зала. Там играл и страдающий обмороками Кнут Снутт.

Ну и конечно же, Оливия Франкл, великолепная Оливия Франкл! Я познакомился с ней в том же самом турнирном зале в гостинице «Международная», куда приходил я, влекомый магией шахмат. Оливия была тогда почти старухой (во всяком случае, казалась таковой моим полудетским глазам). Свои же премудрые очи она прятала за оливковыми стеклами непрозрачных очков. К ней прилепились и двое ее друзей – веселый Домберлинг и доктор Гидеон Рихтер. Вначале я подумал, что она многоопытная шахматистка, но затем узнал, что она не играет вовсе. Я сидел там, согнутый в три погибели, и рисовал гротескные портретики сражающихся гроссмейстеров. Они подошли – старуха в оливковых очках и двое ее приятелей. Достаточно бесцеремонно стали разглядывать мои почеркушки. Домберлинг расхохотался, узнав себя в одном из нарисованных игроков. Сильная, веснушчатая рука Оливии почти что выдернула мой блокнот из моих ладоней. Вежливость так и не стала ее сильной стороной. Принялась быстро листать страницы, пофыркивая. Затем произнесла (она неплохо владела русским, но акцент ощущался – к моей вящей радости): «Я написала когда-то диссертацию о детских рисунках. Сколько тебе лет, не скажешь ли? Пятнадцать? Уже не ребенок, еще не взрослый. Сколько стоит твой блокнот? Желаю купить».

– Я не торгую блокнотами, – ответил я со всей возможной любезностью.

– Тогда подари. В вашей стране принято все дарить иностранцам. А мы за это сводим тебя на аттракционы. Любишь аттракционы?

Да, я любил аттракционы. Любил горький парк, где еще недавно забрасывал в небо пластиковую тарелку-бумеранг, развлекаясь с Ниной Клосс, американской девочкой. Конечно, мои родители не обрадовались бы, если бы узнали, что я отправился кататься на чертовом колесе с троицей незнакомых иностранцев. Но я все же принял их предложение. Мы покатались на чертовом колесе, затем распрощались. Я подарил Оливии свой блокнот с рисунками – ведь в нашей стране принято было все дарить иностранцам. Впоследствии Оливия поместила один из моих рисунков в одну из своих книг в качестве иллюстрации. Речь идет о почеркушке, на которой изображен (в слегка карикатурной манере, не спорю) ее молодой и хохотливый любовник Домберлинг, сжимающий в зубах белого ферзя.

Лет десять прошло, и я встретил Оливию в Париже, на одном нарядном ужине. Она не изменилась за прошедшие десять лет: все такая же брутальная, веснушчатая, резкая. Теперь она уже не казалась мне старухой: ей тогда было всего лишь под шестьдесят. Она сказала мне, что Домберлинг умер. Кажется, она его очень любила. После этой утраты она сделалась лесбиянкой и жила на рю Жан Гужон с двумя молоденькими близняшками-моделями, которые называли себя Юлой и Балой Ракоши. Все это был венгерский выводок, так или иначе.

К моменту нашей парижской встречи я уже кое-что знал об Оливии Франкл. Ее называли основательницей дзен-феминизма, кое-кто говорил о ней как о выдающейся исследовательнице феномена порнографии. Говорили также о ее увлечении Японией (Оливия Франкл более пятнадцати лет жила в Киото, писала стихи по-японски), судачили о ее анархических убеждениях, о ее близкой дружбе с Хаким-Беем. Будучи уроженкой Нового Орлеана и счастливой обладательницей американского паспорта, она всегда настойчиво упоминала о своих венгерских корнях и находилась в достаточно сложных, даже неприязненных отношениях со всеми без исключения вашингтонскими администрациями. В мои руки попадали некоторые ее научные работы и отдельные прозаические книжки. «Логика фелляции» («FellationLogik», Zurich, 1978), «Инверсии культа плодородия и ритуалы нерождения» («Inversions of the fertility cult and rituals of non-birth», Chicago, 1983), «История оральных фиксаций» («History of oral fixations», Paris, 1987), «Bukake and Zen» (Tokio, 1991), а также роман «New-Orleans Virgin» («Новоорлеанская дева») и автобиографическая повесть «Slut's daughter» («Дочь проститутки»).

Ее пронзительный ум и выдающиеся аналитические способности сложно сочетались в ней с взрывными свойствами ее характера. Мне полюбился сборник ее фантастических рассказов для юношества, озаглавленный «Зварны и ангарвы» («Zvarns and Angarves»). Доносилось до меня, что Netflix якобы собирается снимать сериал по этим рассказам.

В декабре 2014 года в возрасте восьмидесяти шести лет Оливия Франкл погибла в Луганске во время одного из обстрелов. Кажется, она поддерживала дружеские отношения с несколькими писателями-фантастами, вошедшими в правительство самопровозглашенной Луганской Республики. Юла и Бала Ракоши сопровождали ее во время поездки в Луганск и с тех пор считаются пропавшими без вести.

В Париже, в 1993 году, я подарил Оливии Франкл изготовленную мной собственноручно глиняную табличку, на которой каллиграфическим почерком написал следующее:

Ангарвы пели и пели, наклоняясь, изгибаясь. Пели о полях Звармы, куда отправляется храбрый Домберлинг, чтобы обмануть, объегорить, обтемошить, облапошить, облапутить смерть, смюрть, смярть, сморть, смурть, смаурть, смеяорть, дабы загадать ей загадку, дабы обыграть ее, дабы восторжествовать на уровне гворн, чтобы сделалось возможным возвращение Больших Вееров, Большого Каскада, Большой Ширмы, а также малой Сердоликовой Заводи – в той Сердоликовой, Сердцеликовой бухте обнажается лик сердца, обнажается лицо сердца, обнажается личико сердца. Там все обнажается, в этой бухте, ибо там царствуют и гусарствуют нуддддизм и буддддизм и луддддизм.

О песня лудильщика! О песни сердоликового нектарина! Вас, амитабические песенки, поет добрый Домберлинг, Домберлинг, Домберлинг. Так поет, так распевает добрый дхармический простец Домберлинг. Домберлинг, Домберлинг.

В главе «Иностранцы» мельком описаны (или хотя бы упомянуты) двенадцать человек, которых я встречал (видел, наблюдал) в бытность свою ребенком. Все они существуют или же существовали в действительности. Я без искажений указал их имена, за исключением финского торговца (имя этого человека в желтом костюме либо забыл, либо я никогда не знал его имени). Впрочем, я также забыл, как звали маленького француза в черно-красном свитере. В главе «Вымышленные иностранцы» фигурируют (упомянуты) также двенадцать человек, которых никогда не было. Во всяком случае, я таких людей не знал. Мне кажется, я выдумал их вкупе с их именами. Вот два параллельных списка:

Зачем нужны эти несуществующие? Эти не существовавшие никогда?

В тканях бытия различие между людьми первого списка и людьми второго огромно, неописуемо, разяще, чудовищно. Но в пространствах текста различие между списком № 1 и списком № 2 отсутствует. И те и другие – равноправные граждане повествования. Поэтому, чтобы подчеркнуть их равенство, нужно проследить, чтобы те и другие присутствовали в равном количестве, как белые и черные клетки на шахматной доске. На каждого существующего приходится один несуществующий. Как тень, как воздух, как пространство. Потому что существующие существуют благодаря несуществующим.

Иностранцы (вымышленные или реальные) – всегда призраки до известной степени, хотя многие из их числа и обитают в осязаемых физических телах. А мы призраки для них. Сделавшись взрослым, я долго жил за границей, привык быть призраком. Быть призраком нестрашно, небольно. Так, скучно немного иногда. А бывает, что и не скучно. Порою даже весело фрагментами.

Глава двадцатая

Торт

Представь себе, сын мой, я выхожу из вокзала. Медленно, никуда не торопясь, иду по грязной, засыпанной курицами улице. Подхватываю палку и стучу ею по насыпи, замечаю третью по счету избу и, недолго думая, вхожу в покосившуюся, дряхлую, старческую, замшелую дверь. Попадаю в комнату. С одной стороны печь, из которой потрескивает, с другой стороны два старика в капюшонах у таблицы с буквами ять и Ъ, с третьей стороны столик, за столиком сидит цыган и пьет водку, с четвертой стороны стоит монах с деревянным крестом, с пятой стороны несколько приезжих спят на диване, положив под себя свои саквояжи, с шестой стороны дверь, на которой висит кожа, с седьмой стороны несколько георгиев скрипят своими чернильницами, с восьмой стороны маленькая осторожная женщина с блестящим наперстком на мизинце. Вдруг входят еще множество и вносят накрытый стол. Тут и поросята, совсем молоденькие, зажаренные только что, и бутылки с вином стоят, и шампанское искрится в бокалах. А мужчина с бородой, черный и напоминающий цыгана, показывает на все это пальцем и подмигивает. Тут я вспомнил, как совсем давно, будучи ростом с небольшую печку, я проходил дитятей лесом и на старинной поляне встречал древнего обитателя здешних мест, согбенного у своей землянки. Он сидел, погруженный в глубокую задумчивость, теребя огромную грязную бороду, напоминающую кресло в чехле, причем чехол, сработанный из грубого серого холста, был не только лишь изжеван, замаслен и захватан пальцами, но и сделался почти прозрачным от времени. Точно такое кресло я видел затем в кабинете у моего знакомого доктора Хумелина, который так славно болтал о том о сем, развалившись, закинув ногу на ногу, дымя сигаретой и стряхивая пепел в череп куницы, который он держал на колене. Именно он, доктор Хумелин, рассказал мне историю графа Дештросс, историю настолько печальную, что редко кто мог удержаться от слез, внимая этому горестному рассказу. Граф родился и провел счастливое (наполненное комодами из красного дерева, качающимися лошадками, маленькими лордами Фаунтлероями, портретами звездоносных и лентомуаровых предков, ландшафтами кисти маринистов, пианолами и лимонными растениями) детство в доме своего деда по материнской линии, фамилии которого уже никто не помнил. Однако все помнили о том поучительном разговоре, который однажды, во времена своей молодости, дед вел с правителем некоей дальней страны – страны настолько отдаленной, что лишь изредка туда прибывали посетители, да и то старались как можно скорее покинуть те места по причине их крайней обширности. Один лишь дед графа Дештросс не побоялся этого безмерного пространства ради того, чтобы поговорить с правителем той земли.

Не забудьте про торт с орешками. Конечно, мы не забудем про торт. Мы уже идем за ним, тихонько спешим за ним, стремительно и спокойно струимся за ним сквозь черный сквер, где наблюдаем горсточку черных деревьев, квадраты плакатов, ветхую раковину летней эстрады с серым дощатым полом, статую убитого пионера, о котором мы полагали, что он приходится родней тому праздничному деду в красном тулупе, что навещал нас в новогоднюю ночь, немного пугая своим сдобным гоготом, немного удручая своей снисходительной праздничностью и плавностью своих повадок, к тому же тулуп его не всегда оставался красным, иногда он становился атласно-зеленым или парчово-синим, что напоминало трансформации священнических облачений, совершающиеся в маленькой и холодной церкви Иоанна Предтечи в Предтеченском переулке. Переулком предтекали мы далее, достигая площади, где поджидал нас великолепнейший гастрономический магазин.

Мы… А кто такие, собственно, «мы»? Мы – это я рука об руку с маленькой краснощекой кузиной (о, я ее обожал!), либо же я с играбельным синим мышонком из резины – предназначался для ванн, непотопляемый, для теплых водных увеселений, ну а на суше фанатично зажат в кулачке.

Мы нередко бывали в этом магазине с нашими родителями и родственниками, но ни одно из этих посещений не обходилось без оттенка особой торжественности. Мы замечали эту торжественность в осиянном выражении лиц наших родственников: уже при приближении к магазину они выпрямлялись, переставали шаркать ногами, в глазах у них зажигался особый блеск – так заядлый театрал каждый раз испытывает волнение, подходя к театру в день очередной премьеры, так ревностный прихожанин в приподнятом и тревожном состоянии духа, постукивая зонтом, продвигается по направлению к храму в праздничный день, – тот магазин действительно напоминал храм, хотя бы потому, что он находился в огромном высотном здании со множеством украшений, зеркал и статуй. Обычно храмы не оснащают зеркалами, но в данном случае речь идет о храме зеркальной религии. Приближаясь к храму, мы поначалу видели огромный шпиль, поднимающийся из-за домов, затем, по мере нашего приближения, это здание вырастало во всей своей грандиозности, пока наконец не разворачивалось ввысь в скалоподобном вздымании. Тот решительный миг дозволял нам выбраться из паутины укромных дворов, из прохладных объятий микродеревень, угасающих за спинами городских зданий, чтобы выйти наконец на неровную, мощенную булыжником площадь. Однако к магазину еще надлежало подняться по длинной, окруженной гранитом лестнице, и только потом, оказавшись над площадью и одновременно у подножия зловеще нависающей громады, можно было вступить в его сверкающие чертоги. Внутренность магазина следовало бы сравнить с фойе театра, однако любое фойе, пусть даже самого почтенного театра, конечно, уступило бы ему по части безумных размеров и сакральной роскоши: ряды упитанных ваз выступали из мраморных стен, мешаясь с консервными пирамидами и сложными построениями из плиток шоколада, каменные гирлянды свисали с потолков, обвивая колонны, вились по прилавкам, где их можно было спутать с длинными плетениями сосисочных цепей, откуда-то исторгались водопады гипсовых снопов, и могучие руки изваяний заоблачно вздымали серпы и молоты на неизмеримой высоте, все это мешалось с толпой, растворялось в ней, и эта толпа не только текла по мраморным полам, покрытым тонкой темной чмокающей пеленой слякоти, но и низвергалась с потолков, отраженная бесконечными зеркалами, бурлила за кучами яблок, горами сухофруктов, причем все эти товары были бесконечно раздуты зеркалами, и уже не удавалось понять, где настоящие фрукты, а где их призрачное отражение, так что казалось, если захочешь взять яблоко – пальцы ударятся о стекло.

И чем дальше затягивалось наше пребывание в гастрономическом магазине, тем крепче становилось наше убеждение, что мы находимся во дворце призраков – анфилада, заполненная толпой, куда мы вглядывались, желая найти фигуру Покойного. Дедушка наш сделался первым умершим в коридоре наших воспоминаний. А вообще-то он был так спокоен – флегматик, скептик. Все это переплетение залов со светящимися изображениями продуктов питания: огромное яблоко, висящее в пустоте, наполненный светом молочный экран с выстроившимися кефирными бутылками, красным полумесяцем сыра и баночками простокваши, розовый окорок – все это огромное пространство, заполненное толпой, вдруг оборачивалось плоскостью, зеркальной стеной, амальгамой – нам открывала эту зловещую метаморфозу муха, неожиданно, на полном лету, севшая на воздух и злорадно потирающая лапки, или же усталая домохозяйка, прислонившаяся к спине собственного отражения, или же малозаметные серебристые швы – места соединения нескольких зеркальных щитов, – вдруг обозначающиеся в пространстве. Здесь мы окончательно теряли доверие к окружающей нас реальности и постепенно начинали чувствовать, что находимся на кромке хаоса, который вот-вот поглотит нас, мы ощущали головокружение и легкую тошноту, верх и низ менялись местами, сверху нам улыбалось лицо мясника, укрытое рыжей бородой (так мальчика укрывают одеялком по самые ноздри, а он все доверчиво синеет глазами), и мясник аппетитно взвешивал на ладони цепочку влажных сосисок, в то время как несколько статных женщин, отягощенных светлыми воспоминаниями, готовых почти улыбнуться, почти рассмеяться, пользовались прорехой между двумя огромными апельсинами, чтобы просочиться в соседний отдел, кто-то кротиком из чешского мультика копошился в темно-лиловой горке изюма, гигантские вазы, украшенные государственными гербами, нависали над прилавками, продавцы в белых халатах застывали на высоте, охваченные цепкими каменными лианами, сплетенными из знамен, виноградных гроздьев и пшеничных снопов, а изваяния, принадлежащие к отряду новейшей мифологии, предлагали покупателям наполнить свои желудки самыми питательными в мире отражениями.

Изможденные, счастливые, мы покидали фантасмагорическое здание и направлялись домой. По дороге домой мы присматривались к Покойному, проверяли качество снега на плечах его черного, подбитого ватой пальто, гадали, не претерпел ли он каких-либо изменений в ходе столь опасного погружения в глубины гастрономического омута, наконец мы спрашивали себя, тот ли это человек, о котором мы самонадеянно полагали, что отчасти знаем его, или уже иной, коварно подмененный? На последний вопрос мы, конечно, не могли дать себе отчетливого ответа, в первую очередь потому, что не знали, является ли дедушка неизменной и существующей отдельно от нас личностью. Может быть, он только тень, сквозь которую струится череда духов, как прохожие в солнечный день струятся сквозь тень дерева, на краткий миг сливаясь с ней, разделяя с ней ее мятущийся контур, но потом снова покидая ее, чтобы продолжить свой путь по залитому солнечным светом тротуару? Или этот старческий облик хранит в себе пустоту – сияющую пустоту скепсиса, искрящуюся пустоту флегмы?

Дома мы сразу убеждались в том, что гости уже пришли, что вешалка обросла чужими влажными шубами, и какой-то сторонний родственник, бесшабашный визитер, уже вываливался из сортира под аккомпанемент падающей воды, чтобы обрушиться на нас со своим тяжелым неприязненным поцелуем.

Вы с легким испугом взирали на то, как гости с поразительной быстротой разоряют волшебные гнезда.

Мы пили чай вместе со всеми в желтом свете трехлапчатой люстры, напоминающей цветок с тремя фарфоровыми чашечками, – яркое верхнее освещение казалось нам непривычным, в нашей квартире обычно висел полумрак, который только кое-где рассеивала маленькая, тускловатая лампочка, и то наполовину задушенная абажуром или наброшенной шалью, впрочем, остро лучились настольные лампы, но они отбрасывали на стекло того или иного письменного стола только полукруг света, который хотя и позволял подробно разглядеть фотографии родственников и открытки с видами крымских курортов, но…

…но, по сути, этот ничтожный оазис сияния не в силах был бросить вызов окружающей тьме, о которой мы, не вполне воцерковленные недоросли, нередко шептали: тьма внешняя, тьма египетская.

Пожалуй, тот вечер, о котором мы сейчас вспоминаем, стал одним из немногих вечеров, когда мы смогли рассмотреть в достаточно ярком освещении хотя бы одну комнату нашей квартиры, ту комнату, где всегда проходили наши трапезы. Конечно, кое-что удавалось рассмотреть днем, в трезвые зимние месяцы. Весной, летом и осенью слишком опьянял комнату солнечный свет. Не всё, отнюдь не всё открывалось взгляду. Например, почти недоступным и таинственным оставалось то, что было изображено на картинах.

Вот, скажем, картина, висящая над сервантом: долго ее не удавалось порядочно разглядеть, теперь же мы почти доросли до нее и она уже не парит над нами в неизмеримой высоте, закутавшись в загадочный сумрак, теперь мы можем с легкостью разглядывать в мельчайших подробностях эту картину не только в полутьме, но и с закрытыми глазами, и даже удалившись от нее в синие, бездонные страны. Каких только предположений не строили мы относительно этой картины! То нам казалось, что это замысловатый горный пейзаж с рассыпавшимися по дороге путниками, или же мы различали живот, голову и раскинутые руки пышно одетого толстяка, который то ли лежал на земле, то ли произносил заздравную речь, то ли гомерически хохотал, или же нам чудилось, что здесь изображено беспокойное животное, изогнувшее спину и настороженно застывшее на своих упругих лапках. Виновником этих абсурдных предположений был обманщик-свет, или, иными словами, игра сутулых пожилых теней. Эти бесплотные и бесплодные заговорщики продолжали обманывать нас, пока не зажгли верховную люстру, и тогда мы убедились, что это натюрморт. Огромный надрезанный плод с золотисто-розовой мякотью, где веером сидели черные косточки, сочился прозрачным соком в окружении всевозможных фруктов: яблок, персиков, кистей зеленого и черного, с лиловым налетом, винограда, слив, абрикосов и прочего. Признаться, мы так до сих пор и не знаем, что за экзотический плод послужил живописцу композиционным центром. И все же, несмотря на долгую историю оптических недомоганий, связанных с этим холстом, мы собираемся пропитать данный прозаический фрагмент восхищением в отношении описываемого живописного полотна. Эту картину в какой-то момент запросто вынесли на помойку, но мы всегда будем вспоминать о ней с уважением и симпатией, усматривая сквозь изображенные здесь фрукты всю галерею наших фантомов: и гримасы толстяка, и рожицы путников, уходящих по горной дороге, и напряженную позу непостигнутого нами животного, и целую анфиладу дней и вечеров, когда наши взгляды и мысли обращались к темному прямоугольнику в золотой раме, величественно воспаряющему над сервантом.

А вот над диваном, где дедушка часто лежал с газетой, тоже висела картина, впрочем, она была гораздо меньше, чем натюрморт, в более скромной темной раме. Гравюра или репродукция гравюры? Эта картинка представляла собой загадку еще более глубокую, чем натюрморт, и эту тайну не смогло рассеять даже яркое освещение. То есть после того, как мы увидели эту картинку освещенной, мы знали, что на ней изображена каменная лестница и склоняющиеся над старыми щербатыми ступенями ветки деревьев, однако уверенность в этом никогда не сделалась окончательной, и время от времени с трудом построенное представление об этом изображении снова разваливалось и тонуло в хаосе линий и мелких штрихов.

Когда гости уходили, комната уже не скрывала своей усталости. Пласты сигаретного дыма липли к зеркалам, а стулья бродили в отдаленных углах, как пьяные.

А что же торт, как сложилась его судьба? Она так ужасна, эта судьба, что язык леденеет во рту, превращаясь в сладкий леденец. Скованные скорбью в предвкушении невыносимо трагического зрелища, мы на цыпочках подходили к столу, чтобы взглянуть на его останки. Так солдаты после битвы с трепетом приближаются к тому месту, где пушечное ядро противника разорвало тело любимого генерала. От торта оставались только фрагменты кремового венца, несколько раздавленных орехов, обрывок бисквита, приставший к серебряной лопатке, что смутно отражала наши испуганные и печальные очи. Малиновая кровь еще кое-где распускала свои павлиньи хвосты на перламутровой глади большого блюда, но жестокие и счастливые лица насытившихся взрослых, как лоснящиеся мордашки пирующих людоедов, говорили нам о том, что о торте лучше забыть, что никто не собирается посвятить ему даже краткую надгробную речь, что никто не установит рыдающего ангела на его могиле. И хотя мы приложили столько волшебных усилий, добывая это сладкое ступенчатое тело в храмовых просторах гастрономического магазина, но эти усилия уже преданы забвению. Таковы беспощадные взрослые: кусочки торта еще не до конца переварились в их телах, а они уже забыли о нем, утомленно и сыто устремив свои обогащенные линзами взоры к пузатому экранчику черно-белого телевизора, рассказывающему сказку о Трех Толстяках, о безжалостных и безжизненных обжорах, о девочке-кукле, о Революции, о зверинце, о продавце воздушных шаров, о торте – да-да, о торте! О том великолепном кондитерском зиккурате, где увяз продавец воздушных шаров. Царствующие Толстяки хотели отрезать ему голову, полагая, что она сделана из марципана, они хотели выковырять его цукатные глаза, но продавец спасся благодаря налаженным структурам революционного подполья. Красные поварята спасли его, указав путь к бегству. Этот путь пролегал через Бездонную Кастрюлю, скрывающуюся в самом эпицентре королевской кухни. Эта Кастрюля являлась жерлом потайного хода, приводящего в подземный зверинец, в темные катакомбы дворца, где обитает попугай с красной бородой, где обитает потерявший человеческий облик мастер, отец Куклы, отец девочки Суок и наследника Тутти. Торт – это кондитерский портал, тайно приглашающий в темное подземелье, где нечеловеческие губы мастера Туба шепчут сквозь прутья решетки: «Прости меня, Тутти, что на языке обездоленных значит "разлученный". Прости меня, Суок, что на языке обездоленных значит "вся жизнь"».

Глава двадцать первая

Животные

В возрасте от четырех до семи лет я жил у бабушки с дедушкой на Пресне, в большом, сером сталинском доме поблизости от Зоопарка. Это соседство наложило столь существенную печать на мое сознание, что я до сих пор считаю себя зоопарковским парнем.

В полумладенчестве я прошел странную инициацию – был укушен ламой. В ясный зимний день меня в очередной раз повели гулять в Зоопарк (в те годы я так часто бродил по этой заколдованной территории, что считал ее своими личными угодьями). Засмотревшись на ламу, которая стояла так близко от меня, сразу за прутьями ограды, я возжелал погладить ее встревоженно-горделивую мордочку и ради этого просунул свою неопытную руку сквозь прутья. Но лама, видимо, подумала, что ей протягивают нечто съедобное, некое лакомство, которое могло бы развеять ее гастрономическую скуку. Чтобы там ни подумала эта лама (кажется, она тоже была не вполне взрослой), но она совершила кусательное действие в отношении моей руки, а поскольку природа наделила ее большими и крепкими зубами, следовательно, эффект был ощутим. Впрочем, я не помню боли, зато помню яркую ленту крови, которая кинематографично хлынула на белый снег. Меня сразу же отвели в специальный медицинский домик, имеющийся на территории зоопарка, и там опять же не помню, что происходило, – запомнил только чубатое личико ламы и кровь на снегу. Blood on the Snow.

Животные – это всполохи, бросающие полоски света в глубину неосвещенных и пушистых пространств! Животные – это жалюзи! Какова связь между жалюзи и ревностью? Какова связь между ревностью и верностью? Среди животных верны лишь собаки, и людям хотелось бы, чтобы все животные были собаками. Но собаки – это миноритарная группировка экзальтированных сектантов. Собаки – это нечто, называемое силуэтами любви – посапывающие, потявкивающие, нетерпеливые и в то же время бесконечно терпеливые силуэты любви.

Но а что если перед иудеохристианской мыслью поставить задачу: сложить воедино всех зверей? Что получится? Никак не собака, конечно. Собака никогда не бывает суммой, она не бывает консенсусом, она не компромисс, но эксцесс. А что получится, если сложить воедино всех зверей? Какой нарисуется силуэт? Ветхозаветное предание утверждает: нарисуется силуэт кита, а еще вернее – бегемота. Еврейское слово «бегемот» означает животных, в плюрале.

В глубине смысла лежит это животное (немцы называют его Nilpferd – «нильская лошадь»), выставив из ряски лишь глаза. То есть бегемот – это в некотором символическом смысле «все животные». И в этом отношении он находится в символическом родстве с Левиафаном. Кит и бегемот – аргументы Бога. И в этом качестве они, как некие грандиозные образы, возникают в ветхозаветной Книге Иова. На жалобы Иова, на его крик о несправедливости ветхозаветный Бог отвечает подробными и чрезвычайно поэтизированными описаниями Кита и Бегемота.

В этом же контексте следует воспринимать бессмертные строки Корнея Чуковского:

Ох, и трудная это работа –

Из болота тащить бегемота…

Бегемота сложно извлечь на поверхность, хотя целая вереница животных впрягается в это дело. Но его непросто вытянуть из глубины, ведь, вытаскивая его, они вытаскивают из непрозрачной бездны свое собственное совокупное означающее. Они обнажают свое потаенное единство, свою животную тайну. Животные – это граница, и все топчущиеся на этой границе становятся пограничниками. Скотоводы, мясники, ветеринары, охотники, кавалеристы, юные натуралисты, жокеи, активисты Green Peace, работники зоопарков, доярки, рыбаки, художники-анималисты, циркачи, зоологи, энтомологи, орнитологи, повара, собачьи парикмахеры, язычники, дрессировщики, грумы, строители скворечников, китобои, сокольничие, устроители тараканьих бегов – все они сливаются в тревожной фигуре пограничника, разорванного изнутри глубочайшим смущением.

Моим первым личным животным стала черепаха. Это и логично: по мнению некоторых ученых, на черепахе зиждется мироздание. Черепаху звали Дуня. Характером она обладала ровным, выдержанным, нордическим, можно даже сказать, флегматичным – такое не редкость среди черепах. Возможно, и в этих панцирных рядах встречаются горячие головушки, но Дуня к их числу не принадлежала. И все же в ней теплилось некое бунтарское начало. В летние дачные дни я выносил ее попастись на травке (Дуня любила одуванчики), а чтоб она не убежала, я накрывал ее решетом – архаического вида берестяная конструкция, долетевшая до моих дней из баснословного аграрного прошлого. Однажды Дуня опрокинула решето, вырвалась на свободу и ушла куда-то. Больше я ее не видел, но много недель после ее бегства я терзался мучительными волнениями, думая о том, как сложилась ее судьба: жива ли она, здорова ли, не стала ли жертвой неведомых хищников? Где шагают ее неуклюжие ноги с крупными окостеневшими коготками? Куда смотрят ее подернутые пленкой глаза?

Вторым моим собственным животным оказался ёж Степан – крупная и очень колючая особь. Я обожал его столь же истово, как и Дуню. В последний год детсадовского периода (то есть когда мне было шесть лет) меня решили отправить на лето в летний детский сад. Я очень не хотел ехать туда, сопротивлялся всеми возможными способами, но родители уговорили меня, пообещав, что я смогу взять с собой Степана. Мои предчувствия меня не обманули: летний детский сад оказался летним детским адом. С моим Степаном нас сразу же разлучили – его поместили в вольеру при живом уголке, где уже жил другой ёж. Как ни странно, я был не единственным детсадовцем, который приехал с ежом. Еще один мальчик прибыл в сопровождении ежа. Наши ежи жили в специальном загончике, и мы с этим мальчиком каждый день приходили проведать наших ежей. Мы смотрели издалека на наших любимцев, к их колючим спинам тянулись наши тоскующие взгляды. Было так чудовищно, так безотрадно в этом детском концлагере, что мы даже не смогли подружиться с этим мальчиком – просто стояли, молча, понурые и жалкие, не отрывая взглядов своих от ежей. Даже словом не перемолвились, хотя и чувствовали себя собратьями по несчастью.

В августе родители забрали меня из летнего детского сада, и остаток лета мы прожили на даче в Ильинском. Родители сняли дачу – маленькую, темную, невзрачную, но эта дача казалась мне раем. После летнего детского сада я две или три недели молчал. Просто не произносил ни слова. Так подействовало на меня пребывание в детском концлагере. Я молчал вовсе не для того, чтобы выразить свой протест, молчал не в отместку – я радовался обретенной свободе, радовался родителям, я улыбался и излучал блаженство, но механизм произнесения слов на время сломался во мне. У меня как-то выморозило язык в то жаркое лето. Потом язык разморозился, и я снова стал разговорчивым малышом.

Первое, что я сделал после своего освобождения, – я пошел в лес и там отпустил своего Степана на волю. Вкусив горькой и безрадостной несвободы в детском концлагере, я не желал быть тюремщиком любимого колючего существа. Я отпустил его, но это не избавило меня от мучительных страхов за его жизнь.

В общем, животные сводили меня с ума. Они казались мне слишком хрупкими, слишком уязвимыми. Я слишком сильно любил их, и моя любовь была отравлена горечью волнений и ядом сострадания. Думаю, даже если бы я стал обладателем акулы или свирепого тигра, я все равно волновался бы за своих питомцев, не зная покоя ни днем, ни ночью.

Люди не вызывали у меня таких терзательных беспокойств. Конечно, я нередко волновался за своих родителей, поджидая поздними вечерами их возвращения домой. Но, за исключением этих моментов, я не особо беспокоился о людях. Мне казалось, они могут за себя постоять. Люди представлялись мне хитрыми, изворотливыми и на все способными. Вообще, достаточно прочными. А вот животные мне таковыми не казались, и я ощущал какую-то гипертрофированную и ужасающую ответственность за них.

Среди своих детских товарищей я не пользовался репутацией добряка. Хотя я в любой момент мог с легкостью отдать им любой неодушевленный предмет, мне принадлежащий (что я и делал постоянно), но добрым я им не казался, поскольку был чересчур смешлив и насмешлив, постоянно кого-то дразнил и над кем-то издевался и, кажется, в раннем детстве ранил немало ровеснических душ своими кривляниями. Но стоило мне увидеть животное, как я тут же превращался в какого-то сумасшедшего подвижника, в трепетного и бескорыстного влюбленного. Ради животных совершал самые различные поступки, в том числе достаточно оголтелые.

Когда на берегах водоемов я замечал рыбаков, сидящих с удочками, я тут же начинал ошиваться возле них, делая вид, что меня интересует рыбалка. Но цель моя была совершенно иной: если рыбак отвлекался, я хватал только что пойманную рыбу и кидал ее обратно в речные, морские или озерные воды. Так спас я немало рыб, рискуя быть отпизженным за злостное хулиганство.

Однажды (уже в начальных классах школы) я шел по городу со своим школьным портфелем и вдруг увидел тетку, которая преследовала мышь. Низкорослая, жирная тетка в больших сапогах гналась за убегающей мышью, пытаясь наступить на нее и раздавить своим громоздким каблуком. Не успев подумать ни о чем, я подбежал к этой незнакомой тетке и изо всех сил ударил ее портфелем в лицо. Причем, помню, специально ударил замком наружу, чтобы максимально травмировать лицо этой женщины выпуклой металлической пряжкой портфеля. После этого я тут же убежал со всех ног, не оглядываясь. Бегал я быстро, ноги у меня были длинные и часто спасали меня от разных злоключений. Так что тетке-кубышке было меня не догнать. Помню, как она изумленно вопила за моей спиной.

В общем, я был в раннем детстве стихийным зеленым радикалом, хотя ничего не знал о зеленом движении. Впрочем, встречались среди моих детских знакомых и более радикальные зеленые, чем я. К ним относился, например, сын известного в те годы барда Булата Окуджавы, с которым я познакомился в Коктебеле, в доме творчества. Сына Булата Окуджавы тоже звали Булатом Окуджавой, то есть он был Булатом Булатовичем, но мы в нашем детском кругу называли его Булкой. Этот Булка был заядлым экологистом и борцом за природу. Весь литфондовский парк был оклеен прокламациями и призывами, которые заботливо изготовлял и распространял Булка. Берегите природу! Не мните цветы и зеленые насаждения! Не обижайте животных и птиц!

Булка являлся настоящим энтузиастом и делал это все по собственной инициативе, без какого-либо внешнего побуждения. Несмотря на схожесть наших взглядов, мы с ним особо не дружили. Булка был постарше, и сейчас я даже не могу вспомнить его лицо. Зато его прокламации хорошо помню, написанные разноцветными буквами, иногда снабженные небольшими убедительными рисунками.

Если бы тетка, пытающаяся убить мышь, встретилась бы не мне, а Булке, он, наверное, не ограничился бы простым (хоть и жестоким) ударом портфелем по ее лицу. Думаю, он сжег бы дотла эту пузатую женщину в крупных сапогах, он спалил бы ее потоком кипящего огня, который хлынул бы на нее прямо из его пылающего сердца. И спасенная мышь продолжила бы свой стремительный бег среди шипящих кучек дымящейся золы – только эта зола и осталась бы на память о тетке в крупных сапогах.

Что же касается меня, то я не особо горжусь своим жестоким поступком: наверное, мышь спаслась бы и без моей помощи, ведь она была проворна, а тетка неповоротлива. Хоть я и сбежал без труда от этой фурии, но вскоре после этого происшествия мне пришлось отловить ответочку от подобной тетки. Я шел по аллее на Речном вокзале, а навстречу мне продвигалась похожая тетка, только ростом повыше, в таких же точно сапогах с тяжелыми каблуками, в таком же светлом пальто с меховым воротником. Но эта казалась не столь энергичной. Наоборот. Она шла, как бы глубоко задумавшись о чем-то, какая-то осоловевшая, даже остекленевшая. В руке у нее болталась авоська с двумя бутылками кефира – две белые стеклянные емкости с крышечками из зеленой фольги. Мы медленно поравнялись – казалось, она меня вообще не видит. Но в момент, когда она уже почти прошла мимо меня, вдруг некий рассвет осветил ее оглушенное лицо. В инертных глазах, устремленных на меня, вспыхнуло внезапное понимание, как будто она кого-то узнала во мне, и губы ее произнесли нараспев, даже с некоторой радостной лаской, смешанной с изумлением: «Ах ты, жидёныш!» И в следующей момент она обрушила на меня удар своей авоськой с тяжелыми бутылками, целясь мне в голову. Я успел слегка отклониться, удар пришелся по плечу, задев ухо. Было больно, меня качнуло, но я устоял на ногах и сразу же побежал. Бежал быстро, так же как от женщины-мышеубийцы, но на этот раз никто меня не преследовал, никто не вопил за моей спиной. Я не удержался и оглянулся разок. И, наверное, превратился бы в соляной столб, если бы она сама не стояла бы там соляным столбом, застыв в этой темной аллее, провожая меня непостижимым взглядом, в котором минутная интенсивность быстро гасла, уступая место изначальной остекленелости.

Этот удар был ответом на мой удар. Я не сомневался в том, что, вступившись за мышь, я случайно объявил войну некой разновидности демонов, которые по каким-то причинам предпочитали принимать облик немолодых и пухлых женщин, обутых в сапоги, облаченных в пальто с меховыми воротниками. Впоследствии мои стычки с загадочными и мрачными представительницами этого демонического сословия время от времени возобновлялись, но лишь до тех пор, пока не навестило меня половое созревание. Чем отчетливее пробуждался в моем теле мужчина, медленно вытесняющий мальчика, тем меньше враждебности ощущал я со стороны подобных существ. Демоны этого типа вступают в войны с детьми, они могут докучать женщинам и девушкам, но к мужчинам относятся подобострастно. Причем, полагаю, происходит это не в силу социального статуса, но исключительно благодаря защитным (обережным) свойствам фаллоса.

Однажды в разгаре январских морозов мы сидели с мамой в комнатах моих дедушки и бабушки на Пресне. Был вечер, дедушка с бабушкой куда-то ушли, мы сидели вдвоем в зимней полутьме, о чем-то болтая. И вдруг некий звук, очень слабый, прерывающийся и робкий, стал достигать наших ушей. То ли писк, то ли тонкий далекий плач. Мы поняли, что звук идет со двора, просачиваясь к нам сквозь инеистое стекло окна. Мы оделись и спустились во двор, в большой и кубический двор. Двор был совершенно безлюден в тот час, лишь темнели деревья и белели заснеженные лавки. На одной из этих лавок мы увидели крошечный комочек, который и оказался источником этого жалобного звука. Это был котенок. Мы принесли его домой, предложили ему теплого молока. Мы успели вовремя, если бы чуть помедлили, котенок бы погиб: слишком свирепствовал в ту ночь мороз. Так появился в нашей жизни Васька, классический серый, с черными полосками. Впоследствии выяснилась его принадлежность к женскому полу, но мы почему-то не сразу разобрались в этом обстоятельстве и успели привыкнуть называть его Васька и «он».

Васька – это была моя первая любовь в мире кошачьих! Свет не видывал более мудрого и тактичного котенка! Его не требовалось ничему учить, никак не нужно было его воспитывать. Васька понимал (точнее, понимала) абсолютно все. Некий ангел в серой полосатой шубке снизошел к нам с полосатых мяукающих небес. В тот период я научился спать абсолютно неподвижно, не меняя позы в течение всей ночи, не ворочаясь, не переваливаясь с бока на бок, не сворачиваясь креветкой. А все потому, что Вася спала на мне, свернувшись креветкой, и я не желал тревожить сладкий сон этой серой креветки.

Васька прожила у нас не помню сколько – два года? Три года? Потом все же она сбежала. Видимо, потребности ее женского организма увлекли ее в мир весенних дворов. Смутно помню, как я мучительно искал ее в этих весенних дворах, размазывая слезы по своему ошарашенному лицу. Но не нашел. А где-то через полгода я увидел ее во дворе – она была сильно беременна и сосредоточенно шла куда-то по своим беременным делам. На меня она даже не взглянула, и вид у нее был столь занятой и озабоченный, что я не решился подойти к ней. Напоминает сцену, когда Гумберт Гумберт находит Лолиту после долгой разлуки – беременную, бледную, погруженную в бытовые заботы.

Тебя как первую любовь,

России сердце не забудет!

Так могу я воскликнуть о Ваське. Под обозначением «сердце России» подразумеваю мое сердце. Но разве я не Россия? Я и есть Россия. Россия – это как бы такая менгрельская, княжеская фамилия. Я так иногда подписываюсь: князь Павел Витальевич Россия.

По закону баланса и равновесия впечатлений вслед за встречей с кошачьим ангелом последовала встреча с кошачьим демоном. Не только небесные высшие создания облекаются иногда в кошачьи гибкие, упруго-расхлябанные тела. Но случается, что и исчадия ада также не брезгуют этими телами, поселяясь в них со всем возможным удобством. Вскоре после исчезновения Васьки появилась в нашей квартире другая кошка. Принадлежала она не нам, а моим дяде и тете – Павлу Моисеевичу Шимесу, выдающемуся скульптору, старшему брату моей мамы, и его жене Марине Романовской, которая также была талантливым скульптором. Так вышло, что дядя и тетя уехали куда-то на полгода и попросили нас предоставить приют их кошке по имени Чика. Соглашаясь исполнить эту просьбу, мои родители, конечно, не могли предполагать, что доверчиво распахивают двери нашего жилища перед порождением зловещих бездн. Насколько Васька была мудра и чувствительна, настолько же Чика была хитра и интуитивна, но ее ум и ее интуиция всецело состояли на службе зла. Она немедленно догадалась, какие именно два объекта в нашей квартире наиболее любимы моими родителями и мной. И она предприняла скрытные и последовательные действия, чтобы уничтожить эти два объекта. Один из них был живым существом, другой был вещью, точнее, произведением искусства. Это были цветок и гобелен. Цветок – вернее назвать его деревом. Действительно целое дерево, живое и великолепное, проживало вместе с нами в нашей квартире. Называлось оно китайская роза, а если именовать на человеческий лад, то получится прекрасная дама по имени Роза Китайская. Эта дама росла в большом зеленом ведре, заполненном землей. Дерево обитало в кухне – большое, ростом повыше меня (а я уже приближался к возрасту школьника). Светлый ствол, раскидистые ветви. Крупные, блестящие, изумрудно-зеленые листья. Иногда на этом волшебном дереве распускались цветы – красные розы. Это были подарки от растительной феи. Порою они не появлялись месяцами, но вдруг зажигался красный огонек среди зеленой бликующей листвы. Она одаривала нас своими цветами по прихоти, своевольно и нежно, в те избранные ею моменты, когда ей хотелось особенно порадовать нас. Конечно, мы ждали этих подарков затаив дыхание и придавали особое значение их появлению. Цветы эти проникали в наши мысли, проникали в мамины стихи:

В зеленом ведре распустилася красная роза.

В зеленом саду кто-то утром играл на гармошке.

Рыдала под музыку чахлая, бледная проза.

Стихи мои, плача, чесали убогие ножки.

Это из маминых стихов тех лет. Роза была полноправным членом нашей семьи, и в те месяцы, когда она не одаривала нас цветами, она все равно общалась с нами, кокетничала с нами глянцевым сиянием своих листьев, излучая благую и умиротворяющую силу.

Чика убила это волшебное дерево, действуя скрытно, последовательно и систематично. Отравила. В качестве яда замедленного действия она использовала свою мочу. Она стала украдкой ссать в зеленое ведро с землей, из которой Роза черпала свои силы. Причем делала Чика очень осторожно, подссывая небольшими дозами, чтобы не выдать себя избыточной вонью. Как опытная и коварная отравительница, она разбрызгивала свой яд по всей квартире, создавая обонятельные обманки и отвлекающие участки аммиачного смрада, и никто из нас не догадался вовремя, что она ссыт в цветок. А когда догадались, то было уже поздно: Роза зачахла, умерла, засохла.

Французский гобелен восемнадцатого века висел на стене, и на нем, данный в тонах сепии, проступал слегка выцветший сказочный сад: павильоны, гроты, замшелые статуи, оглянувшиеся в застывшей пляске, изогнутые мостики над потоками, фонтаны, искусственные водопады, узкие беседки-пагоды. В уголках этого сада прятались влюбленные парочки, вершились поцелуи украдкой, кто-то подавал кому-то веер, дудочку или потерянный платок, фавны-вуайеристы выглядывали из сплетенных ветвей, а в глубине лиственных коридоров теснились придворные комедианты: пьяные арлекины вперемешку с игривыми коломбинами. Сутулые дотторе в широкополых шляпах плясали на комариных ногах среди тканевой ветоши, заплаканный Пьеро сжимал в руках потерянную дамой перчатку… Короче, кто бы там ни теснился и ни целовался на этом гобелене, все они блаженствовали в своем остановившемся мгновении. Но Чика уничтожила и этот выцветший рай. Гобелен предназначался для дворцовых покоев с высокими потолками, поэтому не мог развернуться в полный рост на стене нашей скромной советской квартиры: нижняя часть грациозного сада загадочно скрывалась за низкорослым шкафчиком, и под ногами этого шкафчика скручивалась в тяжеловесный рулон, видимый лишь тому любознательному человеку, которому приспичило встать на колени и заглянуть под шкаф, почти прижимаясь щекой к светлому лакированному паркету. Я это проделывал нередко, потому как в мои обязанности входило выметать оттуда пыль длинным растрепанным веником. Но Чика так умело и хитроумно распределяла по квартире очажки своей вони, что я не заметил ее уловок, направленных на уничтожение гобелена. Как-то так ей удавалось тонко и злокозненно ссать на нижнюю часть гобелена, что весь он заболел каким-то загадочным тленом, и его вынесли на помойку.

До сих пор думаю (хотя это и может показаться детским суеверием), что уничтожение Чикой этих сверхценных объектов – цветка и гобелена – внесло некую зловещую лепту в дело расставания моих родителей. Как раз тогда различные тени стали замутнять собой сияние их взаимной любви, появились размолвки, долгие препирательства из-за пустяков, тяжеловесные ссоры, вспыхивающие без видимых причин.

Все это в результате привело их к разводу, но произошло это не сразу, через некоторое время, а у Чики между тем имелась в запасе еще одна специальная пытка, предназначенная лично для меня. Она быстро поняла, что я склонен относиться к животным с избыточным трепетом, что я подвержен мучительному страху за их жизнь и благополучие. И вот она стала изощренно измываться надо мной. Когда мы с ней оставались в квартире одни, она забиралась на перила балкона (а жили мы на одиннадцатом этаже) и там начинала выделывать всяческие акробатические трюки. Например, вращаться за своим хвостом. Я взирал на это как под гипнозом, не осмеливаясь приблизиться и стащить ее оттуда, – мне казалось, я могу вспугнуть ее неосторожным движением, и она свалится в пропасть. Я ненавидел ее, но все же мысль о том, что она может разбиться вдребезги, наводила на меня дикий ужас. И так она вращалась и танцевала на перилах балкона, постоянно пристально наблюдая за моими терзаниями своими змеиными глазами, в которых пылала холодным огнем лютая, космическая злоба.

Когда мои дядя с тетей вернулись из своей полугодовой отлучки и забрали Чику – случился праздник! Входить к себе домой и осознавать, что по твоей квартире не слоняется злобный демон, гибкий мелкий желтоглазый бес – это безусловное блаженство. Наша семья вышла с большими потерями из этого полугодичного испытания. Погибла Роза, погиб гобелен, трещинка пробежала по союзу моих родителей, а сам я потерял веру в то, что все кошки прекрасны. И на руках моих долго еще не заживали глубокие царапины, оставленные ее когтями.

Через несколько лет после Чики художник Кошкин принес нам кошку. Точнее, кота. Точнее, котенка. И этот котенок поселился у нас. Это случилось уже после развода моих родителей, мама уже была замужем за Игорем Яворским, моим отчимом, и мы жили в зеленоватом доме на ножках, на Речном вокзале, и снова на одиннадцатом этаже. Котенка я назвал Фишкой. И опять я спал неподвижно, как мумия, потому что Фишка спал на мне и я боялся потревожить его сон. Если Васька была ангелом в кошачьем теле, а Чика исчадием ада, то Фишка оказался обычным котенком: простодушным, достаточно игривым. И все же он обладал одним выдающимся качеством: Фишка был Великий Срун. Постоянно меня мучил вопрос: как такое маленькое пушистое тельце может исторгать из себя такое необузданное количество говна? У меня не получилось приучить его срать в специальный поднос – или как называется этот металлический плацдарм, предназначенный для кошачьих дефекаций? Поддон, что ли? Странноватое слово, не уверен, что оно и в самом деле существует. Ну, ладно. В общем, Фишка срал везде и всегда. Вся квартира покрылась крупными котлетами говна, как будто здесь поселилась небольшая корова. Естественно, убирать говно за котенком – это была моя обязанность, маме с отчимом совершенно не хотелось этим заниматься, и они справедливо полагали, что если мне так уж хочется иметь котенка, то я и должен убирать за ним говно. Я не возражал – говно так говно. Но я не предполагал, что его будет так много!

В какой-то момент мама и отчим куда-то уехали на пару недель. В их отсутствие я жил у папы, в другой квартире, но в том же доме на Речном. Фишка же оставался один на одиннадцатом этаже, куда я пару раз за день заходил проведать его, накормить и убрать за ним говно. Специфические говняные острова успевали засохнуть, и мне приходилось отскребать их ножом.

Уезжая, мама и отчим предупредили меня, что в период их отсутствия должен приехать из Тбилиси старший брат Игоря – человек, обладающий звучным именем Ромуальд Ричардович. Он приедет и будет жить некоторое время у нас. Кто-то должен был передать ему ключ от нашей квартиры. Точная дата его приезда оставалась мне неизвестна.

И вот в один из дней, зайдя в нашу квартиру, чтобы в очередной раз накормить кота, я сразу же понял, что Ромуальд Ричардович приехал. Человек, входящий в нашу квартиру, прежде всего сталкивался с собственным отражением. Потому что прямо напротив входной двери стоял большой старинный платяной шкаф красного дерева, очень элегантный шкаф с огромным зеркалом, вделанным в его дверцу. Зеркало настолько большое, что вошедший отражался почти целиком. И вот, войдя к нам домой, я не увидел своего отражения – зеркало шкафа оказалось полностью закрыто газетами, аккуратно подклеенными клейкой лентой. В квартире нашей как будто совершенно изменился воздух, все сделалось таинственным, скрытным, непостижимым, как в мистической пещере. Везде царил полумрак, но кое-какие лампы мерцали по углам, также слегка прикрытые газетами. Незнакомые ботинки и мужское пальто в прихожей. Дверь в бывшую мою комнату (к этому моменту она стала уже комнатой моего отчима) прикрыта. Я подумал, что Ромуальд Ричардович, должно быть, спит. Фишка растерянно околачивался у входа в кухню. Даже он словно бы как-то изменился, что не помешало ему исправно обосрать весь кухонный пол.

Стараясь перемещаться тихо, чтобы не разбудить гостя, я заглянул в ванную. Зеркало над раковиной также заклеено газетой. Все зеркала во всей квартире тщательно прикрыты, как если бы в доме лежал покойник. Я вспомнил кое-что из рассказов моего отчима о его старшем брате. Вспомнил, что Ромуальд не переносит пауков и зеркальных отражений. По каким-то причинам ему не нравилось видеть свое собственное лицо, и он даже брился с помощью маленького зеркального осколка, отражающего только фрагменты обриваемого лица.

Фишка терся о мои ноги, предвкушая рыбу и молоко, которые я для него принес. Я зашел в кухню и почтительно приветствовал Розу Китайскую Вторую. После трагической гибели Розы Первой, которую извела коварная злодейка Чика, появилась в нашей жизни Роза Вторая, и она казалась перерождением Первой. Словно бы наша любимая растительная фея вернулась к нам: она снова росла у нас на кухне в зеленом железном ведре, она снова приветливо блестела своими темно-зелеными листьями (эти листья мне следовало время от времени бережно протирать влажной тканью), она снова порою одаривала нас своими красными цветами.

Я накормил кота, а потом, вздохнув, достал специальный какашечный нож из специальной коробки и стал отскабливать этим ножом присохшие к линолеуму островки говна. Ох, немало там было островов, почти как у берегов Греции! Но делать нечего – я терпеливо скоблил, сидя на корточках. И тут вдруг я услышал свое имя, произнесенное поразительным голосом – настолько необыкновенным и удивительным, что он и до сих пор звучит в моем сознании. Голос очень и очень низкий, настоящий глубочайший бас, роскошный, нюансированный, обогащенный какими-то подспудными акустическими вибрациями и резонансами. Голос, сочетающий в себе тяжесть барской шубы с гулом подземных каменных коридоров. Я поднял глаза: передо мной стоял, как мне почудилось, старец с белоснежным лицом (эта белоснежность никак не вязалась с мыслью о солнечной Грузии), лысый, с большой головой, как у мистического Шалтая-Болтая. Черты лица благородные, даже величественные. Огромный лоб. Огромные, слегка выпуклые глаза, полуприкрытые массивными веками. Небольшой, капризный рот над скульптурным подбородком. Патрицианский нос. Облик усталого римского сенатора. Встретившись с ним взглядом, я подумал: трудно поверить, что человек с такими глазами может бояться пауков и собственных зеркальных отражений. Слишком мудрым, слишком спокойным, слишком тайноведческим был этот взгляд из-под тяжелых век.

Таким предстал передо мной Ромуальд Ричардович Яворский, старший брат моего отчима. Белая, тщательно выглаженная рубашка, черные брюки, пушистые тапочки на ногах. Загадочная величественность, ему присущая, настолько поразила меня, что я даже забыл смутиться тем фактом, что меня застали за таким неприглядным делом, как отскребывание кошачьего дерьма. Не смутило это и Ромуальда Ричардовича. Он непринужденно предложил мне продолжать мое полезное дело, сам же вызвался скрасить мне мое занятие параллельной беседой. Усевшись на стул, он заговорил. И, надо сказать, он не стал тратить время на какие-то ничтожные темы – сразу перешел к вещам важнейшим. Я старался потише скрипеть и скрежетать своим ножом, чтобы внимательнее внимать его речам. Он спросил, известно ли мне, что в первый день нашей эры в Вифлееме родился не один мальчик, нареченный Иисусом. Родилось два мальчика, названных этим именем. Эти мальчики были Альфа и Омега, начало и конец. Они родились в одном городе, но впервые увидели друг друга через много лет, уже став взрослыми, и произошло это на реке Иордан, где ожидал их святой Иоанн Креститель. В момент Крещения в водах Иордана произошло чудо: два этих человека сделались одним человеком, дабы отныне существовать в одном теле. В этот миг в земном мире появился Иисус Христос.

Все это излагалось глубочайшим вибрирующим басом, очень неторопливо, интеллигентно, без какого-либо сектантского фанатизма. Как бы просто передо мной разворачивали некую метафору странно-философского или же алхимического типа. Стиль изложения ничем не напоминал ни хипповские телеги, ни экзальтированные рассуждения неофитов. Отковыривая от светло-серого линолеума очередной каловый остров, я почти не верил своим ушам. О чем это он вообще толкует? Оказалось, он пересказывал мне один из откровенческих прорубов Рудольфа Штайнера. Ромуальд Ричардович был штайнерианцем.

Все это произвело на меня глубокое впечатление: алхимические речи, плавные оккультные метафоры, занавешенные зеркала, тяжелый медленный голос, умудренный и умиротворенный взгляд из-под отягощенных век, слабый свет настольной лампы, с трудом пробивающийся сквозь страницы советских газет «Правда» и «Известия». Во всей этой сценке присутствовала некая алхимическая правда. Да и известия долетали поразительные, как бы с того света. Сценка в целом удивительная: кухня в полумраке, я вожусь на полу на корточках, отскребая говно. Рядом Фишка, нажравшись, готовится к новым подвигам на сральном фронте. Флорическая красавица Роза Китайская Вторая благословляет нас бесшумным шелестом своих листьев на легком сквозняке (я открыл окно, чтобы развеять фишкину вонь). Приобщенный тайнам старец неторопливо пересказывает нам фрагменты антропософских откровений. На самом деле он не был старцем, просто выглядел старше своих лет. Но об этом не следовало упоминать в беседах с ним. Обликом он обладал роскошным, но это не мешало ему испытывать множество загадочных сомнений по поводу своей внешности. Потом Игорь рассказал мне, что Рома с юности закрывает зеркала, поскольку на каком-то этапе своего взросления он решил, что у него слишком маленький рот. В молодости занимался оперным пением (голос и правда поразительный), но затем забросил – возможно, из-за маленького рта, не знаю. Вообще-то рот у него выглядел вполне нормально.

Покончив с дерьмом, я предложил ему чаепитие, и мы еще долго беседовали. Когда я уходил, он вручил мне несколько книг Рудольфа Штайнера – все это были фотокопии дореволюционных изданий. После этого я стал страстным читателем швейцарского мистика. Не то чтобы я сделался штайнерианцем, но тексты эти давали пищу моему воображению.

Мимоходом замечу, что Рудольф Штайнер, если судить по его фотографиям, очень похож на актера Джереми Айронса. Точнее, Джереми Айронс очень похож на Рудольфа Штайнера. Если вы еще ничего не знаете об этом сходстве, прошу вас – загляните в интернет и сравните эти два лица. На мой взгляд, сходство впечатляющее. Поэтому я безмерно удивлен (даже возмущен) тем обстоятельством, что на экранах мира до сих пор не появился голливудский блокбастер, где Джереми Айронс сыграл бы Рудольфа Штайнера. В позднем детстве, лет в двенадцать, я так часто всматривался в фотографии Штайнера, что после, много лет спустя, когда я смотрел в кинотеатре экранизацию «Лолиты» (не кубриковскую, а другую, более позднюю), я не мог отделаться от подсознательного убеждения, что это именно Рудольф Штайнер вступил в сложную связь с американской девочкой, а затем жестоко убил ее любовника-драматурга – великолепного и капризного озорника по имени Клэр Куилти.

В общем, я с увлечением читал антропософскую и оккультную литературу и с удовольствием беседовал с Ромуальдом Ричардовичем, пока он оставался в Москве. И беседы эти происходили в контексте кормления кота и отскребания его говн. Через две недели мистический Ромуальд вернулся в Тбилиси, и больше я его никогда не видел. А Фишку моя мама вскорости отдала обратно художнику Кошкину – невмоготу уже стало терпеть это безудержное дерьмообразование. Художник Кошкин любил кошек, и они жили у него в большом количестве. Так что Фишка, наверное, был рад оказаться среди представителей и представительниц своего вида. Я любил этого безмозглого кота, но все же вздохнул с облегчением. Взял коробку с ножом-говноскребом, вышел во двор и с наслаждением швырнул эту коробку в мусорный бак.

Затем последовала эпопея с хомяками. Мой ближайший друг и молочный брат Антоша Носик купил в зоомагазине хомячью пару. Звали их Полкан и Бастинда. Он с нетерпением ждал, когда они начнут размножаться, – Антон осознавал это как некий бизнес-проект. Ему казалось, что он будет успешно распространять хомяков за деньги в нашем доме на Речном вокзале. Почему-то они долго не размножались, но зато, когда все же приступили к этому делу, то уже не могли остановиться.

Я к тому моменту прочитал уже немало книг о животных и понимал, на какой опасный путь мы с Антоном вступаем в качестве юных натуралистов. Этот путь вел нас прямиком к психотравме, к тяжелому удару по нашим детским чувствительным сердцам.

Столкновение с инфантицидом – переживание не из приятных. Родители, пожирающие своих детей, напоминают некоторых древних языческих богов, но юному натуралисту не всегда бывает просто смириться с таким развитием событий.

Впрочем, надо отдать должное Полкану и Бастинде – они долго подавляли в себе кровожадные поползновения по отношению к своему потомству. Первая пара поколений их отпрысков не пострадала. В доме нашем появились объявления, написанные Антоном: «Продаются качественные хомяки. 1 шт. – 1 рубль». Но никто не хотел их покупать. Цена стала стремительно падать – 50 копеек, 30 копеек, 10 копеек. Наконец цена упала до нуля: объявления стали предлагать хомяков бесплатно. Но жители нашего дома (заселенного в основном художниками) по-прежнему проявляли стойкое равнодушие к хомякам. Видимо, художникам не свойственно обожать этих грызунов.

Жилищные условия хомячьего клана стали стремительно ухудшаться – все они жили в кубической клетке в квартире, где также проживали Антон, его мама Вика и ее супруг художник Илья Кабаков, звезда московского концептуализма. Полкан и Бастинда продолжали компульсивно размножаться, и хомяки стали страдать от перенаселения, что и привело к вспышке инфантицида. Честно говоря, я с удовольствием вычеркнул бы это омерзительное воспоминание из своей памяти, но, к сожалению, такие вещи забываются с трудом.

В ужасе я взял себе двух юных хомяков, происходящих из этого семейства. Подумал, что хотя бы двоих спасу от неминуемой гибели. Действительно спас, но расплатился за это множеством сложных переживаний.

Посмотрев на весь этот кошмар с размножением, я взял себе двух парней. Подумал: долой размножение, в жопу эти детские трупики, пусть лучше будет светлая мужская дружба, ну или гомосексуальный рай – как получится. Но не вышло ни мужской дружбы, ни гомосексуального рая. Стоило этим пацанам немного повзрослеть, как они тут же разделились на агрессора и жертву. И первый стал беспощадно третировать и мучить второго. Я понял, что дело опять закончится смертоубийством, и мне пришлось их рассадить. С тех пор они прожили всю свою жизнь в одной квартире, никогда не видя друг друга. Я дал им велеречивые библейские имена – Вениамин и Иммануил. Что означает Благословенный Сын и С нами Бог. Но никто, кроме меня, не хотел называть их этими величественными именами, поэтому обращались к ним запросто – Веня и Моня.

Веня (Благословенный Сын) был рыжий, крепкого телосложения, черноглазый. Он и стал агрессором.

Моня (С нами Бог) был белоснежный альбинос. Глаза – как две ягоды красной смородины. Характер кроткий, созерцательный.

Вначале они жили в клетке, где имелось колесо для вращения хомяков. После расселения я оставил злого Вениамина жить в клетке, кроткому же Иммануилу я предоставил (в награду за его миролюбие) более роскошные условия. А именно ванну. Это, конечно, не очень обрадовало мою маму и отчима: каждый раз, когда кто-то из нас желал понежиться в горячей водичке, приходилось для начала посадить Моню в стеклянную банку, а затем тщательно вымыть ванну. Но все мы смирились с этими неудобствами из уважения к Иммануилу.

Веня прожил в своей клетке стандартный срок хомячьей жизни, в основном вращаясь в колесе. После того как его лишили возможности издеваться над Моней, у него не осталось других развлечений. Но жизнь Иммануила в просторной ванне оказалась, по-видимому, более сладкой, поэтому Моня прожил гораздо дольше. Он сделался хомяком-долгожителем. Когда он все же умер, я нарисовал его портрет, который долго потом висел у нас на кухне, над обеденным столом.

Однако не только домашние питомцы волновали меня. Будучи зоопарковским парнем, я влюблялся то в крокодилов, то в пеликанов, то в лемуров. А иногда всецело завладевали моим сердцем австралийские сумчатые. Я никогда не пропускал программу «В мире животных» по телику, и от одной лишь только заставки этой программы я сладко цепенел – там силуэты фламинго пролетали по небу, а силуэты обезьян скакали с пальмы на пальму. Стоило мне заслышать музыку этой заставки, как я сразу же отлавливал мощный приход, как наркоман, принявший дозу любимого наркотика. Ну и конечно же, я обожал книги о животных и прочитал их целую тонну. Из этой тонны наиболее обожаемыми были Сетон-Томпсон и Джеральд Даррелл. Мустанг-иноходец и серебристый лис Домино… Путь кенгуренка… Три билета до Эдвенчер…

В советской детской литературе о животных (подразумеваю художественную прозу, а не зоологическую документалку) наиболее признанным корифеем считался Виталий Бианки. Он описывал жизнь леса и лесных обитателей, а стиль его приятно колебался между сказочностью и реализмом. Рассказ «Как муравьишка домой спешил» является безусловным шедевром этого жанра. Как-то раз нам в школе дали задание написать сочинение о творчестве какого-нибудь выдающегося писателя-зоологиста. Поскольку я любил иногда повыебываться на уроках литературы, я написал сочинение под названием «Лес Бианки». За это сочинение мне поставили тройку с минусом – во-первых, за то, что там было много грамматических ошибок. А во-вторых, за якобы неприличную игру слов, содержащуюся в названии сочинения. Учительница литературы и русского языка, носившая удивительное имя Эмилия Элиберовна, сказала мне с упреком: «Вот ты вроде бы начитанный парень. Но почему ты так неграмотно пишешь? И почему тебя все время тянет на какие-то глупые шутки?» В общем, она была права. К счастью для меня, лесбиянкой она не являлась, а то, наверное, обиделась бы еще сильнее.

Хорошо лесбухой быть

И в большой избухе жить.

Это из моего стихотворения, посвященного сексуальным девиациям. Сейчас напрягу память и постараюсь процитировать это стихотворение целиком:

Быть садистом хорошо

Только май уже прошел

Мазохистом быть прикольно –

Нас ебут, а нам не больно

Хорошо нарциссом быть –

Хуем зеркало долбить

Стать хочу эксгибиционистом

Хуем потрясать неистовым

Пидарасом быть желаю –

Нас ебут, а мы крепчаем

Хорошо лесбухой быть

И в большой избухе жить

Если честно, онанистам

Легче жить чем трактористам!

Очень круто зоофилам

В ночь уйти с животным милым

Среди складок толстых штор

Притаился вуайор

Очень классно нимфоманке

Возлежать на оттоманке

Некрофилом быть – отстой

Особливо в летний зной

Копрофилом быть – говно!

Ну а впрочем, все равно

Чтоб стать классным оргиастом

Надо сделаться гимнастом

Можно стать асексуалом

С тихим воплем «Заебало!»

Можно фетишистом быть

В сапожок сестры дрочить

Все же славно быть садюгой

И бороться с зимней вьюгой!

Раздвигай скорее ноги

Нам открыты все дороги!

Все это великолепно, но при чем тут животные? Впрочем, в стихотворении упоминаются зоофилы, так что мы не слишком отклонились от темы нашего сочинения.

Оценка «три с минусом», которой удостоилось мое сочинение «Лес Бианки», меня вполне устраивала. Я не был честолюбив и вовсе не стремился учиться хорошо. К тому же эта магическая оценка была воспета моей мамой в ее прекрасной повести «Тройка с минусом, или Происшествие в пятом "А"». Эта повесть из жизни школьников моего возраста была очень популярна, особенно среди девочек. Само по себе название этой повести представляет собой буквенно-цифровой код: 3–5 «А».

На первый взгляд код выглядит именно так, и это заставляет глубоко задуматься. При более пристальном рассмотрении названия этой детской повести мы обнаружим также цифру шесть, спрятанную в слове «происшествие» (слово это нередко произносят смягченно, и тогда оно звучит как «про-ис-шесть-вие»). В таком случае код будет выглядеть так: 3–65 «А».

В этой повести описаны драматические события. Главная героиня – девочка-отличница Аня Залетаева (моя школьная учительница Эмилия Элиберовна и в этой фамилии, возможно, усмотрела бы нечто не вполне приличное) влюбляется в своего одноклассника Борю Дубова, становится рассеянной на почве влюбленности и в результате получает за сочинение тройку с минусом. Будучи стопроцентной отличницей, она не может смириться с этой оценкой и не смеет рассказать о ней своим взыскательным родителям, поэтому она решается на отчаянный поступок – похищение школьного журнала. Украв журнал, Аня пытается переправить тройку на пятерку, задействует для этого бритву. Однако, будучи неопытной в этом деле (я в ее возрасте справился бы с этой задачей играючи), она совершает неосторожное движение бритвой, и на месте цифры возникает дыра.

Таким образом, мы можем убедиться в том, что в названии повести зашифрованы ее основные актанты – тройка, минус, пятерка, а завершается цифровой код первой буквой имени героини (Аня). Скрытая же цифра шесть, препятствующая успешной трансформации тройки в пятерку, олицетворяет собой дыру, то есть грядущую дефлорацию, по видимости, которая в свою очередь способна привести к беременности.

Юный читатель (точнее, юная читательница) может сделать из всего этого вывод, что глубина и трепетность чувств, возникших у Ани и Бори по отношению друг к другу, обещают долгую любовь, а это означает, что в самом моменте зарождения этих отношений уже скрывается обещание грядущей дефлорации и, возможно, будущей беременности. Прежде чем «залететь» в реальности, Аня Залетаева «залетает» в символических рядах, инсценируя то будущее, которого она втайне желает. Шесть – беременная цифра (графическое воплощение этого числа свидетельствует об этом вполне красноречиво). Кроме того, в слове «происшествие» скрывается «исшествие», «исход», что в данном случае может означать будущее рождение.

Помимо всего прочего, название маминой повести ассоциируется с двумя литературными произведениями, приобретающими в данном контексте особую значимость. Речь идет о книге Корнея Чуковского «От двух до пяти» и о повести Игоря Холина «С минусом единица».

Начнем с того, что мама хорошо знала авторов этих произведений и оба обладали особым (отцовским) статусом в ее глазах. В мамином автобиографическом романе «Круглое окно» красочно описана дружба моих юных родителей с престарелым Корнеем Иванычем Чуковским, их визиты к нему на дачу в Переделкино. Корнея Ивановича мама считала своим учителем в области детской литературы, а он в свою очередь благословил ее как продолжательницу своего дела. Игорь Холин был ближайшим другом моих родителей и даже считался моим как бы символическим дедушкой. Таким образом, речь идет о текстах, написанных символическими отцами. Что же это за тексты?

«От двух до пяти» – одна из лучших книг о русскоязычном детстве, глубокое исследование детского языка и детских фантазий. «С минусом единица» – шедевр русской матерной литературы.

Вот цитата из «Круглого окна»: «Игорь Сергеевич Холин любил читать у нас свои романы. Когда он читал "С минусом единицу", нашпигованную матом, как аджика перцем, мы валились со своих стульев от хохота, потому что, кажется, такой чудовищный мат слышали впервые».

Моя мама любила мат. Как-то раз я, явившись из детского сада, зачитал услышанный мною там стишок:

В детском саде номер два

Раздаются голоса:

Сука, блядь, отдай машину,

Не то выколю глаза!

Мама очень порадовалась этому стишку и с тех пор, когда приходили гости, просила меня торжественно его декламировать. Что я и делал с большим удовольствием.

Поэтому я и до сих с наслаждением использую матерные слова в своих литературных текстах и не желаю от этого отказываться, хотя в нынешний период это и вредит отчасти судьбе моих книг. Но я сохраняю верность материнской (матерной) речи, сохраняю верность своим родителям и символическим родителям родителей. Стараюсь как бы соединить внимательное исследование детства (в духе Корнея Чуковского) со стихией раскованного языка. Однако вернемся к животным.

Хомяки болезненно проникали в мои сновидения. В бодрственной реальности мне удалось не допустить их размножения в нашей квартире, но во снах моих они размножались безудержно. Почему-то все они были белые с красными глазами, они выбегали изо всех углов, они струились по книжным полкам, по сервантам, по этажеркам и кроватям, они выглядывали из цветочных ваз, они постепенно заполняли всю квартиру, а затем и весь наш дом – семнадцатиэтажный дом на ножках. Их полчища лились по лестницам, вращались в лифтах, кишели на лестничных площадках. Все заполнялось белизной с вкраплением красных бусинок.

Поскольку на данном отрезке нашего повествования мы ненадолго отступаем от животных реальных в сторону животных сновиденческих, следует сделать следующее немаловажное замечание: сновидение предоставляет нам возможность не только общаться с животными, но и превращаться в них, быть ими. Так от века поступали герои сказок, а сновидец по самой природе своей является сказочным персонажем.

Возвращаюсь к сновидению о лавине живых белых хомяков, затопляющей собою семнадцатиэтажный дом. Я собираюсь вплести в ткань данного романа (причем вплести грубовато, прямолинейно, без какой-либо филигранности) два письма, посланные мною из Праги летом 1983 года. В одном из этих писем описывается парк, затопленный морем живых белых мышей. Такого рода фантазмы или же такого рода сновидения относятся к категории реликтовых, они (надо полагать) инсценируют воспоминания о наиболее ранних фазах эволюции нашего организма. Они напоминают нам о тех баснословных временах, когда в качестве веселых сперматозоидов (подвижных, белоснежных и невинных) влеклись мы в толпе наших столь же белоснежных и беспечных соратников к неведомой цели – к цели, о которой нам недосуг было помыслить в те сакральные, белоснежные мгновения.

Но не кажется ли вам, что вся эта распространяющаяся во все стороны белоснежность требует, в качестве уравновешивающего элемента, некоего пятна интенсивного цвета? Пусть это будет синий. Глубокий, яркий, синий цвет.

В течение последующих лет был у меня, уже в Праге, синий попугай, но он не являлся целиком и полностью моим – он был совместным, моим и моей сводной сестры Магдалены (она же в те годы называлась также Мадла, Мадленка, Мадлуш, Мадлоуш и еще целая вереница славянских вариаций на тему библейского имени), и в ее обязанности входила забота об этой птице: чистить клетку, наливать воду в поилку, насыпать птичий корм в специальные емкости из разноцветного яркого пластика. Но относилась она к своим обязанностям достаточно небрежно и как-то раз забыла закрыть клетку, да и окно в ее комнате оставалось открытым ради втекания привольного весеннего ветра, так что Бедя (так звали синего попугая) упорхнул. Надо полагать, он воодушевленно воспарил над нашей длинной Яромировой улицей, по которой в тот момент, скорее всего, влекся дребезжащий трамвай (по этой улице всегда влеклись дребезжащие трамваи), над красными черепичными крышами домов, построенных в начале двадцатого века. Эти дома заполняли собой долину Нусле и были окрашены в розовые, кисельные, охристые, зеленоватые, темно-желтые, задумчиво-серые и иные цвета, на их слегка закопченных, слегка потрескавшихся стенах встречались сецессионные личики: славянские девы распускали лепные волны своих волос. Дом наш – Яромирова, 34, – никогда не забыть мне этот адрес, за много лет впечатавшийся в мой мозг столь же прочно, как и облик этой улицы. Сколько раз вывела этот адрес моя рука на почтовых конвертах, в анкетах, квитанциях, расписках, заявлениях – сотни раз? Тысячи раз? Дом этот встраивался в линейку подобных домов, с одной стороны от этой линейки постоянно звенели трамваи, с другой же стороны пролегала железная дорога, где проносились составы, казавшиеся мне столь же знакомыми и родными, как и квартира, где мы жили, потому как я тоже постоянно проносился в этих составах, проносился мимо нашего дома, успевая мимоходом разглядеть чахлый и замусоренный садик, отделяющий дом от железной дороги: я постоянно курсировал в этих поездах между Прагой и Москвой, и это ландшафтное струение по восточноевропейским горизонталям, возможно, отразилось в вертикально воспаряющем движении, которое смог позволить себе синий попугай Беджих. Неужели мы назвали его в честь композитора Сметаны? С какого хуя, позволю спросить? Ведь мы не особенно любили музыку Сметаны, зато сметану мы очень любили и часто заправляли ею салат из редиса, огурцов, помидоров, болгарского перца и прочих ингредиентов – может быть, поэтому и назвали попугая Бедей? В общем, бедовый этот попугай воспарил, полагаю, над Прагой, восхищенный тем обстоятельством, что удалось ему вырваться на волю из нашего окна. Дальнейшую его судьбу не возьмусь описать, ибо о ней мне ничего не известно. Но осмелюсь предположить, что он совершил роскошный полукруг над автострадой имени Готвальда, которая проходила над нашим районом Нусле, громоздясь над нами на гигантских бетонных ногах, – райончик наш лежал в яме между двумя холмами: Вышеградом и Виноградами. Автострада эта и сейчас там громоздится и пролегает, но уже не носит имя Готвальда, забытого и отвергнутого коммунистического президента, к концу жизни утратившего человеческий облик. Автострада избавилась от имени Готвальда, а вместе с этим именем ушла в прошлое и скверная репутация, которой эта автострада пользовалась в те годы. А в те годы (речь о восьмидесятых) эту автостраду называли Мостом Самоубийц, и не зря называли. Действительно, постоянно люди спрыгивали с этого гигантского моста, и за много лет, что я прожил в тени этой суицидальной конструкции, я повидал десятки меловых силуэтов на асфальте – полиция обводила мелом разбившиеся тела. Но синий попугай, герой наш и приятель, оснащен упругими крыльями, и ему прыжок с этого моста обещает вовсе не падение на грязный асфальт, но наоборот – подъем в синее, беспечное небо. Куда направил он свой полет – о том мне нечего сообщить, и мне неизвестно, как складываются отношения между небольшими попугаями и крупными чайками, ведь чайки достаточно агрессивны и могут представлять собой серьезную опасность для неопытного попугая, бывшего домашнего, который только что сделался вольной птицей и еще не приобрел тех навыков, которые могут оказаться необходимыми в угрожающих горизонтах свободы. Однако если наш попугай все же не побоялся чаек, то я бы рекомендовал ему (хотя и не уверен, что мои рекомендации доберутся до его тысяча девятьсот восемьдесят второго года из моего две тысячи двадцать первого) покружиться на Влтавой, над ее речными островами, над ее сверкающими водами, а затем лететь в сторону Петшинского холма, увенчанного скромным подобием Эйфелевой башни: на этой псевдопарижской башенке вы сможете немного отдохнуть, пан Попугай, а после… После… Вольному воля, как говорится. Летите в сторону замка Троя, пан Попугай, там встретят вас трое: не совсем живые, замшелые, всего-навсего садово-парковые изваяния, но лица у них настолько многозначительные, что, пообщавшись с ними, вы, дорогой пан Попугай, сможете наконец решить, что же вам делать дальше с вашей освобожденной судьбой.

Глава двадцать вторая

Кенгуру

Давно мне приснился сон, который почему-то произвел на меня столь сильное впечатление, что и сейчас его помню. Снился фильм. Действие разворачивалось в западной стране, в большом городе. Маленький мальчик из богатой и властной семьи был помещен в пансион. Как-то раз к пансиону (кирпичный особняк в глубине сада) подкатил длинный белый открытый автомобиль, за рулем – импозантная старуха. Я уже знал, что старуха – член террористической организации. Она забрала ребенка (это было подстроено заранее), посадила его рядом с собой на переднее сиденье, и они помчались. Старуха все прибавляла скорость, и ветровое стекло как-то странно обрывалось, словно было срезано наискосок, защищая от ветра старуху, но не прикрывая ребенка. И было в городе одно особое место, место страшного ветра – колоссальный мост. Особенно если ехать по нему «под определенным углом». Они выехали на мост, и, когда мчались по нему, ребенку ветром снесло голову и унесло ее в сверкающую воду залива. Совершился террористический акт, тщательно подготовленное покушение. И (как всегда в таких фильмах) потянулось расследование. И (как всегда в таких фильмах) немолодой и усталый следователь самоотверженно бился о разные метафорические стены: о стену тайны, о стену холодного равнодушия в обществе, о стену круговой поруки правящих кругов, о стену циничного молчания потенциальных свидетелей. Аквалангисты прочесывали дно залива в поисках головы ребенка, но даже ее не удавалось найти. Следователь вернулся на свое рабочее место в брюках, мокрых до колен. Его вызвали к начальству, и он согбенно спешил по коридору, на ходу выжимая воду из серых измятых брючин. Когда он вышел из кабинета начальника, лицо его выражало бесконечное унижение. Его окружили младшие сотрудники.

– Я отстранен от следствия, – горько произнес он. – Но почему… (Тут он закрыл лицо руками, поскольку собирался сказать то, в чем содержалось чудовищное надругательство над его достоинством.) Почему надо было назначать на мое место кенгуру?!

Новым следователем стал я. Таким образом я, зритель этого фильма, втерся в число его действующих лиц. Я перемещался по коридору полицейского управления скачками, сопровождаемый холодными взглядами сотрудников, которые, все без исключения, сочувствовали моему честному предшественнику, отстраненному от дел. Но мне-то было все равно. Меня переполняла радость, светлое веселье, якобы свойственное моей нечеловеческой природе. Я скакнул в свой кабинет, закрыл за собой дверь. И в зеркале, которое висело там, я увидел, что я действительно кенгуру. Серый партикулярный костюм, напяленный кое-как, забавно топорщился на моем теле. Ноги были изогнуты назад, передние лапы высовывались из рукавов и смешно свисали над животом. Огромный сильный хвост сзади упирался в пол. Над белым воротничком рубашки и узлом галстука торчала узкая морда с черными внимательными глазами. Меня охватило ощущение счастья. Я был несказанно рад, что я кенгуру и что меня назначили расследовать это дело. От приступа эйфории я и проснулся, чувствуя себя настолько веселым, как будто отныне собирался жить в раю.

Глава двадцать третья

Я – Бо-Пип

Когда Кай в задумчивости забыл на пляже свою книгу в золотистом переплете, я решила ее забрать с собой. Знойный, свежий воздух, морская вода могут так сильно вскружить голову, что забудешь все на свете и, как Алиса в Зазеркалье, не сможешь вспомнить даже своего имени. Такое часто случается с курортниками. Они теряют голову, теряют себя, теряют свое достоинство, теряют сознание (и то и другое теряется в глубоком алкогольном угаре). Они теряют кошельки, паспорта, мобильники, одежду, ключи от номеров, солнечные очки.

Кай, как настоящий курортник, выглядит очень измученно. Так что, думаю, я спасла его роман. О том, что это роман, я узнала вчера, когда, лежа в постели перед сном, решила полюбопытствовать, что мой друг читает на отдыхе. Выяснилось, что он не читает, а пишет. Это неоконченный роман о детстве. О детстве некоего человека. Роман написан от первого лица, но вряд ли Кай пишет о себе. Он слишком растерян и рассеян, чтобы писать о себе. Но я-то могу писать о себе. Поэтому следующую главу данного повествования я решила написать сама. Сама и про себя. Бо-Пип.

Что написать? Какой из дней описать? Морских дней? Солнечных? Наполненных густым белым туманом?

Я выросла на море, и море наполняет меня изнутри.

Ранним утром, когда яркое солнце, как обычно, ворвалось ко мне в комнату, я проснулась. Мне приснился странный сон. Как будто я, Кай и все-все-все находимся на большом белоснежном лайнере в океане. Вдруг корабль настигает цунами. Все переворачивается вверх дном, мы с Каем держимся за столики, цепляемся за круглые окошки-иллюминаторы. Когда приходит очередная волна, мы вдруг видим на некоем экране хронику текущих событий. Оказывается, затопило целые города, все здания уплыли, и так случилось, что в некоем месте сосредоточилось множество архитектурных шедевров, снесенных туда гигантской волной. Полуразрушенный Нотр-Дам стоял в воде, рядом с ним качалась Спасская башня Кремля, огромный Будда восседал в синих волнах, в гранях стеклянной пирамиды Лувра плавали серебряные рыбы.

Припоминая сновидение, я наблюдала, как солнце медленно плывет по белой стене, заливая своим оголтелым сиянием картину, написанную каким-то местным художником; такие во множестве сидят у нас на набережной, угнездившись, как пауки, среди своих полотен. Впрочем, мне неизвестно, кто написал шедевр, украшающий мою комнату, – я нашла его на помойке среди кошек, которые порывались разодрать полотно в клочья. Оказалось, это ущербная копия картины моего любимого художника – Сандро Боттичелли. «Рождение Венеры».

Вы помните, как летят по ветру золотые локоны Венеры? Как нежно несут ее к берегу воды флорентийского моря под взором обнаженного Зефира, заключенного в объятия своей супруги Хлориды или Флоры? Небесная Венера плывет в раскрытой раковине, собираясь ступить на Землю и подарить любовь своему миру.

Анджело Полициано написал об этом:

Эгеем бурным, колыбель чрез лоно

Фетиды проплыла средь пенных вод,

Создание иного небосклона,

Лицом, с людьми несходная, встает

В прелестной позе, глядя оживленно,

В ней девственница юная. Влечет

Зефир влюбленный раковину к брегу,

И небеса их радуются бегу.

Сказали б: море истинное тут.

И раковина с пеной – как живые,

И видно – блеск глаза богини льют.

Пред ней с улыбкой небо и стихии.

Там в белом Оры берегом идут,

Им ветер треплет волосы златые.

Как вышла из воды, ты видеть мог,

Она рукой придерживает правой

Свои власы, другой – прикрыв сосок,

У ног святых ее цветы и травы

Покрыли зеленью песок.

Из пучины вод родилась любовь. Любовь – это море. А мы морские звезды, осторожно! Нас не любить невозможно! Какая жара!

Картина Боттичелли прекрасна. И не менее прекрасна ущербная картина, спасенная мной от когтей остервенелых котов. Рыжая фигурка Венеры с тяжелыми, неподвластными ветру волосами выныривает из открытой раковины, не успевая ступить на берег, который порос тусклой зеленой травкой, словно это берег заболоченной реченьки где-нибудь на севере России.

Вдали выписаны перламутровые горы. Неумело написаны пальчики Венеры. Трогательные цветы, парящие в дыхании ветра. Новорожденная богиня благословляет тот солнечный затерянный край, откуда я родом.

Серебряное море и диско-корабли. И снова нас накроет волной большой любви.

Я собираюсь завершить свое вторжение на эти страницы небольшим письмом, адресованным хозяину тетради, которому намерена сегодня же торжественно вернуть сей манускрипт, случайно мною спасенный от прибрежных ветров, собак, чаек, муравьев, приливов и незнакомых курортников. Эти неведомые отдыхающие, конечно, с жадностью завладели бы находкой – красивой толстой тетрадью с золотым обрезом, в блестящем переплете, прошитом золотой нитью. Возможно, они с хохотом или скукой прочли бы друг другу записки Кая, а потом извели бы смуглые страницы (а их еще много осталось пустых в этой тетради) на самокрутки или замарали бы их неприличными рисунками. Кто знает, дорогой Кай? А впрочем, вот начинается мое письмо тебе.

Дорогой Кай!

Прости меня за то, что я, не спросив твоего разрешения, прочла твои записки. Описание плавания на покосившуюся платформу встревожило меня.

Мне очень жаль, что ты не счел нужным рассказать мне о трупе американца, который ты там обнаружил. Ты должен был сообщить мне об этом немедленно. Я уже предупреждала тебя о том, что здесь происходят загадочные убийства. Здесь ведется игра, которую ты не понимаешь. Будь осторожен, дорогой Кай, и рекомендую тебе во всем советоваться со мной. Возвращаю тебе твою красивую тетрадь. Твой почерк оставляет желать лучшего, и я не все смогла разобрать.

Твоя Бо-Пип

Ответное письмо (написано в той же тетради).

Дорогая Бо-Пип!

Спасибо тебе за спасение этой тетради, ведь на ее песчаных страницах (так же, как и в этом поселке) ведется игра, которую я не понимаю. Но я уже не совсем ребенок и давно не стремлюсь понять все. Труп американца на заброшенной платформе настолько поразил меня, что я не решился поведать об этом никому. Вернувшись в отель, я не приметил никаких признаков того, чтобы его хватились. На следующее утро я спросил о нем у пригожей служительницы нашего белоснежного отеля, на что она спокойно сообщила, что американец накануне вечером уехал.

– Все его провожали. Вся конференция. Многие девушки плакали. Так было трогательно, – сказала девочка, – так привязались к этому американцу. Кстати, он оставил вам письмо! – И она протянула мне белый конверт. На конверте написано синей гелевой ручкой: for Kay from York.

– Этого американца звали Йорк? – спросил я.

– Да, Йорк.

Драгоценная Бо-Пип!

Я еще не вскрывал этот конверт и не знаю, что там скрывается. Предлагаю тебе, если уж ты милосердно согласилась быть моей советчицей, вскрыть его вместе со мной. И если мы обнаружим там некое письмо или записку, предлагаю четырьмя нашими глазами одновременно прочитать это послание, написанное неким Йорком, с которым, боюсь, мне уже не удастся непринужденно поболтать среди можжевеловых кустов.

Твой Кай

Глава двадцать четвертая

Место силы

Для детворы

Из тропических стран,

Где на деревьях

Не счесть обезьян;

Для ребятишек

Одетых и голых –

Тех, что живут

В городах или селах…

Весь этот шумный,

Задорный народ

Пусть соберется

И на хуй идет!

Тихая и величественная жизнь счастливых приморских бухт в жаркие месяцы останавливается и умирает. Охуевшие хищники, убийцы природы, а попросту курортники, приезжают на время погреть свои косточки, подышать свежим воздухом и искупаться. Они оставляют за собой шлейф мусора, объедков, пластиковых пакетов и битых бутылок, и этот треш остается лежать в лесах, меж камней, в ущельях и в прибрежном песке пляжей.

Так что,

Весь этот шумный

Задорный народ

Пусть соберется

И на хуй пойдет!

Подобные мысли захватили меня, когда я сидел на лавочке среди кипарисов.

Я сидел на лавочке, прислушиваясь к крику чаек, и ждал, когда придет Бо-Пип. Мы условились о встрече, чтобы прочитать письмо таинственного американца. Но Бо-Пип опаздывала, а мне так не хотелось думать обо всей этой истории! Честно говоря, я предпочел на краткий момент уснуть. О, святые полуденные микросны!

Я проснулся, когда почувствовал прохладные руки Бо-Пип, закрывшие мои глаза. Видимо, я не сразу вынырнул из пучин своих снов, мне все еще мерещился магазин, где некто взыскательный и капризный собирался приобрести фарфоровую кошку. Керамическое гладкое тельце обожгло своим пронзительным холодом руки покупателя, решившего поближе рассмотреть эту простодушную вещицу. Статуэткам надлежит молча отражать свет, им суждено затеряться среди иных чудесных предметов – холеных странников, заснувших в пути.

Бо-Пип сказала, что письмо мы прочитаем не здесь.

– Я отведу тебя в Место Силы, – она загадочно усмехнулась. – Это место у всех на виду, и все же мало кто знает, что оно – Место Силы. Идем, Кай, там мы прочитаем письмо мертвого американца. Прочитаем четырьмя глазами, как ты и хотел.

Бо-Пип привела меня в некую точку, где я прежде уже бывал, но только лишь взглядом. Это вершина не особенно высокой горки, возвышающаяся прямо над моим отелем, – на эту вершину ведет в меру заброшенная, но все же торжественная каменная лестница, кажущаяся слишком просторной для небольшого поселка. На вершине квадратная площадка, облицованная солидными каменными плитами, а в центре площадки торчит одинокий гранитный постамент. На это место открывается превосходный вид с веранды отеля, и я уже несколько раз, сидя с чашечкой кофе в руках, останавливал свой блуждающий взгляд на этом фрагменте головокружительного ландшафта – издали мне казалось, что там стоит обелиск, но, поднявшись туда вместе с Бо-Пип, я убедился в том, что это не обелиск, а постамент статуи, которая исчезла.

Бо-Пип произнесла:

– Здесь раньше стоял памятник Ленину, но его убрали еще до моего появления на свет. Осталась лестница, постамент и площадка. Прежде здесь была советская земля, а советские маги не ошибались в выборе мест для строительства своих тотемных столбов – они всегда уверенно выбирали священную точку в пространстве. Затем непременно выяснялось, что когда-то здесь стоял языческий храм или простиралась друидская полянка для общения с духами. Это верно и в отношении этой горки. Археологи говорят, что в античные времена тут стоял храм Посейдона, бога морей, а до этого, толкуют, здесь находился храм древнейшей религии, о которой не осталось воспоминаний. Воспоминаний не осталось, а место есть. И место круче, чем воспоминания. Память не уцелела в сиянии дней, однако ночами память возрождается там, где сама захочет. Если уснуть на этих ступенях под звездным небом, то снятся тайные сны. Сны о людях, которые жили здесь когда-то – до гуннов, до готов, до скифов, до эллинов, до тавров и до минотавров. У этих незапамятных людей лица были как морские раковины, и в целом их головы напоминали уши. У них не было речи, зрения и обоняния – лишь слух, но этот слух отличался невероятной чувствительностью: они воспринимали все мироздание как музыкальное произведение и могли расслышать в нем даже шепот инопланетного Императора, умирающего среди топазовых льдов в своей отдаленной Галактике.

Мы легли на ступени, согретые солнцем, у подножия исчезнувшего памятника. Я уже сказал, что на это место открывается превосходный вид с веранды моего отеля. Теперь я убедился, что еще более волнующий вид открывается отсюда, – мой отель был виден как на ладони, и хотя он казался крошечным, словно домик, сложенный из кубиков сахара, но можно было рассмотреть каждую деталь: я видел даже открытое окно своей комнаты, где по-прежнему развевалась белая занавеска – знамя, которому я в первые дни своего пребывания здесь отдавал честь, чувствуя себя офицером вечно отступающей армии, воином, всем сердцем преданным Великому Поражению. Но затем, в незаметном струении легких приморских дней и ночей, я привык к этому стягу и перестал замечать не только его белоснежный облик, но и звук его непрестанного трепета, создававших ощущение, что на моем подоконнике бьется ангел с единственным крылом.

Невидимый Ангел Моего Окна теперь издалека салютовал своим белым крылом Невидимому Ленину, который по-прежнему стоял на своем гранитном посту, но только теперь он стал бесплотным, и нынче птица может пролететь сквозь ленинский живот, не говоря уже о мошкаре, или он сделался недотрогой – вроде Чеширского Кота, исчезающего с отсутствующим видом. Короче говоря, он утратил материальное и застывшее тело, каменное, нетленное, но все же не вечное. Однако он остался на своем месте, на своем возвышении, и сам он стал намного выше после своего развоплощения, теперь его невидимое тело вытянулось вверх наподобие колонны, его бесплотная лысая голова касается неровных облаков – ныне Ленин – это сама эрекция, самая идея эрекции.

Нечто подобное произошло и со мной: я тоже исчез и возвысился до облаков, и причиной тому послужили поцелуи и прикосновения, которые внезапно отвлекли Бо-Пип и меня от ознакомления с текстом таинственного письма.

Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как мы поднялись сюда, возможно, минут двадцать, но письмо по-прежнему оставалось нераспечатанным, более того, оно совершило таинственное путешествие вдоль моего тела: если сначала, целуясь, я чувствовал это письмо в твердом конверте плечом, затем ощутил его под своим локтем, затем оно стало скользить вдоль ноги вниз, сползая по теплым пологим ступеням, но я убеждал себя, что если оно вздумает совершить попытку окончательного бегства, я еще успею прижать его каблуком.

Но внезапно на наши сплетенные тела упала чья-то тень, как будто тень большого гриба с роскошной шляпкой. Я приподнялся на локте и увидел даму, которая только что с громким треском сложила свой зонтик и теперь стояла перед нами, прижав концом зонтика белый конверт. Она смотрела вниз, на конверт, сквозь очки, которые держала в руке.

– For Kay from York, – произнесла она, поднимая на нас взгляд крохотных искрящихся звездных глазок.

Я узнал Нелли Орлову. Она была в длинном платье, с волос ее капала вода – она явно возвращалась из Голой Бухты, где купались те, кого душат трусы.

– Вы выбрали верное место, но неверное время. Ночью. Это надо сделать ночью, – произнесла она.

Увидев наши смущенные лица, она вдруг звонко рассмеялась:

– О, вы меня неправильно поняли! Я не о поцелуях. Любовь не знает времени суток. Я о письме. Вам следует вернуться сюда нынче же ночью, открыть письмо и прочитать его. Так надо, чтобы все произошло правильно. И вот еще… Прежде чем вы придете сюда ночью и откроете письмо Йорка, откройте эту шкатулку.

Ее морщинистые руки протянули мне ту самую шкатулку с изображением татарской кибитки, которую я привез ей из Москвы по просьбе своего отчима.

Изумленно я принял коробочку, не успев даже ничего сказать. Нелли, как заправский игрок в гольф, поддела письмо концом зонтика, и оно упало мне на живот. Так ему и не удалось улизнуть. А Нелли вновь раскрыла свой зонт и превратилась в ажурный гриб. И этот гриб стал медленно удаляться вниз по величественной лестнице, делаясь все меньше, меньше и меньше.

Мы с Бо-Пип, словно загипнотизированные, лежали, обнявшись, у подножия постамента невидимого Ленина. Здесь был Ленин, «здесь была Яна» – начертал некто на постаменте кривыми оранжевыми буквами. На моем животе лежал белоснежный конверт, в котором, возможно, скрывалась страшная тайна. Или там находилась ничего не значащая записка, оставленная Йорком просто так – как проявление мелкой любезности. В любом случае мне отчего-то не очень хотелось открывать этот конверт, словно это был ящик Пандоры. В руках у меня теперь согревалась коробочка, до боли мне известная, – дешевая на вид шкатулочка, не сказать чтобы старинная, из простенькой светлой древесины, облитая желтым лаком с неумело выжженной на крышке кибиткой… я уже как-то говорил это. Это была восхитительная шкатулочка.

– Да. Восхитительная шкатулочка, – пролепетала Бо-Пип, сдерживая легкими, но стремительными движениями свое платье с узором из котят, запутавшихся в клубках ниток. Котята разбежались кто куда, словно поцелуи, оставленные на соленой коже.

– Перед тем как распечатать письмо, нужно открыть шкатулку. Но это надо сделать не здесь, – уверенно произнесла Бо-Пип. – Есть одно место на территории полузаброшенного санатория, одна площадка над морем, где стоит голова Семашко – эта золотая голова с высоты всматривается суровым, волевым, пытливым взглядом в туманную линию горизонта, скрывая свое величие за иголками вечнозеленых пиний.

– А кто такой Семашко? – спросил я.

А что это за парень?

И где он живет?

А вдруг он не курит?

А вдруг он не пьет?

А мы в такой компании возьмем

Да и припремся к золотой голове Семашко –

Семашко? А кто такой Семашко?

And what's this man and where does he live?

And what if he does not smoke?

And what if he does not drink?

But we in such company decide to go to gold head of Semashko!

Semashko? But who is this Semashko? –

вдруг, хохоча и смеясь, пропела на русском и на английском языках Бо-Пип. Затем она вдруг вскочила и убежала, крикнув мне: «Встречаемся у золотой головы!» Собственно, я понятия не имел, где искать эту золотую голову. К тому же Бо ничего не сказала о том, когда мы должны там встретиться. Но я полагал, что мистические потоки, царствующие в этом поселке, сами принесут меня к золотой голове именно тогда, когда нужно.

Глава двадцать пятая

Белая ночная бабочка

В разных традициях числовые знаки обладают различными значениями. В данном случае я определяю:

Глава двадцать шестая

Случай в монастыре

Однажды мы с моим другом решили посетить один монастырь. Мы долго собирались в эту поездку и вот наконец выехали в прекрасный погожий день. Я неоднократно бывал в этом монастыре прежде. Но вот моего приятеля туда не забрасывала судьба, и мне хотелось показать ему красивые места.

– Какие приятные дворы! – воскликнул мой приятель, когда мы вошли в первый двор.

Здесь действительно казалось приятно. Стоял солнечный, но весьма прохладный, почти холодный день. В первом дворе шелестели деревья под ветром, и деревья эти были огромны, с толстыми стволами и мощными изогнутыми ветвями. Ветер то налетал, то замирал, и мерещилось – трепещут темно-зеленые флаги.

– Эти дворы… – сказал я, с гордостью описывая пространство. – …Они как перламутровая раковина вокруг жемчужины. Они спиралеобразно окружают монастырь, а тот тихо зреет в их заботливой оболочке.

Я произнес это с гигантским пафосом, но сразу же мне сделалось стыдно, потому что мои слова немедленно предстали передо мной во всей своей перламутровой нелепости. Дворы были совсем некрасивы, застроены жилыми домами гниловатого желтого цвета – только солнечная погода и старые деревья придавали им нынче радостный вид. Совершенно непонятно, почему монастырь решили окружить кольцами этих нелепых домов. Через большую арку мы прошли в следующий двор и тут собрались было присесть на лавку. Вдруг я увидел у самой стены, на пыльной земле, монету. Я наклонился за ней, думая, что это обычные пять копеек, но это оказалась большая тяжелая монета с изображением дракона. Чеканка поражала своим отточенным мастерством. Каждая чешуйка на изогнутом теле дракона просматривалась отчетливо и ясно. Я показал монету моему приятелю.

– Китайский доллар, – прицокнул он язычком с видом знатока.

Я заметил, что на земле лежат еще несколько монет разной величины.

Я встал на колени и стал шарить по земле. Руки мои наполнялись тяжелыми монетами, но спиной (тогда она еще не болела) я старался заслонить их от взглядов моего спутника. Его руки тоже потянулись к монетам, но я торопливо отталкивал их, бормоча: «Всё поделим поровну. Поровну». Монет становилось все больше. Я ощущал их металлическую тяжесть сквозь податливую пыль.

Меня смущал только маленький мальчик, розовый и жирный, который неотрывно следил за нами, подходя ближе и ближе. Его присутствие мешало мне.

– Ну, что мы с ним сделаем? – спросил я у своего приятеля.

Мой друг, шуткуя, вынул раскладной нож.

Малыш испугался и исчез в каком-то проеме. Я был немного встревожен. Ребенок мог пожаловаться своей бабуле. И точно. Из проема появилась грузная старуха в очках. За стеклами поблескивали крохотные, сметливые глазки. Чем ближе она подходила к нам, тем ласковее становилось ее лицо. Мой спутник смутился и стал торопливо стряхивать сухую землю со своих колен. Старуха заговорила елейным голоском, она предлагала нам зайти к ней, толковала о каком-то киселе, якобы необычайно вкусном. Мой приятель доверчиво согласился зайти к ней отведать киселя, однако я сразу догадался, что хитрое старое существо уже проведало о монетах и возжелало заполучить их. Поэтому я (стараясь говорить вежливо, но твердо) наотрез отказался от ее приглашения. Друг мой нехотя последовал моему примеру. Пришлось ей удалиться, но, уходя, она все оглядывалась, стараясь хотя бы краем глаза увидеть монеты. Я заслонял их от ее жадных взоров своим трепещущим, почти детским телом.

Дождавшись исчезновения старухи, я стал лихорадочно разгребать землю, уже не заботясь о чистоте своей одежды. Земля забивалась мне под ногти, комьями летела в лицо. Количество монет нарастало, но меня приводило в отчаяние, что их совершенно некуда было спрятать. Сумки у нас не нашлось. Даже в своей одежде я не смог отыскать ни одного кармана. В этот момент я заметил, что за нами наблюдает пьяный. В его глазах читалась тяжелая мысль. Человек лет сорока, очень смуглый, в темном костюме и белой рубахе. Он все смотрел и смотрел на меня. Я пытался принять такую позу, чтобы одновременно заслонять от него наш клад и иметь возможность продолжать свою работу. Он подошел, взял одну монету, самую большую и блестящую, положил ее в карман и отошел восвояси. Однако он не удалился окончательно и продолжал наблюдать за мной издали. Его лицо оставалось серьезным, даже угрюмым. Тут я нащупал в земляной яме очертания некоей коробки. Сквозь ее обветшалую картонную крышку я осязал столбцы монет. Однако вытащить эту коробку оказалось непросто. Как я ни старался, у меня ничего не получалось. Мой приятель тянулся к коробке, однако я отпихивал его с яростью. Вдруг снова приблизился пьяный. Легко отстранив меня от ямы, он наклонился и вытащил коробку. Несмотря на сильное опьянение, его движения отличались удивительной ловкостью. Некоторое время он держал коробку высоко в поднятой руке, пока с нее осыпалась земля. Большая, продолговатая коробка, обвязанная бечевкой. От долгого лежания в земле картон прогнил и сильно обветшал. Коробка могла каждую минуту развалиться на куски, и тогда нумизматический массив, распирающий ее, рассыпался бы по земле.

– Пополам! – крикнул я пьяному. – Всё пополам, хорошо?

Он неожиданно легко согласился. Ведь он вообще мог не делиться с нами, просто оттолкнуть нас и унести коробку домой. Я принялся нетерпеливо развязывать бечевку. Наконец коробка открылась. Ее наполняли какие-то полусгнившие овощи, напоминающие редис, с длинными бледными хвостами.

Пьяный не выказал разочарования. Он даже не прицокнул языком, не встряхнул удрученно своей отяжелевшей головой. Он просто бросил коробку на землю, отчего она лопнула по швам, и овощи рассыпались. Он плюнул, утер руки платком и ушел.

Я в отчаянии погрузил руки в рыхлую землю. Ведь были же, были монеты, я ощущал их тяжесть! Уже не надеясь найти их, я все рыл и рыл землю руками. Земля казалась необыкновенно мягкой, теплой, податливой. Очень скоро я заметил, что вырыл целый туннель. Оглянувшись, я увидел вдали неясный свет солнечного дня, зелень, асфальтовую дорожку, маленькую черную деревянную лавку, на которой сидел мой покинутый приятель, над чьим теменем зависли пять золотых комаров. Глубоко обиженный на всех, я решил остаться в этом уютном туннеле. Удобно устроившись, свернувшись клубком, я уснул.

Глава двадцать седьмая

Библейская долина

Долина эта обладала холмами, напоминающими женскую грудь – и формой, и той эротической негой, что излучалась в знойном аромате иссохших трав, в чьих шелестах пролегали и змеились светлые, глинистые, потрескавшиеся тропы – настолько истрескавшиеся под солнцем, что казалось, пробираешься коридором дворца, истоптанного войной или же собственной непоправимой древностью. Но холмов было не два, а три, так что долина лежала под ослепительным небом, как трехгрудая богиня, – на одном из холмов место соска занимал обелиск, на вершине другого раскинулось маленькое кладбище разбившихся вдребезги планеристов, а неразбившиеся, живые, микроскопические, все еще парили над ландшафтом в легких воздухоплавательных агрегатах, влача и протаскивая небольшие растопыренные извивающиеся тени по нежному женскому ароматическому телу долины. Третий же из венериных холмов оставался неувенчан, наг, как чешуйчатый змей из сказки Киплинга о яростном мангусте.

Однажды мне довелось держать на руках мангуста – в зверинце на острове Шри-Ланка, где пронырливые шрамированные сингалы ловко извлекали животных и птиц из клеток, впихивали их (заторможенных, словно оглушенных, как бы озадаченных, возможно, одурманенных анималистическими транквилизаторами) в руки посетителей, затем быстро, белозубо фотографировали, чтобы затем тут же сбыть эти фотки потрясенным счастливцам. В тот день, вернувшись в отель, я даже написал стишок:

Сегодня в руках я держал орла,

Видишь, на коже зияют точки?

Биология, знаешь, всегда права,

Так под девичьим платьем торчат сосочки.

В тесном зверинце, где воздух густ,

Ибо твари срут и пылают травы,

Мои зябкие пальцы сосал мангуст,

Чьи глаза суровы, светлы, кровавы.

В сонном оскале пологих львят

Проступает оттиск гербов и флагов,

И зеленые змеи в зеленый сад

Посылают шелест своих зигзагов.

Я прошепчу про обезьян в пыли,

Что сторожат святыню на Цейлоне.

В святыне той хранится соль земли,

Хранится соль, как едкий сок в лимоне.

Я расскажу про кладбища в песке,

Про океан, что ходит сам собою,

О девочке, танцующей в тоске,

Что, может быть, хотела б стать тобою.

Пускай о том, о чем я умолчу,

В глубоких снах себе лепечут дети.

Гранатом кровь стекает по плечу,

В преториях опять сверкают плети.

И детвора визжит в тени Отца,

Украдкой вырвавшись из матерного плена.

В предчувствии тернового венца

Венки плетут из диких трав и тлена.

Тигрица лижет дитятко своё

Янтарным оком на зевак взирая.

И в черном шарике (гашиш иль мумиё?)

Мы видим лик потерянного рая.

Краткая вспышка ипохондрии (кровавые точки на руке, оставшиеся от когтей остолбеневшего вонючего орла, возможного носителя экзотической болезни) влечет за собой шлейф любовной меланхолии, смешанной с ужасом христологического страдания, отчасти неуместного вблизи буддистских святынь.

И весь этот туристический микс по классической схеме завершается шарообразной черной точкой наркотического блаженства, которое следует скрывать от черных глаз таможенных офицеров. В аэропорту города Коломбо эти таможенные офицеры (жирные, с черными брезгливыми лицами) косили черным глазом на ваш скромный рюкзачок, произнося заклинательную фразу: «Would you support me?» За умеренную мзду они оставляли рюкзачок нераскрытым, необшаренным, и вы возвращались на Родину настолько счастливым, насколько позволяло опьянение, вызванное самолетными дринками.

Но забудем о мангустах (на недолгое время, конечно же) ради того, чтобы снова отправиться в семидесятые, в мистическую Библейскую долину, над которой летают планеристы. Коктебель в те позднесоветские годы официально назывался Планерское (или же Планерное, не помню точно) в честь этих полетов. За женственными холмами Библейской долины тянулась вдоль горизонта длинная Столовая гора – оттуда они воспаряли. Про эту гору часто говорили местные коричневые от загара старики, что по ней скакал всадник без головы на съемках соответствующего фильма. Впрочем, лошадь всадника без головы не скакала, а напротив, шла медленным ровным шагом, что создавало требующийся леденящий эффект. Помню этот эпизод с тех самых детских лет, и не мне одному он запомнился – тревожные крики «Смотрите! Смотрите…». Зловещая укороченная фигура, покачивающаяся в седле на фоне бледного псевдомексиканского неба.

В Библейскую долину следовало входить незаметно, лениво или же, наоборот, крадучись, либо увлекшись разговором, либо теряясь в собственных мыслях, минуя хрущевский дом о пяти этажах (единственный подобный дом в поселке), где внизу располагался просторный гастрономический магазин, предлагающий посетителям воздушную кукурузу, осыпанную сахарной пудрой (от нее всегда оставались липкие пальцы), орешки в меду, смуглый виноградный сок в больших стеклянных банках (совершенно настоящий, словно бы вытоптанный смуглыми босыми ногами юных молдаванок или же крымчанок), золотистые полукопченые ставриды (им самое место в Тавриде), халву, водку и светлый южный хлеб, похожий своей формой, фактурой и размером на пузырчатые кирпичи ракушечника, из коих сложены многие местные дома и ограды. На юге все по-другому, да и русский язык здесь другой: не только лишь фрикативное «г», которое то появляется, то загадочно исчезает (слово «фрикативный» происходит от слова «фрик», полагаю), но и общая вальяжность, ленца, отпущенность, курортно-колхозный проплыв каждого словечка. Произнесите «всадник без головы» по-южному, с фрикативчиком, с растяжечкой – и сразу получится «безбашенный всадник». Всадник-курортник, который просто отдыхает себе от своей башни. Ну и шо, типа, надо нам, шо ли, жопу рвать из-за того, шо этому пассажиру отпилили кочан? Да ему и без кочана ништяк: тусуется, ездит на фрикативном мустанге, участвует в сюжете романа и фильма. Никаких жалоб.

Крым пропитал меня собой. Своими солеными ветрами, невероятной капризностью своего населения, хулиганским флюидом пиратской Тортуги. Пропитал дважды: сначала в детстве, а потом в нулевые, которые почти полностью прожил я в Крыму.

Встречались поначалу, на пути медленного всасывания пешехода в пустынные объятия Библейской долины, кое-какие продолговатые болотца, чаще всего высохшие, поросшие осокой. Некоторые домики, садики за заборчиками еще встречались поначалу, словно отбившиеся от стаи или от стада. Один из этих домиков на размытой окраине поселка принадлежал Изергиной, местной светской пожилой даме. Можно назвать ее и старухой, если пожелаете. Большая веранда с деревянными столбами, маленький сад. В этом доме, в гостях у светской старухи, обитали во множестве представители московской и питерской богемы: Сапгир, Холин, Лимонов, Бутербродский, иные подпольные поэты, их подружки, диссиденты, теннисисты, богословы, сисявистые девушки с задумчиво-лихим выражением лиц. Чуть ли не каждый вечер случались поэтические чтения и прочее.

Мы с мамой частенько заходили к Изергиной – проведать Холина и Сапгира, послушать нелегальные стихи, поболтать с цветущим загорелым андеграундом, испить черного чая из надтреснутых чашек, отведать шашлык, изготовляемый Сапгиром. На самом деле я не любил шашлычок, избегал жареной плоти, мечтал посвятить себя вегетарианской музыке, мечтал исполнять струнные квартеты для живых коровушек и барашков, но не вышло. А Генрих Сапгир жить не мог без этого хищного лакомства, так что приходилось и мне из вежливости вонзать свои детские зубы в вязкие фрагменты жареных тел. Это было с моей стороны проявлением уважения к нелегальной поэзии. Старая Изергина судачила, поигрывая серебряной чайной ложечкой, изображая как бы некую слегка обветшавшую Анну Павловну Шерер, держательницу аристократического салона. Гостили в ее деревянном доме и подлинные старые аристократки, чудом уцелевшие в мясорубке большевистских репрессий, – например, Наталья Васильевна Голицына, старая княжна, худая, как птичка, почти невесомая старушка, ходившая зимой и летом в легких эластичных тапочках. Походкой она обладала стремительно-воздушной, сзади ее принимали за девочку, хотя и шел ей восьмой десяток. Княжна хвасталась, что в сутки съедает лишь одно крутое яйцо и выпивает несколько стаканов черного чая. Таков был ее суточный рацион – больше ничего она не употребляла. Рацион шел ей на пользу – она отличалась ясным и острым умом, была свежа и подвижна не по годам. Так она и осталась до старости княжной, никогда не вышла замуж. В юности была хороша, до шестнадцати лет беспечно резвилась, но потом отец послал ее в Англию учиться на экономиста. Когда она, отучившись, вернулась на Родину, старый князь поставил ее управляющей всеми своими хозяйствами. Семья владела территориями, составившими бы, если их собрать воедино, среднюю европейскую страну типа Венгрии или Румынии. Заводы, рудники, аграрные угодья. Княжна сделалась министром экономики этого внутреннего княжества. Должна была вести все дела, вникать в бухгалтерские отчеты, принимать хозяйственные решения. Эти умения спасли ее. Оказавшись впоследствии в сталинских лагерях (где она провела лет двадцать пять), она стала прорабом огромных лагерных строек. Справлялась успешно. Это позволило ей выйти на свободу живой и здоровой, и в старости она носилась по коктебельским холмам, пританцовывая, развивая скорости, сравнимые с бегом детского самоката.

Взирая иногда с легкой обидой, как бы вынужденно наблюдая за увлекательной, но непонятной игрой чужих детей, слишком, может быть, сложной и хитросплетенной игрой слишком чужих детей, слишком громко (или, наоборот, слишком тихо) шуршащих своими лисьими хвостами по мордочкам детских игрушек, по выпуклым физиономиям детских персонажей: всех этих Гурвинеков в очках, курчавых чешскоподобных Гурвинеков, их зеленоногих отцов Шпейблов, а также всех этих Дюймовочек, взирающих на мир сквозь лепестки тюльпана или, не дай Бог, мака, всех этих миядзаковских Юбаб, влетающих во Дворец Купален на ступе или же на нефритовом облаке, всех этих облых таинственных меланхолических Муми-троллей, пробужденных среди зимы, пишущих мемуары в ожидании кометы, блуждая среди Питеров Пэнов, среди аллюзий и медуз, среди пиратов Карибского моря и золотых улиток…

По следам эластичных тапочек легконогой княжны продолжаем всасываться (вплывать, деликатно внедряться) в просторы Библейской долины. Под ногами у нас хрустят бесцветные коровьи лепешки, овечий кал зримо сливается с грунтом. Минуем ограду пионерского лагеря «Ласточка», усаженного пирамидальными тополями. На территории этого лагеря я как-то раз наблюдал выступление гастролирующего фокусника. Это был молодой комсомолец, загорелый, бодрый, во фраке и цилиндре. Узреть комсомольца во фраке и цилиндре – такое возможно только на сеансе черной магии (с последующим разоблачением). Комсомолец совершал все, что положено: показывал карточные фокусы, вытягивал из цилиндра кролика за мягкие розовые уши, превращал платок в голубя, а трость – в змею. Только вот ассистентку не распиливал, потому что не было у него ассистентки. Параллельно он еще ухитрялся восторженно рассказывать детворе про молодежные коммунистические стройки, про Байкало-Амурскую Магистраль… Ну что ж, молодежные коммунистические стройки – это тоже чудо, фокус в своем роде. Заставить тонну людей срываться с места, ехать за тридевять земель и там вкалывать на стройках почти бесплатно, на чистом энтузиазме – такой фокус научилась показывать советская власть после того, как отказалась от лагерного подневольного труда. Теперь для этого есть гастарбайтеры. Теперь молодежный энтузиазм уже не нужен, достаточно катастрофического положения в неблагополучных республиках. А если в неблагополучных республиках станет благополучно – что тогда? Все будут делать роботы? Или снова придется интоксицировать молодежь восторженными чувствами? Совмещать стройки с рейвами и массовыми оргиями? Или опять десятками и сотнями тысяч гнать людей в лагеря, обрекая на рабский труд под надзором конвоиров? Лучше бы плюнуть на все эти стройки, пусть все зарастает травой. Пускай животные пасутся на обломках индустриальной и постиндустриальной цивилизации, как паслись они на коктебельских холмах. Паслись и блеяли, лелея свою пухлобедрую тупость.

А простор все объемнее, откровеннее, словно бы медленно раздвигают невидимый, нелюдимый занавес. Впереди полигон. Стрельбище перед нами. Сюрреалистические псевдодомики, квазиворотца, потемкинские объекты непостижимого назначения. Какие-то пожилые раскрашенные столбики условно торчат из ландшафта. Мишени, мишени… Здесь развлекается местная военчасть.

Ты скажешь – там, на полигоне,

Два клоуна засели – Бам и Бом.

Так, кажется, написал Мандельштам? Или это Мандельброт, намазанный на пространственный бутерброд? Фрактальная геометрия.

Выстрелы отсюда слышны у самого моря, гулкими надувными мячами докатываются они до загорелых ушей купальщиков, смешиваясь с собственным эхом, с криками чаек, с черноморскими голосами, выкликающими в громкоговоритель маршруты водных экскурсий. Вы увидите незабываемые скалы потухшего вулкана Кара-Даг… Увидим, увидим. Куда же мы денемся, дорогие голоса? Мы еще и не такое увидим, любезные голоса. Увидим Иакова, спящего на плоском камне. Из чресел его поднимается до небес витая барочная колонна – это двойная спираль ДНК, лествица небесная. По ступеням этой лестницы снуют ангелы с розовыми пятками. При виде этих ангелов разбегаются врассыпную веселые поросята – Ниф-Нифы, Нуф-Нуфы, Наф-Нафы… Они построили себе глинобитные домики в горах, они прячутся за своими пузырчатыми стенами – лишь бы не наблюдать розовых пяток ангелов.

Взобраться, что ли, на один из венериных холмов, чтобы сверху лицезреть неземную землю? Красота такая, что можно от восторга подавиться черешневой косточкой. Скорее выплюнь косточку на ладонь и положи ее, родимую, на могилу разбившегося планериста, возле обелиска, где уже лежат чьи-то мумифицированные цветы. А лучше даже и вовсе не взбираться на холм, а просто продолжать всасываться в разверзающийся ландшафт. За венериными холмами вам гарантировано безлюдье. Опять Иаков, спящий на камне. И еще один. И еще. Их здесь множество, и все спят, не размыкая глаз. Поодаль от спящих бродят маленькие стада козлоногих фавнят. Откуда прискакали библейские фавнята? Зачем они трясут над осоками своими лбами высокими? Своими личиками травяноокими? Голые Адам и Ева прячутся под глинистым склоном – юные прародители смущенного человечества сделались чемпионами мира по фигурному катанию, нынче они скользят, нагие, как Наг, как Нуф-Нуф, они скользят по поверхности синих бассейнов, которые внезапно оледенели под палящим солнцем, они выписывают монограммы и вензеля остриями своих коньков, синие лица бассейнов оборачиваются мелкотравчатыми экранчиками в глубинах советских квартирок, там светятся бормочущие телевизоры, телевизоры-бурундучки, обозначающие уют: Брежнев ли на экране, Штирлиц ли. А то, бывало, бьются в танце слипшиеся воедино фигуристы – шерочка с машерочкой. Кто там бредет с огненным мечом вдоль изрезанного скального среза? Ангел? Видно, собирается изгнать Адама и Еву из рая, но никак не может их найти: они спрятались под глинистым склоном.

Ангел-увалень, гигантский, раскаленный, он шипит, как глазунья на сковороде, как Савонарола, он шкворчит, запекаясь в своем саване. Вместо головы у него золотой червонец с профилем императора Николая Последнего, слегка затертый пальцами купцов, адъютантов, лавочников, заводчиков, половых, архимандритов, ягодников, модисток, кокоток, жандармов, сомнамбул, исихастов. Не обнаружив нигде нагих прародителей, ангел обрушивает свою ярость на аккуратные новые дома, сокрушает их, разносит в щебень, топчет их хрустящие останки своими тяжеловесными ногами, похожими на огромные цельнометаллические валенки, слитые из теплого чугуна. Откуда взялись новые дома? Их построили в нулевые, в годы блаженного обнуления. Застроили Библейскую долину, испоганили, осквернили, истерзали магическое женское тело этой волшебной долины. Строили, кажется, немцы. Оттого на многих многоквартирных домах, несмотря на современный их облик, видны синие и зеленые черепичные крыши. Строительство. Жадное, лихорадочное, обсессивно-компульсивное строительство.

Обращаясь к описаниям детств и отрочеств, оставленным предшествующими поколениями, сталкиваешься с тем, что детства этих поколений разрушены и отстранены революциями, войнами, репрессиями, вынужденными эмиграциями. Детство же моего поколения разрушено строителями. Наше детство растоптано апгрейдом, обновлением, так называемым «прогрессом», который по сути скрывает в себе регресс, архаику. Ведь, если вдуматься, мы выросли в гораздо более продвинутом мире, чем тот, что нынче видим вокруг себя.

Итак, мы с прискорбием сообщаем вам, что Библейская долина застроена, осквернена. Поэтому тема строительства, как тень смерти, присутствует в тексте этой главы. Эта масонская тема начинается с южного хлеба, с этих светлых кирпичиков с закругленными уголками, столь напоминающих пористые кирпичи ракушечника. Из них складывают (или складывали раньше) местные дома и ограды. Затем эта тема вылупляется в образе несгибаемой княжны Голицыной (некие голые лица взирают на мир сквозь ее родовое имя) – когдатошней девочки, сделавшейся не по своей воле прорабом адских лагерных строек. На птичьих следах княжны возникает комсомолец-фокусник, рассказывающий о молодежных стройках хрущевско-брежневских лет. И завершается все строительной волной последних десятилетий (нулевых, десятых и ныне), таджикскими гастарбайтерами, ебущимися на строительных лесах (на днях моя приятельница-реставратор видела, как два таджика-гастарбайтера ебутся на строительных лесах). Немецкие квалифицированные рабочие в аккуратных спецовках. Оранжевые каски рядовых и невинных солдат зла.

Люди любят строить. С раннего детства их науськивают на это: разноцветные кубики, пестрые конструкторы Lego. Легальное домостроительство Внука. И еще сильнее люди любят разрушать то, что построили другие. Возможно, не самая гнусная из разновидностей человеческого самоутверждения. И все же одна из гнуснейших.

Помню, как проливал я горькие слезы, сидя на лавочке в коктебельском парке (бывшем литфондовском), когда снесли открытый кинотеатр, любимейший храм моего блаженного детства, – сидя на его рассохшихся длинных скамьях, сидя на его архаических стенах, сидя на ветвях близлежащих благоухающих деревьев, наблюдал я волшебные, тускловатые фильмы. Кинотеатр снесли, чтобы построить на его месте омерзительный бетонный отельчик. Случилось это уже в конце нулевых.

Совершают эти преступления не только строительные компании, но и отдельные хозяйчики и хозяюшки. После смерти Марии Николаевны Изергиной одна моя бывшая одноклассница по школе рабочей молодежи купила изергинский дом, вполне заслуживающий, чтобы его сберегали так же бережно и музейно, как сберегается дом Максимилиана Волошина. Она купила этот дом и сад с кипарисами, с кривыми фруктовыми деревьями. Купила и снесла все это с лица земли. За это деяние, полагаю, не худо бы расстрелять эту жирножопую одноклассницу.

Ладно, не будем о грустном. Все эти ропоты из-под коврика не имеют смысла. Я неистово благодарен судьбе уже за то, что с семидесятых годов моего детства и почти до конца нулевых в Крыму почти не строили (соответственно, и не разрушали). Тридцать лет неизменности – за такое вполне можно бить благодарственные поклоны во всех возможных храмах. Экономическая отсталость и отсутствие денег у правительств и населения – эти обстоятельства оберегали райский полуостров. Да будет благословенна экономическая отсталость! Ты, дорогая экономическая отсталость, суть главное исчезающее сокровище в нашем современном мире коллапсирующего процветания. Как же хорошо, когда у правительств и населения мало денег! Дай им всем волю, ороси их слегка деньгами – и они тут же превратят реальность в говно.

Потому и жил я в Крыму, потому и блаженствовал в его бухтах и долинах. У меня тоже было мало денег, но это меня не печалило – хватало на то, чтобы снимать у крымских хозяюшек дешевые комнатушки, клетушки, сарайчики. Я скакал по соленому полуострову радостной блохой, жил то тут, то там. Хватало помятых гривен на черешню, овсянку, хурму. В общем, жил я в Крыму самой прекрасной жизнью из всех возможных.

Но под конец нулевых добралась до Крыма мерзкотварная лапа обновления. Потекли потихоньку деньги от донецких и днепропетровских бандитов, стали расти как грибы новые дома с тошнотворными синими стеклами. Стали «доводить до ума» (так любит выражаться хозяйственно озабоченное население), стали «окультуривать» (еще одно любимое населением словцо), то есть разрушать, застраивать, уродовать все прекрасное, любимое, обожаемое, сокровищное. Стали истреблять святую заброшенность, искоренять благословенную запущенность. Тогда и закончилось очередное мое счастливое детство. И началось еще одно детство, уже не крымское, – о нем не в этом романе.

Глава двадцать восьмая

Лицо паука

Я говорю: да что ж это творится? Утром ровно в семь, как обычно, встала и мужу еще говорю: миша, миша, где твоя улыбка?

Я говорю: сон сегодня видела, как будто мы с Лидой Соколовой выносили стулья в сад. Легкие такие, плетеные стулья, и так много, много, и мы все выносили, выносили. Я говорю: я сплю неважно, за ночь несколько раз просыпаюсь, а главное, душно – открой окно и сядь ко мне. А муж говорит: я вчера вечером шел через парк, там так соловей пел, ну просто заливался. А свекровь говорит: да, а сегодня собака так лаяла, всю ночь спать не давала. Она говорит: возьми, повидлом намажь. Он говорит: погода хорошая, блестящая. Свекровь говорит: пыльный маленький город, где вы жили ребенком. Я говорю: подай сахарницу. Она говорит: иди ты наелся? Он говорит: шикарно. Она говорит: «шикарно» сказал Сукарно. Я говорю: вот всегда сижу здесь и смотрю туда и никак не могу понять, что там изображено. Он говорит: а что там изображено? Я говорю: вот я не могу понять. Она говорит: по-моему, это что-то вроде цветка изнутри. Он говорит: я не вижу отсюда, принеси мне очки, они лежат на столе, под газетой. Я говорю: почему я тебе должна очки носить? Он говорит: мне вылезать трудно, маму беспокоить. Она говорит: ничего, я встану. Я говорю: ничего, не вставайте, я принесу. Я говорю: на твоем столе разве можно чего-нибудь найти. Он говорит: я же сказал: под газетой. Он говорит: смотрю туда и наоборот, но без очков не вижу. Я говорю: спасибо, а то на работу опоздаю. Она говорит: ну, бегите, бегите. Он говорит: а что же все-таки изображено на той картинке? Я говорю: вы куда? Инна Павловна говорит: пошла на работу и сумку дома забыла. Я говорю: да вы что? Как же это? Она говорит: невысокий, интеллигентный, у губы веснушки, слегка косит. Подошел и спрашивает: нельзя ли здесь оставить портфель? И сразу ставит здесь на диван. Она говорит: я не знаю. Я всех наших знаю в лицо. Я говорю: а может, там бомба? Он говорит: ну тогда мы все подзарвемся к бабушке. Она говорит: серьезнее, гражданин. Я говорю: как поживаете, Эмма Мироновна? Эмма Мироновна говорит: шикарно. Я говорю: «шикарно» сказал Сукарно.

Я говорю: а где же Софья? Она говорит: заболела она. Он говорит: вот те на. Он говорит: Софья Дмитриевна, как вы себя чувствуете? Она говорит: тридцать семь и восемь, кашель, насморк, острое респираторное заболевание, осложненное аллергией бронхиально-астматического типа. Она говорит: ну, скорее поправляйтесь, и к нам. Он говорит: Можно? Какая гадость на улице. Она говорит: Я еще сегодня утром. Я говорю: тише, товарищи, на секундочку. Она говорит: мой Юрик сегодня говорит, мол, им в школе учитель говорит, что среди бела дня на улице хулиганы и говорят: пацан, дай закурить. Он говорит: я не курю. Они говорят: тогда двадцать копеек дай. Он говорит: нету у меня. Они говорят: ну это мы еще посмотрим сейчас. Он говорит: отстаньте, мол. Они говорят: какой борзой. Бегать быстро научился? Они говорят: вырубается тут. От нас не убежишь. Они говорят: тронь его, Сашок. Они говорят: Серега, поговори с человеком, ему поговорить захотелось. Тебе поговорить захотелось, парень? Мы с тобой поговорим. Серый, поговори с ним. Он говорит: я спешу. Они говорят: куда ты спешишь? Пропустите, товарищ торопится. Сейчас пропущу, только посмотрю, что в карманах. Что в карманах, парень? Бренчит, говорю. А говорил, что нет. Нет, говорит. А это что такое? Эх ты, двадцать копеек пожалел хорошему человеку. А ведь по-доброму просили, по-хорошему. Мы по-хорошему говорили, как с человеком, а ты что? Где деньги украл? Пойдем, пацан, выйдем. Серый, выйди с товарищем. Он говорит: откуда выходить и куда? Некуда здесь выходить. Они говорят: у нас найдется, куда выходить. В расход, сука, выйдешь. Да не возись с ним, говорю, кончай его. Где финка? Эх, жалко, финку дома забыл. У, какие щеки отрастил, тебе зачем такие щеки, ты зачем мешки такие отрастил? Они говорят: да врежь ему как следует. Чтоб не выебывался. Он говорит: нет, руку не надо, руку не трогай, кому говорю. Оставьте, ребята. Они говорят: мы тебе оставим. А зачем он щеки такие отрастил, вы его спросите, зачем он мешки такие отрастил? Александр говорит: нет, серьезно, мы идем себе, никого не трогаем, а он подходит и начинает приставать. Что он прицепился, Сергей? Сергей говорит: я тогда говорю Сашухе: ты двинь его, Сашок, разик, несильно, в педагогических целях, чтоб не лип, говорю. Ну, а он поднял вой. Александр говорит: так что мы лично ничего не имеем против Юрия: Юрик хороший товарищ, упорный в учебе и труде, с отличной успеваемостью по многим предметам, в общем, полноценный член нашего коллектива, так что мы только один раз, чтоб не лип, да и то не со зла, а он вой поднял. Сергей говорит: к тому же зачем он мешки отрастил? Юрий говорит: теперь вы, Анна Пантелеевна, видите собственными глазами, что я постоянно подвергаюсь оскорблениям со стороны членов нашего коллектива. Я говорю: да, Сергей, да, Александр, вы поступили неправильно, и ваш поступок еще будет обсуждаться на заседании совета дружины и в родительском комитете. К тому же я как классный руководитель хотела бы непосредственно говорить с вашими родителями, Сергей и Александр, потому что если вы сейчас совершаете подобный поступок, то возникает сомнение в том, что впоследствии вы сможете стать полноценными членами нашего общества. Итак, тема сегодняшнего урока: паук.

Я говорю: в теплые солнечные дни сентября много интересного можно увидеть в лесу и в поле. И первое, что попадается на глаза в эти дни, – паутина. Паутина везде: на кустарнике, на изгородях, на жнивье, на скошенном лугу, на траве. Много паутины носится в воздухе. Иногда целые мотки ее плывут по ветру, переливаются в солнечных лучах. Попробуйте поймать рукой несколько паутинок. Вот одна из них опускается сверху… Неудача. Нижний конец паутинки вдруг приподнялся – и она словно убежала от протянутой руки. Неужели паучок сумел подняться вверх? Конечно, нет. Просто он оторвался от паутинки и опустился на землю. А паутинка потеряла груз и быстро взлетела. Летающих паучков осенью так много, что летная паутина – одна из характерных особенностей осеннего времени. Дети, что вы знаете про паука?

Они говорят: мы многое знаем про паука. Мы мало что можем рассказать про паука. Мы много времени уделяем пауку. Мы часто думаем про паука. Мы очень любим паука. Мы глубоко преданы пауку. Мы боимся паука. Мы не любим паука. Мы ничего не знаем про паука. Мы видим паука. Мы не видим паука. Мы знаем и всегда знали паука. Мы не знаем и никогда не знали паука.

Я говорю: в ясные осенние дни на заборах, на перилах мостов, на одиноких кустах, стеблях осоки и камыша можно увидеть паучков-крошек, готовящихся к полету. Как и зачем летают эти паучки?

Я говорю: забравшись повыше, паук прежде всего делает опорные нити. Он плотно прижимает конец брюшка с паутинными бородавками к поверхности площадки, на которой находится, проводит несколько коротких поперечных нитей. Сделав их, паук перемещается на подветренную сторону площадки, прикрепляет здесь кончик паутины и спешит обратно. Ветер подхватывает паутину, натягивает ее. Паук крепко цепляется за опорные нити и понемногу выпускает ниточку. Ветер дует – паутина тянется, становится все длиннее и длиннее. Паутинная петля вздувается ветром. Когда эта петля достигает 10–15 сантиметров длины, паук направляется к краю площадки и здесь перекусывает паутинную нить. Паутина взлетает на воздух одним концом, а другим остается связанной с брюшком паука. Все сильней и сильней ветер натягивает паутину, которую паук продолжает выпускать. Он говорит: во всяком случае, мы много ждали от него. Мы были почти уверены, что если случайно погаснет бледная, слегка запорошенная блестящей серовато-желтой пылью ночная лампа, на стекле которой в невесомом оцепенении застывали бесцветные фетровые бабочки, то нам придется худо, потому что он там, на своем месте, и если мы иногда, играя в бадминтон на лужайке или во время чаепития в сумерках на веранде, забывали о его существовании, то он уж никогда не забывал о нас, все его мысли были направлены на нас, он постоянно следил за нами, он все свое время отдавал нам, он никогда не спал, боясь выпустить нас из ядовитого шатра своего неослабевающего внимания.

Я говорю: в особо удобных местах иногда десятки пауков сразу готовятся к полету. Часто их паутинки перепутываются, и ни один из пауков не может подняться на воздух. Тогда они перекусывают паутинки и начинают выпускать новые нити. А спутавшаяся паутина образует хлопья или узловатые клочья, которые нередко видны на заборах и кустах.

Они говорят: мы никогда не говорили о нем. Мы ничего не знали о нем. Мы никогда не думали и не вспоминали о нем. Только ночью, внезапно проснувшись, мы обнаруживали, что думаем о нем, хотя не могли вспомнить ни его имени, ни лица.

Я говорю: особенно грандиозны перелеты пауков в Южной Америке. Здесь осенью небо иногда кажется застланным паутиной: столько летит пауков.

Известны случаи, когда пауков ловили в десятках километров от берега, в открытом море, куда ветер занес их паутинки.

Они говорят: но зная, что он смотрит на нас из темноты своими бессонными опрокинутыми глазами, чье выражение мы никогда не могли угадать, мы просили его не касаться нашей руки или щеки. Мы умоляли его никогда, никогда, никогда не вздыматься черной искрящейся колонной в холодных капеллах нашего утомленного ужаса.

Анна Парамоновна говорит: на заднем конце брюшка… зазубренных щетинок.

Мы говорим: ибо мы никогда не рискнули бы утверждать, что он был лишен чувства юмора, напротив, мы убеждены в том, что его шутки являлись наиболее извивающимися и тонкими шутками из тех, которые нам когда-либо приходилось слышать. Однако мы вынуждены отметить, что смысл этих шуток был не только недоступен нам, детям, но и вообще совершенно неуловим, как прозрачная пыль с легким, горьковатым запахом миндаля. Просто когда вам хотелось пошутить, вы безмолвно, как бы из бесконечной дали, выпускали свою «шутку» и растворяли ее в воздухе. Это были те самые мгновения, когда, принимая участие в трапезе, или скромно читая книгу, или играя где-нибудь неподалеку от взрослых, мы вдруг испытывали приступ удушливого, неудержимого, беспричинного смеха. Мы понимали всю сомнительность, даже непристойность этого смеха, но не находили в себе сил для сопротивления, к тому же наслаждение, получаемое нами от этого детского смехотливого выплеска, было так велико, что мы можем сравнить его только с блаженством, которое, как нам казалось, должен испытывать кусок рафинада, растворяющегося в стакане крепкого горячего чая. Блаженное освобождение от тягостной собранности, спрессованности, потеря формы и постепенный распад – все это доставляло нам удовольствие тем более острое, чем отчетливее мы осознавали всю его непозволительность. Нет, это никак нельзя было сравнить с тем смехом, который вызывали у нас шутки взрослых или наши детские игры, мы узнавали почерк паука, и это тягостное и сладкое узнавание, как первое узнавание о неизбежности смерти, заставляло нас чувствовать себя спящими или играющими на тонкой непрочной коре, находящейся в процессе постепенного и необратимого воспарения. Я говорю: где здесь можно вымыть руки? Она говорит: вот здесь, пожалуйста. Я говорю: ну, что у нас стряслось? Софья Дмитриевна говорит: да вот, видите ли, Анна Парамоновна, все болею, болею, вот уже неделю я себя чувствую никуда, только сегодня первый день на работу не пошла. Кашель, насморк, слабость, тридцать семь и восемь. Я говорю: понятно, понятно. Острое респираторное заболевание, астматический бронхит, аллергия, температура. Что принимаете?

Она говорит: да знаете, гомеопатию мне посоветовали: белладонна, эвкалипт, арум триф, кальк фосфор, феррум фосфор, гиосциамус, арника. Названия весьма красивы, прелестны. Белладонна – слепо блестящие глаза, страусовые боа, красные зонтики, взятые на просвет фонарями набережной, ночная бухта, плывущие в воде огни, сменяющие друг друга, как красные и белые полоски на американском знамени: сладковато-тяжелые ароматы из-за садовых оград и соленые с моря, заснувшее вдали судно, где тускло горит неподвижный фонарь. Эвкалипт – смолистое потрескивание, хвойный шорох, сухая жара безвоздушного леса, и всюду, в зарослях папоротника, на зыбких бархатных коврах мха, цветет мелкая суета укромных существ, всюду катаются комки кремового меха, и, куда ни глянь, везде проворная беготня человекоподобных по липким стволам, из каждой трещины в ландшафтах и стволах глядящие животно-морщинистые лица, перекличка гортанных голосов. Арум триф – это имя героя фантастического романа.

Название «арника» вызывает в воображении образ куста, осыпанного ярко-красными ягодами, останавливающими кровь. Гиосциамус – это сухой и почти невесомый крокодил, двусмысленно улыбающийся уголками рта

Я говорю: бюллетень я вам выписала, на ночь принимайте димедрол, феназепам не советую, чай с медом, горячее молоко с инжиром, если есть, ножные ванны.

Я говорю: итак, домашнее задание: выучить строение паука и способ плетения паутины, страница шестьдесят три, параграф седьмой.

Я говорю: вы не видели мой портфель? Эмма Мироновна говорит: это не ваш, вот тут на диване стоит? Я говорю: нет, это не мой. Абрам Семенович говорит: так чей же это? Я говорю: не знаю. Эмма Мироновна говорит: а если там бомба? Он говорит: тогда мы все подзарвемся к бабушке. Я говорю: вот будет шикарно. Она говорит: «шикарно» сказал Сукарно. Она говорит: невысокий, интеллигентный, у губы веснушки, слегка косит. Я говорю: ну, до свидания. Они говорят: до свидания, до свидания. Я говорю: свет выключить не забудьте. Они говорят: мы не забудем. Я говорю: сыр за один двадцать осетинский, кефир два тридцать. Я говорю: ой, еще я забыла, колбаса, совсем забыла колбасу, еще колбаса. Они говорят: не надо забывать. Она говорит: все, гражданка, я уже выбила. Все, гражданка. Я говорю: так вы добейте.

Я говорю: добрый вечер, Инна Павловна, нашли сумку? Она говорит: да это не сумка была, а портфель. Небольшой такой, кожаный, темный. В метро какой-то мужчина подходит и говорит: вы не скажете, как на Горьковско-Замоскворецкую линию перейти: я нездешний. Я говорю: вот я туда перехожу, идите за мной. Он говорит: очень вам благодарен. Я, знаете, только сегодня из Сочи, к приятелю. Я говорю: вы, значит, из Сочи? Он говорит: да, из Сочи. Вообще-то я родился во Львове, в семье медицинского работника, но сам я преподаватель. Я говорю: это хорошо, что вы в Сочи, у моря, курорт, тепло, юг. Я сама всегда мечтала. Он говорит: вот и приезжайте как-нибудь. У меня квартира в Сочи, сравнительно недалеко от прибрежной полосы. Я говорю: спасибо за приглашение. Он говорит: нет, это вам спасибо за то, что вы меня провели. Я говорю: не за что.

Невысокий такой, интеллигентный, у губы веснушки, слегка косит, брюнет. А потом, я уже из автобуса вышла, смотрю: портфеля нет. Я думаю: неужели… Оказалось, зря погрешила против человека, прихожу – он на диване стоит. Маленький, темный, из кожи. Я говорю: ну, хорошо что вы его нашли, Инна Павловна. До свидания, Инна Павловна. Она говорит: До свидания, Анна Парамоновна. Я говорю: здравствуйте, Мария Яковлевна. Свекровь говорит: добрый вечер. Муж говорит: что у нас сегодня на ужин? Она говорит: я сделала соус. Он говорит: а что все же изображено на той картинке? Я говорю: вот не знаю, не знаю. Она говорит: телефон звонит. Я говорю: подойди, это тебя. Он говорит: мне вылезать трудно, маму беспокоить. Я говорю: алло, кто говорит? Он говорит: Михаила Александровича будьте любезны позвать. Я говорю: я же говорила, это тебя. Он говорит: алло. Давид? Приехал? Благополучно добрался? Хорошо, Давид. Нет, Давид. Да, Давид. Да видишь ли, Давид… На пятом выйдешь, там три четыре пять шесть семь восемь три три девять. Ну, пока, Давид. Пока, Давид. Пока, Давид. Он говорит: приехал, добрался, хорошо. Он говорит: наверное потолстел, располнел, стал солидным, носит костюм и галстук закалывает мелкой перламутровой запонкой. Наверное сделал карьеру, занимает ответственную должность. Наверное похудел, загорел, занимается спортом, играет в теннис, сделался сухим, мускулистым, коротко стриженным, упруго подпрыгивающим, равнодушно глядящим, слегка улыбающимся, некурящим. Наверное похорошел, отрастил черные усы, получил наследство, любит пляж, курит иностранные сигареты, носит французские кремовые ботинки, посещает рестораны, говорит на языках. Наверное поумнел, читает книги, думает о проблемах, пишет реферат, защищает докторскую, носит очки, быстро устает, принимает таблетки от головной боли, женился, родил двух детей, Лену и Витю, имеет двухкомнатную квартиру. Наверное опустился, много пьет, наблюдается у невропатолога, стал дряблым, вялым, разошелся с женой, увяз в долгах, сломал большой палец на ноге. Наверное притерся ко всему, стал учителем в школе, тычет в доску указкой, носит один и тот же синий костюм, зарабатывает частными уроками, холост, жениться так и не успел, дома проверяет тетради учеников, боится интриг со стороны заведующего учебной частью, живет в коммунальной квартире, пьет пиво и кефир. А может быть, остался таким, каким и был в те далекие, давно минувшие времена: невысокий, темноволосый, у губы веснушки, слегка косит.

Свекровь говорит: ну, как соус? Он говорит: очень вкусно, мама. Я говорю: это тебя опять. Он говорит: мне вылезать неудобно, маму беспокоить. Я говорю: алло. Они говорят: можно Леокадию Альбертовну? Я говорю: здесь таких нет. Вы неправильно набрали номер. Они говорят: извините. Я говорю: пожалуйста. Муж говорит: кого спрашивали? Я говорю: какую-то Леокадию Альбертовну. Свекровь говорит: ну вы подумайте, ведь так звали мою сестру, которая умерла в молодости. У нас в комнате еще долго висел ее фотографический портрет, очень красивый, она стоит на фоне зимнего пейзажа, в шубке, засунув руки в муфту, а рядом маленькая собачка. Я ее хорошо помню, ее звали Педжи, маленькая такая, веселая собачка, мы все ее так баловали. А потом мы так плакали, когда она умерла, отравившись молоком. Нет, не сестра умерла, отравившись молоком. Сестра умерла позже. Мы тогда жили в Баку, а сестра вот уже два года жила у тети в Киеве. Я помню, мы все сидели за завтраком, а мама говорит: сегодня мне сон снится, что Леля входит ко мне в комнату в длинном белом платье и говорит: мама, мама… А потом принесли телеграмму о том, что она умерла. Такая была красивая, интересная. А портрет еще потом долго висел, но сын его вынул и вставил другую картину. Он говорит: да, вставил, но теперь никак не могу понять, что на ней изображено. Раньше мне вроде казалось, что это битва: сцепившиеся всадники, плащи, крупы коней, но теперь этого никак нельзя сказать. Кое-кто утверждает, что это цветок изнутри. Она говорит: а еще со мной случай был. Совсем недавно, ночью проснулась и включила свет, чтобы посмотреть на часы. И вдруг мимо меня прошел молодой, интересный, с длинными волосами, в шортах, с толстой книгой в руке и исчез за роялем. И главное, я обычно каждого шороха пугаюсь, а тут совсем не испугалась. Он говорит: если смотреть в бинокль, но не так, когда приближает, а наоборот, то кажется, что это чье-то лицо. Я говорю: а по-моему, это скорее напоминает маленькую лохматую собачку, которая пьет из блюдца, или, в крайнем случае, музыкантов в оркестре. Он говорит: опять звонят. Я говорю: я подойду. Это, наверное, Лида Соколова звонит. Я говорю: алло? Кто говорит? Я говорю: да что ж это такое? Я говорю: да что ж это творится? Да что ж это творится? Да что ж это творится? Да что ж это творится? Да что ж это творится? Да что ж это творится? Да что ж это творится? Да, что ты говоришь? Да, что ты говоришь? Да что ты говоришь? Что же это такое-то? Что же это?

Он говорит: да, теперь я окончательно убедился, что это какое-то лицо. Она говорит: о чем ты? Он говорит: да там вот изображено чье-то лицо. Я говорю: уже поздно, а мне завтра на работу. Она говорит: правда, уже поздно, мы засиделись. Он говорит: все-таки я с большим удовольствием чищу зубы. Еще в детстве я любил эту процедуру. Обычно дети не очень-то любят эту процедуру, а я любил эту процедуру. Особенно если хорошая, ароматная паста. А эта новая китайская пижама, хотя и только что куплена, хотя и приятна на ощупь, хотя и натуральный шелк, но когда я надеваю и верчусь в ней перед зеркалом, мне начинает казаться, что эту пижаму до меня десять лет носил какой-то кривоногий китаец. Да я и сам несколько похож на китайца, вы не находите? Мы говорим: да, мы находим. Она говорит: спокойной ночи. Он говорит: спокойной ночи, мама. Я говорю: спокойной ночи, Мария Яковлевна. Он говорит: вот только что пили чай, а уже снова хочется есть. Больше всего мне хочется есть именно когда пора ложиться спать. Пойду на кухню, сделаю себе бутерброд. Я говорю: я уже сплю. Мне завтра на работу. Он говорит: я сделаю бутерброд с сыром.

Он говорит: ты знаешь, чье лицо изображено на той картинке? Я говорю: я уже сплю, мне завтра на работу. Он говорит: это мордашка паука крупным планом. Изображение довольно размытое, так что сразу и не разберешь, что это там такое.

Я говорю: я уже сплю, я уже сплю, я уже сплю.

Глава двадцать девятая

Ветер

Ветер с моря действительно налетел, стоило солнцу приступить к нисхождению в синие сплошные облака. Время шло, а я все лежал у подножия памятника невидимому Ленину. Храмовая красота этой площадки погружала меня в сладкое оцепенение. Я лежал неподвижно, глядя в небо, сжимая в одной руке коробочку, в другой – письмо. Облака неслись надо мной так быстро…

Что лучше: абсолютно спокойный на вид мышонок, пронизанный тайными токами страха и тоски, или этот обнаженный безутешный ветер? Что лучше – мультик или поэма? Это вопрос посложнее, чем быть или не быть, плыть или остаться – или в одинокой келье Богу отдаваться?

Кто такой Йорк? Зачем он хотел поговорить со мной? Зачем он написал мне письмо? Почему его убили? Почему его убили стрелой? Почему его не хватились, не ищут ни его самого, ни его тело? Он же не мог выехать из отеля нагой, как Адам. Где-то должны валяться его вещи, его одежда.

Я повернул лицо, не вставая, и взглядом нашел в пустыне моря покосившуюся платформу на сваях. Целый день я смотрел на море, впитывая глазами йодистый seascape, и ни разу не вспомнил о голом и мокром мертвеце. Неужто он все еще лежит там со стрелой в груди, глядя спокойными глазами на пыльную лампу в железной сетке, с которой свисают гнилые водоросли, заброшенные сюда штормовым ветром? Нагой, как йог на битом стекле. Что это был за корабль, который я видел ночью с Дивана? Не явился ли он моей галлюцинацией, кораблем-призраком, который пригрезился мне с одной лишь целью – заманить меня, одинокого пловца, на платформу, чтобы, словно Гек Финн, я обнаружил там голого мертвеца в наклонной комнате? Но я, как и мой предшественник Гек Финн, никого не известил о находке, я не привлек к мертвому американцу должного внимания властей и соответствующих специалистов, я не известил ни администрацию отеля, ни местную полицию. Поэтому не кипит расследование, и полицейский катер не летит по водам по направлению к платформе. Поэтому компетентный следователь не рыщет проницательным взглядом по телу мертвеца. Но так продлится, пока лето не подарит особенно жаркий день или же пока не случится жесткий алкогольный праздник – тогда одинокая платформа снова поманит к себе каких-нибудь яхтсменов, любителей пикников и экзотического секса. И тогда его найдут. И закипит расследование, и будут извещены власти и американское посольство, и компетентный следователь будет рыскать своим проницательным и пристальным взглядом везде, где ему положено рыскать в таких ситуациях. А я тогда шел по платформе босиком, словно нагой йог, ступая по битым стеклам, по клейким лужам, по слоям слякоти. Там везде остались мои следы, и с них будут сделаны слепки и снимки. Я оказался на платформе вскоре после убийства, незадолго до этого я видел Йорка живым. В тот вечер он долго торчал возле кафе «Степан», куря свою трубку и поджидая, судя по всему, именно меня. Это означает, что множество людей видело его там и, возможно, он сообщил кому-то из них, что он собирается переговорить со мной. Наконец, он оставил мне письмо в отеле. Итак, хотя я не знал этого человека и понятия не имел, о чем он собирался со мной говорить, но на меня волне могут упасть подозрения либо в самом убийстве, либо в какой-то причастности к нему. А я, беспечный и влюбленный отдыхающий, не удосужился до сего момента подумать об этом. Я поделился своей находкой лишь со своей тетрадью, а ее случайно прочла Бо-Пип, но она почти ребенок, и все это для нее – лишь повод для очередной приключенческой игры. И что означает появление астрономши и ее распоряжение, чтобы мы прочли письмо не сейчас, а ночью? Была ли это просто игривая мистическая шутка (вполне в духе Нелли Орловой, насколько я смог составить представление о характере этой кокетливой и таинственной дамы) либо она нечто знала о Йорке и письме?

А поручение открыть коробочку? Шутка? Кокетство? Игра? Во что-то свое играет Бо-Пип, и в нечто свое играет ветхая Нелли. Наверное, здесь просто слишком красивая и возбуждающая душу местность, а заняться здешним обитателям особенно нечем, вот они и придумывают себе мистические или детективные игры. Все они – дети, а разве не был безумным заигравшимся ребенком тот, кто убил бледнолицего оперенной стрелой? Разве так выглядит серьезное убийство? А впрочем, не бывает несерьезных убийств (одернул я себя). Возможно, убийца вовсе не из мечтательных побуждений воспользовался индейским луком. Возможно, за всем этим скрывается какая-то сугубо взрослая игра, мне неизвестная. В любом случае, глупо ждать ночи. Письмо адресовано мне, и надо немедленно ознакомиться с его содержанием, чтобы затем принять решение о дальнейших необходимых действиях. Ситуация складывается, по сути, крайне странная и нешуточная. Спасибо тебе, Невидимый Ленин, что прояснил мои мысли.

Сообразив все это, я решительно поднялся с теплых каменных плит. И тут я совершил поступок, которого от себя не ожидал. Да и можно ли назвать это поступком? Всего лишь микродвижение, такое незаметное, случайное, нежданное. Я всего лишь на долю секунды слегка разжал пальцы, и тут же белый конверт с надписью «for Kay from York» выпорхнул из моей руки, и сразу гладкий и покатый ветер подхватил письмо – и уже через мгновение оно сделалось танцующим элементом ландшафта – белой одинокой снежинкой, исчезающей в перспективе скал, можжевеловых рощ, обрывов, бухт и отдаленных рассыпающихся вилл, чьи редкие башни по-флотски поднимали свои флаги над черной зеленью неблизких горных отрогов.

Кто знает, быть может, белоснежный конверт, подхваченный ветром, улетел в Нью-Йорк? Good Bye, mister York! Я не знаю, прилетит ли этот конверт (в конце своего путешествия уже не белоснежный, а растерзанный и грязный) на какую-нибудь авеню, где стоит ваш кирпичный дом, в котором скрывается ваша ничем не привлекательная квартирка, или же его растерзают на пути чайки. Но моя совесть отныне будет чиста!

В нерешительности я стоял еще некоторое время, а потом отправился на веранду своего отеля-корабля. Следовало подкрепиться.

Взойдя на веранду-палубу моего отеля (на веранду, которую я только что созерцал в миниатюрном размере, словно комнату в кукольном доме, взирая от подножия памятника Невидимому Ленину), я заказал овсянку с вареньем из инжира, яблочный сок и чай-отвар из местных трав. Воспользовавшись моментом, когда красивые загорелые руки Сайде раскладывали передо мной блестящие столовые приборы и оранжевые салфетки, я спросил ее с самым непринужденным и отдыхающим видом:

– Не кажется ли вам, дорогая Сайде, что американцы, при всей их душевной открытости, по сути чрезвычайно загадочные люди? Я вскрыл конверт от этого Йорка, а внутри вложен какой-то детский рисунок: грубо намалевано солнышко, чайки, кораблик, человечек и написано: «Счастливых каникул!» Что бы это значило, а? Я ведь не перемолвился с ним ни единым словом. С чего это он мне желает счастливых каникул? Ведь я не ребенок: при чем тут каникулы? И вообще, что это, собственно говоря, была за конференция? Чему она посвящалась?

– Не знаю даже, – беспечно откликнулась Сайде, – такая конференция уже третий год здесь происходит в это время. Приезжают делегаты из разных городов, приезжает этот Йорк из Америки. Ну, это что-то такое типа курсов, улучшающих способность людей к сотрудничеству, какое-то селф-позиционирование в рабочем коллективе, психоанализ партнеров по бизнесу или как-то так. Короче, люди отдыхают и общаются, учатся раскрывать душу друг другу. Ну, а может, американцы шпионов вербуют таким образом? Не знаю. А мистер Йорк очень приветливый человек, всегда вежливый такой, улыбается. Шпионы все приветливые. Ну а мне по барабану – шпион, не шпион, был бы человек хороший, правда ведь? А у Йорка, видно, доброе сердце – вот он и вам решил, уезжая, пожелать хороших каникул, хоть вы и не знакомы. Приезжие эти… – скучающим, почти разомлевшим и пляжным голосом добавила Сайде и вдруг кокетливо стрельнула в меня глазами. А затем, сделав нарочито загадочную гримаску, произнесла: – А рисунок с корабликом не выбрасывайте, мистер, вдруг он вам еще пригодится.

– Я уже выбросил.

– А выбросили, значит, туда ему и дорожка. Поплыл кораблик в мусорку на поиски мусорных сокровищ.

Сайде хохотнула и ушла, чтобы вскоре снова явиться с подносом, уставленным яствами.

Я молча сидел за столиком. За соседним столиком сидела одинокая старушка в легком белом костюмчике, украшенном брошью в виде паруса. Лицо старушки почти скрывалось в синеватой тени, отбрасываемой полями соломенной шляпы. Сдержанно блестели седые волосы, аккуратно уложенные в валики с помощью черных шпилек и заколок. Хотя я и не мог толком рассмотреть черты ее лица, но мне показалось, что она очень похожа на английскую королеву. Впрочем, слишком тяжелы стали мои веки после трапезы. Все звуки становились звуками моря…

Тихий прибой. Ласковый зной.

Тихий прибой. Ласковый зной…

На выступающем в море плоском камне сидела английская королева, опустив свои белоснежные, морщинистые ноги в море, несколько боязливо проверяя температуру воды. Британская королева в классическом костюме-тройке цвета испуганного фламинго вглядывалась в исчезающий горизонт, где развернулся бой между золотыми облаками, олицетворяющими силы добра, вечного счастья, вечного триумфа английской короны, и темными силами, скрывающимися за свинцовыми грозными тучами, несущими шторм, раздор и вселенский холод. Английская королева сосредоточенно, с ледяной сдержанностью в хрустальных глазах, наблюдала великое сражение. Британская стойкость излучалась ее лицом, говоря о неминуемой победе, поэтому Королева даже немного отвлеклась на свой неизвестно откуда явившийся вместо носа слоновий хобот.

Хобот живо поднимался и изгибался, когда Королева подносила ко рту маленькую изысканную чашечку чая с бергамотом и молоком. Появление хобота на собственном лице как будто не удивило британскую королеву. Я об этом с уверенностью заявляю, потому как этой прекрасной императрицей всея Великобритании, этой хрупкой старушкой с седыми буклями был я.

Я горделиво осознавал, что располагаю хоботом как древним атрибутом королевской власти, физическим воплощением рода, чье прошлое скрывается в блеске рубинов и сапфиров короны Англии.

Чего только не привидится во сне? Да, я пребывал в искреннем убеждении, что я – собранная британская старушка-королева, и я желал поспорить с каждым, кто мог в этом факте усомниться.

– Юная леди! Перед вами глава Британской Империи. Королева Елизавета с хоботом. Истинно говорю. Это я.

Юная леди, которая незаметно, словно кошка, ко мне подошла на мягких лапках, пока я дремал, слегка опешила. Все-таки не каждый день восторженные незнакомцы признаются вам, что они и есть английская королева. Легкая тень смятения исказила темные, отчетливые брови, и в темных карих глазах появилось вопросительное сомнение, но все это смятение чувств улетучилось за долю секунды.

Девушка, видимо, решила ответить мне в том же духе исступленного бреда, ошарашив меня песней главного в нашей стране воспевателя моря. Ее правильный, припухший ротик смешливо прозвенел:

Новая встреча – лучшее

Средство от одиночества

Но и о том, что было

Помни, не забывай

Мечта сбывается

И не сбывается

Любовь приходит к нам порой не та

Но все хорошее не забывается

Ведь все хорошее и есть МЕЧТА!

Эта чудесная песня, слова которой были мне хорошо знакомы, не поразила бы меня так сильно, если бы юная леди с черными жгучими волосами не закружилась в танце и не стала визжать и выкрикивать на всю веранду отеля последнее слово этой песенки: Мечта-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.

Мне показалась странной такая раскованность совершенно незнакомой девы, которой я только что признался, что считаю себя (конечно, в глубине души) британской королевой. Поэтому я неистово пустился в пляс вместе с юной особой, распевая про мечту и втайне считая, что английская королева это бы одобрила.

Конечно, английская королева это бы одобрила, ведь я сам и был английской королевой, и буйство нашего танца объяснялось тайным буйством Елизаветы Второй: в танце королева (то есть я) истово мотала короной с таким задором, что все ее самоцветы и жемчуга обратились в подобие дискотечного шара, разбрасывающего вокруг себя разноцветные лучи. Королева разбивала скипетром плетеные стулья, лихо перепрыгивала через стеклянные столы, сбивала светильники ударами крыльев своей горностаевой мантии, а ее гигантский индийский хобот развевался на ветру. Удлиняясь и раздвигаясь, словно телескоп, словно хуй, этот королевский хобот сносил острия скал и верхушки изумленных пиний – хобот взбивал реальность, как взбивают масло, – все становилось более плотным и очевидным в монаршьей пляске.

Мне казалось, что мой танец превратил отель в груду резвящихся обломков, я разнес его, словно карточный домик: комнаты улетали в небо одна за другой, унося с собой свои белые занавески, влажные душевые кабинки, бутафорские шкафчики, хрупкие стулья – весь этот стафф, по сути столь же легконогий и воздушный, как девочки, пляшущие на пляже. Своим ликующим хоботом я разметал отель до основания, и обнажился таинственный фундамент виллы «Мечта», скрывающийся в земле под сахарным прикрытием отеля. Обнажились уцелевшие подвалы и катакомбы «Мечты» – мой танцующий взгляд погрузился в прохладу этого подземелья грез – так министр свергнутого правительства погружается в андерграунд.

Елизавета Вторая известна как страстная фанатка Оззи Осборна, но выяснилось, что Юра Антонов впирает ее не меньше. На самом деле все это была реакция моего организма на поцелуи и объятия Бо-Пип (под словом «организм» понимаю не только физический, но и душевный состав).

Только в полете

Живут самолеты.

Только в полете

Живет человек.

Сердце стучится

Бешеной птицей,

Перегоняя

Отпущенный век… Йоу!

Я разметал отель, но, когда я немного успокоился, выяснилось, что танцевал я вполне цивилизованно – ни один предмет не пострадал, все оставалось на своих местах, только зажглись тускло-янтарные лампы, потому что наступали легкие полусумерки.

Бассейн превратился в светящийся прямоугольник, а море потемнело. Кареглазая незнакомка, вовлекшая меня в необузданный танец, исчезла. Только Сайде в белом накрахмаленном переднике собирала посуду со столиков. Она укоризненно покачала головой, как сделала бы каждая женщина при виде разбушевавшегося мальчугана.

– На отдыхе и перебрать не грех, – сказала она, искоса поглядывая на меня своими темными блестящими глазами. – Только вот зря вы не прочитали письмо Йорка. Я что, слепая? Я отлично видела, как вы с Бо-Пип целовались у бывшего памятника. Видела, как вы потом там лежали один, и видела, как улетело письмо. Ветер украл его. И вообще глупо все время врать. Йорк писал свое письмо вам на ресепшене, стоя рядом со мной. Он исписал весь листок на своем языке, но никаких рисунков с корабликами и солнышками не рисовал. Не мое это дело, но только письмо, наверное, он написал важное: у мистера Йорка было очень серьезное лицо. Может, он хотел о чем-то важном попросить вас или предупредить о чем-то, а вы это пустили на ветер. Я, конечно, понимаю, что в душе вы – английская королева с хоботом, о чем вы так радостно всем сообщали, пока резвились. Но вообще-то вы очень легкомысленный молодой человек, должна вам сказать. Английская королева, даже если и с хоботом, прочла бы письмо. А в общем, как хотите.

Несколько пристыженный ее словами, я нащупал в кармане шкатулку с татарской кибиткой на крышке и сразу же отправился на поиски золотой головы Семашко – возле нее мы с Бо-Пип договорились встретиться. Золотая голова Семашко находилась на территории санатория имени Семашко, но я не знал, кто такой Семашко. Тем не менее я с удивительной легкостью нашел золотую голову – мои ноги сами вывели меня к ней.

Золотая голова сияла отблеском заката в центре каменной площадки над морем. Неизвестное мне серьезное лицо пристально смотрело в море. Наверное, такое лицо было у Йорка, когда он писал свое письмо. Бо-Пип не появлялась, но на старинной лавочке перед головой Семашко я узрел загадочную пятерку, составляющую слово СПАСИ – Сигурдов, Подъяченко, Александрова, Симмонс, Ильин. Они сидели рядком в указанной последовательности, словно они только этим и занимались всю свою жизнь – молчаливо умоляли спасти их. Лица этих пятерых казались еще более неподвижными, чем лицо Семашко, и они пристально всматривались в массивные золотые очи давно умершего врача.

Глава тридцатая

Деньги. Орел и змея

Мое страстное увлечение нумизматикой (то есть коллекционирование старых монет) началось на Бауманской, в квартире, где когда-то проходило детство моей мамы, – это была огромная, разветвленная и таинственная коммуналка в старинном угловом доме неподалеку от Елоховской церкви. Мама часто рассказывала мне об этой квартире, о ее ужасах и тайнах. Я знал, что эта квартира, как некое необозримое и подводное существо, наподобие Кракена или Ктулху, живет в глубинах маминой души и продолжает являться ей в сновидениях.

«О Бауманская, страшилище моих ночей, безумное воспоминалище…»

Во времена моего детства эта легендарная коммуналка была еще жива, да и облик ее не изменился с тех послевоенных лет, когда моя мама маленькой девочкой наблюдала слоняющегося по коридорам безумного дедушку (а моего, значит, прадедушку) Менделя или же воображала себе мумифицированную ногу Гитлера, которая расхаживает по закоулкам и темным задворкам квартиры в полуистлевшем обрывке галифе, скрипя своим начищенным сапогом и позванивая ржавой шпорой. Эту ногу Гитлера якобы привез с войны в качестве трофея мамин дядя Лазарь, которого в нашей семье называли дядей Лозиком. Мне он приходился двоюродным дедушкой, но я тоже называл его всегда дядей Лозиком (это ложь! Чаще всего я называл его «дядя Лобзик»).

В семидесятые годы из числа моих родственников только дядя Лозик и его жена тетя Магда продолжали жить в таинственной квартире на Бауманской. В этом многокомнатном коммунальном лабиринте они занимали одну-единственную комнату, выходящую двумя своими глубокими окнами на людную и неряшливую улицу, где постоянно гремели и позванивали трамваи. В этой комнате с истертыми пергаментными обоями мы иногда навещали их. Вступая в эту квартиру, я отлавливал ощущение, что переместился в сороковые или пятидесятые: время здесь казалось остановившимся, парализованным. Но парализовано было не только время – парализована была тетя Магда. Она тяжко страдала, обездвиженная. Она много лет не вставала с постели, и ее муж дядя Лозик неотлучно находился рядом с ней, заботливо и нежно за ней ухаживая. Это были горькие визиты, но постепенно я стал осознавать, что мой двоюродный дедушка почти свят. И что, возможно, он принадлежит к тем немногочисленным праведникам, которые оправдывают существование человеческого мира. Когда я спрашивал себя: «Так ли это?», то неизменно отвечал: «Да, это так», но нечто загадочное отвлекало меня от этих мыслей. Нечто еще более таинственное…

Старое лицо дяди Лозика, чем-то напоминающее лицо седого диккенсовского джентльмена, кротко проводящего дни возле чьей-то осыпающейся могилы, его красноватые веки и очень светлые, прозрачные глаза… Да, его улыбка казалась бесконечно доброй и бесконечно кроткой, но иногда в этой улыбке мне чудилось некое тайное знание. Дядя Лозик всю жизнь трудился скромным механиком в автомобильном гараже. Он прошел всю войну лейтенантом-танкистом, участвовал во многих танковых сражениях и вернулся с войны весь в орденах и без единой царапины. Это казалось чудом. В молодости он был хорош собой и обожал женщин. В среде родственников сохранились легенды о том, что до войны, несмотря на его статус скромного гаражного механика, он пользовался репутацией донжуана. Иногда я пытался расспрашивать его о войне, но он всегда уклонялся от рассказов о сражениях, о битвах. Вместо этого он охотно и подробно повествовал о женщинах, о девушках тех краев и стран, где проходила его танковая часть. Он говорил о красоте и отзывчивости украинских девчат, о пылкости молдаванок и румынок, о меланхолической неге болгарских дев, об изощренности и ненасытности мадьярок… В его речах не слышалось ни капли гусарства, ничего от мифологии мужских побед – он описывал этих девушек, принадлежащих к разным народам, с такой слегка отстраненной нежностью, с какой мечтательный орнитолог, не лишенный поэтической жилки, описывает красоту почитаемых птиц. Сам он совершенно отсутствовал в этих рассказах, так что создавалось впечатление, что не бравый лейтенант Красной Армии с боями пробивался на Запад в составе танковой бригады, а некое автономное око совершало путешествие, осуществляя завороженные полеты и кружения; как вращается оса вокруг цветущих деревьев, так его маленькое, жужжащее автономное око с восхищением кружилось вокруг цветущих представительниц местного населения в те часы, когда они вплетали расшитую ленту в свои черные косы, или шли на реку, чтобы спеть на косогоре свои национальные песни, или собирали в полях охапки цветов, чтобы осыпать ими горячие танки воинов-освободителей. Несмотря на суровость военных лет, цветы расцветали в садах и полях, цвели и девушки в селах и пригородах, и это придавало воинам сил в их неуклонном продвижении на Запад.

Возможно, память его полностью избавилась от батального шлака, уничтожив все воспоминания о танковых атаках, из которых он чудом выходил невредимым, и сохранила лишь чудесные лица девушек, освещенные радостью Освобождения. Или же он помнил все, но не считал нужным рассказывать об этом, да оно и не укладывалось в рассказ – слишком металлическое, слишком пороховое, слишком функциональное в боевом смысле…

Когда Лазарь вернулся с войны, родня его, конечно, обрадовалась, что он пришел домой целым и невредимым, да еще и усыпанным боевыми орденами, но с другой стороны, родственники испытали легкое разочарование. Иные офицеры привозили из Европы в качестве трофеев – серебряные портсигары, часы, украшения: эти трофеи затем продавались, и это ослабляло бремя лишений, которое влачили на себе советские семьи, истерзанные войной. Но дядя Лозик привез из Европы такие трофеи, какие не только невозможно было продать в тогдашнем Советском Союзе, но их еще приходилось хранить в тайнике во избежание опасных недоразумений. Он привез коллекцию фашистских артефактов, прежде всего орденов.

Он показывал их мне с такой гордостью, с таким восхищением. Эти гордость и восторг не были только лишь гордостью и восторгом воина-победителя – на моих глазах воспламенялись чувства настоящего коллекционера, подлинного хранителя сокровищ! Он знал об этих орденах все, что только можно было знать. Он часами мог рассказывать о том, как сформировалась та или иная геральдическая конструкция, как родился тот или иной символ и что он означает. Он прикасался к их ювелирным телам почти с такой же нежностью, с какой прикасался к страдающему телу своей жены, когда он переворачивал ее или обмывал. Кроме орденов, он привез из Европы удивительные экземпляры нацистской пропагандистской продукции. Среди прочего он владел роскошно изданным в Третьем Рейхе фотоальбомом под названием «Как распознать еврея?». Альбом демонстрировал множество качественно сделанных фотопортретов, и встречались любые лица: лица негров и негритянок, лица светлоглазых блондинов со скандинавскими чертами, лица китайцев, эскимосов, индусов… Комментарии, напечатанные готическим шрифтом, рассказывали о том, как по тончайшим, почти невидимым приметам распознать во всех этих людях евреев. В общем, понятно – альбом делался с таким прицелом, чтобы абсолютно любого человека, если понадобится, можно было бы обвинить в принадлежности к евреям.

Лозик подарил мне эсэсовский военный фонарик, который до сих пор висит над моим письменным столом. Нередко он пытался подарить мне какие-то фашистские ордена, но я уклонялся: мне не хотелось приносить урон его коллекции.

Как-то раз он с особой щедрой настойчивостью открыл предо мною свою заветную шкатулку, произнеся при этом магическую фразу, известную мне из сказок: «Выбирай все, что пожелаешь».

Волшебные сказки учат нас: когда Властитель или Маг приводит тебя в свою Сокровищницу и произносит эту фразу, выбирать надо среди сверкающих груд пару наиболее невзрачных объектов – так завладевают предметами силы: пыльными лампами Аладдина, или потертым ковром-самолетом, или исцарапанной бузинной палочкой, или же обшарпанными туфлями-скороходами. Так же поступил и я: не прикоснувшись к сверкающим фашистским орденам, я выбрал две невзрачные серебряные монеты, которые почему-то лежали в этой шкатулке среди нацистских наград. Я еще раньше приметил их, хотя Лозик их никак не комментировал.

Одна из этих монет германская, времен Первой мировой войны: с одной стороны изображен всадник в окружении группы пеших людей, над их головами надпись, идущая по дуге: «Der König rief und alle alle kamen» («Король позвал, и все-все явились»). На другой стороне изображение орла – реалистическое, без геральдической условности. Орел сжимает в когтях извивающуюся змею.

Вторая монета была совершенно новая – мексиканский песо 1971 года. На аверсе опять же орел, сжимающий в когтях змею, – герб Мексики. Этот орел сидел на кактусе и был изображен в мексиканской, ацтекской манере. Но, несмотря на различия между орлами, то обстоятельство, что на обеих монетах были вычеканены орлы со змеями, не могло быть случайностью. Я спросил об этом Лозика.

В ответ он улыбнулся своей кроткой улыбкой. Легкие седые волосы слегка трепетали над его высоким лбом, выдавая неявную старческую дрожь.

– Обычно говорят, что орел со змеей в когтях означает победу Добра над Злом, – сказал он. – Говорят, орел символизирует бесстрашие и высоту помыслов, а змея – коварство, предательство и опасность. Но есть одна сказка… Возможно, это мексиканская сказка. Однажды орел поймал ядовитую змею и хотел убить ее. Но змея сказала: «Не убивай меня, орел. Я тебе пригожусь». Орел не поверил змее. Но все же он сжалился над ней и сохранил ей жизнь. Через некоторое время орел был ранен стрелой охотника. Он умирал, но тут к нему подползла змея. Она сказала орлу: «Ты умираешь потому, что в твоем теле поселилась смерть. Но сейчас я ужалю тебя, и в твоем теле появится еще одна смерть. Две смерти бросятся друг на друга и сожрут друг друга. А ты исцелишься и снова поднимешься в небо».

И змея укусила орла. И все случилось так, как и сказала змея. Одна смерть сказала другой: «Зачем ты пришла? Это мой дом». И тогда вторая смерть бросилась на первую, и две смерти сожрали друг друга. Орел исцелился и расправил свои крылья. «Чем я могу отблагодарить тебя за исцеление?» – спросил он змею. «Я оплатила свой долг, – ответила змея. – Но если ты хочешь отблагодарить меня, тогда сожми меня в своих когтях и поднимись со мной в небо. Я хочу увидеть этот мир с высоты».

С тех пор орел и змея подружились. И змея узнала, как огромна ее страна.

Итак, эти две монеты стали моими. И с этих двух монет началась моя нумизматическая обсессия. Коллекция моя стала постепенно расти и приумножаться. Друзья моих родителей, узнав о моем новом увлечении, охотно дарили мне царские рубли и копейки, раннесоветские полтинники с рабочим, кующим серп, а также иностранную мелочь. Но я по-прежнему часто рассматривал те две монеты, которые подарил мне Лозик. И думал о сказке, которую он мне рассказал. Сказке о двух смертях, которые сожрали друг друга.

В сборнике «Сказки народов мира» я разыскал раздел, посвященный Мексике, но там не нашлось истории о змее, ужалившей орла и тем спасшей ему жизнь. Не нашел я сказки с подобным сюжетом и у других народов.

Я стал склоняться к мысли, что дядя Лозик выдумал эту сказку. И постепенно мне стало казаться, что этой сказкой он сообщил мне некую тайну, относящуюся к нему самому. Он ведь получил еврейское религиозное воспитание, посещал хедер, следовательно, его приучили к талмудическим притчам и многозначительным иносказаниям.

Концовка сказки дяди Лозика напомнила мне известную всем советским детям историю «Лягушка-путешественница», где утки поднимают в небо любознательную лягушку. Также из числа литературных произведений, которые могли так или иначе повлиять на сказку моего двоюродного дедушки, следует назвать поэму Горького «Песня о Соколе» – эту поэму также знал каждый советский школьник, ее учили наизусть в пятом классе – «рожденный ползать летать не может». В общем, я решил отбросить концовку, возможно, навеянную известными литературными текстами, и сосредоточиться на поединке двух смертей.

Что он мне хотел сказать описанием этого поединка? В своей сказке дядя Лозик оправдал змею, которую часто считают олицетворением зла. Вначале я подумал, не имеет ли это отношение к его неосуждению фашизма, к его тайной влюбленности в фашистов? Он как бы был ужален фашизмом, причем, видимо, ужален в самое сердце, но этот яд не убил его, а, напротив, укрепил и сделал неуязвимым. Он прошел войну «как аттический солдат, в своего врага влюбленный» – если говорить словами Мандельштама. Не в этом ли секрет неуязвимости Лазаря? В его сказке змея – это фармакон, лекарство и лекарь в одном флаконе. А точнее, в одной алхимической реторте. Откуда у него эта новая мексиканская монета? И почему она оказалась в шкатулке с немецкими трофеями? Про немецкую монету все ясно – он привез ее с войны вместе с орденами. Однако новенький песо – откуда? Кто мог подарить его старику?

Я тогда бредил Мексикой, историей испанской конкисты, ацтеками, Кортесом, Монтесумой… Одна из моих любимых тогда книг называлась «Падение Теночтитлана», а также мне нравилась поэма Генриха Гейне «Вицлипуцли». Позже появились в поле моего внимания Кастанеда с его Доном Хуаном. Герб Мексики – орел, сидящий на кактусе. Этот тот самый мескалиновый кактус – пейотль. «Не называй его пейотль, называй его Мескалито», – говорит Дон Хуан. Еще один фармакон. Еще одна смерть. Когда ацтеки искали место для новой столицы, они услышали голос бога, произносящий: «Идите, пока не увидите орла со змеей в клюве, сидящего на кактусе». На том месте, где они узрели змею, кактус и орла, возник Теночтитлан, ныне называемый Мехико. Одна из древнейших столиц мира. Две смерти бились за место в одном теле, и они сожрали друг друга. «Смертию смерть поправ» – так поют в русских храмах в пасхальную ночь, славя воскресение из мертвых. Странную сказку рассказал мне старец по имени Лазарь. Лазарь, воскрешенный, чтобы стать святым. Наверное, он все же погиб на той войне, но неведомые силы воскресили его, чтобы он вернулся домой, отягощенный тайными и явными орденами, орденами победителей и орденами побежденных. Вернулся, чтобы жениться на Магдалине, чтобы годами оберегать ее измученное тело, зависшее между жизнью и смертью. Мне вспомнилось военное словечко «лазарет», происходящее от имени воскрешенного Лазаря. Лазерный луч неизрекаемого понимания пронзил собой берлинскую лазурь моего восхищенного мозга. И так я засыпал, зажав в кулаке мексиканский песо.

Я мог проспать всю ночь, не разжимая ладони, так что к утру стиснутая моей рукой монета приобретала температуру моего тела. И, проснувшись, я продолжал смотреть на этот серебряный диск: на реверсе я лицезрел профиль человека с бакенбардами, голова его была стянута косынкой на пиратский манер, и этот головной убор (напоминавший мне не только пиратов, но также брутальных отдыхающих на коктебельских пляжах) вступал в занимательное противоречие с расшитым воротником генеральского мундира. Не составило особого труда выяснить, что этот человек – Хосе Мария Текло Морелос-и-Павон, один из полководцев мексиканской революционной армии, расстрелянный монархистами в 1815 году неподалеку от Акапулько.

Из всего вышесказанного ясно, что я был весьма экзальтированным нумизматом, и хотя в моей коллекции и не водилось по-настоящему ценных монет, но это меня не волновало: я все равно относился к ним как к пиратским сокровищам, спрятанным и зарытым на необитаемых островах моего вожделения. Впоследствии я мысленно составил целую антологию монет, сделавшихся литературными героями: от золотого дублона, который капитан Ахав прибил гвоздем к мачте своего корабля, и вплоть до монеты в десять сентаво, надрезанной ножом, которую описал Борхес в своем рассказе «Заир», – эта монета со шрамом обладает чудовищным свойством: ее невозможно забыть. И тот несчастный, кому эта травмированная монета хотя бы раз попалась на глаза, уже никогда не сможет вычеркнуть ее из своего сознания, она медленно разрастается в памяти, постепенно вытесняя все прочие воспоминания, и под конец человек способен думать только лишь об этой монете.

В связи с «Заиром» мне вспоминается история польско-французского писателя Яна Потоцкого, написавшего роман «Рукопись, найденная в Сарагосе». Между прочим, любимый роман Александра Сергеевича Пушкина: книга эта всегда лежала на его письменном столе. История, которую я собираюсь пересказать, не про монету, а про маленький слиток серебра. Ян Потоцкий, польский дворянин, всю свою взрослую жизнь служил офицером во французской армии. Все, кто знавал этого элегантного офицера, неизменно замечали в его пальцах крошечный серебряный слиток: Потоцкий никогда с ним не расставался, постоянно играл этим слитком, мял его в пальцах, перекатывал в ладони. С годами пальцы Потоцкого придали этому изначально аморфному слитку правильную форму – форму шарика.

И когда это наконец произошло, когда бесформенный слиток серебра стал правильным шариком, тогда Ян Потоцкий зарядил этим серебряным шариком свое ружье и застрелился.

Так он годами приручал свою смерть, обминал ее, придавал ей форму, превращал ее в деталь своего организма.

Видимо, это кусочек серебра тоже был своего рода заиром.

К счастью для меня, я располагал целой россыпью заиров, и они уравновешивали друг друга. Поначалу я хранил свою коллекцию в грубой деревенской шкатулке, на чьей крышке чьи-то аграрные руки небрежно вырезали ножом незамысловатые солнцеобразные орнаменты. Эта шкатулка отчего-то казалась мне сундучком Флинта, хотя в ее облике не наблюдалось ничего, что напоминало бы о сундучке Флинта. Но затем я стал раскладывать свои монеты в длинных коробках из-под шоколадных конфет – так, чтобы каждая монета лежала в отдельной ячейке. Так их удобнее было разглядывать. Некоторые коробки были двухэтажными, как лондонские или берлинские автобусы: чтобы лицезреть нижний ярус, требовалось бережно извлечь верхний, слегка прогибающийся под тяжестью монет, похрустывающий, слитый из позолоченного пластика. Стойкий запах шоколада удерживался годами, постепенно смешиваясь с тонкими и холодными благоуханиями металлических сплавов. Я научился по запаху различать металлы, я знал, как пахнет серебро и чем этот запах отличается от запаха латуни, меди, бронзы и никеля.

В третьем или четвертом классе я совершил поступок, который несколько удивил моих родителей и даже вызвал их легкое осуждение. А именно: я в одночасье чрезвычайно расширил и обогатил свою коллекцию, выменяв у своего одноклассника Пашкова множество роскошных старинных монет за жевательную резинку. Расчет был прост: одна пластинка жевачки за монету. Так я приобрел около шестидесяти монет, и все они были роскошными.

Видимо, Пашков просто украл коллекцию, собранную кем-то из его родных. Какое-то время я с тревогой ждал, не обнаружат ли его родственники пропажу и не заставят ли меня вернуть приобретенное. Но все было тихо, и монеты остались у меня. Пашков по всей школе хвастался великолепными иностранными жевачками, полученными от меня, и говорил всем, какой же я дебил, что согласился отдать чудесные жевачки за такую полную хуйню, как старые, никому не нужные монеты.

– Пиво тупой, – согласно кивали в ответ одноклассники. – Это всем известно.

В школе я пользовался репутацией крайне тупого, потому что учился чуть ли не хуже всех. Даже злостные хулиганы преуспевали в учебе лучше меня. Эта репутация меня вполне устраивала, потому как помогала отлынивать от всего, от чего мне хотелось отлынивать.

Родители мои нахмурились, узнав о моем успешном предприятии. Видимо, они подумали, что обмен был с моей стороны не совсем честным, мягко говоря. Но они не знали о том, каким чудовищно высоким статусом обладала иностранная жевачка в глазах советских детей.

Иностранцы, которые приходили к нам в гости, были извещены о том, что советским людям надо постоянно что-нибудь дарить, – вот они и приносили дары, как данайцы. Как говорится, троянскому коню в зубы не смотрят. Много получил я прекрасных и восхитительных даров, но их приносили в основном иностранцы-друзья, что же касается малознакомых иноземцев, то они обычно отделывались жевачкой и шоколадками.

Я не любил шоколадки, не любил тогда и жевачку (теперь зато жую нередко), поэтому этого материала у меня накопилось в изрядном количестве. Я дарил жевачку и конфеты своим друзьям и подругам, но иноземцы приносили новые порции жевательного материала. Вот этот материал и пошел в дело…

Единственное, что нравилось мне в жевательных резинках, – это тонкие, хрустящие, иногда даже полупрозрачные листочки с комиксами, которые вкладывались в каждую упаковку. Но монеты были покруче. Благодаря культу жевания моя скромная нумизматическая коллекция приобрела некоторый размах и даже намек на серьезность: появились в ней даже так называемые обмылки – под этой кличкой существовали совсем старые монеты возрастом более двухсот лет – с неровными краями, иногда совершенно стертые сотнями тысяч пальцев, потерявшие форму: на их поверхности с трудом угадывалась угловатая фигурка монарха, восседающая на условном троне, или пышный профиль Екатерины, или силуэт курфюрста, или лисички, сжимающей в лапках растаявшую корону, или древний дельфин, а иногда ничего уже рассмотреть не удавалось: некоторые серебряные монеты время превратило просто в серебряные лепестки, почти невесомые, почти несуществующие. Появилась в моей коллекции и первая золотая монета – классический николаевский червонец. Он был элегантен, но меня больше завораживали серебряные юбилейные романовские рубли – их у меня имелось несколько. Эти рубли отчеканили к столетию дома Романовых – за спиной Николая Второго проступал первый Романов, воссевший на царский престол, – призрак в шапке Мономаха. Люди, чеканившие эту монету, не знали, что вскоре она приобретет фатальное значение: на ней изображены первый Романов и последний.

К монетам вскоре присоединились марки и бумажные ассигнации. Я все глубже втягивался в мир коллекционерских страстей. Оброс друзьями, столь же одержимыми этой темой.

Вскоре мы стали ездить на толкучки – в специальные точки столицы, где нумизматы и филателисты тусовались и обменивались элементами своих коллекций. Обмен считался делом сакральным. Было несколько таких точек – например, у магазина «Филателист» и в музее Тимирязева на Малой Грузинской. В музее Тимирязева даже имелась отдельная комната, где собирались одержимые. Я и мои друзья – мы быстро сделались своими в этой среде, составив небольшую группу шнырких и оборотистых малышей.

Я не преследовал никаких коммерческих целей, да у меня тогда и не было ясного представления о том, что такое «коммерческие цели». Но, как говорится, деньги липнут к деньгам – и это чистая правда. В том числе к деньгам старинным, коллекционным, липнут деньги современные, актуальные. Как-то очень незаметно и ненароком так вышло, что в наших руках вдруг замаячили охапки денег – самых настоящих, советских, сиюминутных. Когда тусуешь в деле, это происходит само собой: обмениваешь, потом начинаешь продавать излишки, повторы, или те ветки коллекции, к которым утратил интерес. Продаешь, чтобы купить новые штуки для коллекций. Покупаешь, но все равно что-то остается, и ты уже глазом не успел моргнуть, как стал подпольным богачом. Мы к этому не стремились, но так вышло. Мы не вполне понимали, что нам делать с этими пачками советских денег – мы же были детьми. Одно казалось очевидным: родители наши ни в коем случае не должны знать об этих деньгах. Все мы четко понимали: нам сразу запретят эти тусовки у «Филателиста» или в музее Тимирязева, если узнают о деньгах. Ребята в нашей группировке попались четкие – никто ни разу не пропалился. Один из нас – капризный армянский мальчик, которого все уважали за то, что он являлся счастливым обладателем двух игрушечных железных дорог, изготовленных в ГДР, – сделался банкиром нашей группы. Он хранил все наши деньги в каком-то тайнике, о котором никто из нас не знал, где он находится и что собой представляет. Паренек взбалмошный, но честный. Он был круглым отличником и преуспевал в математике, ездил на математические олимпиады, поэтому помнил без записи все суммы – сколько денег кому принадлежит. И выдавал их по первому требованию. С этим все было четко, но оставался открытым вопрос: что же с этими деньгами делать?

Как десятилетним пацанятам потратить тайные деньги в социалистической Москве середины семидесятых годов? Вопрос оказался не из простых. Мы все были домашними мальчиками, жизнь наша протекала так или иначе на виду у наших родителей, да, собственно, и сама социалистическая Москва того времени не предоставляла особых возможностей.

В основном мы просто бесцельно ездили по городу на такси. Тогда быть домашними детьми означало нечто иное, чем теперь. Мы могли самостоятельно тусоваться по всей Москве, это считалось вполне нормальным. Таксисты спокойно возили детей без родителей – сейчас это вряд ли возможно. Иногда мы шлялись по ресторанам – пускали нас только в дневное время, алкоголя не наливали, но все же кормили, если нам удавалось всунуть деньги швейцару или метрдотелю. Мы сидели там с нашими приятельницами, пили лимонад, ели заливное и пирожки и хихикали как полные дураки. Видимо, предполагалось, что мы в этой ситуации должны чувствовать и вести себя как взрослые, но у нас это плохо получалось. Меня лично вообще не прикалывало корчить из себя взрослого – меня вполне устраивал статус ребенка. Но все равно мне нравилось изображать из себя эдакого Остапа Бендера, крутого авантюриста. Я уже говорил о расщепленных героях семидесятых, которые всегда казались чем-то иным, не тем, чем являлись на самом деле. Героем номер один в этой гирлянде всегда оставался Штирлиц, шпион-разведчик, поддельный эсэсовец.

Соревноваться с ним в популярности мог только Остап Бендер, авантюрист и неунывающий обманщик. Вся страна тогда пела песню из этого фильма, упоительный гимн авантюризма:

Замрите, ангелы, смотрите – я играю

Разбор моих грехов

Оставьте до поры

И оцените

Красоту игры…

Когда-то, в конце двадцатых годов двадцатого века, Ильф и Петров придумали этого гениального персонажа, и с тех пор все русскоязычные существа обожают его. Бендер – одинокий частник, выглядящий пусть и обаятельным, но все же обреченным и жалким на фоне сплоченного общества, охваченного коммунистическим энтузиазмом. Все стремятся к коммунизму, а он стремится в Рио, где все ходят в белых штанах. В Бразилию, где много диких обезьян (популярная фразочка из еще одного культового фильма семидесятых). Таким задумывался Бендер, но в описываемые мной брежневские времена советское общество уже не верило в коммунистические идеалы (даже не то чтобы не верило, а просто эти идеалы всем надоели, вышли из моды), и Бендер из отщепенца превратился в распространенный социальный тип. В начале девяностых Бендер окончательно восторжествовал, из симпатичного неудачника трансформировался в эталон преуспевающего человека. Настало время великих комбинаторов. Все надели белые штаны и ломанулись в Рио – ну или в Гоа, что в данном контексте почти одно и то же. Сейчас Бендер снова не в моде, все захотели быть честными и ответственными членами гражданского общества.

Все, как вылупленные комсомольцы двадцатых годов двадцатого века, бичуют коррупцию, борются с моральными изъянами, соблюдают новую этику – короче, маются прекраснодушной неототалитарной хуетой нового коллективизма. Выглядит это настолько омерзительно, что думаешь, глядя на этот подъем высокоморального говна: нет, уж лучше прощелыга Бендер в белых штанах!

Сидя в этих опустошенных ресторанах (там, как правило, не было посетителей в эти дневные перламутровые часы), сидя в детских компаниях, взирая на смеющиеся губы девочек, глядя на узкие перламутровые часы на смуглом запястье одной из них, надкусывая холодный аскетический пирожок, делая глоток приторного и пузырящегося напитка «Буратино», я погружался в блаженную бурую тину своих мыслей, я прикасался к зеленой ряске своих болотистых соображений – большой лотос расцветал на поверхности болот, и девочки в зеленых рясах водили вокруг него радостный хоровод, легко переступая босыми ногами с одного бархатистого листа на другой. Я думал о животных, о своей безграничной любви к этим нечеловеческим телам, к настороженным ушам, к панцирям и шубам тех особей, что всецело посвятили себя летаргическому уюту. В качестве коллекционера я владел блистательным зоопарком: животные, изображенные на почтовых марках, животные и птицы, чьи выпуклые образы я мог лицезреть на поверхности экзотических монет, – эти микроскопические барельефы иногда бывали так поразительно отчетливы, что можно было рассмотреть каждую ворсинку на загривке ондатра, каждое перо в оперении пеликана, каждую чешуйку на панцире броненосца, – такую отчетливость может предоставить жаждущему оку гравюра на стали или же умелая чеканка по серебру и меди. Слово «четкость» означает исчисляемость: то состояние явленного, когда ты можешь пересчитать все элементы, из которых это явленное состоит. Помимо монет, я обладал также невероятным количеством бумажных ассигнаций разных стран с изображениями животных. И на этих ассигнациях каждое животное представало в двух воплощениях: одно из воплощений было графическим, гравированным, другое же являлось моему зрению, когда я смотрел ассигнацию на просвет, – тогда представало передо мной как бы астральное тело того зверя или птицы, которых я только что рассматривал в образе гравюры. Не только лишь водоплавающие и земноводные превращались в водяные знаки, но и все прочие представители флоры и фауны, включая королей, президентов, ученых, композиторов, а также прекрасных дев, олицетворяющих ту или иную страну. И каждый советский алкоголик, ставший счастливым обладателем красного червонца, мог насладиться туманным профилем астрального Ленина, глянув сквозь ассигнацию на весеннее, зимнее, осеннее, летнее небо. Родное небо, чью ясность этот гипотетический алкаш, должно быть, желал поскорей затуманить посредством чаемых возлияний. Чаемых, но отнюдь не чайных и не случайных возлияний. Нам же, детям, алкоголя не наливали. Хотел добавить «к сожалению», но какие тут могут быть сожаления? Мы и так были опьянены – детством, деньгами, приключенческой аурой наших обсессий.

Я наивно полагал, что, когда стану взрослым, по-прежнему буду пылко коллекционировать монеты, старинные ключи, марки, бумажные ассигнации и необычные бутылки из цветного стекла. Но, начиная лет с двенадцати, я стал просыпаться по утрам, пробуждаемый эрекцией, – член мой не желал разделять со мной безмятежность детского сна, он будил меня своим непостижимым торчанием, как Буденный, как Будда, как будильник, как будетлянин. Он пробуждал меня к иной жизни, к иным вожделениям… И, вскоре после того, как начались эти эрекционные побудки, я стал терять интерес к своим коллекциям. Я перестал ездить на нумизматические и филателистические толкучки в музее Тимирязева и в других точках Москвы. Мне внезапно показались невероятно скучными эти тусовки, где люди с пылающими от алчности глазами показывали друг другу небольшие альбомы с марками и монетами, и все они так пристально, жадно, по-охотничьи всматривались во что-то маленькое и неживое, всматривались в лица металлических дисков и в крошечные кусочки бумаги с зубчатыми краями, с клейкой изнанкой. Только что я был одним из них, только что я шнырял между ними, чувствуя себя как рыба в воде. Только что я заглядывал в разверзаемые сокровищницы и молниеносно выхватывал взглядом то, что могло представлять собой интерес с точки зрения моей обсессии. И вдруг я, словно бы пробудившись, увидел со стороны эти кучкующиеся, алчные толкучки, состоящие в основном из подростков и стариков (и почти все мужского пола). И эти сборища показались мне отталкивающими. Все реже и реже открывал я свои альбомы с марками или коробки из-под шоколадных конфет, где вместо давно сожранных сладостей лежали монеты, что делало эти коробки гораздо более тяжелыми, чем были они в начале своей жизни, когда они продавались в кондитерских магазинах, наполненные приторными, нежными, недолговечными телами. Конфеты и монеты неплохо рифмуются. Но конфетная сладость, прежде содержавшаяся для меня в чеканных металлических дисках, вдруг испарилась – я больше не ощущал сладострастного озноба, прикасаясь к монетам. Вместо этого девочки и девушки все чаще посещали мои сны. Да и наяву я увидел их как бы совершенно новым зрением, как если бы я вдруг прозрел. На деле это прозревание, это пробуждение нового зрения происходило постепенно. Я, конечно, догадывался, что это новое зрение каким-то образом связано с моими утренними эрекциями, но все же об этой связи у меня сохранялось несколько расплывчатое представление. Я больше не изучал часами книги по нумизматике. Вместо этого я с новым интересом рассматривал каталоги живописи старых мастеров или чешские черно-белые журналы, посвященные искусству фотографии, журналы шестидесятых годов, которые стопками лежали у нас дома. В этих журналах нередко встречались обнаженные и полуобнаженные девичьи тела, и я всматривался в их изгибы, в развевающиеся волосы, в улыбки, в запрокинутые подбородки и сверкающие ноги, я погружался во тьму и свет их блестящих глаз, медленно осознавая, что вступаю в чертоги новой обсессии, гораздо более могущественной и благословенной, чем все предыдущие.

Иногда я все же клал на ладонь те две монеты, с которых началось мое нумизматическое увлечение. Но теперь даже эти монеты открывались мне заново, я видел их новым зрением, и в луче этого нового зрения и нового понимания орел, сжимающий змею, уже не казался мне символом победы Добра над Злом. Теперь этот орел со змеей казался мне зашифрованным изображением человека, сжимающего в руках свой собственный возбужденный член.

Глава тридцать первая

Кружок Юрия Матвеевича

Как-то раз я лежал рядом с прекрасной девушкой. Синий утренний свет осторожно обнимал наши распластанные тела, а мы медленно приходили в себя после любовной ночи, в чьих недрах мы одарили друг друга множеством великолепных излишеств – почти всем, чем могут осчастливить друг друга два молодых тела разного пола, два тела, взбудораженные разнузданными фантазиями, относительно коих мы наивно полагали, что такое еще никогда и никому не приходило в голову. Мы были искренне убеждены, что в ту ночь нам удалось изобрести совершенно новые формы сопряжения двух оголтелых организмов, хотя впоследствии нам довелось узнать, что в такие игры мальчики и девочки играют с тех пор, как у них вообще появились тела.

В тот рассветный час («час нектара», как называют маги это промежуточное и перламутровое время суток) я попросил ее рассказать мне что-нибудь о ее ранних годах, поведать какое-либо воспоминание. Девочка происходила из образованной семьи, и почему-то она рассказала мне, как в эпицентре счастливого детства посещала вместе с дедушкой некий меломанский кружок, как бы компанию таких загадочных вагнерианцев. Скорее всего, в этих вагнерианцах не было ничего загадочного, но ее сознанию они показались таинственными. Должно быть, мой мозг пребывал в то утро в крайне впечатлительном состоянии, и рассказ этой девочки чем-то поразил меня. К тому же в ряду описанных ею меломанов я узнал одного своего знакомого. Впрочем, допускаю, иной слушатель не усмотрел бы в этом рассказе ничего поразительного.

Вскоре после того рассвета я записал этот рассказ, придав ему ту литературную форму, которую мое тогдашнее сознание полагало уместной. Итак…

Однажды я укусила дедулю за его морщинистый локоть, а после прошептала в его большое ухо:

– Помнишь, старикан, как ты водил меня в гости к своим друзьям, которые с ума сходили от музыки Вагнера?

– Конечно, помню! – отозвался дедушка. – У моего друга Юрия (он умер несколько лет назад) случались меломанские вечеринки. И мы с тобой ходили к нему на Садово-Черногрязскую, и все сидели так приятно, разговаривали и слушали музыку. Ты еще совсем мала была тогда, но тебе нравились эти вечера.

Персонажи этого кружка казались мглистыми, но только частично – так портрет с тщательно прописанными чертами лица, с бережно выписанным лорнетом на шелковой ленте, ближе к краям погружается в туман. Не потому ли все они обожали яркие металлические значки, которые или вертели в руках, или прикалывали к лацканам своих пиджаков?

В темном уголке дивана устраивался обычно Левиафантов – мне кажется, там от него остался замасленный след, и до сих пор над этим местом висит столб теплого, сладко-жирного запаха. В его повадках я замечала что-то небрежное и роскошно-римское, его большие красивые белые руки подошли бы и католическому прелату, и развратному гурману загнивающей античности. Но на самом деле это был человек православного толка, происходивший из семьи священника, – иногда он рассказывал живописные подробности своего детства. Однако его детство испарилось давненько, а сам Левиафантов слонялся, отражаясь исполинским монстром в зеркалах оперных фойе. Причмокивая своим крупным вампирическим ртом, он нередко слюнявил рассказец о том, как ему пришлось осознать, что его пристрастие к Вагнеру есть не что иное, как сублимированное православие. В рассказе фигурировали: церковная свечка, нательный крест, высохший лимон, какая-то голодная собачка и прочие одновременно трогательные и в то же время навевающие озноб детали. Высокорослый, он появлялся всегда в одной и той же зеленой фуфайке, которая оставляла на виду его массивную, смуглую шею. С открытой шеей приходил он и в сильный мороз. Видимо, отличался крепким здоровьем. Он устраивался в своем уголке дивана таким образом, что его тучные огромные колени, туго затянутые в модные на тот момент серебристые брюки клеш, громоздко выдавались вперед, так что в тесной комнате мимо этих колен всегда приходилось пробираться. Он обожал, когда его угощали водкой и сладостями, но хозяин дома Юрий Матвеевич не всегда потчевал гостя, а если и потчевал, то не сразу, а где-нибудь к концу вечера. Конечно, о Левиафантове, в силу его полурастворенности в прошлом, трудно сказать что-либо более определенное, но одно ясно: это был человек очень добрый. Он всегда пользовался случаем, чтобы притянуть меня к себе, когда я оказывалась в комнате. Делал он это очень свободно и естественно: не вставая с дивана, протягивал огромную руку за мной и, найдя, ласково загребал и сажал на колени. Весь его облик вопил о сладострастии. Сквозь тонкую ткань платья я ощущала его мятежный половой орган. При этом он мягко улыбался и смотрел на меня своими слегка кровянистыми, светло-коричневыми глазами. Он смотрел печально, словно безнадежно сочувствуя, – так всегда смотрят на детей очень добрые люди. Я расшифровывала этот взгляд так: «Лара, Ларочка, детонька, как же это? Как же это ты такая маленькая, беззащитная, веселенькая – и вдруг умрешь?» Я вовсе не испытывала тягостных чувств, ловя на себе этот взгляд, напротив, мне нравилась эта жалость, ведь я и сама жалела себя подобным же образом. Особенно остро это чувство испытывалось в какой-нибудь счастливый и беспечный момент, например летом, на велосипедном вираже, когда в скорости, в роении солнечных пятен, в мерцании ветреной листвы я почти теряла себя, почти исчезала на лету, почти достигала сладостного растворения во Всеобщем, – тогда меня вдруг охватывала непереносимая жалость, потому как в эти моменты я отчетливо ощущала неизбежность своего исчезновения, но жалость моя относилась не к тому, что должно было исчезнуть, поскольку исчезновение было счастьем, а к тому, что обречено остаться навеки в беспредельном одиночестве, ибо я чувствовала, что нечто останется, что-то мое – весь мир. И от этой тоски, от той пронзительной безнадежности, которая настанет в мире без меня, от прозрачной тоски по исчезающей себе, я разражалась слезами, позволяя ветру срывать соленые капли с моего лица, и мне казалось, что за моим быстрым велосипедом тянется в воздухе серебристый, петляющий, тающий след: блестящая нить, составленная из моих слез.

В такие моменты остающийся в одиночестве мир представлялся мне в виде человека, пожалуй что напоминающего Левиафантова, – такого же пористого и влажного. Вот он маячит позади, мучнистый, огромный, с гастритическими спазмами в желудке. Вот он стоит в конце аллеи – аллея вычитана из стихов символистов, на самом же деле это просто дачная улица, совершенно пустая, теряющаяся в солнечном, зыбком свете, – и далеко-далеко, уже на грани видимости, я исчезаю. На велосипеде, на роликах, бегом, с бадминтоновой ракеткой под мышкой, в белом платье, стремительно растворяюсь в холодном мерцании как бы осеннего дня. Он протягивает мне вослед руки беспомощным удерживающим жестом, но я уже невозвратима, словно растаявший в руке лед. Всё. Он уже один в аллее, бесконечно один, один навеки. Он падает на колени и бессмысленно начинает разгребать руками землю и опавшие листья. Он упустил меня, позволив мне раствориться в счастье и мерцании. Теперь он осужден на прозябание. Он начинает рыть себе могилу, наподобие крота, работая быстро, нетерпеливо, с громким свистом и сопением. Он роет ее прямо здесь, посередине этой дачной улицы, – это теперь не имеет никакого значения, главное – спрятаться в эту уютную нору, свернуться там, пригреться и бесконечно лелеять свое отчаяние.

Во всяком случае, теперь ясно, на чем основывалась гармония моих отношений с Левиафантовым. Он предлагал мне свою доброту и жалость, свое безнадежное сочувствие, и я принимала эту доброту и жалость, признавала свою обреченность и тем самым входила в его сентиментальный круг голодных собачек, засохших лимонов и вагнеровских песнопений. Я, словно в обморок, падала в гущу этого теплого и рыхлого, как сугроб, «сублимированного православия».

Владимир Ильич, музыкальный критик, был наиболее солидным в этой компании. Он жил в том же дворе, так что заходил всегда запросто, в своем синем тренировочном костюме, который скульптурно обтягивал его объемистый живот и пухлые женоподобные ноги. Его красивая, всегда запрокинутая голова с лысеющим лбом сияла ореолом седых волос, которые рассыпались наподобие белых языков пламени. В глазах присутствовал эйфорический блеск, а тонкие розовые губы складывались в мягкую, лукавую и чуть надменную улыбку – впрочем, надменность относилась, конечно, не к собеседнику, но скорее ко всему окружающему миру, в котором они с собеседником были неразоблаченными заговорщиками, понимающими друг друга с полуслова. Владимир Ильич слыл блестящим говоруном, его словесные импровизации осуществлялись на высоком, двусмысленнейшем уровне, но, к сожалению, я была в те времена слишком мала, чтобы улавливать суть его рассуждений или хотя бы оценивать в полной мере их формальное совершенство, мне передавался только сам эйфорический запой этих почти соловьиных трелей. Надо отметить, что именно Владимир Ильич являлся самым необходимым участником и, пожалуй, главным виновником того экстаза, который и составлял тайную и сладкую цель посиделок у Юрия Матвеевича.

Владимир Ильич обладал – единственный из всей компании – истерическим артистизмом почти гениального толка и, заходясь, умел опьянять и гипнотизировать всех.

Вот Юрий Матвеевич плавными отработанными движениями ставит на проигрыватель черную, аппетитно блестящую пластинку и опускает иголочку – это, допустим, увертюра к «Лоэнгрину».

Владимир Ильич как бы недоверчиво поднимает горящие глаза, протягивает вперед руку, словно говоря: «Как?! Неужели я не ошибся?! Неужели это – то?!.» Затем он обводит нас уже почти безумным взглядом с тонкой улыбкой, как бы призывая в свидетели чему-то невообразимому. Потом он отступает на несколько шагов, заслоняется локтем, коварно и гневно усмехается. «Нет, нет! – шепчет он. – Эти серебристые струйки… не может быть… которые, отламываясь, стекают с замшелых камней… отчаянно отламываются и стекают… болезненно перемигиваются… Я не могу, не могу поверить в это безмерное струение лунной влаги, мне хочется назвать его струением лунной лжи, струением лунных фикций, но как томят эти вопли стремнин, как суетна эта твердь! Этот блеск… А! Вот она – несущая тема, этот всплывающий остров! Но это смешно, да, это смешно, это анекдотично! Смотрите, он позволяет себе в самом начале, а ведь это конец, это все. Это почти пустота, почти пошлость. Ага, вы почувствовали, что он садист, вы уже это знаете? Он мучает нас и при этом заставляет шептать: "Как хорошо! Какая прохлада!"»

Бессвязные и восторженные выкрики сменялись пространными и довольно стройными музыковедческими экскурсами, но кончалось все тем же – захлебывающимся шепотом, таинственными умолчаниями и смехом.

– Зачем же Владимир Ильич так ломался?

– Он не ломался. Он был поэт, то есть поплавок. Общие потребности и томления заставляли его раскачиваться и вращаться, играть на поверхности вод, будто бы позабыв о сосредоточенности. Из милосердия этот умнейший человек становился глупым и трепетным. Он укоренялся под знаком «Праздничных флажков» – причем исключительно во славу привязанности к своим друзьям.

Честно говоря, я никогда не любила и сейчас не люблю музыку Вагнера. И вовсе не потому, что эту музыку обожал Гитлер. Мне насрать на Гитлера и на его музыкальные вкусы. Я люблю дикую танцевальную музыку, которая заставляет забыть обо всем. А Вагнер… он просто отвратителен. И все же я с нежностью думаю о тех замшелых вагнерианцах, о друзьях моего дедушки. Вот и Владимир Ильич – я глубоко уважаю его и по сей день, поскольку он был взволнован всегда, он существовал в таком невротическом напряжении, неуместном и мало пригодном для размеренной жизни, что здоровье его пошатнулось и он перестал появляться у Юрия Матвеевича. Ароматной шелухой живет его память в обителях моего сердца.

И наконец, именно в этой комнате Юрия Матвеевича, именно на этом зеленом протертом диване, между Левиафантовым и Владимиром Ильичом, я впервые увидела нашего друга Кипарисова. Да, он стал другом нашей семьи, как бы неким согбенным и моложавым эльфом, волшебно навещающим время от времени наш обыденный уголок. Сколько я помню его, он всегда забегал ненадолго, всегда случался проездом, мимоходом, почти на лету. Он охватывал весь мир, и его краткое приземление в той или иной квартире всегда подчеркивало крошечность и уютность этого пыльного неподвижного уголка по отношению к огромному и копошащемуся «вовне». Его приход оттуда как бы усугублял внутренность, спрятанность каждого приюта. Он, бедняжка, вечно трепетал в воздухе и только на краткое время мог позволить себе неподвижность, чтобы передохнуть для следующего перелета.

Выглядел он соответствующе: весьма компактный, в отличие от прочих рыхловатых членов меломанского кружка. Кроме всего прочего, он был красив. Я даже несколько удивлялась, глядя на его оливковое лицо с удлиненным и острым подбородком, на его узкие, ярко-красные губы. В его лице присутствовало нечто детское и случайное.

Кипарисов любил ездить в Крым, в очаровательные места, с которыми его фамилия связывалась непосредственными ассоциациями. Он знал много таких прелестных кипарисных уголков. Он рекомендовал и нам с дедушкой посетить одно из этих местечек, он рассказывал о тамошних ландшафтах, и они, плоско-игрушечные и серебристые в его изложении, были весьма уместны среди оперных декораций – громоздко-пышных, в духе девятнадцатого столетия. Кипарисов рассказывал о маленьком рае, где-то приютившемся, куда наезжает самая что ни на есть «своя» публика. Впрочем, дедушка не доверял «своим» Кипарисова. У Кипарисова круг «своих» был так широк, что это получался уже и не круг, а какой-то рассыпанный в небытии орден, принадлежность к коему определялась неуловимо, неким тайным выделением флюидов. Итак, близ той бухточки и приземлялся Кипарисов где-то в разгаре бархатного сезона, ненадолго, главным образом для того, чтобы играть в теннис с известным поэтом Д. В этом проявлялась особая барственность: Кипарисов приезжал не отдыхать даже, не купаться в соленом море, не загорать, а именно для одного лишь тенниса с Д. – таким образом создавалась атмосфера дела, определенной цели, спортивного зерна, а окрест зерна необязательно и свободно вращалась курортная жизнь: пляж, прогулки, смакование фруктов, пикники, общение со знакомыми, праздное времяпровождение на набережной. Аристократизм Кипарисова сказывался еще и в том, что в теннис он играл только с Д. – они уже много лет назад обнаружили друг в друге идеальных партнеров и не рисковали осквернить свое гармоническое соперничество, сражаясь с другими противниками. Любопытно также, что за пределами корта они почти не встречались, даже сторонились друг друга, избегая бывать в одном и том же обществе.

Дедушка однажды показал мне репродукцию старой картины под названием «Гномы, подглядывающие за эльфами». На этой картине корявые создания, скукожившиеся в тени огромных древесных корней, полубесформенные и замшелые, робко и страстно взирали из тьмы на освещенную поляну, где роились светящиеся, танцующие эльфы, обнаженно-крылатые и обольстительные дети воздушных сфер.

Дедушка долго вместе со мной разглядывал картинку, а потом, обернувшись ко мне, пробормотал: «Вот и мы, все, кто собирались у Юрия Матвеевича, тоже всего-навсего гномы, подглядывающие за эльфами, которых на самом деле нет».

Он помолчал немного, а потом, остро глянув в мои глаза, добавил: «Впрочем, ты была живым и даже, я бы сказал, вполне благовоспитанным эльфом среди участников этого кружка. Но подглядывали они не за тобой. Не за тобой. Ты ведь являлась слишком уж живым и сверкающим эльфом, а им требовалось подсматривать за сверканиями уходящими, даже давно ушедшими, отодвинутыми, мерцающими сквозь пыль. Оттого они и сами быстро сделались ушедшими, отодвинутыми, мерцающими сквозь пыль».

Моя тетя Алина Яковлевна, которую я называла всегда просто тетей Алиной, сказала, посасывая монпансье, так что липкий сок, пузырясь, собирался в уголке ее рта и стекал вниз на кружевное жабо, которое она иногда надевала к черному шерстяному платью: «А что если и нам поехать на юг, к морю? Мы так давно не были у моря. Ларочке это будет полезно, даже необходимо, а то ведь она слишком часто простужается и болеет, пропускает занятия. Что же касается меня, то я раньше регулярно ездила в Алупку, Анапу, Ялту».

Я сразу вспомнила фотографии, встречающиеся иногда под стеклами письменных столов в нашей квартире: на этих снимках я видела тетю, толстую, в панаме, в летнем пестром платье, с солнечным зонтом под мышкой. Ее большие светлые глаза навыкате, в которых всегда как бы отражалась тяжесть ее огромного тела, были скрыты темными стеклами летних очков, а за ее спиной виднелись морские и горные ландшафты.

Я представила себе тетю на юге. Ее неиссякаемая энергия не позволяла сомневаться, что она запишется на все пароходные и автобусные экскурсии, посетит все знаменитые аномалии горных пород, увидит наиболее прекрасные и наиболее уродливые скалы, а также места, связанные с жизнью известных поэтов, взберется на самые популярные горные вершины, несмотря на свою тягостную тучность и одышку.

Однако я ошиблась: тетя умерла прежде, чем мы наконец выбрались в описанное Кипарисовым место.

Там, где добрая тетя опять умерла,

Не любившая песен, не знавшая горя,

Там теперь силуэт золотого орла

Под попонкой лежит, с пуделечками споря.

Омерзительный май! Как он долго томил!

Что за странные вещи в ладошках принес!

Так, беременный славою, спит Азраил,

Отряхнув с тяжких крыльев

Последние капельки

слёз.

Глава тридцать вторая

Переделкино

В течение всех восьмидесятых годов, постоянно перемещаясь между двумя П (между Прагой и Переделкино), садился я, бывало, в длинный и зеленый поезд на пражском Главном вокзале, и поезд этот волокся затем, звеня и потряхивая, издавая долгие, сиплые крики, тащился сквозь восточноевропейский простор, чтобы доставить меня в родную мне советскую столицу. Путей было два – либо через Варшаву и Брест, сквозь белорусские леса, минуя Минск и Смоленск, и так до зеленого Белорусского вокзала. Либо же через Словакию, вдоль роскошных карпатских гор, через Чоп и Мукачево, затем чух-чух-чух по Украине с последующим прибытием на серый или охристый Киевский вокзал. В любом случае, добравшись до Москвы, я, не покидая упомянутых вокзалов, пересаживался на электричку и ехал в Переделкино, где ждала меня мама. Если с Белорусского, то ехал до Баковки – оттуда до Переделкино можно пешком дойти лесною дорогой.

Обитатели литературного поселка постоянно говорили, постоянно нечто рассказывали друг другу – эти истории почти всегда бывали удивительными. Порою смешными, никогда – печальными. Излагались эти сказания по-разному. Кто-то почти кричал с пылающими глазами, кто-то лепетал, шепелявил, гундосил, ворковал, скрывая свой энтузиазм под маской усталости. Беседовали в отсыревших за зиму плетеных креслах, на скамейках, на застекленных верандах, на зеленых лужайках вблизи дач. Но чаще всего беседовали, гуляючи.

Если идти в сторону Мичуринца под вечер, то можно убедиться, что над всеми дачами зажигают одинаковые круглые фонарики.

Обычных прогулочных маршрутов было три: к пруду сквозь парк, что раскинулся при пульмонологическом санатории, затем по направлению к Мичуринцу и третий – на станцию, через кладбище. Мы с мамой обожали дальние прогулки, в отличие от большинства обитателей поселка, которые обыкновенно ходили «по кругам», то есть кружили по одним и тем же дачным улицам, а потом с гордостью сообщали друг другу: «Мы сегодня сделали восемь кругов». – «А мы тринадцать». Итак, мы шли через парк санатория, мимо странных подсобных строений, ущербных и щербатых домиков с крохотными стеклянными террасками. В одном из таких домиков жила обезьянка зеленоватого цвета с черными, гневными, фанатичными глазами. Мы останавливались у входа в темную грязную каморку, где она обитала, и кидали ей кусочки розовых яблок, потом проходили запущенный подозрительный лесок. В этом леске сохранялось нечто, напоминающее опустившегося аристократа, вынужденного ютиться в унизительном соседстве с чернью. Лесок вмещал в себя несколько странных нежилых избушек, черных и гнилых, как прошлогодние поганки, и, проходя мимо этих избушек, мы всегда вспоминали россказни о мертвецах, отчего лесок мы называли мертвецким. Затем мы спускались к пруду и попадали в деревню, а там уже по деревенским улицам шли к большому лесу, где в сумерках на широких полянах играли в бадминтон дачники. Иногда мы углублялись в лес, а однажды даже, зайдя непривычно глубоко, мы вышли к глухому бетонному забору с железными воротами, в которые упиралась серая асфальтовая лента. И, представьте себе, стоя там, на обочине этой ленты, мы видели с мягким шорохом подъехавший лимузин с зеркальными стеклами цвета болотной влаги и затем наблюдали, как он исчез за бесшумно раскрывшимися воротами. После этого происшествия лес приобрел для нас особое значение, отныне мы относились к нему с трепетом и больше не забредали в таинственную глубь, где, словно тихие ночные птицы, летали правительственные автомобили.

Более того, нам казалась неуместной беспечная суета дачников и любителей бадминтона в преддвериях леса, на пепельных по вине сумерек полянах между разбредшимися в беспорядке соснами, стоявшими кое-где наклонно, накренившись, словно солдаты измученной, отступающей армии, забывшие строй и маршевый шаг. Возвращаясь, мы шли через небольшое поле, снова проходили сонную деревенскую улицу. Затем, минуя пригорок, где возвышалось нечто вроде виселицы с подвешенной на веревке рельсой (гонг по кличке Кинг-Конг), переходили озеро уже по другому мостику, обладающему красными железными перильцами, который заставлял нас вспомнить шелковый китайский пейзаж – такие висели повсеместно в пожилых квартирах, напоминая обитателям об ушедших временах советско-китайской дружбы.

Проходя по этому мостику, мы любовались мохнатым холмом, темно-зеленым, почти черным, густо поросшим еловым лесом, который всегда напоминал нам слово «шварцвальд».

Второй маршрут, по направлению к дачному поселку Мичуринец, пролегал по улице, мощенной растрескавшимися плитами. Улица укромно текла вдоль дачных заборов, пробираясь сквозь лесные помойки. Мы проходили мимо глухого каменного забора, за которым виднелась кирпичная вилла вдовы французского художника-коммуниста. Там изредка мерцал огонек в узких, словно бойницы, окнах. Говорили, что на вилле живут неграмотные белорусские крестьяне, угрюмые родственники вдовы. И далее мы влеклись по пустынным улицам, между дачами, где по вечерам зажигались одинаковые круглые фонарики. Мы доходили до черной, деревянной водонапорной башни, по форме напоминающей граненый стакан на высокой подставке, с таинственными крохотными окошками наверху и железной лестницей, по которой ночью, как мы предполагали, спускались зыбкие, как разложившееся дерево, тени умерших.

Третий маршрут для прогулок – через кладбище, к станции. Направляясь в ту сторону, мы проходили еще один китайский мостик, под которым текла слегка всклокоченная речка: к ее зеленоватым водам склонялись мрачные сухие ветлы. Затем мы поднимались к кладбищу по длинной лестнице, чьи земляные ступени даже в самые жаркие летние дни покрывала чавкающая, темная слякоть, и в этой слякоти мы наблюдали затоптанные бумажные цветы из погребальных венков, эти цветы смерти в изобилии валялись по склонам крутого холма. Среди костлявых кустов ржавели и гнили кучи и россыпи кладбищенского хлама: железные каркасы венков, яркие гирлянды из гофрированной бумаги, жестяные, выкрашенные серебряной краской обелиски и плоские металлические кресты, упавшие ничком. Мы проникали на кладбище через маленькую калитку в ограде и сразу попадали в тесноту могил. Склизкую, хлюпающую дорожку затирали могильные решетки, а умершие сострадательно и отстраненно глядели на нас сквозь свои овальные застекленные окошки в надгробиях. Возле билибинских врат патриаршей резиденции мы порой лицезрели пасущихся черно-белых коров.

В поселке обитали литераторы, но нынче расскажу о Вдякове, который литератором не был. Мы знали об этом человеке немного. Долетали смутные слухи, что он занятен и весьма разговорчив, коллекционирует то ли табакерки, то ли еще что-то. Чем он занимался и где работал – этого мы так и не узнали, и точно так же не удавалось определить, сколько ему лет. С первого взгляда он производил впечатление человека скромного и непритязательного. Должно быть, созданию этого впечатления способствовала его вязаная, во многих местах дырявая, заплатанная и даже, как нам казалось, замасленная кофта, которую он носил постоянно, а также мешковатые, лоснящиеся брюки. Однако, как это ни странно, он жил с претензией на элегантность. Некоторые его жесты носили на себе отпечаток почти сецессионной плавности. Особое внимание он уделял рукам: судьба подарила ему импозантные ручонки, маленькие, полные, с длинными пальцами и тонким, подвижным запястьем. Он часто разглядывал поверхность своих рук, поднося их чуть ли не к самым глазам. Более того, несколько раз в нашем присутствии он вынимал из кармана небольшую овальную коробочку и начинал тщательно и с видимым удовольствием натирать руки янтарным кремом. На безымянном пальце левой руки он носил небольшой перстень с аметистом и нередко, разговаривая, любовался игрой света на гранях, снимал его, так и этак поворачивал перед глазами, смотрел камень на просвет.

Лицо Вдякова не столь хорошо запомнилось нам, как его руки, которые он подчеркнуто холил, или одежда, к которой он относился с подчеркнутой небрежностью. Сейчас нам приходится делать значительное усилие, чтобы восстановить в памяти хотя бы отдельные черты. Мы вспоминаем высокий блестящий лоб – больше, пожалуй, ничего.

Вдяков, как мы имели случай убедиться, не лишен был разнообразных способностей. Даже, можно сказать, человек одаренный. Он прекрасно играл на фортепиано, в основном романтиков – Шопена, Листа, но проявлял при этом такую вольность в обращении с оригиналом, что его игра иногда представлялась карикатурой на музыкальное произведение. Он также талантливо рисовал цветной тушью, а иногда, когда особенно расходился, забавно импровизировал в стихах и даже пел. Впрочем, все, что он говорил или делал, в конечном счете сводилось к одной доминирующей теме. Грубо говоря, все это были вариации на распространенную тему «Мементо мори», однако сама смерть рассматривалась в особом, чисто «вдяковском» ключе. Судя по всему, для Вдякова смерть являлась олицетворением непознанной и таинственной силы, чем-то вроде энергетического взрыва, и при мысли об этом взрыве он оживлялся, блестел своими глазками и радостно потирал благородные свои ладошки. Словно застарелый детсадовец, ненароком забывший повзрослеть, он обожал рассказывать полушепотом «страшные» истории о мертвецах, причем эти истории подавались как нечто гораздо более глубокомысленное, чем следовало ожидать в случае ясельных баек, где прилежно лелеялся тот сомнительный юмор, что расцветает в тени особенно угрюмых слов. В результате головокружительных умозаключений Вдяков приходил к весьма рискованным выводам. Так, например, он утверждал, что мертвец является как бы дырой в ткани существования, а поэтому создает вокруг себя поле повышенной жизненной активности, а потому места скопления мертвецов, как то морги, мертвецкие и кладбища, функционируют в качестве участков мощной энергетической концентрации.

Добираясь до подобных утверждений, Вдяков вдруг резко прерывал свой монолог, сопровождающийся плавными жестами красивых рук. Он делал вид, что скоропалительно забыл о смерти и ее кокетливом очаровании, и заводил речь о «наивно-прекрасных» проявлениях жизни, таких как бабочки, цветы. Он любил сладости, шоколад, леденцы.

Не сразу нам открылась еще одна сторона личности Вдякова, о которой мы долгое время не подозревали. Дело касалось того драматурга, на чьей даче проживал Вдяков.

Мы вспоминаем дом драматурга, куда нас несколько раз приводил Вдяков, мы помним и самого драматурга, хотя ни его имя, ни фамилия не сохранились в нашей памяти. Это был уже немолодой бледный человек с медленными, несколько скованными движениями и необыкновенно тихим голосом. Всякий раз, когда мы приходили к нему или же встречали его на прогулках, он производил на нас впечатление глубокой опечаленности и уныния, он словно бы с некоей грустной бережливостью нес себя в пространстве, к тому же он несколько хромал и поэтому при ходьбе опирался на толстую неровную палку. Свои седые, блестящие волосы он подстригал на средневековый манер, так что они образовывали как бы круглую серебристую шапочку. Мы помним наш первый визит к нему. Нас пригласил, конечно, Вдяков, и сперва мы выражали некоторое опасение, что наше неожиданное появление покажется несколько неоправданным в глазах хозяина. Однако Вдяков отклонил наши сомнения.

Собственно, сам дом уже давно был знаком нам, равно как и всем обитателям поселка, так как он располагался на одной из самых оживленных улиц, где вечно курсировали прогуливающиеся «по кругам». Вечерами, проходя мимо этого дома, мы видели сквозь деревья очень большое освещенное окно, напоминающее по форме трапецию. Присмотревшись, можно было разглядеть красную лампу, издали казавшуюся огромным подвешенным в воздухе апельсином, а под лампой круглый стол с собравшимися вокруг него людьми. Мы можем спросить себя о том, что мы знали о хозяине этого дома до того, как в первый раз посетили его. Нет, от Вдякова мы ничего не слышали о нем, но со слов некоторых наших знакомых писателей мы знали, что драматург довольно известен своими пьесами, написанными в соавторстве с женой, однако жена несколько лет тому назад умерла, в чем частично и можно искать причину свойственной драматургу печали.

Мы вспоминаем виденное нами на местном кладбище небольшое мраморное надгробие, бережно закутанное в толстый целлофан, как если бы надгробие могло озябнуть. Кое-кто утверждал, что драматург Моршанеко до сих пор тяжело тоскует по умершей супруге, но другие восставали против этого мнения, заявляя, что драматург никогда не навещает вышеупомянутую могилу, к тому же, по слухам, собирается снова жениться. Мы ничего не знали о степени достоверности этих слухов.

Хозяин встретил нас в полутемном коридоре, и, казалось, наш приход нисколько не удивил его. Поздоровавшись со всеми ровным, очень слабым и тихим голосом, он провел нас в ту самую комнату с большим окном в форме трапеции. Стены были обшиты бурым деревом, отчего в комнате как будто стоял полумрак, хотя под потолком горел, знакомый нам по вечерним прогулкам, красно-оранжевый апельсин. В комнате уже находились какой-то мужчина и дама, впрочем, их лиц мы не можем припомнить. В одном из кресел лежал, развалясь, бело-рыжий кот с раскосыми непрозрачно-зелеными глазами, внимательно на нас посмотревший. Хозяин, с прежней печальной вежливостью, предложил нам выпить чаю, но в этот момент Вдяков выразил желание показать нам «свои апартаменты». Посещение комнаты Вдякова особенно запомнилось нам. Небольшая холодноватая комната на втором этаже дачи, с темными дощатыми стенами, по всей видимости, бывшая детская. Под ноги нам постоянно попадались небрежно разбросанные детские игрушки: пластмассовый клоун, цветной мяч, картонная труба с шелковой лентой, разноцветные кубики. У одной стены стояла узкая железная кровать, сообщавшая комнате нечто аскетическое. У окна стол, покрытый желтоватой бумагой. Наше внимание сразу же привлекли небольшие картинки, развешенные на стенах. Оказалось, это рисунки самого Вдякова. Свои рисунки он показывал охотно, без намека на жеманство, сопровождая показ пышными комментариями. На одном из рисунков виднелось укрытое снегом кладбище с полуразвалившимися надгробиями и постаментами. Там и сям из-под снега выползали какие-то существа, похожие на ящериц, однако разобрать их контуры почти не удавалось, так как густая штриховка прикрывала их, заставляя извивающиеся тела сливаться с темнеющим ландшафтом. Только ценой значительного зрительного напряжения можно было различить совсем вдали цепь неких предметов, напоминающих, пожалуй, дымящиеся пирамиды.

Вдяков обратил наше внимание на ненавязчивость распределения легких цветовых пятен, которые, будучи свободными от контура, в то же время способствовали достижению задуманного эффекта.

На втором рисунке предстал скелет, окруженный детьми. Дети украшали его игрушками и зеркальными шарами, как новогоднюю елку. Несколько шариков уже качалось на ребрах. Лица детей казались воодушевленными, перламутровыми, сдержанно светящимися, как рыбьи животики.

Как и на первом рисунке, фон был темный, затушеванный до черноты. Только всмотревшись, получалось разглядеть очертания захламленной комнаты, какие-то лохмотья, свисающие с потолка, фронтоны огромных резных шкафов. Автору удалось неплохо сыграть на контрасте между мраком в глубине комнаты и перламутровым блеском костей скелета, детских лиц, елочных игрушек.

Остальные рисунки казались более мрачными. В первый момент на них вообще ничего не удавалось разобрать, и только потом различались бесформенные груды, напоминающие испражнения, какие-то разрозненные внутренности, костыли, странные, смутно-отвратительные приборы или же вполне невинные предметы, приобретающие из-за необычного окружения двусмысленный и даже пугающий оттенок. И чем больше мы вглядывались в эти рисунки, тем больше выявлялось различных отвратительных подробностей.

Незнакомая нам дама, незаметно и тихо вошедшая, отчетливо произнесла:

– Ну почему, почему, почему нужно рисовать такую гадость? Ведь я даже смотреть не в силах, честное слово!

– Страшное? – усмехнулся Вдяков. – А по-моему, они смешные. Это, в сущности, картинки-анекдоты.

В основе любого смеха лежит одно: щекотка.

Умиление, намек, брезгливость, простота изложения – все это способствует созданию той самой щекотки, о которой я вам толкую.

Показом рисунков Вдяков не ограничился, и мы имели удовольствие видеть его коллекцию. Он и до этого несколько раз упоминал о своей коллекции. «Я всегда питал страсть к коллекционированию, – говорил он. – Однако еще в детстве я никогда не мог остановить свой выбор на чем-то одном. Я трепетал перед любым предметом, в котором наблюдалось изощренное мастерство. Слишком болезненно стало бы для меня ограничиться узкими рамками, например собирать только табакерки или только стеклянные цветы. Поэтому я решил собирать все, то есть все те небольшие предметы, вызывавшие мой восторг, конечно, строго ограничивая себя, осуществляя тщательный отбор. Сейчас я покажу вам небольшой филиал этой коллекции.

И, наклонившись, он достал из ящика стола большую шкатулку с инкрустацией из разных пород дерева, красноватую, с восковым блеском. Мы не станем отрицать, что с удовольствием рассматривали те вещицы, которые находились в коробке. Миниатюрная фарфоровая чернильница, перламутровые емкости с остатками стародавнего кокаина – всего лишь светлая пыль на вогнутых металлических стенках. Часики. Несколько необычайной красоты раковин, несколько обработанных или необработанных камней, какие-то упругие разноцветные перья. Помнится, мы долго рассматривали искусно сделанную из зеленоватого металла ящерицу с тончайшим медным узором на спинке, на высунутом язычке сидела железная муха, и ящерица, судя по всему, готовилась втянуть ее в приоткрытый рот. Молниеносное движение было искусственно остановлено, и Вдяков обратил наше внимание на «выражение лица» ящерицы, на ее лукавую плотоядную улыбку. Мы вспоминаем фарфоровую улитку, каких-то пестро раскрашенных человечков-уродцев, подвешенных к слегка изогнутой палочке, – они начинали танцевать и дрыгаться, стоило только эту палочку встряхнуть. Пятнистые окаменелые яйца неких экзотических птиц. Во всем этом присутствовало что-то сказочно-таинственное, некая смесь из хрупких намеков, страха, игры и красоты, нечто невинное и младенческое в сочетании с чем-то замшелым, чмокающим и засасывающим.

Когда мы уже выходили из комнаты, мама спросила Вдякова: «Вам не грустно в этом доме? Мне показалось, тут как-то пустовато, темно, неуютно».

– Нет, что вы, мы тут очень веселимся, – ответил Вдяков, и мы принялись спускаться по лестнице.

Внизу уже пили чай. Кроме чайных чашек и сахарницы, на столе стояло только небольшое блюдце с печеньем.

Нам всем досталось как раз по одному печенью, и когда блюдце освободилось от своего содержимого, мы обратили внимание на красоту этого блюдца. Китайское блюдце из тончайшего фарфора, желтоватого и почти прозрачного на просвет, как хорошая бумага. Три китайца под раскрытыми зонтиками скользили по реке в красно-золотой лодке, а на зонтиках можно было разглядеть горный ландшафт. Вдяков взял это блюдце и стал вертеть, разглядывая с улыбкой, вроде бы бережно, но в то же время так, что мы чувствовали – каждую минуту он может уронить его и разбить. Должно быть, эта своеобразная игра доставляла ему удовольствие, однако нам показалось, что это несколько неуважительно по отношению к хозяину, ведь блюдце принадлежало ему, и, играясь таким образом, Вдяков как будто насмехался над драматургом-демиургом, заставляя последнего страшиться за свою собственность. Правда, драматург, казалось, не замечал вдяковской игры с блюдечком, он сидел дальше всех от стола, в глубоком кресле, куда не достигал свет лампы, и молчал, опустив подбородок на грудь. В полутьме только тускло поблескивала его «серебряная шапочка». Незнакомый мужчина, сидящий на диване рядом с дамой, как-то особенно шумно дышал, словно болея или волнуясь. Дама неожиданно достала откуда-то громоздкую пишущую машинку. Она пристроила черный, поблескивающий старомодный аппарат у себя на коленях, вправила лист, явно собираясь печатать некий текст. Вдяков, продолжая дерзко играть с блюдечком, стал как будто натирать его с обеих сторон ладонями, причем так сильно, что мы искренне подивились, что блюдечко не треснуло у него в руках. Хозяин встал и, двигаясь медленно и осторожно, убрал со стола чашки и сахарницу. Затем он стянул со стола скатерть, и мы с удивлением убедились, что под скатертью находится прикрепленный кнопками бумажный лист, на котором некто начертил карандашом круг и расположенные по полуокружности все буквы алфавита. В середине большого круга нарисована окружность поменьше, и в эту окружность Вдяков, привстав, опустил вверх донцем уже знакомое нам блюдце. Тут только мы поняли, что они собираются делать. Постепенное перетекание чаепития в спиритический сеанс произвело на нас известное впечатление, словно бы мы присутствовали при какой-то суеверной церемонии. Одно можно сказать определенно: наше волнение оказалось более острым на вкус, чем мы могли бы предполагать, воображая подобную ситуацию. Неизвестно, что подействовало на нас. Возможно, полумрак, стоящий в комнате, темные стены дома, влажный, затхловатый запах? Или сам драматург, его тихий голос и средневековая прическа? Или рисунки Вдякова, которые мы разглядывали перед этим? Или неожиданность, с которой мы вдруг оказались среди участников спиритического сеанса? Несмотря на то, что в огромном окне безмятежно простиралась дачная улица, освещенная фонарями, где циркулировали любители вечерних прогулок, мы все же почувствовали себя отрезанными от мира, и мы испугались, как дети, забравшиеся в подвал. До сих пор мы не можем объяснить себе, почему мы все же согласились участвовать в сеансе.

Оказалось, Вдяков уже много лет занимается спиритизмом, так что даже имеет основания считать себя, как он выразился, медиумом. Познакомившись некоторое время назад, по чистой случайности, с драматургом, он нашел его в состоянии уныния, вызванного смертью жены. Так вышло, что Вдяков оказался именно тем человеком, на которого драматург смог возложить миссию восстановления разорванных связей. Вдяков, выступивший, по его выражению, в роли «врачевателя ран», предложил драматургу наладить посредством спиритизма связь с умершей. Первая попытка завершилась удачей, однако драматург еще не полностью доверял Вдякову. И только, сообщенные посредством спиритизма, некоторые детали биографии, о которых Вдяков никак не мог знать, окончательно уверили драматурга в том, что он снова общается со своей умершей супругой. Постепенно это сверхъестественное общение сделалось повседневным, пока наконец драматургу не пришла в голову идея возродить нарушенное смертью жены соавторство, которое теперь, благодаря Вдякову, снова стало возможным.

Таким образом драматург был вдвойне обязан Вдякову. Во-первых, за возрожденное общение с женой, а во-вторых, за возвращение творческого процесса в привычные рамки.

Такова была изложенная нам версия этой более чем сомнительной истории. Мы осознали, что ежедневные спиритические упражнения уже изгнали из этого занятия даже слабый оттенок таинственности, а если он и сохранился, то его всячески пытались сгладить нарочито обыденным и непосредственным поведением. Наконец мы все, за исключением женщины с «Ундервудом», прикоснулись к донцу блюдечка подушечками пальцев, и драматург, не повышая голоса, так же печально и просто спросил: «Ты здесь, Лиза?» Блюдце тут же двинулось по бумаге с легким, невесомым шорохом. Кто-то вскрикнул. Кто? Может быть, сиплый мужчина с растерянным ртом?

Переползая с необычной скоростью от одной буквы к другой, блюдце вывело слово «Давно». Мы не сразу поняли, что это должно означать, пока до нас не дошел леденящий смысл этого высказывания – она уже д а в н о присутствовала в комнате. «Как ты себя чувствуешь?» – спросил драматург. Ответ был: «Маленькая сморщенная обезьянка на розовом кусте». Прозвучало еще несколько вопросов, на которые последовали столь же косвенные, даже несколько игривые ответы. Некоторые ответы имели форму рифмованных стихов неряшливого звучания.

Буква присоединялась к букве, и то, что стихи открывались перед нами так медленно и постепенно, делало их еще более странными.

Я прошу прощения у своих читателей, но сейчас последует некое повторение только что прозвучавшего текста. Я не смогу объяснить вам необходимость данного повтора, поэтому прошу поверить мне на слово: этот повторчик необходим.

Оказалось, что Вдяков уже много лет занимается спиритизмом, так что может считаться, по его словам, медиумом. Познакомившись некоторое время назад, по чистой случайности, с драматургом, он нашел его в состоянии уныния, вызванного смертью жены. Вдяков, выступивший, по его выражению, в роли «врачевателя ран», намекнул, конечно, со всей возможной деликатностью, на существующую возможность общения с умершей. Драматург некоторое время колебался и суеверно оттягивал этот, вызывающий сомнения, опыт. Однако в конце концов недоверие было преодолено, и первая попытка оказалась удачной. Определенные особенности разговора, до боли знакомые словечки и обороты речи, характер интонаций и другие приметы, присущие жене драматурга, вкупе с подробностями биографии, о которых Вдяков никак не мог знать, окончательно убедили драматурга, что он снова общается со своей умершей супругой. Сеансы повторялись, делались все более и более частыми, их отсутствие вскоре начало ощущаться драматургом болезненно, так что через некоторое время драматург предложил Вдякову проводить теплые месяцы года у него на даче, разумеется, совершенно бесплатно. Таким образом сверхъестественное общение сделалось ежедневным, постепенно утратило все аксессуары таинственного обряда (ночное время, окружающая тьма, горящие свечи, глухо зашторенные окна, благоговейная тишина) и стало обыденностью, чем-то вроде чаепития или прогулки.

Вдяков указал нам, что мы должны, держа руки на весу, слегка прикоснутся кончиками пальцев к донцу блюдца, к его несколько шершавому нижнему ободку, где кроваво ветвились несколько красных иероглифов, напоминающих отчасти раздавленных насекомых. Сначала нам казалось, что мы не сможем длительное время держать руки на весу, не опираясь локтями о стол и в то же время не опираясь кончиками пальцев на край блюдца. Однако впоследствии мы убедились, что это не так трудно, как нам почудилось вначале. Или же возбуждение, которым мы были охвачены, перечеркнуло все телесные неудобства. Наконец все присутствующие, сидящие вокруг стола, протянули руки к блюдцу, находящемуся в центральной окружности, и почти что коснулись его подушечками пальцев. И драматург, не повышая голоса, просто и несколько печально спросил: «Лиза, ты здесь?»

Блюдце тут же двинулось по бумаге с легким невесомым шорохом. Признаться, мы, настроенные отчего-то на долгое благоговейное ожидание, были одновременно испуганы и несколько разочарованы этим быстрым откликом блюдца. Стремительно, как нам показалось, переползая от одной буквы к другой, блюдце вывело слово «Давно». До нас не сразу дошел леденящий смысл этого высказывания – она д а в н о присутствовала в комнате. Несмотря на испуг, кто-то из нас нервно рассмеялся.

Не станем отрицать, что мы были смущены и растеряны. С одной стороны, наше любопытство было чрезвычайно возбуждено, а ощущение, испытанное нами при первом движении блюдца (мы совершенно отчетливо почувствовали его внутреннюю наполненность, почувствовали, как электризуются наши слегка дрожащие пальцы, находящиеся в тревожном общении с невесомым, но сильным энергетическим сгустком), было весьма сильным. С другой стороны, мы все еще обладали некоторой внутренней отстраненностью, которой весьма дорожили и которую боялись потерять, вступив в непосредственный диалог с блюдцем. Нам казалось, это могло быть воспринято как своего рода капитуляция. Кем воспринято? Самим блюдцем? И перед чем, собственно говоря, капитуляция? Какая еще капитуляция?

Глава тридцать третья

Импровизированное эссе

В конце 1983 года Илья Кабаков, Иосиф Бакштейн и Михаил Эпштейн написали серию импровизированных эссе. Условия игры были такие: они собирались в мастерской Кабакова, выбирали тему, и затем каждый из них должен был написать эссе на избранную тему, уложившись в заданное время. Кажется, на написание эссе выделялся час. Мы с моим другом Антошей Носиком постоянно околачивались в тот период в кабаковской мастерской, так что стали свидетелями этой увлекательной интеллектуальной игры. Мы немедленно решили последовать примеру наших старших товарищей. И тоже написали целый сборник импровизированных эссе, следуя правилам, изобретенным троицей старших интеллектуалов. Нам с Антоном было тогда по семнадцать лет, и мы, естественно, тоже были интеллектуалами – молодыми, но не лыком шитыми.

Недавно, разбирая свой архив, я нашел свое эссе из той серии. Эссе, посвященное Дому творчества писателей в Переделкино. Интерес к Переделкино последнее время несколько возродился в связи с попытками снова вдохнуть институциональную жизнь в это место, которое на протяжении долгого времени казалось угасшим и полузабытым. Поэтому я решился включить в данный роман то давнее эссе, датированное двадцать шестым апреля 1984 года.

Какими глазами я сейчас прочитал этот текст, написанный семнадцатилетним мной? Эссе неплохое, в нем даже присутствуют кое-какие элементы детской проницательности. Я ощущаю в этом тексте влияние эссеистики Томаса Манна, которым я в тот период увлекался. Диалог Гёте и Шопенгауэра похищен из одного манновского текста. В то же время семнадцатилетний автор лучше удавится, чем согласится показаться сентиментальным. Текст эссе (отстраненный, даже несколько снобский) умалчивает о том, как сильно я обожал Переделкино. Умалчивает о том, как же все-таки там было немыслимо приятно находиться. Магию этого места я постарался передать в некоторых моих более поздних рассказах (например, в рассказе «Яйцо»).

Тогда, весной 1984 года, мне казалось, что я пишу о реальности чрезвычайно прочной – настолько прочной, что она и меня переживет. Но я ошибся. Через несколько лет эту реальность развеяло в пыль. В юношеской своей гордыне я приписал советским писателям некую космическую лживость. Сейчас это звучит наивно. Нынче мне кажется, что все эти многочисленные советские писатели-официалы (а также поэты, драматурги и прочее) создавали совокупными усилиями некий Гипертекст, необозримый, тусклый, но при этом грандиозный. В наши дни книги, написанные этими людьми, лежат в кафе, используемые (как и все прочие книги) в качестве элементов интерьерного дизайна. Книги эти забрызганы воском декоративных свечей и каплями соевого соуса. Эти книги сделались смиренными, ненужными. И это смирение, эта ненужность превращает эти книги в тайные сокровища, достойные коленопреклоненных молитв. Итак, текст эссе, написанного за один час в апреле 1984 года.

Представляется нелишним рассмотреть то особое состояние жизни, которое образуется в подмосковном Доме творчества писателей. Здесь сразу же надо отметить, что рассматриваемое нами состояние не имеет ничего общего с атмосферой южного дома творчества в летний сезон или же с любым иным домом творчества в период каникул, когда состояние приближается к курортному и дома писателей наполняются отдыхающей и развлекающейся публикой. Я здесь намерен рассмотреть конкретно дом писателей в Переделкино, где провел достаточно много времени. Следует сказать о первом впечатлении, которое я испытал когда-то, сидя в холле дома творчества и обедая в писательской столовой. Переделкино удивительно напомнило мне атмосферу в санатории «Берггоф», описанном в «Волшебной горе» Томаса Манна. Впрочем, здесь нет роскоши сдобного пирога: все аскетично, скромно. Нет здесь манновской манящей роскоши манного зиккурата, облитого марципаном и альпийским снежком. Однако чувствуешь себя отгороженным от мира: все мирское осталось где-то внизу, «на равнине», – здесь же, «наверху», действуют свои, иные законы, правит особый дух, оставляющий свою печать на каждом, кто более или менее долгое время провел здесь. Впрочем, слишком увлекаться сходством с «Берггофом» не следует: это сходство скорее внешнее, относящееся к области самозамкнутости, самодостаточности этого места. Однако если обитатели «Берггофа» – больные, каждый из которых содержит в себе зловещий «влажный очажок», то здешние жители – литераторы. Их объединяют не очажки туберкулеза, но некое иное занимательное заболевание. Больные на «Волшебной горе» развлекаются, едят, меряют температуру и подвергаются лечебным процедурам – писатели работают. Сидя днем на лавочке в саду при доме творчества, можно почти из каждого окна услышать липкий стук пишущей машинки. Кажется, здесь кипит творческая деятельность, кажется, быт дома писателей не составляет содержания их жизни, а служит лишь обрамлением их творческого процесса. Однако наблюдатель, который рассматривает дом творчества не совсем со стороны и не совсем изнутри, то есть ходит к завтраку, обеду и ужину, ждет вечером своей очереди звонить по телефону, играет с писателями в шахматы, но не принадлежит к этому клану людей и не собирается к нему примкнуть, может различить некоторые общие черты, характерные для духа, обитающего в этих стенах.

Жизнь больных в санатории «Берггоф» проникнута безнадежностью, они не надеются на излечение, они упиваются своей безнаказанной свободой, полученной ими по соизволению грядущей смерти. В Переделкино же никто не свободен, здесь не знают летящего сладкого состояния обреченности, почти все здесь – надеются. Лишь немногие здесь потеряли надежду и бесцельно влачат свое существование, остальные – надеются. И эта беспокойная надежда заставляет здешних обитателей лихорадочно спешить после завтрака в свои комнаты, заставляет их ревновать, гордиться, завистничать и злопыхать. Чему же они служат, на что надеются, чем они заняты? Они обольщают мир. Уйдя от мира, они не забыли о нем, не презрели его, как обитатели «Берггофа». Наоборот, все их мысли, все их разговоры о том, что происходит вовне, за стенами дома творчества, там, «внизу». Однако сам по себе мир их не интересует. Они почти не думают о нем. Их занимает только одно: как мир относится к ним, какими глазами он смотрит на них оттуда «извне». Они напоминают даму, которую не слишком занимает вопрос о том, что представляет собой ее поклонник, однако ее бесконечно занимает его отношение к ней, она ловит и оценивает каждый взгляд поклонника, комментирует каждый его жест, делает выводы из каждого слова, обращенного к ней. Соответственно, она, ревнуя, внимательно следит за тем, как он беседует с другими женщинами. Тем же наполнена жизнь переделкинского писателя. Что собой представляет мир – неважно, но требуется, чтобы он полюбил его, писателя. Что внутри у мира? Какое писателю до этого дело, если все равно придется вытеснить все это и заполнить образовавшийся вакуум собой. Чем же они обольщают мир? Ложью, надо полагать. Мир хочет быть обманутым – так гласит латинское изречение. Да, мир хочет быть обманутым, упоенным ложью, влюбленным. И почти каждый обитатель дома творчества – кандидат на место объекта этой влюбленности.

В каждой комнате, в каждом номере переделкинского дома писателей зреет, растет, бережно лелеемая, заботливо подкармливаемая ложь, которая должна покорить мир. Ложь космическая или земная, изредка подземная, еще реже – драгоценная. Иногда спасительная, иногда ненужная. Ложь талантливая или бездарная, выдаваемая за правду или бравирующая тем, что она – ложь. Злая или добрая, гнусная или уютная, увлекательная или скучная. Обитатели дома творчества растят этих существ, встревоженно спешат по своим комнатам – как бы не забыть прибавить весу растущему гомункулюсу. И дитя требовательно призывает своего кормильца и растителя – зовет его к себе стонами, всхлипами, урчаниями, хохотками и свистами не вполне родившегося повествования.

Герой «Волшебной горы» проходит искушение смертью, его соблазняют свободой безнадежности. Наш воображаемый герой, оказавшийся в доме творчества «Переделкино», может быть искушаем ложью, вернее, трепетной надеждой покорить мир посредством лжи. Он видит многотрудное прекрасное служение лжи, перед ним шныряют бесконечно озабоченные, наполненные смыслом служители ее. Обитатели дома творчества отнюдь не идеалисты, считающие, что мир существует лишь в их взгляде. Напротив, они, безусловно, наследники Гёте, который как-то раз сказал Шопенгауэру: «Напрасно вам кажется, что мира не существовало бы, если бы вы его не видели. Наоборот: это вы бы не существовали, если бы мир вас не видел».

Да, они хотят существовать, они хотят, чтобы мир видел их, они прихорашиваются и кокетничают в луче этого взгляда. И в тишине своих комнат растят свои произведения – словно заботливые мамаши дочек.

А потом они повезут их на бал, чтобы соблазнить одного-единственного жениха – брезгливый, надменный, впечатлительный, суетный, привередливый и холодный мир.

Глава тридцать четвертая

Собака и овощи

Позднесоветские продовольственные магазины часто служили объектом иронии или критики. Их либо стыдились, либо высмеивали – даже в советском юмористическом журнале «Крокодил» нередко публиковались умело нарисованные карикатуры, бичующие бесхозяйственность, разгильдяйство, пьянство грузчиков, вороватость и хамство продавщиц, цинизм заведующих овощными базами и прочие прискорбные аспекты общества товарного дефицита. Но я должен признаться (в том числе и самому себе) в глубоком и безусловно мистическом восхищении, которое эти магазины нередко порождали в моей душе. Особенно это касалось магазинов «Овощи и фрукты». Облик овощей в этих магазинах, а также их непередаваемый запах, сырой, таинственный и как бы слякотный, служили катализатором самых удивительных состояний, которые мне случалось испытывать в этих больших пространствах, где население приобретало картошку, свеклу, капусту, морковь, редьку, курагу, морские водоросли, компотные смеси и прочие алхимические ингредиенты тех мистерий, которые затем разыгрывались на бесчисленных укромных кухнях. Овощи продавались без упаковок, они лежали нагие и грязные, иногда полностью облепленные землей, в больших наклонных ящиках-полках, сколоченных из грубых досок. Первозданный и неотмытый облик этих укромных существ, этих клубней и корнеплодов, отчетливо свидетельствовал о них как о посланцах подземных миров, как о незашифрованных агентах глубин, и любое прикосновение к их телам оставляло тонкий земляной слой на ладонях и пальцах человека, явившегося в этот товарный Храм Земли. Почва бывала сухой или же сырой, она колебалась между пылью и слякотью, но расскажу о своеобразном откровении, которое посетило меня у входа в один из таких магазинов. По всей видимости, родители вошли внутрь, оставив меня у входа и порекомендовав мне дышать свежим воздухом, пока они будут закупать необходимые продукты. Около входа в магазин, слегка в стороне, виднелось множество железных клеток на колесиках, в которых перевозили то ли картофель, то ли какие-то другие овощи. К одной из этих клеток была привязана собака. Довольно толстое, со складками кожи на затылке, животное, покрытое короткой золотисто-бежевой шерстью, сидело, повернувшись ко мне спиной, прямо на земле, глядя куда-то в сторону. Уши были слегка насторожены, но глаза казались сонными. Впрочем, я почти не обратил на морду никакого внимания, в моей памяти осталась только спина, поджатые лапы, короткий хвост, слегка мокрый от грязи, и несколько пустых клеток, на дне которых валялись полусгнившие клубни.

Я стоял там в оцепенении, под серым небом межсезонья, завороженно уставясь на эту собаку и на эти полупустые клетки с остатками овощей. Вероятно, на мне было полутеплое детское полупальто, лыжная шапка или ушанка, слегка влажная от небесной мороси, и демисезонные полуботинки – мне представляется сейчас что само слово «демисезонный» полностью исчезло вместе со всем советским миром, хотя, может быть, я не прав и оно до сих пор употребляется, это слово.

И тут неимоверное стало происходить с моим сознанием. Такого рода переживания с трудом поддаются описанию или же не поддаются вовсе. Не знаю, с чем это можно сравнить – с буддийским просветлением, что ли? Вряд ли нечто подобное испытал Будда, когда он увидел труп нищего у врат дворца. Хотя мне об этом ничего не известно.

Грубо говоря, мне как бы открылось единство всех вещей. Точнее, приоткрылся тайный уровень их глубинной осведомленности о природе друг друга. Мир собаки и мир овощей казались такими взаимно чуждыми! Собаку не интересовали овощи, вся ее спина и жирный загривок, каждый волосок на этой спине и этом загривке словно бы вопили о ее бездонном равнодушии к овощам. Так же и овощи инертно лежали в своей грязи, игнорируя присутствие собаки всеми своими округлыми телами, от замызганной шкурки и вплоть до сладкой сердцевины, где бродили живые и свежие соки подземных угодий. Собака существовала в режиме ожидания, она (как и я в тот миг) поджидала того, кто привязал ее здесь. Но овощи не ждали ничего, они просто валялись. И, по всей видимости, их не волновало, что им уготовано: медленное гниение в полях и на овощных базах или же упругое растворение в горячем супе. Развилка, выбор между двумя вариантами их судьбы – холодным и горячим – все это не беспокоило их. Я чувствовал отчасти, что собака иерархически располагается ниже овощей, она ведь только имитировала свою отрешенность. Равнодушие этой собаки в отношении овощей казалось напускным. Да, они не могли живо заинтересовать ее, они не казались ей ни соблазнительными, ни опасными. Вроде бы они воплощали в восприятии этой собаки бессознательное представление об абсолютном нейтралитете, и все же собака знала о том, то пребывает в присутствии королей, в присутствии богов. Это неравенство выражалось в том, что овощи никак не подражали собаке, а вот собака подражала овощам. Именно поэтому она демонстративно сидела в грязи, усадив свою жирную жопу в слякоть, якобы столь же равнодушная к превратностям материального мира, как и овощи. И все же, в том созерцании, которое спонтанно развернулось предо мной, собака и овощи соседствовали, как два слова в коротком предложении. Два слова, связанные союзом «и». Что же это за фраза? Что это за сакральная мантра?

Собственно, речь идет о названии данной главы. О коротком словосочетании: собака и овощи.

Глава тридцать пятая

Медиум и сомнамбула

Если говорить о мальчиках (а впоследствии юношах) моего поколения, то надо признать, что мальчиш-кибальчиш в пору моего отрочества полностью вышел из моды. Целиком истребился в качестве объекта для подражания (в качестве «ролевой модели», если пользоваться мудацким психологическим сленгом). Соответственно, почти всеобщим объектом для подражания сделался мальчиш-плохиш.

Никому не хотелось становиться героями и вообще «хорошими парнями», все (ну, то есть почти все) искренне стремились быть плохишами. Ну а уж какими именно плохишами и в каком смысле – это каждый понимал по-своему. Некоторые мои ровесники настолько продвинулись в направлении нешуточного и нарочитого плохизма, что в целом это сложилось в довольно сомнительную мордашку моего поколения.

Но все же, по большей части, плохизм моих ровесников оставался игровым и игривым. Сам я не стремился быть ни кибальчишом, ни плохишом, но все же я отчасти являюсь персоной своего поколенческого разлива, а все тогда вожделели приключений, понимая эти приключения прежде всего в духе «похождения плохишей». И приключения действительно случались в диком изобилии. Уж такая это штука – приключения, стоит лишь пожелать их, как они сразу и происходят. Впрочем, если даже их не желать, они все равно происходят.

Некоторые мои ровесники мужского пола с течением лет постарались избавиться от тяги к плохизму и как-то «исправились» – кто-то с помощью религиозных практик, иные же сделались полезными членами человеческого общества, или же страстно полюбили животных, или стали солидными и заботливыми отцами последующих детей. Но были (и остаются) неисправимые, закоренелые.

Одним из неисправимых, можно даже сказать неизлечимых и сугубо закоренелых плохишей был мой приятель, наделенный в те годы ангельско-иконописной внешностью, которого назову в этих записках Алешенькой Литовцевым. Должен признать, что этот паренек несколько раз сыграл достаточно судьбоносную роль в моей тогдашней жизни.

Познакомились мы с ним, когда нам было лет по одиннадцать, и знакомство состоялось в писательском доме творчества «Малеевка» морозной, блестящей и белоснежной зимой. В Малеевку мы ездили редко и всегда в эпицентре зимы. Дом творчества пребывал на отшибе, в каком-то подмосковном краю мироздания, в белом доме с колоннами, напоминающем своей архитектурой тот белый дом, что изображен на долларовых ассигнациях. То ли перестроенный барский дом девятнадцатого века, то ли сталинская имитация барского дома, возведенная на средства Литфонда для писательских креативно-рекреационных нужд. Короче, блаженное, восхитительное местечко. Бескрайние поля вокруг, укрытые бескрайними снегами. Хрустящая хрустальная белизна до горизонта, отягощенная лишь маленьким черным парком вокруг псевдоимения. Ежедневные скольжения на лыжах по этой белой пустыне. У меня были тогда черные эстонские лыжи «Пярну» – я их обожал.

Да, Малеевка, зимние каникулы, снега, лыжи, веселые прогулки в санях. Скрипучее скольжение без обмана.

Ехали на тройке с бубенцами,

А вдали мелькали огоньки…

Бубенцы звенели, а вот огоньков было немного – разве что какие-то дальние угасающие деревни за горизонтом событий.

А внутри дома с колоннами текла размеренная писательская жизнь. Но, поскольку время было каникулярное, в изобилии имелись дети – «деписы», как мы все тогда назывались. То есть «дети писателей», которые в свою очередь разделялись на сыписов и дописов (сыновья писателей и дочки писателей).

Среди прочих сыписов и дописов встретился мне мальчик с личиком иконописного ангела, худенький, внешне просветленный, с огромными и как бы святыми глазами, красивый какой-то почти сусальной красотой.

Все взрослые, которые его не знали (особенно женщины), впадали в молитвенное умиление при виде этого отрока. Внешность эта была не просто обманчивой – она была вопиюще обманчивой! На самом деле это был не мальчик, а ходячий пиздец. Более опасного и непредсказуемого озорника и хулигана, чем Алешенька Литовцев, наверное, еще не видели подмосковные снега. Естественно, мы молниеносно подружились.

Отец его был писатель, впрочем, уже умерший. Алешенька жил с мамой, в высшей степени интенсивной женщиной, обладавшей могучим материнским темпераментом, создававшим вокруг мальчугана вихри заботы и контроля. Но контролировать Алешеньку было невозможно. Все эти материнские вихри, раскаленные, как щипцы палача, оказали на детскую психику какое-то очень и очень неправильное воздействие – в общем, к своим одиннадцати годам это был законченный оторвыш. И он сразу же вовлек меня в цепочку своих авантюр. И не только меня. Образовалась у нас как бы маленькая банда – три мальчика и одна девочка. Вскоре мы вступили в состояние войны с другой бандой деписов: эти были старше, в районе шестнадцати, и их сообразовалось человек под десять: парни и девочки. Среди них уже вовсю летали сексуальные флюиды, они все уже там изо всех сил обжимались и ухлестывали друг за другом. Нас все это очень привлекало, и мы страстно хотели влиться в эту тусовку, но нас отшили в качестве молокососов. Типа, валите отсюда, детишки. Алешенька Литовцев решил, что мы должны расквитаться за такую обидку.

И мы расквитались.

Произошло это чуть ли не в новогоднюю ночь. Случилось незабываемое деяние под названием «Срыв спиритического сеанса». Мы разузнали, что старшая группа, которой мы объявили войну, собирается воспользоваться тотальным опьянением взрослого состава, чтобы устроить спиритический сеанс в подвале дома творчества. К тому моменту этот достаточно огромный и разветвленный подвал был уже детально изучен нашей бандой. В подвале в тот период отсутствовал электрический свет, там царствовала тьма, соответственно, тусоваться там следовало с фонариком.

Мы сделали все от нас зависящее, чтобы шестнадцатилетняя группировка позволила и нам присутствовать на этом тайном и волнующем мероприятии. Но нас послали в самой категорической форме. Такие незрелые особи, как мы, им были решительно не нужны, потому что весь этот сеанс задумывался с эротическими целями: парни из шестнадцатилетней компании дальновидно рассчитывали, что зловещая атмосфера гулкого и просторного подвала, трепещущий свет свечей и мистический ритуал – все это подействует на девочек из их компании одновременно пугающим и возбуждающим образом, девочки станут бояться и возбуждаться, трепетно льнуть к парням, тревожно хихикать и охать, а парни под этим соусом будут их всячески лапать, защищая и приятно отвлекая от ужасов потустороннего мира. Ну и, конечно, шампанскому, специально припасенному для этой ночи, подлежало сыграть свою важную роль. Если же какая-то из девочек (надеялись парни) почувствует себя окончательно нервно в самом лучшем смысле этого слова, то на этот случай подвал обладал множеством лабиринтных закутков, где можно нацеловаться и наобжиматься всласть, а то и предпринять что-нибудь еще более прогрессивное – как повезет. Короче, парни все мудро рассчитали и подготовили, вот только они не учли размер опасности, которая содержалась в иконописном отроке.

Мы еще раньше, обследуя подвал, обнаружили там заброшенную душевую. Света там не было, но вода-то была. Алешенька где-то раздобыл длинные резиновые трубки, их загодя прикрепили к кранам. Я в этой технической подготовке не участвовал, я никогда не принадлежал к разряду рукастых, ничего делать, кроме как рисовать, не умел. Я даже шнурки на ботинках не умел нормально завязать, вечно они у меня развязывались. Короче, в назначенную ночь мы затаились во тьме подвала, и вот начался сеанс: противники наши торжественно воссели вокруг стола, оснащенного горящими свечами. В момент максимального нагнетания саспенса, когда духи иного мира вот-вот должны были откликнуться на зов, – в этот момент струи холодной воды хлынули на собравшихся из тьмы, свечи погасли, тьма воцарилась, исполненная визгами неподдельного ужаса. Причем визжали не только девушки. В первый момент все они перессали не на шутку. Но мокрые парни быстро очухались, и ярость вытеснила страх. Вспыхнули фонарики, кто-то сразу догадался, что это мы устроили этот тупой пиздец. Воспоследовала беготня по просторам подвала: они охотились на нас, а мы убегали. Они разозлились как черти, мы пытались улизнуть, в результате мы заперлись в одной из душевых кабинок, но они выломали дверь, вытащили нас и отпиздили. Отпиздили всех четверых, включая девочку, которая была с нами. Били больно, но так, чтобы не осталось следов на телах: никому не хотелось, чтобы взрослые прознали о наших военных играх. После экзекуции они вышвырнули нас через боковую подвальную дверь на мороз, мокрых и испизженных. Мы, конечно, могли вернуться в дом через главный вход, но там нас бы засекли взрослые. В результате мы залезли в окно туалета на первом этаже.

На следующее утро все сидели в столовой за завтраком. И мы обменивались с нашими врагами заговорщицкими взглядами, посылая друг другу немые сигналы: война войной, но тайна должна остаться в тайне. Взрослые ничего не узнали про спиритический сеанс. Конечно, нас спрашивали, почему мы все такие мокрые. Мы сказали, что тусовались в подвале, в старой душевой. Короче, особо нас не ругали. Алешенька Литовцев остался очень доволен содеянным. А я не очень. Во-первых, мне не понравилось быть испизженным и вышвырнутым на мороз. К тому же я не испытывал к этим ребятам никаких мстительных чувств, и мне было немного стыдно, что мы так жестоко и глупо обломали им кайф. Но дело даже не в этом.

После этого эпизода во мне осталось какое-то свербящее чувство неудовлетворенного любопытства. Мне хотелось знать, что произошло бы на сеансе, если бы мы не сорвали его. Откликнулись бы духи на призыв деписов-подростков? Чем-то меня торкнуло, зацепило, пока мы сидели во тьме, взирая из укрытия на круг людей, освещенных свечами. Эта незавершенная сценка снова и снова воскресала в моей голове. Я полагал, что было бы в тысячу раз интереснее просто подсматривать за сеансом вместо того, чтобы заливать эту компанию струями холодной воды. Мы варварски погасили огоньки этого сеанса, сорвали мистический ритуал, который успел обаять меня за краткое время нашего подглядывания.

Короче, не прошло и двух лет, как сам я сделался страстным обожателем спиритизма, чуть ли не медиумом. Увлечение спиритизмом полностью окрасило собой 1978 и 1979 годы, последние годы таинственной декады. И годы эти стали одним из самых мистически сладостных и таинственных периодов в той анфиладе лет, по которой я брел в виде взыскующего чудес малыша.

Стоит заметить мимоходом, что меня вовсе не настроило на скептический лад то обстоятельство, что сорванный нами сеанс затеяли лишь в интересах подросткового сладострастия. Либидо имеет много окон и много дверей – в том числе и такие, что открываются в иные миры. Души умерших, возможно, заинтересованы во флирте между живыми. Флирт ведет к совокуплениям, совокупления – это возможность рождения новых тел. Неудивительно, если умершие присматриваются к флиртующим и даже оберегают их. Они заинтересованы в новых телах, как в новой одежде, как в новых квартирах, как в новых бархатных кибитках. Так полагал я, честно скользя по снегам. То на лыжах, то в санях. Бубенцы звенели, а вдали мелькали огоньки.

Все началось на даче Мендельсонов в Челюскинской – на той самой даче, где я в семилетнем возрасте отловил «переживание на пеньке» (отсылаю терпеливого читателя к роману «Эксгибиционист», где подробно описано это переживание). Теперь же мне исполнилось уже тринадцать. И был я тогда гораздо более глубокомысленным существом, нежели сейчас. В тринадцать лет – ого-го, в тринадцать-то лет человек выкапывает глубокие туннели в пузырчатых тканях бытия! Впрочем, воспаряющее глубокомыслие (по типу «Зияющие высоты» – так называлась одна диссидентская книжка тех лет, я ее читал в самиздате, как и все тогда, но запомнилось мне только название) никак не мешало глубинному и закоренелому легкомыслию – иначе, надо полагать, я не бросился бы очертя голову в странные объятия спиритизма.

Сама по себе дача, о которой идет речь, была местом моего обожания, моего восторга. Дачу эту мой папа снимал у семейства Мендельсон каждое лето с 1973 по 1979 год. То есть пять лет: срок для детства гигантский, необозримый. В начале восьмидесятых папа переселился в Прагу и перестал снимать эту дачу. Я человек привязчивый и сентиментальный, склонный к ностальгии, склонный влюбляться не только лишь в людей, но и в места, в некоторые пространства, – сосновая, влажная, загадочная Челюскинская околдовала мое сердце.

В Челюскинской находился дом творчества художников – конечно же, дом творчества. А как же? Мы все тогда вращались вокруг этих оазисов социалистического блаженства. Там присутствовали огромные и роскошные литографские и офортные мастерские, несколько цехов волшебно-алхимического свойства, заполненных крупными старинными печатными станками, – везде витали пленительные запахи едких красок и кислот, которыми обрабатывались стальные доски. И дозволялось сколько душе угодно выцарапывать специальной иглой на этих досках свои веселые или невеселые картинки. Слова «акватинта», «линогравюра» и «сухая игла» не сходили с уст. Соответственно, три собаки на законных основаниях ошивались у входа в дом творчества. Звали их, конечно же, Акватинта, Линогравюра и Сухая Игла. И, надо полагать, более суровый пес по кличке Офорт гнездился на задворках здания – не помню, гнездился он там или нет, но должен был гнездиться, поскольку не найти более подходящего имени для сурового пса. Я выцарапывал своих звездочетов, забавных капиталистов в цилиндрах (вдохновленных советской политической карикатурой), расхристанных мушкетеров французского короля, вислоухих или же остроухих собак, котов с растопыренными усами, несущих в лапах свечу, людей-комаров, витающих над разрушенными городами, колдунов, монаупров…

Относительно последнего слова – монаупры – должен сказать, что оно моего собственного изобретения. Огромная серия рисунков, которую я рисовал чуть ли не на протяжении всего моего детства, называлась «Монаупры» (ударение на втором слоге). Монаупры – это существа, обитающие в сумерках. Они довольно милы, ненавязчивы, тактичны, осторожны, порою смешливы. Никто не знает, в чем содержится основание их пунктирного существования. Днем их нет, ночью тоже. Только в краткий промежуток между светом и тьмой они извлекают из потаенных уголков бытия свои смущенные и вежливые лица. Зыбкость их мирочков настолько велика, что невозможно с уверенностью сказать, существуют ли они или нет. Так же как сумерки являют собой промежуточную зону между светом и тьмой, так же и монаупры обитают в щелях между существованием и несуществованием.

Вспоминая наше умонастроение того спиритического периода, должен сразу же признаться: мы не пребывали в уверенности, что действительно общаемся с духами умерших людей. С кем-то мы общались, причем очень интенсивно, – с кем-то или с чем-то? Почему-то в тот период мы не слишком-то задавались этим вопросом. Наверное, мы спонтанно полагали, что вопрос этот в любом случае останется без ответа. Незнание о природе данного опыта казалось нам его неотъемлемой составляющей частью. Неосведомленность в таких делах не только лишь неизбежна, эта неосведомленность (контакт с Неизвестным) сама по себе становилась источником возбужденного, почти наркотического наслаждения (постоянный нервный хохоток, легкий тремор, сопровождающийся эффектом эйфорической легкости, особой воздушности, как бы «эфирности» происходящего) – ради этого мы и занимались этим делом. И не просто лишь занимались в качестве досужего развлечения, но на некоторое время впали даже в некое подобие наркотической зависимости от спиритизма. Точнее, даже не столько от самого спиритизма, сколько от его эйфорического побочного эффекта.

Возможно, мы общались с неким таинственным слоем ноосферы, если вспомнить это словечко, придуманное академиком Вернадским. На проспекте Вернадского ютилась одна знакомая квартирка, где мы тоже как-то раз устроили удачный спиритический сеанс. Они все у нас бывали удачными и происходили в основном на дачах. А умысел того конкретного сеанса состоял именно в том, чтобы общаться с ноосферой на проспекте, поименованном в честь господина, измыслившего само это слово – «ноосфера». Да, слова. Общение происходило посредством слов, так что, возможно, здесь подошло бы и словечко «логосфера». И все же энергетический элемент присутствовал в этом деле неустранимо, словесный мир вступал здесь в явное и зримое соприкосновение с областью магнетизма (как называли такие вещи в минувшие века), с флуктуациями эфирно-энергетического поля и прочим уже из кабинета физики. Иначе откуда вся эта дрожь, весь этот тремор, эти покалывающие потоки энергии, ощутимо стекающей к кончикам пальцев?

Действительно, возникало ощущение общения (не просто контакта, а именно разветвленного общения) с некими невидимыми существами. И каждое из них обладало своим характером, своим типом юмора (или его отсутствия), своей манерой речи, своими опасками и торможениями, своими табуированными с точки зрения обсуждения участками, своим уровнем игривости, гибкости или, наоборот, тяжести, неповоротливости. Возможно, наш собственный совокупный трансперсональный мозг лепил для нас этих существ и их свойства из некоего ноосферического материала? Или нет? Или же мы общались с некими монаупрами, с укромными существами, обитающими в сумерках? Но не в сумерках суточного цикла, а в сумеречной зоне между бытием и небытием. Или же в сумеречной промежуточной зоне между разными типами бытия?

Знать не знаю, ведать не ведаю, как принято говорить в сказках. Признаться, все эти вопросы вовсе не тревожат меня. Здесь действует гносеологическая анестезия, ослабляющая гносеологическую жажду.

Все началось, конечно же, с блюдца. С очень красивого китайского блюдца. Откуда оно выкатилось и выпорхнуло, круглое, из каких веселых пучин? Воспрянуло со дна морского, чтобы всплыть на скромной дачной веранде, под классическим рыжим абажуром, обшитым медузоподобной бахромой.

Блюдце и абажур! Не перемигивались ли они ненароком, нашептывая друг другу о морской бездне? Еще как перемигивались! И с ними вступил в тайное соглашение круглый стол из темного дерева, которому, наверное, надоело служить всего лишь плацдармом непритязательных летних обедов и чаепитий: всяческие окрошки, сушки, свежие салатики… Захотелось этому столу, видите ли, более авантюрной судьбы!

Блюдце было умопомрачительно прекрасно! Из тончайшего китайского фарфора, почти невесомое. Темно-синий китайский дракон, один из королей моря, чешуйчатый, усатый, словно сом, пучеглазый – он свивался в кольцо на этом блюдце, а за телом дракона открывался целый мир парящих лепестков – эти лепестки обладали повышенной прозрачностью с точки зрения света, и если смотреть сквозь такое блюдце на лампу, тогда лепестки становились светящимися, витающими на фоне менее прозрачного диска.

Эффект рисовой бумаги – или как там еще называются эти изыски фарфорового дела (или фарфорового тела)?

В русских сказках существует магический объект под названием «яблочко по блюдечку» – яблочко катается по блюдечку и, в ответ на запрос героя, показывает отдаленные края, показывает иногда прошлое и будущее. В данном случае имеем нечто похожее, только блюдечко предстает перевернутым, донцем вверх, скользящим по листу белой плотной бумаги, а яблочко – это странный энергетический колобок, сгусток энергии, который катается под блюдечком, сообщая ему силу движения. Сказочное «яблочко по блюдечку» – это глаз по сути, магическое око всевидения (недаром в физиологии употребляется словосочетание «глазное яблоко»). Блюдце – это око, яблочко – его зрачок. В спиритической версии око закрыто (блюдце донцем вверх), но закрыто лишь для земного мира, зато оно зрит миры иные. При этом это око читателя, потому как око зрит лишь текст.

Все знают, как это делается. Берется большой лист плотной бумаги, кладется на стол. На листе чертится большая окружность. В центр круга ставят блюдце и обводят еще одним кругом, значительно меньшего размера. По верхнему краю внешнего круга пишутся буквы алфавита, от А до Я. По нижнему – арабские цифры от нуля до девятки. Отдельно пишутся внутри круга слова ДА и НЕТ на случай кратких ответов со стороны духа-собеседника. Образуется идеально простое знаковое поле, нечто вроде циферблата. Одна из универсальных комбинаторных мандал. Затем на край блюдца наносится стрелка – этой стрелкой ожившее блюдце будет указывать на нужные буквы или цифры.

Затем все участники сеанса садятся вокруг стола (стол в идеале круглый, но это необязательно). Протягивают руки к центру, так чтобы подушечки пальцев повисли над тем выпуклым фарфоровым кружочком, который являет собой донце блюдца. Расстояние между подушечками пальцев и донцем блюдца должно быть минимальным, но оно непременно должно сохраняться – никто не смеет прикасаться к блюдцу.

Задолго до первого спиритического сеанса я медитировал на это блюдце, на эти парящие лепестки, на синего дракона заоблачных морей, еще не зная о том, что этот субтильный объект по сути сталкер, проводник, посредник. Я-то думал: это просто совершенная штучка, которую можно обрызгать вареньем. Я думал, это блюдце – вещь в себе. Оказалось, не в себе. Вещь как мостик в иное. Кто мог предвидеть, усатый дракончик, что ты унесешь нас так далеко на своей чешуйчатой спине?

Жило себе это блюдце в кухонном регистре как красивый бытовой предмет, не более. Пока не попалось на глаза одному человеку. И этот человек внезапно предложил использовать это блюдце в иных целях.

Кто был этот человек? Через кого это пришло? Я не вполне уверен, но, кажется, это была одна прекрасная фея.

Эпицентром дома творчества «Челюскинская» в тот период сделалась библиотека. Одна-единственная комната, но с гигантским окном от пола до потолка (архитектура утопических шестидесятых), с высокими шкафами, заполненными книгами по искусству. Но не книги по искусству влекли сюда многих художников, временно проживающих в этом утопическом здании, а красота девушки-библиотекарши. Ее звали Наташа Голубенко, и она обладала длинными и прекрасными пальцами, русалочьими длинными волосами, русалочьей плавностью движений, узким и длинным телом, а также она обладала аристократическим носом с легкой горбинкой, пронзительным умом, таинственной скромностью повадок, загадочностью усмешек, ненавязчивостью своего завуалированного остроумия. Короче, она взорвала и пронзила немало челюскинских сердец.

В библиотеке стоял огромный круглый стол, окруженный диванами. Здесь вершились посиделки, чаепития – все пили крепкий черный чай, заваренный изысканными руками этой феи. И к чаю прилагались беседы, сушки, пастила, а также глубокомысленный и волнующий советский десерт под названием «клюква в сахаре» – умопомрачительные белоснежные шарики, сотканные из спрессованной сахарной пудры. Эти твердые шарики следовало раскалывать зубами, чтобы обнаружить внутри мистическую кислинку. Я истово их обожал, обожаю и сейчас, хотя в целом к сладкому равнодушен. Как-то раз я даже составил список русских слов, заканчивающихся на «ква»:

буква

клюква

смоква

тыква

кряква

брюква

Москва

Я также порывался написать метафизический рассказ под названием «Тыква и Яква», но не написал. А зря. Надо бы обогатить всеобщий литфонд таким вот рассказом. Впрочем, возможно, другие люди уже написали десятки рассказов с таким названием? Неважно, что там будет происходить в этом рассказе. Главное – название.

Итак, самцы-художники постоянно ошивались в библиотеке, зачарованные красотой феи. Я тоже, несмотря на малолетний возраст, ощущал на себе магическое воздействие ее обаяния, поэтому тоже там ошивался. Постоянно там сидели три ее поклонника, следя неравнодушными глазами за тем, как Наташа Голубенко разливает чай или выбирает какую-нибудь книгу. Опишу их. Во-первых, художник-князь Андрей Голицын, отпрыск известного вельможного рода. Слово «отпрыск» напоминает эстетику порнографических фильмов, ведь речь здесь идет о брызгах аристократической спермы. Можно бы сказать «отбрызг аристократического рода». Саркастичный, сухощавый, с маленькой бородкой. Вторым поклонником был Женя Бачурин, художник и певец. В те времена каждое профессиональное сообщество обладало своим бардом. Имелся свой бард и у Союза художников – им был Женя Бачурин по кличке Бачурашка, нервный, взъерошенный и довольно остроумный тип, часто певший свои песни под гитару. Песни всех бардов тех лет разделялись на романтические и юмористические. Это же относилось и к песням Бачурина. Были романтические, например:

Дерева вы мои, дерева,

Не рубили бы вас на дрова,

Не чернели бы пни,

Как прошедшие дни.

Дерева вы мои, дерева…

Иль другая популярная среди советских художников песня:

Мы живем в ожидании вишен,

В ожидании лета живем.

И за то, что одной лишь надеждою дышим,

Пускай нас осудят потом.

Женя Бачурин мощно прожимал окончания слов, если они заканчивались на согласную, так что звучало это примерно так:

Мы живеммм в ожидании вишенннн,

В ожидании лета живемммм.

И пока мы одной лишь надеждою дышиммм,

Пускай нас осудят потоммммм.

Это придавало песням определенный нервный напор.

Из юмористических его песен наибольшей популярностью пользовалась песня про еврея.

Эй, еврей, садись в автомобиль

И езжай ты в государство Израиль.

В государстве этом будешь проживать,

Со слезами вспоминать Россию-мать.

Многие в те годы (да и в последующие) последовали этому совету и уехали в Израиль – кто-то плакал там о России, кто-то не плакал: в зависимости от темперамента и направления мыслей. Я лично спустя много лет тоже оказался в Израиле и там даже, бывало, действительно плакал под польскую водку, глуша ее в одиночестве, в маленьком сарайчике близ моря, внимая каким-то русским и советским песням, которые изливались на меня из одинокого радиоприемника.

Так что, можно сказать, песня эта оказалась всесторонне прочувствованной в контексте воспоследовавших лет.

Третьим неотвязным поклонником Наташи Голубенко как раз и был такой, как в этой песне, анекдотический, даже как бы карикатурный еврей по имени Сеня Каплан. Судьба наградила его не вполне приятным обликом, да и повадки его оставляли желать лучшего. Я называл таких персонажей «мечта антисемита». В его влечении к женщинам, в целом совершенно естественном, присутствовал какой-то сахарно-говняный привкус, да и вообще он считался в среде художников гением приторного пошлизма. Картины у него были незабываемые, до сих пор их помню, как будто увидел вчера. Например: откос близ железнодорожного полотна, в густой зеленой траве лежит автор (сам Сеня), в белом свитере с горлом, в джинсах-клешах, обнимая одной рукою гитару. Гитара в нижней своей части плавно превращается в женскую жопу.

Или вот другая картина: провинциальный бревенчатый городок в ночи, написанный в манере Шагала, над городком луна, а на луне виднеется луноход. Космический, многоколесный агрегат, на котором начертано четкими красными буквами «СССР». Сейчас такие творения показались бы мне гениальными, но тогда, под влиянием взрослых, я считал их отвратительными. Впрочем, Шагала до сих пор недолюбливаю. Если бы меня спросили, что бы я предпочел повесить на стену у себя в комнате – Шагала или Каплана, я бы, наверное, выбрал Каплана. Ну или все же Шагала – он повисел бы у меня, а потом я бы его продал. Каплана-то вряд ли удалось бы толкнуть за нормальные деньги.

Короче, эти типы (да и многие другие) nonstop сидели в библиотеке, попивая черный чай. Я тоже там часто сидел, строя рожи и кривляясь, – я был тогда неисправимым кривлякой, чем, видимо, вдохновил свою маму на написание известного детского стихотворения «Кривляка»:

Жил-был кривляка, ребята,

Он кривлялся с утра до заката.

Я скрывать от вас, дети, не стану –

Превратился он в обезьяну.

Отвезли его в зоосад –

Никогда не вернется назад!

Сохранилась черно-белая фотография, снятая в этой библиотеке дома творчества, – я сижу, скорчив некую гримасу, закатив глаза, как дебилоид: в меру упитанный малыш с наручными часами на запястье, а за моей спиной проступает слегка туманный образ Наташи Голубенко, заваривающей чай. Она постоянно заваривала чай. Я подружился с ней, и мы часто гуляли, болтая о мистике. Странно, что прекрасная двадцатипятилетняя девушка тратила время на прогулки с двенадцатилетним инфантоидом, но, видимо, ее смешили мои кривляния.

Как-то раз она пришла к нам в гости на дачу Мендельсонов. Уже поднимался легкий туман меж сосен – туман, которым славились челюскинские края. Присутствовали еще несколько гостей, возможно, присутствовал Бачурашка, но князь и фантазм антисемита отсутствовали. Тогда-то на глаза Наташи Голубенко и попалось блюдце с синим драконом. Она какое-то время баюкала невесомое вогнутое тельце в своих прекрасных дланях, а потом предложила устроить спиритический сеанс. Что и было исполнено ко всеобщему нервному и слегка раздрызганному удовольствию.

Что касается лунохода (продолжая тему картины Каплана «Луноход над окраиной Витебска»), должен сказать, что в дачном поселке Челюскинская обитал один человек, который всем был известен под кличкой Луноход. Не знаю, кто и когда наградил его этим прозвищем, но оно было точным: этот человек постоянно перемещался по улицам дачного поселка, и движения его (слегка рывкообразные, одновременно неуверенные и в то же время неукротимые) действительно очень напоминали характер перемещения лунохода по поверхности Луны. Все советские люди тогда хорошо знали, как выглядит и как движется луноход на Луне, это было популярной темой. Советский Союз очень гордился своим луноходом с надписью «СССР» на борту. В более локальном контексте дачного поселка луноходом являлся огромный и совершенно космический старик по фамилии Мидлер. Он почти ничего не понимал, на вопросы не отвечал, ничего никогда не произносил. С Луной его роднила не только походка – он всегда пребывал в состоянии лунатика, сомнамбулы, постоянно он шел куда-то, с трудом, как не вполне исправный робот. При этом он, видимо, никогда не уставал, никогда не замедлял и не ускорял свой странный шаг. Если же его спрашивали о чем-то, он награждал вопрошающего таким взглядом, словно взглянула сама Луна. И молча проходил своей дорогой. Поразительная и тоже лунная белизна пропитывала собой этого большого старика: белое морщинистое лицо, как скомканный лист белой бумаги, белые волосы, всегда совершенно белая одежда. Белые широкие штаны, белая куртка, такая же белая рубаха. Белые сандалии, белые носки. Пребывая, по всей видимости, в полном неадеквате, он тем не менее выглядел весьма аккуратно, даже стерильно. Я никогда не видел ни пятнышка на его белоснежной одежде. И казалось, что даже темные воды челюскинских луж не оставляют следов на подошвах его волшебных сандалий. Целыми днями он бродил по дачным улицам. Нам, детям, он внушал некий пиетет. В голову не могло прийти как-нибудь обидеть это белоснежное существо – мы просто пробегали мимо стайкой кривляющихся обезьян. Но чаще я обгонял Мидлера на велике, и он долго еще маячил за моей спиной, превращаясь в белую точку, постепенно тающую среди увлажненных сосен, заборов, теней, луж и водонапорных башен. Да и как мне могло взбрести в голову обидеть его? Ведь я и сам был лунатиком, сомнамбулой, о чем вскоре расскажу. Даже подмосковная шпана, гнездящаяся в мусорных перелесках близ небольших костерков (там у них звенела гитара и слышались матерные пьяные крики), даже они не обижали Лунохода.

Ветер, снова дует ветер,

Электричка дальняя слышна.

В сумерках зеленых бродят дети,

В перелесках водится шпана.

Башня, наш дворец водонапорный

С розовой лепниной меж колонн.

Видно, там живет тот ветер черный,

Что в вокзалы дальние влюблен.

В перелесках мусор и кошмары,

Мутный отблеск злого костерка.

И нежней звенит струна гитары

Под рукой большого пацана.

Никакие литературные трюки и ухищрения не позволят передать состояние, которое овладевает участниками сеанса в тот миг, когда они простирают руки свои над блюдцем. Даже внешность присутствующих слегка меняется: губы становятся ярче, кожа бледнее, в глазах зажигаются особенные огоньки, а уши втайне увеличиваются на головах. Если кто-то наделен пышным личиком, то личико это вдруг становится чуть осунувшимся, словно подмерзающий пончик на ветру. Я уже говорил о нервном хохотке, перелетающим из уст в уста, о мелкой дрожи, которая насквозь пробирает уютные тела.

Я думал тогда, в тот вечер на даче Мендельсонов, что вот совсем недавно я созерцал подобную сценку из тьмы, со стороны-сторонушки, прячась в темных карманах подвала дома творчества «Малеевка» (мы называли это место иногда Мамлеевкой). Видел извне эти протянутые к блюдцу руки, слегка подрагивающие пальцы, как бы превратившиеся в лепестки некоего цветка. Видел румянцы, рдеющие на бледных щеках. Видел влажные губы девушек, их слегка приоткрытые рты, их эбонитово-черные зрачки, содержащие в себе огоньки свечей. Я видел это все взглядом чуть ли не одного из духов, точнее, даже более незаконным и отстраненным взглядом, так как духов все же призывали сюда, меня же никто на этот сеанс не приглашал.

И вот, не прошло и года, и я сам оказался в кружке людей, сидящих за круглым столом, с круглым блюдцем в центре стола, с круглым бахромчатым абажуром над нашими головами. А кто взирал на нас из тьмы сквозь мелкие стекла и ветхие ситцевые занавески классической дачной веранды, и взирал ли? О том не знаю.

Если кто и взирал, то этот некто не стал заливать нас струями холодной воды. Вместо этого произошло нечто другое.

Я не могу вспомнить, чей дух мы вызвали в первый раз и кто произнес призыв. Кажется, это была Наташа Голубенко, но с кем из мира духов она пожелала пообщаться в тот вечер – не помню. Запомнилось только ощущение странного чуда, когда блюдце ожило и задвигалось. С одной стороны, как я уже сказал, это чем-то напоминало эксперименты, демонстрируемые учителем в школьном кабинете физики. С другой же стороны… Другая сторона была слишком странна. Скорее, это была другая страна, странная страна, неопознанная территория словесно-энергетических колебаний.

Тот вечер стал порталом. Вдруг открылась дверь в целую анфиладу сеансов, и я оглянуться не успел, как уже испытывал настоятельную потребность заниматься этим каждый день. Мы вызывали духов с друзьями, с папой, с мамой, с отчимом, с папиной невестой Миленой, даже с мамой отчима. Мы вовлекали в это дело все новых и новых людей – почти всех, с кем общались. Быстро отпали все внешние аксессуары – свечи, тьма за окном, таинственная атмосфера и прочее. Мы гоняли блюдце по ватману при ярком солнце и практически в любой ситуации, даже крайне обыденной. Мы с мамой настолько обнаглели, что даже устроили спиритический сеанс прямо в купе поезда, мчащегося из Москвы в Феодосию.

Все получилось, несмотря на вагонную тряску. Китайское блюдце из рисового фарфора, украшенное синим закольцованным драконом, сыграв свою мистическую роль, тоже куда-то укатилось. Теперь нам годились любые блюдца, простые, советские, с цветочками и без, вовсе не такие невесомые и тончайшие. Мы могли оживить даже громоздкую фаянсовую полутарелку, предварительно нарисовав тушью стрелочку на ее обратной стороне.

Очень быстро из среды прочих вызываемых духов выделился (выдвинулся, определился) один, сделавшийся как бы даже нашим близким другом. Впрочем, не следует ли мне в данном повествовании на всякий случай брать слово «духи» в кавычки? Ведь мы уже договорились, что нам с вами неизвестна природа данного явления.

В те годы страна наша воевала с духами, а мы вот с ними дружили. Советский Союз вкис в мучительную псевдоколониальную войну в Афганистане. Война эта унесла много жизней и вообще стала растянутой во времени катастрофой, которая подточила советский дух и явилась предвестием конца советского мира. Духами называли афганских моджахедов (душманы, духи – в сленге сначала советских военных, а затем и всего советского населения). Враг рассыпчатый и неявный, аморфный и партизанский, короче, неистребимый – таким врагом Россия сама привыкла быть для своих иноземных неприятелей и захватчиков, и тут вдруг против России обернулось ее любимое оружие («дубина народной войны», по словам Толстого). С таким бумерангом поздний Советский Союз справиться не сумел.

Поэтому ладно, мне лень снабжать слово «духи» кавычками, – мысленно добавляйте их сами, драгоценные, если к тому обнаружите в себе побудительные мотивы. Помните одно: речь здесь не о моджахедах, а (предположительно) о бесплотных агентах тех участков ноосферы, которые подверглись нелегальной активации.

Итак, на роль нашего приятеля выдвинулся некто или выдвинулось нечто (здесь можно ввести неологизм «нечкто»), откликавшееся на имя Жан-Жак Руссо. Это «нечкто» позиционировалось в мужском роде, так что впредь буду в данном случае использовать местоимение «он». Насрать на оговорки: Жан-Жак оказался веселым, остроумным и весьма интересным собеседником. Более того, он был не только лишь собеседником, но сам вызвался также служить посредником в общении с другими духами. Не помню, кто первым вызвал его (точно не я, мне тогда это имя почти ничего не говорило), но вскоре, стоило нам расположить подушечки наших трепещущих пальцев над донцем блюдца, как блюдце (не дожидаясь призыва) сразу же оживало, начинало двигаться и набирало слова приветствия. А на вопрос: «Кто здесь?» – неизменно следовал ответ:

ЖАНЖАКРУССО

Вообще отношение к словам у духов чем-то напоминает современных пользователей интернета, общающихся друг с другом в чатах. Возможно тогда, в 1978 году, мы имели дело с неким прообразом (предвосхищающим слепком) социальных сетей.

Итак, Жан-Жак являлся сразу же, без приглашения, и мы либо общались с ним, либо озвучивали ему имя того духа, с которым нам хотелось побеседовать, а Жан-Жак, как некий коммутатор, либо вызывал желаемого духа на связь, либо отвечал что-то вроде (по смыслу) «абонент сейчас недоступен, перезвоните позже». Или даже, бывало, что-то типа «абонент не зарегистрирован».

С тех пор прошло много лет, и я сейчас уже не помню удивительные шуточки Жан-Жака, которыми он порой смешил нас до упаду. Не помню его легкомысленные байки, которыми он потчевал нас с необузданной щедростью. Руссо был раскованным духом, что выражалось не только в шаловливости его дискурса, но и в скорости движения блюдца: когда мы общались с ним, блюдце скользило по бумаге стремительно, часто выскальзывая из-под нависающих наших пальцев. Заимствованной энергии ему хватало на несколько секунд самостоятельного движения.

Руссо не только смешил нас своими остроумными шуточками, но и сам смеялся. Мы тоже постоянно отпускали комические замечания, и это смешило его. Не сразу мы поняли, что именно означали моменты, когда блюдце вдруг останавливалось и начинало бешено вращаться вокруг своей оси. А потом поняли – это он смеется. Бешеное вращение блюдца – это и был его смех или манифестация смеха. Так что наличествовал в нашем общении и некий внесловесный аспект. Присутствие красивых девушек и женщин явно возбуждало Жан-Жака, и случалось, что блюдце, окончательно разогнавшись, соскальзывало со стола на диван или в кресло, где сидела женщина, чтобы слегка пробежаться вдоль девичьего бедра. Оно ластилось к женским телам, будто котенок. Эти шалости фарфорового диска настолько нас изумляли, что глаза округлялись от потрясенного хохота.

Короче, это был неотягощенный дух. Все, кто когда-либо занимался спиритизмом, знают, что если вызывать духи различных тяжеловесных в кармическом смысле персонажей (Сталин, Гитлер и т. п.), то блюдце движется очень медленно, рывками, как бы с колоссальным трудом указывая на буквы. Путь от одной буквы к другой дается ему так нелегко, что это занимает немалое время, и выводит оно только скупые слова или огрызки слов, как правило, матерных, типа:

НАХУЙ или ИДИТВПИЗДУ…

Очевидно, наличие собеседников не радует абонентов этого типа, и все общение происходит как бы «из-под глыб». Случаются духи подвижные, но словно безумные, словно потерявшие способность к вербальной коммуникации, – эти двигаются быстро, но набирают бессмысленный набор букв, не складывающийся в узнаваемые слова. Зато неотягощенные духи (как мы их называли) подвижны и словоохотливы, речь их привольна и содержательна. Случались абоненты адекватные, но сухие и строгие, экономно цедящие слова и подолгу обдумывающие свои ответы. Помню, мы вызвали одного недавно умершего члена ЦК Политбюро и спросили его: кто будет следующим, после Брежнева, Генеральным секретарем КПСС (Коммунистическая партия Советского Союза)?

Нам пришлось долго ждать ответа. Видимо, член Политбюро неторопливо обдумывал вопрос, пока блюдце наконец не начертало:

РАМАН

Мы поняли это так, что следующим генсеком станет Романов, тогда секретарь ленинградского обкома партии, пользовавшийся репутацией ястреба. Многие тогда ожидали, что именно он возглавит СССР после смерти Брежнева. Член Политбюро ошибся. Впоследствии Руссо, на волне возникшего между нами доверия, признался, что духов смешат вопросы о будущем. Будущее (по словам Руссо) им точно так же неведомо, как и живым, поэтому вопросы о грядущем кажутся духам нелепыми, но они все равно отвечают на них и делают свои предсказания – шансов сбыться у этих предсказаний ровно столько же, как если говорить с соседом по лестничной клетке или с попутчиком в трамвае.

Духи религиозных деятелей, особенно высокого ранга, а также вообще духи людей, которые при жизни отличались особой религиозностью, вообще не выходят на связь – видимо, потому, что почти все религии негативно относятся к спиритизму. Некоторые духи не выходят на связь по неизвестным причинам.

В остальном общение с духами не так сильно отличается от разговоров между живыми людьми. Наиболее интересное общение, как и в земном мире, происходит либо на светско-игривой остроумной волне (обмен шутками и бонмо), либо на основе общности профессиональных интересов (в нашем случае художники и писатели). Впрочем, каждый дух соблюдает свой стиль. Помню, в какой-то момент умер Владимир Высоцкий, и подруга моей мамы Тамара Жирмунская захотела с ним пообщаться. Когда Володя откликнулся, Тамара, сильно волнуясь (у нее была пышная грудь и, соответственно, она вздымалась от взволнованного дыхания), спросила прерывающимся от волнения голосом:

«Владимир, скажите, а как это – умирать?»

На что Володя ответил: «И страшно, и сладко – как в первый раз с женщиной». Ответ, по-моему, очень в духе Высоцкого. Затем Тамара спросила, как ей быть (имея в виду какие-то свои жизненные ситуации). Ответ был:

«Крепче держись на ножке».

Этот ответ заставил меня вообразить Тамару в образе большого гриба, наделенного очками и пышной прической. В Коктебеле я дружил с ее дочкой – эта девочка обожала гусениц. Постоянно ходила, покрытая пушистыми многоцветными гусеницами, они ползали по ее загорелым рукам, по ее волосам, по ее платью. Из-за этого мама и дочка превратились в моем воображении в гусеницу, сидящую на грибе, – констелляция из «Алисы в Стране Чудес».

Было захватывающе интересно наблюдать за тем, как самые разные люди ведут себя на сеансах, как они смущаются, сомневаются, изумляются, возбуждаются, охуевают. Кого вызывают и какие задают вопросы. Как-то раз мы вовлекли в сеанс маму моего отчима Игоря, армянскую старушку Эмму Николаевну, которая жила с нами на Речном вокзале – очень кроткую и совершенно добродушную старушку. Она пожелала поговорить со своим покойным мужем. Когда муж откликнулся, первый же вопрос, который она ему задала, прозвучал так:

«Ричард, куда ты дел облигации?»

Облигации государственного займа, если кто не знает, – это тип ценных бумаг, которыми советское государство иногда расплачивалось с трудящимися вместо денег. Нечто вроде билетов королевской лотереи, которую придумал Джакомо Казанова (если верить ему самому).

Ричард ответил:

«Не помню» (мне почудилось, с легким раздражением).

Благодаря моей маме и мне увлечение спиритизмом быстро перекинулось в Переделкино и Коктебель, в писательские дома творчества. В тот период мы с мамой подружились на некоторое время с писателем Солоухиным. Он принадлежал вроде бы к русским националистам или к почвенникам – что-то вроде этого. Такой уютный дяденька, ходил в валенках, в какой-то меховой телогрейке. Я не читал его произведений, поэтому ничего не могу сказать о нем как о писателе, но человек он был обаятельный. Он подгреб к нам как-то раз, знакомиться как бы, с вопросом: любим ли мы Набокова? Мы сказали, что до усрачки любим Набокова. Он обрадовался и сказал, что ведет борьбу за то, чтобы Набокова начали издавать в Советском Союзе (тогда его не издавали как белоэмигранта и антисоветчика). Мы одобрили это начинание, сказали, что это очень и очень круто, и тут же в лоб спросили: если он так любит Набокова, то не хочет ли он пообщаться со своим любимым писателем? Мы, мол, можем это легко устроить. Он и глазом не моргнул. Вообще не удивился и тут же немедленно согласился, дико заинтересовавшись. И вот мы устроили сеанс в его комнате, в зеленом коттедже, где Солоухин жил во время своих пребываний в доме творчества «Переделкино». В том самом коттедже, где покончил с собой драматург Шпаликов (в другой комнате, впрочем). Набоков отвечал поначалу с ленцой, с прохладцей, но когда речь зашла о публикации его произведений в Советском Союзе, он оживился. Видимо, ему было это небезразлично. Судя по всему, он хотел, чтобы его произведения издавались на Родине. В общем, постепенно они разговорились. Ну и, конечно, пиздели о литературе, как и пристало двум писателям. Таким образом я стал свидетелем довольно интенсивного общения этих двух писателей, Набокова и Солоухина. Солоухин остался дико доволен. Содержалось нечто трогательное в том, что этот псевдонародный тип в валенках и телогрейке так искренне полюбил столь изысканного писателя, как Набоков. Как вот если бы такой смекалистый мужичок, зажиточный, с торговой жилкой, искренне влюбился бы в барина из особняка за роскошество барских повадок. Солоухин был как бы такой глубинный хитрован. По слухам, промышлял он, кроме литературы, тем, чем многие промышляли в те времена, – собиранием и перепродажей икон. Не знаю достоверно, насколько он преуспел в этом деле. Но, думаю, преуспел.

С Набоковым мы потом еще несколько раз общались, уже без Солоухина, и он даже диктовал нам свои стихи, написанные якобы уже на том свете. Довольно странные стихи, мало похожие на прижизненного Набокова. Мы за ним записывали, но где они, те записи?

Что же касается Солоухина, то вскоре мы поссорились с ним из-за художника Штеренберга. Он почему-то, везя нас с мамой как-то раз на своей машине из Москвы в Переделкино, вдруг стал гнать на Штеренберга, видимо, с антисемитским подтекстом. Моя мама была остра на язык и как-то так пошутила в ответ, что Солоухин надулся и долгое время с нами не разговаривал, даже не здоровался. Потом мы все-таки помирились с ним, несколько раз гуляли и мило болтали, но прежняя дружба уже не вернулась в полном объеме.

Продолжаю развивать тему «Писатели и спиритизм». Мне вспоминается сейчас забавная история из совсем другого периода жизни. В самом конце девяностых в Иерусалиме я очутился на заседании какого-то литературного сообщества и там познакомился с поэтом по имени Володя Тарасов (не путать с музыкантом Володей Тарасовым). Про него мне рассказали, что он мощно висит на спиритизме. А втянулся вот как: подобно многим русскоязычным поэтам, Володя Тарасов изо всех сил плющился на теме Иосифа Бродского. Володе очень хотелось, чтобы Бродский прочитал Володины стихи и как-то о них отозвался. Почему-то ему казалось, что Бродскому эти стихи очень понравятся. Но Бродский жил в Америке, а Володя Тарасов – в Иерусалиме. Как-то раз некий Володин приятель собрался лететь в Нью-Йорк. Володя дал ему с собой целую пачку своих стихов и взял с приятеля обещание, что тот непременно разыщет в Америке Иосифа Бродского и даст ему почитать тарасовские стихи. Но в Америке приятелю то ли стало лень искать Бродского, то ли он был слишком занят своими делами, то ли не добился аудиенции – короче, он не встретился с Иосифом Бродским. Иосиф так и остался не осведомлен о Тарасове и его стихах. Это не помешало этому приятелю, когда он вернулся в Иерусалим, заверить Володю Тарасова, что стихи он передал, что стихи эти очень понравились Иосифу Бродскому, более того, Иосиф якобы собирается издать в Америке сборник Володиных стихов и уже засел за написание большого и вдумчивого предисловия к этому сборнику. Не знаю, зачем этот приятель так жестоко напиздел все это Володе, но Володя поверил ему безоговорочно и стал с нетерпением ждать выхода своего сборника с предисловием Бродского. И тут вдруг Бродский совершенно некстати умер. Это повергло Володю в состояние шока, но он был не из тех людей, которые легко отказываются от поставленной цели – в данном случае узнать в подробностях мнение Бродского о Володиных стихах. Поэтому Володя Тарасов стал усиленно заниматься спиритизмом с целью вызвать дух Бродского и лично расспросить его о стихах. Я не знаю, удалось ли Володе это осуществить, но благодаря этой нелепой истории для него открылся новый мир: он стал спиритом. Даже, говорят, асом в этом деле. В остальном Володя обладал довольно буйным нравом, любил водку и другие субстанции и представлял собой загадочный образ русского темпераментного человека-поэта, зачем-то живущего в еврейско-арабском священном городе Иерусалиме.

Итак, писатели в основном желали общаться с писателями, художники – с художниками. Диссиденты желали общаться с диссидентами. Как-то раз мы устроили сеанс для нашего друга правозащитника Федорова и для его друга, тоже правозащитника, носившего необычную фамилию Пергамент. Федоров и Пергамент очень хотели пообщаться с Чаадаевым, но Чаадаев не вышел на связь. Пришлось вызывать кого-то из декабристов.

Пергамент, кстати, оказался интересным человеком. Кроме диссидентской деятельности, он занимался наукой, а именно изучал социальную организацию животных и птиц. Он захватывающе рассказывал нам о том, насколько радикально отличается кастовое общество грачей от демократического общества ворон. Хотя в биологическом отношении грачи и вороны близкие родственники, но в отношении социальной организации они абсолютные антагонисты. Грачи безупречно чтут привилегии своих знатных родов. Как бы ни был физически силен грач из более низкой касты, он всегда почтительно уступит дорогу грачу-аристократу, даже если тот представляет собой ослабевшую особь. Вороны – это, наоборот, полное отрицалово, типа американцев, – уважают только личную силу, а на благородное происхождение им насрать. Пергамент проводил аналогию с крысами. Такое же точно различие, как между грачами и воронами (говорил Пергамент), существует между обществом горбатых крыс и обществом потканов (плоских крыс). Горбатые крысы, как и грачи, придерживаются кастово-аристократической схемы, в то время как потканы – стихийные демократы и уважают лишь силу конкретной особи (возможно, я перепутал и все обстоит наоборот: горбатые крысы индивидуалисты-демократы, а плоские – носители кастового принципа). Как бы то ни было, все это говорит о том, что природа заинтересована в разнообразии социальных структур внутри одного вида: это повышает шанс видового выживания – в какой-то ситуации выживут грачи, в другой – вороны. При том, что и те и другие существуют в рамках одной и той же природно-климатической ниши. Проецируя это наблюдение на человечество, следует сделать вывод, что и человеческий вид заинтересован в разнообразии форм социальной организации, это повышает шансы на его выживание. А поскольку природно-климатические ниши (в ракурсе их значимости) отчасти заменяются в случае человечества нишами языковыми, следовательно, носители одного языка заинтересованы в том, чтобы разделиться на приверженцев двух контрастирующих друг с другом типов социальной организации. До некоторого момента можно было наблюдать пример такого успешного (в качестве динамической бинарной модели) разделения на примере Англии и Америки. Англичане были грачами, американцы – воронами. Англичане были горбатыми крысами, американцы – плоскими. По всей видимости, это продуктивное распределение ролей и позволило англоязычным народам занять доминирующее положение на планете, а английский язык стал общим языком Земли.

Способствовало ли укреплению китайского принципа в планетарном масштабе разделение китайцев на социалистических, живущих в Большом Китае (КНР), и капиталистических, обитающих в Гонконге и на Тайване? Думаю, да, способствовало. У русского языка был (и остается) шанс выиграть (на некоторое время) гонку языковых вооружений, и, может быть, оно бы уже так и сталось, если бы Гражданская война закончилась примерно так, как это описал Василий Аксёнов в своем романе «Остров Крым»: образовалось бы две России – Белая Россия и Красная Россия. Россия Грачей и Россия Красных Муравьев. Если бы эти две России (подобно Англии и Америке) постепенно преодолели враждебность друг к другу и сделались бы союзницами, тогда они совместными усилиями смогли бы обольстить народы Земли, предлагая каждому из них не один какой-либо вариант развития, а два варианта, причем очень контрастных.

Относительно судеб еврейского народа я также придерживаюсь мнения, что одного еврейского государства на земном шаре недостаточно. Должно (согласно моему проекту) образоваться еще одно еврейское государство, совершенно независимое как от Израиля, так и от прочих стран. Это новое государство должно возникнуть в Европе. Уничтожение целого народа – европейских евреев – не оплатить никакими контрибуциями, поэтому я считаю вполне естественным, если Германия предоставит небольшую часть своей территории для нового еврейского государства.

Полагаю, это будет территория где-то на Севере Германии, у моря. За много веков европейского существования евреи заслужили право называться европейским народом. Государственным языком новой страны можно сделать идиш, чтобы тем самым совершить легкий реверанс в сторону германского мира. Представляю себе ландшафты этого Юденланда, словно бы написанные кистью Каспара Давида Фридриха: суровое море, скалы, сосновые леса. Часть территории можно обосновать на священном острове Рюген, фигурирующем в русских сказках в качестве мифического острова Буяна. Мое воображение с легкостью воссоздает неоготические синагоги, небоскреб в виде гигантской светящейся меноры над северным морем, здание военного министерства в виде огромной шестиконечной шестикрылой звезды (в пику надменному Пентагону). Столицу я бы назвал Гейнебургом в честь великого немецкого поэта Генриха Гейне, который был евреем. В честь автора «Северного моря» и «Еврейских песен». Аэропорт в виде гигантской головы Эйнштейна. Фрейдовские сады, исполненные благородного невротического символизма. Водопад Маркса. Ну и, среди прочего, небольшой памятник мне – я настаиваю, чтобы скульптор изваял меня трехлетним, сидящим на спине сенбернара. Полагаю, я заслужил этот скромный памятник на одной из небольших, сонных, слегка заброшенных площадей Гейнебурга, чья булыжная мостовая к 3115 году успеет опушиться полуполярным (биполярным) мхом и высокой северной травой. А как еще? Все же, как ни крути, я был одним из основателей независимого государства Юденланд, я первый высказал идею этого государства и аргументированно обосновал ее во время своих выступлений в бундестаге и на заседании Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций. Мне удалось убедить все объединенные и необъединенные нации в необходимости и целесообразности основания этого нового государства, несущего в себе миссию возрождения европейского еврейства. Мое красноречие и убежденность опьянили всех простой правдой о целительной пользе Юденланда, маленькой и гордой страны у холодных вод Северного моря.

Жаль только, что Северное море так засрали. Когда я плыл по нему в последний раз, в 2014 году, на небольшом корабле, следующем курсом из Хельсинки в Травемюнде, я чуть в обморок не падал от степени засратости этих вод. Ручейки шлака неслись по этому морю, лужи какой-то мерзостной нефтеподобной пленки укрывали собой волны. Но ничего, евреи – неплохие экологи. Мы очистим Северное море, установим строгие нормы, разведем здесь морозоустойчивых дельфинов и серых китов – куда уж евреям без Левиафана? Никакого фана без Левиафана! Никакого фавна без Левиафавна! Недаром в русских сказках появляется Чудо-Юдо Рыба-Кит, то есть «чудо иудейское».

Вот я и рассказал вам русскую сказку о нордической еврейской стране, о ее портовых городах Новая Джудекка и Спиноза – рассказал сказку в духе тех трансперсональных баек, что рассказывали нам духи. Но это вовсе не означает, что я несерьезно отношусь к этому проекту, что я не верю в него – я верю в него всей душой, я знаю, что монумент «Мальчик на сенбернаре» будет медленно покрываться мхом на крошечной площади Гейнебурга и быстро забудется, что он установлен в мою честь, тем более что на нем не будет никаких надписей, и сопливые лапки детей будущего станут возлагать на изъеденные морским ветром ступени этого монумента кусочки крымской яшмы, вязаные варежки, прозрачные обмылки кенигсбергского янтаря, халцедоны, смуглые аптечные пузырьки, часы, надломленных стойких оловянных солдатиков, красные флажки, наперстки, британские леденцы, карельские калитки (непритязательные вагиноподобные пирожки с рисом), маленьких медных Будд, купленных за несколько батов в монастырях Таиланда, использованные презервативы с каплями инопланетной спермы, антикварные покарябанные октябрятские звездочки с фавническим ликом неоперившегося Ленина, абрикосы, устричные панцири, лыжные шапки, акварельные наброски, осколки китайских блюдец с фрагментами рассыпавшегося дракона, древние ассигнации с изображениями болотных птиц, темно-синие перья темно-синих серафимов, темно-красные перья темно-красных херувимов, волглые буквари, черные кристаллы с берегов Волги, шарики для пинг-понга, монеты Гонконга и обоссанные кроссовки Кинг-Конга – короче, весь тот треш, который дети будущего имеют обыкновение возлагать на ступени монументов прошлого.

Быстро, очень быстро к этому памятнику зарастет зыбкая народная тропа, и так-то оно и к лучшему: по этой заросшей северной травой тропе проползут влажные улитоньки, проскачут резвые куницы, прокрадутся жирные лисятки, прокатится невнятным колобком Жорик Бобков, протащится оперенный крокодайл, и стайки крупных упитанных кенгуроидов в белых панамах будут предаваться спортивным состязаниям неподалеку, издавая краткие гортанные крики сумчатого ликования. Внутренний зрак отчетливо рисует мне сценку: на море появляется паром, идущий от Гельголанда на Рюген, этому парому пришлось обогнуть весь датский полуостров, и вот он приближается к причалу имени Иакова Всякого, а паром уже ждут. Стоят высокорослые зеленоглазые евреи с обветренными лицами в широких рыбацких штанах. Белокурые девушки из Нового Иерусалима и Северной Кордовы (их длинными волосами играет холодный ветер) всматриваются своими прозрачными глазами в морскую даль, а там как раз одинокий солнечный луч свалился в свинцовые волны, сделав их на краткий миг изумрудными, разорвав ненадолго туманную взвесь, воспаряющую над горизонтом. Негромко беседуют, стоя небольшими группами, статные юденландские офицеры в темно-серых мундирах, с шестиконечными кокардами на околышах фуражек. Над их головами развевается на ветру флаг Юденланда – белое полотнище, на нем желтая шестиконечная звезда на фоне черного тевтонского креста. Кто только не толпится на этом причале! Дебелые негры с золотыми зубами, тронутые ржавчиной роботы, приветливо машущие морю своими скрипучими, скрежещущими конечностями, курортники из Москвы, заслоняющие лица списками терапевтических процедур, купцы в шубах из соседней Речи Посполитой, постным маслом политой, шведские семьи, восставшие из-за шведских столов близ шведских стенок, датчане, веселые татары, собранные в кулачок китайцы. Крупные синекожие инопланетяне приволокли на продажу корзины, наполненные опресноками и смоквами, а также клюквами, брюквами, тыквами, подстреленными кряквами.

Отвлечемся от приморских фантазий и вернемся к документальному изложению событий.

Итак, могу похвастаться (куда же кривляке без хвастовства?), что судьба не обделила меня интересными собеседниками (за что я горячо ей благодарен), и, как свидетельствует данное повествование, встречались среди них и бесплотные.

Впрочем, и с бесплотными велись плотные разговоры. Кроме Жан-Жака Руссо, самыми интересными нашими собеседниками по этой линии оказались, пожалуй, Василий Кандинский и Льюис Кэрролл. Общение с ними длилось иногда по нескольку часов подряд, и общение бывало столь насыщенным и захватывающим, что порою мы даже забывали, что общаемся с духами. Экзотика ситуации уходила на задний план: течение разговора, высказываемые нашими собеседниками мысли, суждения и наблюдения, излагаемые ими истории – все это настолько захватывало нас, что мы забывали о том, насколько специфичен канал нашего общения. Некоторые беседы мы записывали. В сеансах участвовало, как правило, человека четыре или пять, один из нас сидел поблизости, не простирая руки свои над блюдцем, и скорописью, по мере возможности, стенографировал разговор. Я с гигантским любопытством перечитал бы сейчас эти ценнейшие стенограммы и наверняка включил бы некоторые из них в данное повествование, но, к великому моему сожалению, я понятия не имею, где эти записи пребывают. Может быть, эти записи еще отыщутся, вынырнут из небытия в ходе каких-нибудь археологических раскопок в недрах моего архива – это было бы чудесно! Но, пока что, их нет под рукой.

Плотное общение с Кандинским и Кэрроллом особенно расцвело летом 1979 года, последним летом божественной декады.

Да, это было волшебное лето: все нектарические эссенции блаженных семидесятых собрались и выплеснулись этим летом, обрызгав ароматными каплями изумленные души. Последнее лето в Челюскинской!

Последнее лето семидесятых! Вообще, если говорить о декадах (а я обожаю говорить о декадах, наверное, поэтому некоторые необдуманные люди считают меня декадентом), из тех десятилетий, что выпали мне на долю, мне больше всего понравились семидесятые и девяностые. В общественном сознании эти десятилетия считаются предельно непохожими, даже антагонистичными, но высочайший градус достигнутого блаженства роднит их между собой. Девяностые называют декадой хаоса и криминала, семидесятые – царством тухлого застоя и социального эскапизма. Какой на хуй эскапизм, вы что, серьезно? Вы что, так сильно обожаете легализованную социальную активность, что вам не хотелось бы съебнуть от нее подальше в миры безупречной радости? Если бы вам, дорогой читатель, уныло повторяющий байки о застое и эскапизме, разрешили хотя бы на месяцок метнуться в семидесятые и пожить этот месяц в дачном поселке Челюскинская – вот тогда бы вы узнали, что такое настоящее счастье!

Тем летом мы на месяц переселились из священной дачи Мендельсонов в соседнюю дачу Заков. Фамилии тамошних дачников (Мидлер, Мендельсон, Зак) говорят о том, что Челюскинская тоже была Юденландом, правда, без Северного моря, но зато с туманами, соснами, дальними электричками. Как сказал один мудрый русский старичок, покуривая сельскую папироску, «еврей сосну любит». С этим трудно поспорить. Первое, что сделали евреи после основания Израиля, – посадили сосновые леса.

Дача Заков пропитана была музыкальным флюидом. Хозяин этой дачи Владимир Ильич Зак сам по себе таким был замечательным человеком, что заслуживает отдельного рассказа. Музыковед, гениальный говорун, личный друг Шостаковича, Родиона Щедрина, Тихона Хренникова (не хотел никого обидеть). У меня нет никакого музыкального образования, однако это не помешало мне, после того как я пообщался с Владимиром Ильичом Заком, сделаться оголтелым фортепьянным импровизатором. Зак, мысливший на высоком уровне музыкальной свободы, объяснил мне, что не нужно ничего знать и уметь для того, чтобы играть охуительно. Я мог часами не отлипать от черного заковского рояля. Да и сейчас, стоит мне увидеть где-нибудь рояль, как я тут же, словно заколдованный зомби, начинаю чудовищно музицировать, и делаю это до тех пор, пока меня пинками не отгонят от инструмента.

Зак обожал картины моего папы. И не просто обожал, но и гениально их интерпретировал и комментировал. Словесные импровизации, подобные сверкающим фейерверкам, давались ему столь же легко, как и музыкальные.

Он приходил к нам на дачу со своего соседнего дачного участка (между нашими дачами даже забора не было, только заросли малины, крапивы и крыжовника разделяли эти две дачные территории), одетый в классическом советском стиле: черные треники с пузырями на коленях обтягивали его выпуклый живот, над трениками топорщилась фланелевая рубашонка в крупную клетку, а над всем этим царила великолепная голова, наделенная пылающими глазами и костром седых вздыбленных волос. Папа в этот момент мазал автомобильной нитроэмалью очередную свою картину на твердом оргалите. Приблизившись к картине и ее создателю, Зак выбрасывал вперед правую руку с растопыренными пальцами музыканта, откидывал назад вдохновенную голову, зажмуривался, затем снова распахивал свои огромные глаза, после чего рот раскрывался, и из этого рта выплескивался словесный поток, сверкающий всеми сверканиями мысли и чувства, какие только можно вообразить. Короче, это был невероятный человек, просто потрясающий, неимоверно талантливый и харизматичный. Впоследствии, уже в постсоветские годы, он совершил некое гениальное открытие, касающееся лучевой природы звука, написал об этом какую-то потрясающую научную работу. Юркие американцы прослышали об этом и тут же позвали его к себе преподавать – в общем, Зак уехал в Америку в середине девяностых.

А летом 1979 года они просто куда-то уехали (наверное, на юга) и предложили нам пожить в их даче. Дача Заков была побольше и попросторнее, чем утлая дачка Мендельсонов, которую мы с папой так любили. Просторность дачи Заков была важна в тот момент, потому что к папе должна была приехать погостить Милена, тогда его невеста (их свадьба состоялась через год, в восьмидесятом году) со своей четырехлетней дочуркой Магдаленой. Милена с Магдаленой (мы называли ее Мадлой или же Мадленкой) действительно приехали, и мы провели прекрасный месяц на даче Заков, где был рояль и гамак, подвешенный между двумя соснами. Вот на этой музыкальной даче мы и общались как бы с Кандинским и Кэрроллом. А, вспомнил, еще был третий постоянный собеседник – Пауль Клее. Несмотря на интеллектуальный блеск и великолепие этих собеседников-духов (три К: Кандинский, Кэрролл, Клее), мне по большому счету было безразлично, кого вызывать, – я делал это не ради тех глубоких суждений и остроумных реплик, которыми одаривали нас загадочные информационные сгустки, откликавшиеся на упомянутые имена. Я делал это ради того особого, эйфорически-взбудораженного состояния, которым сопровождались сеансы. Выше я назвал это состояние побочным эффектом. Но было ли оно, это состояние, и в самом деле побочным эффектом? Или же это был скорее «центральный» либо «стержневой» эффект, вокруг которого вращалось все остальное – вращалось блюдце, вращались остроумные реплики, имена духов, сосны, велосипеды, гости, собаки с офортными именами? Медиумическая экзальтация. Но был ли я действительно медиумом?

Этот вопрос меня часто занимал в последующие годы, когда случалось мне вспоминать о моей странной спиритической обсессии поздних семидесятых. В какой-то момент я дал обещание навсегда отказаться от спиритизма и сдержал это обещание.

Я в достаточной степени сомневаюсь в том, что я сейчас скажу, но все же скажу: в какой-то степени и в каком-то смысле я, видимо, действительно был медиумом в те годы. Во всяком случае (не всегда, но часто) я как бы знал о том, каков будет ответ духа на тот или иной заданный ему вопрос. Точнее, узнавал об этом за несколько секунд до того, как блюдце «набирало» этот ответ, указывая своей стрелкой на буквы. Естественно я не придумывал эти ответы, не измышлял их – мое сознание не участвовало в вылепливании этих слов и словесных сочетаний, просто они как бы проходили сквозь мой мозг, прежде чем быть, так сказать, высвеченными на спиритическом панно. Ощущение, что эти слова и реплики приходят извне, при этом было абсолютным. Таким образом, общаясь, например, с художником Василием Кандинским, я невольно вступал (хотя бы краем подошвы) на территорию его дядюшки, знаменитого психиатра Кандинского (синдром психического автоматизма, известный как синдром Кандинского – Клерамбо). Мне кажется, что примерно такой же эффект предвосхищающего знания о том, что сейчас «скажут» духи, наблюдался у моей мамы. Таким образом, мы составляли с ней медиумический тандем. Конечно, мы никак не воздействовали на движение блюдца, если только не допустить здесь некий бессознательный (или предсознательный) телекинез. Мы могли спокойно отойти от стола, за которым вершился сеанс, и начать, например, записывать ответы духов (что мы часто и делали), оставив других людей держать свои пальцы над блюдцем. Но эффект предзнания (предвосхищающего знания) тех ответов, что будут через секунду получены, никуда не исчезал. Наше физическое дистанцирование от спиритического поля не влияло на ход и динамику сеанса. В тех случаях, когда наши друзья и знакомые, вовлеченные нами в это дело, устраивали затем сеансы без нас (скажем, в другом городе или в другом дачном поселке, где нас в этот момент не было), эти сеансы также происходили успешно. Впрочем, не всегда, но если все же контакт налаживался, то характер ответов и персональные дискурсивные особенности тех духов, что уже были знакомы нашим друзьям по нашим совместным сеансам, оставались неизменными. Скажем, если мы «знакомили» неких X и Y с Жан-Жаком Руссо и некоторое время беседовали с ним в общей компании, а затем эти X и Y по прошествии некоторого времени, уже без нас и в другой местности, вызывали Жан-Жака на связь, то тип его шуточек, и динамика движения блюдца, и все его дискурсивные повадки – все это воспроизводилось в полном объеме, создавая у всех участников сеанса убеждение в том, что они общаются с тем же духом, с каким общались прежде. Возможно, ноосфера подбирала себе других медиумов в таких ситуациях, или же ноосфера использовала всех участников в качестве медиумов в равной степени.

Особые свойства того периода играли в этом деле безусловно важнейшую роль. Многие люди (во всяком случае в артистической и околоартистической среде) были крайне расторможены в тот период в направлении всевозможных «чудесных явлений». Увлечение мистикой, различными особыми формами духовного опыта в те годы было повальным. Я уже писал в другом контексте, что конец семидесятых – то было «время чудес». Я уже возражал и собираюсь еще раз возразить против распространенного ныне суждения, что все это являлось разновидностью социального эскапизма, что просто, мол, для независимо мыслящей интеллигенции советская власть перекрыла тогда все возможности внешней реализации, вот, мол, все и бросились в мистические бездны. Возможно, эти аспекты и сыграли свою роль в какой-то степени, но, как мне кажется, роль эта была незначительной. Впоследствии случалось мне встречать на жизненном пути социальные группы, находящиеся в гораздо более безысходных и закупоренных ситуациях, чем ситуация советской нонконформистской интеллигенции в конце семидесятых. Тем не менее мир чудес не раскрывал свои объятия. А вот в конце семидесятых взял и раскрыл. Подобное раскрытие затем произошло и в девяностые годы, но это были уже иные чудеса и иные объятия. А уж в девяностых ситуация точно не была закупоренной и безысходной, скорее прямо наоборот.

К тому же (возвращаясь в семидесятые) мы общались не только с нонконформистами и андеграундом, но также и с вполне успешными представителями официальной советской культуры, с цветущими и деятельными конформистами (такими как Солоухин или Евтушенко). Могу засвидетельствовать, что и эти люди всецело ощущали на себе воздействие мистического периода. Их тоже опьянял мистический воздух того времени.

В случае моей мамы и меня, а также в случае моего отчима Игоря Ричардовича Яворского (который частенько бывал участником спиритических сеансов, хотя ни в каких духов не верил и постоянно подчеркивал свой скепсис) наше тогдашнее увлечение спиритизмом накладывалось на более обширный круг увлечений, которые можно обозначить как парапсихологические. Мы в тот период увлеклись развитием в себе парапсихологических и телепатических способностей. Например, мы постоянно практиковали следующее: вынув из почтового ящика какое-нибудь письмо (желательно письмо от малознакомого человека, а такие письма нередко приходили – маме, например, постоянно писали читательницы ее детских книжек из всех городов СССР, писали обычно на адрес издательства, а издательство затем пересылало эти письма маме), надо было, не распечатывая, положить письмо на лоб, после чего закрыть глаза и сосредоточиться. Ну, естественно, требовались зрители для этого небольшого аттракциона – все эти штуки практиковались нами всегда как некие «игры в гостях», как разновидность светских развлечений.

Таким образом, несколько человек сидят на стульях, а один лежит на диване с нераспечатанным письмом на лбу. Когда приходит твой черед лежать на диване, ты сосредотачиваешься, или, точнее, специальным образом рассредотачиваешься, глаза закрыты, вначале ты как бы медитируешь на письмо, а потом о нем забываешь. Видишь за закрытыми веками, скажем, цифру 3, потом цифру 333, потом силуэт курицы, зеленую крышу сельского дома, молнию, столб огня, луну. Все эти образы пересказываешь остальным. Потом вы распечатываете письмо и читаете, например, такой типа текст.

Дорогая тетя Ирина! Пишет вам ученица 3 «Б» класса нашей школы Баранова тоже Ирина. Я учусь хорошо, но бывают тройки. Мы живем в деревне недалеко от Кременчуга. У нас хозяйство. Есть куры, утки, гуси. Кролики тоже. Я очень люблю с ними заниматца. 3 дня назад сгорел дом в нашей деревне. Там жили люди, но они уехали на Кавказ. Дом стоял пустой и в ниго попала молния. Я ходила на пожарисче и нашла там вашу книжку «Два очень смелых кролика». Она совсем ни обгорела. Я взяла ее себе. Мне очень панравились ваши стихи. Особенно стих «Два очень смелых кролика».

Два очень смелых кролика

Залезли на Луну

И долго нарушали

Ночную тишину.

Они там хохотали,

И грызли сухари,

И спать нам не давали

До самой до зари.

Еще мне очень нравится стих про собаку:

Жила-была собака.

Она была большая.

И был у той собаки

Огромный рыжий хвост.

Когда она, бывало,

Бежала по дороге,

За нею пыль вставала

Почти до самых звезд.

Оба стихотворения описывают подъем, воспарение. Кролики залезают на Луну. Воображаемая собака разрастается в размерах и становится гигантской, пыль взлетает к звездам – мы жили тогда в воспаряющем мире. Короче, мы с мамой, как два очень смелых кролика, постоянно практиковали разные парапсихологические игры. Игорю Ричардовичу не нужно было развивать в себе телепатические способности, они и так у него имелись в избытке. Он был абсолютным чемпионом в распространенной игре «поиски спрятанного объекта». Игра простая и всем известная: один человек выходит из комнаты, а оставшиеся прячут некий объект, некую вещь, стараясь, чтобы найти ее было непросто. Вышедший человек возвращается, все в комнате знают, где спрятан объект, а этот человек не знает, его задача – найти объект, телепатически выудив информацию о его местонахождении из сознания присутствующих. У Игоря это занимало минимальное время. Он просто входил в комнату, замирал на пару минут с отсутствующим видом, ни на кого не глядя, не озираясь по сторонам, затем уверенно направлялся туда, где был спрятан объект, и мгновенно находил его. Всех это очень поражало. Игралась и другая, не менее распространенная игра: два человека сидят в разных углах комнаты, повернувшись друг к другу спиной. Один из играющих рисует нечто простое на бумаге: треугольник, дом, дерево, яйцо, квадрат, звезду, самолет, лестницу, окружность, спираль, овцу или пуделя… Задача второго играющего сосредоточиться (ну или, наоборот, рассредоточиться) и увидеть за своими закрытыми веками то, что нарисовал первый играющий. Затем повторить рисунок. У нас неплохо получалось. В общем, мы часто практиковали такие штуки, но эти простые игры не сопровождались таким странным эйфорическим приходом, который неизменно сопутствовал спиритическим сеансам (не просто сопутствовал, но, полагаю, был условием успешного осуществления этих сеансов).

В конце девяностых годов я написал эссе под названием «Медиум и сомнамбула». Наполовину эссе, наполовину рассказ. Но, каковы бы ни были жанровые особенности этого текста, я его потерял. Где-то посеял или оставил блокнот с этим эссе-гляссе. Словом «гляссе» во времена моего детства называли популярный тогда напиток – горячий кофе, куда брошен шарик мороженого: в наши дни напиток вышел из моды, и, наверное, следует порадоваться этому обстоятельству, потому что такое сочетание горячего и холодного может оказаться не совсем полезным для пищеварительных органов, так же как и для зубной эмали. В этом эссе-рассказе я постарался сравнить два состояния (одно испытанное мною в детстве, другое – в отрочестве).

Этим состояниям, этим разновидностям опыта (хотя они были так непохожи друг на друга) я склонен был приписывать предвосхищающее значение в отношении глубоких психоделических погружений, имевших место в девяностые годы. Я вырос на Пресне, близ Предтеченского переулка, поэтому назову такого рода предвосхищающие переживания «предтеченскими». Речь идет, как вы уже поняли, о сомнамбулизме и спиритизме.

В детстве (в период приблизительно от семи до одиннадцати лет) я страдал странной формой лунатизма. Луна, впрочем, не играла в этом лунатизме никакой роли. Да и слово «страдал» здесь не вполне уместно: эти сомнамбулические состояния, которые меня время от времени посещали, невозможно назвать приятными, скорее, они были так себе, даже, пожалуй, гнетущими, и я был рад избавиться от них, но все же слово «страдал» слишком сильное для их описания. Это не было страданием, как, впрочем, и удовольствием. Это было нечто иное.

В доме на Речном вокзале, где мы жили, кипела светская жизнь. Этот длинный, семнадцатиэтажный дом на ножках, возвышающийся в череде своих собратьев на северо-западной окраине Москвы, был заселен художниками. Соответственно, все безудержно общались. Вечерами родители укладывали меня спать и, дождавшись, пока я усну, уходили тусоваться с друзьями в какую-либо из дружественных квартир нашего зеленоватого дома.

Оставшись в одиночестве, я какое-то время мирно спал. Но затем неизменно просыпался и вставал, пребывая в странном состоянии. То есть я просыпался лишь отчасти, какая-то (и весьма значительная) часть моего сознания продолжала спать, но при этом я ходил и действовал. Надо сказать, что состояние это я в общем помню, оно не целиком покрыто пленкой амнезии. Состояние достаточно неприятное. Для его описания я обычно пользовался словом «гул». Гул множества сплетающихся голосов.

Сознание представляет собой голос. Внутренний голос. Голос мысли. Голос этот может быть расщеплен диалогически, его хватает даже и на триалог в некоторых случаях, но если этот внутренний голос чересчур мультиплицируется, тогда растерянное «я» исчезает во внутренней толпе.

В состоянии сомнамбулизма голос сознания превращается в гул голосов, звучащих одновременно, сливающихся в некую квазиаудиальную кашу: как вот если за стеночкой происходит многолюдное сборище и каждый там гундосит нечто свое, не прерываясь, не прислушиваясь к речам собеседников. Сплетенный, дикорастущий, хаотический лес голосов – так звучит сомнамбулическое сознание. В этом лесу голосов ты не в состоянии обнаружить свой собственный голос и диалогически противопоставить его голосу Другого. Все эти симультанно звучащие в сознании голоса – они все одновременно свои и чужие, свои-чужие. Вот ты и ходишь, как говорится, сам не свой. Ходишь сам-чужой, иначе говоря. Ходишь, будучи не в силах опознать себя в себе.

Пребывая в этом «состоянии гула», то есть ничего почти не соображая, будучи как под гипнозом, я одевался, причем одевался с особой тщательностью, выходил из квартиры и точно приходил туда, где в тот момент находились мои родители. Стоило мне услышать голос любого человека, доносящийся до меня извне, как я тут же действительно пробуждался, начинал осознавать происходящее и вообще возвращался в состояние вполне осмысленного детского существа. Изнутри моего субъективного опыта это выглядело так: вот я сплю и вижу сны, а потом хоп – проснулся, сижу полностью одетый за столом, вокруг слегка пьяные веселые взрослые, застолье, блеск глаз, сверканье рюмок и бокалов, салаты, размазанные по тарелкам, кто-то хохочет, кто-то задвигает интеллектуальную телегу, кто-то флиртует. Мои родители и их друзья – все привыкли к моим ночным появлениям. Все знали, что если в разгаре вечеринки звенит дверной звонок, то это я. Обратно спать меня уже не отправляли, таким образом я достигал желаемого результата – тусоваться вместе с родителями и вообще вместе со взрослыми. Этого и желало мое бессознательное, придумавшее для достижения своей цели такой вот сомнамбулический трюк.

Все обращали внимание на следующие два обстоятельства. Я никогда не ошибался в выборе квартиры, куда я направлял свой шаг лунатика. Выбор был, правда, не особо велик, в целом четыре возможные локации, но за несколько лет моих ночных хождений в несознанке я ни разу не «промазал», ни разу не явился по неисправному адресу. Так что в данном случае к лунатизму примешивался легкий, ненавязчивый элемент телепатии. Даже если допустить, что в некоторые вечера я мог услышать перед засыпанием (что называется, краем уха) какие-то родительские разговоры или обрывки разговоров, выдающие их намерения отправиться попозже в гости в одну из упомянутых дружеских квартир, то в другие вечера решение, к кому идти, принималось уже после моего погружения в сон. Соответственно, слышать этого я не мог.

К тому же ходил я не только на Речном вокзале, но и, скажем, в Коктебеле. Там я шел по ночному, благоухающему, майскому или июньскому парку. Порою присутствовала даже луна, так что я мог вполне сойти за классического лунатика. Торопливые ежи, пофыркивая, перебегали по дорожкам, пересекая путь сомнамбулы. В коктебельском доме творчества присутствовал более размытый и обширный выбор локаций, где могла находиться моя мама, выпивая с друзьями и смеясь, но я и тут не ошибался, точнее, мое бессознательное не ошибалось, и я точно приходил в нужный коттедж, где звенели воодушевленные компанейские разговорчики.

Второе, на что все неизменно обращали внимание, обсуждая тему моего лунатизма: я являлся всегда одетый с подчеркнутой, какой-то особенной аккуратностью (я уже упомянул о ней). Этот момент мне кажется интересным. В обычном своем бодрственном состоянии я не то чтобы был неряхой (этого не потерпели бы мои родители), но и не отличался особым педантизмом в одежде: вполне могла у меня торчать рубаха из-под свитера или волочиться за ботинком шнурок. Но в «состоянии гула» я тяготел к тому, чтобы разыскать совершенно чистую и выглаженную одежду и напялить ее с поразительной дотошностью, шнурки на кроссовках были завязаны идеально, рубашка застегнута до последней пуговицы.

Поэтому я хорошо понимал абсолютную чистоту и идеальную упорядоченность одеяний белоснежного лунохода Мидлера, которого возраст и нейростатус погрузили в непрерывное сомнамбулическое состояние. Когда сознание теряет свою форму, когда внутренний голос теряется среди белого шума, тогда безлунный лунатик бессознательно пытается компенсировать свою диссоциацию обретением внешней формы – упорядоченной конвенциональной одежды. Мне кажется, я помню, как в лунатизме с педантическим упорством снимал пылинку за пылинкой с рукавов своего свитера, собираясь на очередную сомнамбулическую прогулку. Поведение, совершенно не характерное для бодрствующего меня.

Сравню сознание со шнурком, раз уж я три раза упомянул о шнурках в рамках данного повествования. Чтобы «быть в себе», то есть чтобы продеть шнурок в дырочку на ботинке, нужно, чтобы конец шнурка стягивала специальная трубочка или колпачок, то есть некий хуй шнурка, вслед за которым и весь шнурок втягивается в пизду вменяемости. Но когда эта трубочка-колпачок соскакивает, тогда конец шнурка распушается (происходит упомянутая мультипликация внутреннего голоса), и тогда шнурок сознания сложно продеть в дырочку адекватности.

Итак, в нежном возрасте я осознал, что «я» – это «эффект Другого»: голос Другого собирает воедино наш внутренний голос и выводит нас из бессознательного режима. В русском языке (в отличие от иных языков) образ Другого обладает априорной дружественностью: Другой – это Друг. Русский язык располагает повышенной степенью доверия к Иному. Многие чужеземные странники отмечали особую любовь русских к иностранцам. «Возлюби ближнего своего больше самого себя», – заповедал Иисус Христос, и полагаю, нам, носителям русскоязычного сознания, следование этой заповеди кажется делом непринужденным. Можно добавить: только посредством ближнего своего ты сможешь не только лишь полюбить самого себя, но и вообще быть самим собой.

В некоторых славянских языках (например, в чешском) слово «другой» (druhej) обладает числовым значением: «другой» означает «второй». Арабская цифра 2 похожа на фигуру, идущую вперед, но оглядывающуюся назад (если иметь в виду, что читающий взгляд движется слева направо). На кого оглядывается Двойка? Конечно же, на Единицу. Арабская единица (в отличие от статичного латинского столбика) тоже обладает ретроспективной динамикой. Арабская единица изображает человека, протянувшего руку свою назад – в направлении, противоположном направлению заданного движения. К чему тянется рукой своей Единица, застывшая в нерешительности, в сомнамбулической растерянности? Конечно же, к Нулю. К изначальному Ничто, к пустой своей скорлупе, из которой она только что вылупилась, к той овальной или же круглой дверце, из которой она вышла. Ее тянет обратно в Ничто, она желает ощупать, исследовать сферу своего происхождения. И Единица совершила бы этот регрессивный шаг назад, она рухнула бы в изначальный Ноль и растворилась бы в нем – если бы не Двойка. Двойка решительно двигается вперед, в направлении от Нуля. Но при этом оглядывается назад, на Единицу, чтобы увлечь ее за собой, в путь. Другой – это Двойка, то есть Другой – это проводник, сталкер, и он шепчет: «Follow me, darling!» Другой – это оглянувшийся на тебя Друг, желающий знать, почему ты цепенеешь в лунатической подвешенности.

Поэтому блуждание лунатика (гулкая прогулка) – это всегда поиск Другого, продиктованный желанием услышать иной голос и тем самым воссоздать себя в себе. Поэтому пускай западные философы не морочат нам головы всякой хуйней типа «Ад – это другие». Пошел в пизду тот, кто это сказал! Другие – это рай![2]

Итак, я прогуливался, бывало, ночами по тропам Гула, пока самостоятельно не додумался до простого приема, избавившего меня от ночных сомнамбулических хождений. Хотя мне и нравилось тусоваться с родителями в ночных компаниях, но само состояние сомнамбулы мне не нравилось. Я терпеть не мог это состояние, поэтому мне пришлось проявить некоторую изобретательность, чтобы исцелить себя. Это оказалось несложно. Обратив внимание на пробуждающую силу голоса, приходящего извне, я стал засыпать с включенным радиоприемником.

Равномерное струение радиоголосов полностью избавило меня от ночных хождений. Я слушал радио перед сном и под него засыпал, не выключая. Слушал я, как правило, Би-Би-Си. Чередование женских и мужских голосов дикторов убаюкивало меня, как мерно раскачивающаяся колыбелька инь-ян. За передачей «Глядя из Лондона» следовала литературная программа, где в те времена читались «Колымские рассказы» Варлама Шаламова. Прослушав очередной колымский рассказ, я мирно засыпал и спал сладко до самого утра, без лунатических псевдопробуждений. Это кажется странным. Описываемые в этих рассказах миры крайне чудовищны и безутешны, поэтому сейчас мне представляется поразительным, что я использовал их в качестве «сказок на ночь».

Все же я был довольно загадочным малышом, судя по всему. Но в этих тусклых и леденящих историях обнаруживал я некий сильнодействующий транквилизатор.

Состояние сомнамбулы я называл Гулом, теперь же на смену Гулу пришел ГУЛАГ. Точнее, взгляд на ГУЛАГ: взгляд из Лондона на Колыму.

Итак, в своем утерянном эссе «Медиум и сомнамбула» я желал провести сравнительный анализ двух диаметрально противоположных состояний – состояние спирита (медиума) и состояние лунатика. Впрочем, диаметрально противоположными эти состояния оказались только в сфере моего личного опыта. За пределами этой личной сферы медиума нередко представляют или изображают как фигуру, погруженную в транс. В любом случае в том эссе я рассматривал (как уже было сказано) эти состояния в качестве вводного периода к тому захватывающему путешествию в мир свободных диссоциаций, которое я и мои друзья предприняли в конце восьмидесятых и в девяностые годы.

Я не случайно вспомнил о Мидлере в начале своего рассказа о спиритизме. Его белоснежная фигура постоянно маячит за спиной данного повествования. Его шаг лунохода, его равномерное и неуклонное перемещение по улицам дачного поселка… Луноход был сомнамбулой, но был ли он медиумом? Во всяком случае фамилия его говорит «да». Я не знал и не знаю немецкого (каковому факту я склонен приписывать некое преувеличенное значение), однако уже тогда вынужден был заниматься английским. Эти занятия не радовали ленивого ребенка, но все же я знал кое-что о слове middle – «середина, средний». Соответственно, посредник. Соответственно, для моих ушей «мидлер» и значило «медиум». Medium is a message – так звучит один из символов веры нашего времени. Хотя я не всегда обожаю наше время и его символы веры, но в данном случае готов подписаться под этим высказыванием двадцатью пятью своими именами либо же тридцатью чужими именами, как поступил светлейший князь Потёмкин в тексте Пушкина «Разговоры за табльдотом».

Я не стану воспроизводить свои рассуждения 1997 года, не стану предпринимать биоаналитическое исследование медиума и сомнамбулы (надо было лучше следить за блокнотом), вместо этого спрошу лишь об одном: где располагается точка пересечения этих двух фигур (если они вообще пересекаются)?

Конечно, можно сказать, что эта точка располагается в таинственной сфере конституционных особенностей. Вполне вероятно, что я был в один период жизни сомнамбулой, а в другой период медиумом в силу одних и тех же конституционных причин, но при этом в недрах того спиритического периода конца семидесятых мне иногда казалось, что загадочные информационные сгустки, откликавшиеся на имена Руссо, Кэрролл, Кандинский, Клее, Набоков, Ричард, Розалия Криг (прабабушка моего отчима) и на другие имена, – что все они были некими бесплотными сомнамбулами, которых пробуждал к диалогу голос взывающего. Теперь мне уже так не кажется. Теперь я вообще ничего не думаю на этот счет. Никаких суждений, никаких даже гипотез. Никакого теоретизирования по сути. Простой легкомысленный рассказ в духе разговоров за табльдотом.

Глава тридцать шестая

Охотник

Воображая себе возможный спор между спиритом-апологетом и спиритом-скептиком (такой диспут, на моей памяти, никогда не состоялся, разве что у меня в голове), должен сказать следующее, как бы от лица апологета: я не был знаком с текстами Руссо тогда, я вообще ничего о нем не знал, кроме смутных сведений о том, что он принадлежал эпохе Просвещения и как-то повлиял на Великую французскую революцию. Но впоследствии, когда со спиритизмом уже было покончено, я иногда скучал по беседам с остроумным Жан-Жаком. Поэтому в какой-то момент я выудил из родительского книжного шкафа его «Исповедь» в русском переводе и прочитал ее. Чтение это изумило меня – в процессе чтения меня не покидало совершенно достоверное ощущение, что я читаю текст, написанный очень хорошо знакомым мне человеком: я узнавал все его шуточки, особый вкус его веселости, легкость повадок и притворных сожалений, узнавал все обороты и развороты мысли – все это казалось мне глубоко и пронзительно знакомым. Так читают роман, вышедший из-под пера близкого друга. Само отношение автора к словам и словесным сочетаниям, его насмешливо-сентиментальная лексика – все это до дрожи напоминало мне те годы, когда пальцы мои зависали над блюдцем.

На это спирит-скептик в моей голове спешит заметить: да, это так, но при этом наш Жан-Жак явно не знал французского языка. Пару раз оказывались за спиритическим столом люди, которые этот язык знали, и они пытались общаться с Жэ-Жэ по-французски, но галльский писатель отвечал весьма уклончивыми и ускользающими фразами, продолжая упорно изъясняться исключительно на русском. Создавалось впечатление, что он не вполне понимает вопросы, которые ему задавали по-французски.

В те времена эта подозрительная «русскость» нашего друга не казалась мне странной. «Он же Руссо, – думал я, – значит, русский, получается». Поскольку этот дух существовал среди букв, причем среди букв русского алфавита, его русскость, снабженная галльской игривостью, казалась естественной. По всей видимости, он был подключен исключительно к русскоязычному литфонду, включая русскоязычные переводы всех иностранных авторов.

В доказательство вышесказанного поведаю следующий поразительный эпизод. Как-то раз, будучи с мамой в Коктебеле (и живя, как тогда говорили, «на Литфонде», то есть в Коктебельском доме творчества писателей), мы попросили Жан-Жака рассказать нам сказку. Жан-Жак почему-то рассказал нам сказку о бароне Мюнхгаузене.

Это была сказка про охотника, из разряда охотничьих баек. Я ухитрялся записывать за Жан-Жаком. Это требовало определенной сноровки: левую руку я держал над блюдцем, а правой записывал слово за словом. Сейчас не помню, какую именно из охотничьих баек выдумщика-барона пересказал нам Руссо. Про вывернутую наизнанку лису? Про уток, пронзенных раскаленным шомполом и зажарившихся прямо в воздухе? Про вишневую косточку, которой барон выстрелил в оленя, после чего у того меж рогов выросло вишневое дерево? Конечно, мы с мамой знали эти истории (кто ж их не знает?), но помнили их достаточно смутно, в общих чертах.

Каково же было наше изумление, когда, вернувшись из Коктебеля в Москву, мы разыскали у нас дома книжку историй о Мюнхгаузене и сличили два текста: текст, напечатанный в книге, и текст наших записей, сделанный «с голоса» Руссо (в данном случае, конечно, не с голоса, а «с блюдца»). Эти два текста оказались идентичны. То есть они совпадали не просто по содержанию – они совпадали слово в слово! Руссо не просто рассказал нам одну из известных историй о Мюнхгаузене, но воспроизвел дословно именно тот перевод на русский текста Распе, который содержался в принадлежащей нам книжке.

Что он нам этим хотел сказать? Возможно, вы поднимете меня на смех за то, что я склонен приписывать некие намерения такому неопознанному явлению, как наш спиритический Жан-Жак. Но я себя на смех не подниму, с Вашего разрешения. И почему он выбрал именно Мюнхгаузена? И почему именно охотничья байка?

Полагаю, что это была глубокомысленная шутка в его духе. Таким образом (вполне ненавязчиво, тактично, не без иронии) он сообщал нам нечто украдкой – нечто значимое, касающееся его собственной природы: природы интеллектуального трикстера, непосредственно сообщающегося с архивом русскоязычного литфонда – сеанс ведь происходил на территории Литфонда, как я уже сказал. Он дословно воспроизвел текст, как если бы он прочитал его с листа, – текст, содержащийся в наших сознаниях в виде лишь смазанного воспоминания. Текст про охотника. В русском языке слово «охотник» обладает двойным смыслом. Охотник как hunter, промышляющий дичь, и охотник как желающий, как хотящий. Мюнхгаузен – враль, он демонстрирует волю к фантазму. Он есть охотник за фантазмами. Он выворачивает лису наизнанку: так обнаруживает свою изнанку желающий и желанный текст.

Глава тридцать седьмая

Сестры Берг

В каждом русском ландшафте должны, по идее, обитать некие три сестры. Обитали они и в хвойном ландшафте дачного поселка Челюскинская. Непосредственно за спиной утопического здания дома творчества теплился идиллический садик за низкорослым заборчиком, а в садике, как серебряный рубль в ладошке оборванца, сидела избушка с верандочкой, где летними вечерами раскочегаривали классический самовар на еловых шишках. Это был домик директора дома творчества «Челюскинская». Звали директора Рейнгольд Генрихович Берг. Он происходил из русских поволжских немцев. Во время войны с Третьим Рейхом поволжских немцев выслали в Сибирь в качестве народа, этнически связанного с неприятелем, а значит, неблагонадежного. Семья Берга также подверглась репрессиям, да и сам он провел юные годы в сталинских лагерях. Это не сломило стойкого поволжского немца, и он сделался художником. Был он добр той особенной немецкой добротой, которая встречается только у немцев, если уж судьба сделала их добрыми. Лев Толстой виртуозно описал эту доброту в образе Карла Иваныча, его детского гувернера. Встречаются добрые немцы и у Лескова – можно вспомнить почти святого германца из его повести «Островитяне». Набокову тоже удавалось описание немецкой доброты, что особенно выгодно выглядит на фоне его общей германофобии. Короче, добрый немец – значимый герой в русской литературе.

Обликом своим Рейнгольд Генрихович напоминал Санта-Клауса, но не пузатого и низкорослого, а, напротив, вполне рослого, поджарого и крепкого. Он обладал черно-седой бородой и такими же усами, наливными щеками с зимним румянцем, обладал также блестящими выпуклыми стеклами очков. Ну и конечно, как в сказках, были у этого доброго человека три дочери, три сестры – Оля, Маша и Надя. Ну и еще была у него жена Ингрид Николаевна – мачеха двум старшим его дочерям и мать младшей. Опять же, как в сказках, при добром и мягкосердечном отце была она злой мачехой, да и в целом отличалась злобностью и стервозностью, хотя в молодости, возможно, была недурна собой.

Эти три сестры мощно впечатались в мое детское сознание. Старшая Оля была красавицей строгой, с повелительным голосом, с повадками царицы, но не капризной и взбалмошной царицы, а очень дисциплинированной, собранной и отчасти суровой. Я не любил ее, точнее, побаивался, так как по просьбе моего папы она занималась со мной английским (вечно со мной кто-то занимался английским). Зато я обожал среднюю сестру – Машеньку Берг, веселую девочку с румянцем во всю щеку. Мы с ней дружили, и это была велосипедная дружба: то и дело мы вскакивали на велики и уносились вдаль – огромный кусок северо-восточного Подмосковья сделался территорией наших стремительных велосипедных скольжений. Мы докатывались до Сергиева Посада (тогда Загорск), чтобы поглазеть на запредельные церкви, мы ездили купаться в Клязьминском водохранилище, мы пиздили яблоки в яблочных садах, мы валялись на железнодорожных насыпях, прикалываясь над тем, как вибрирует земля при приближении поезда. Ну и, конечно, почти каждый день мы докатывались до Тарасовки (следующая станция после платформы Челюскинская), где находился невероятный грузинский ресторан «Кооператор» – легендарное местечко, в шестидесятые годы излюбленное подмосковными криминальными авторитетами. Этот ресторан описан в замечательной детской книжке Юрия Коваля «Приключения Васи Куролесова», там забивают стрелку бандит Батон с бандитом Рашпилем. Мы подружились с поваром-грузином из этого ресторана и покупали у него манговый сок и горячий грузинский лаваш. Роскошное сочетание кисловатого свежеиспеченного лаваша с тягучим и сладким манговым соком.

В общем, мы всячески блаженствовали, но потом решили вовлечь в наши блаженства самую младшую из сестер – Надю. Это потребовало от нас особых педагогических усилий, потому что Надя была дауном.

Впоследствии я вычитал где-то, в какой-то мистической литературе (кажется, у Рудольфа Штайнера), что каждый человек для своего спиритуального или же аурического развития (или еще какого-то развития, в общем, духовного) должен хотя бы раз подружиться с дауном. Это якобы почти так же круто, как дружить с ангелом. Тогда я еще об этом не знал и очень бы удивился, если бы узнал. На ангела Надя Берг, по моим тогдашним представлениям, не походила, но, возможно, она все же являлась ангелом в какой-то степени.

В общем, я очень привязался к ней, а она привязалась ко мне. Называла она меня Пася – звук «ш» она не произносила, как, впрочем, и еще несколько звуков. Росла она без особого пригляда. Никто ею пристально не занимался. Ингрид Николаевна часто срывалась на дочках, старшие бесили ее тем, что не родные. Младшую она, кажется, воспринимала как свой личный позор, как оскорбительное клеймо на лбу – такое клеймо ни смыть, ни спрятать. Но добрый Рейнгольд Генрихович любил их всех.

Мы с Машей Берг решили взять шефство над Надей и начали целеустремленно развивать различные ее способности. И, надо сказать, мы довольно быстро добились впечатляющих результатов. Мы научили Надю кататься на велике и играть в пинг-понг. Постепенно все это стало получаться у нее вполне сносно.

Затем мы стали учить ее читать. Над нами все смеялись горьким смехом: мол, это будет полный провал. Но когда Надя, не без труда и со своим специфическим акцентом, но все же прочла вслух заголовок из газеты – тут у всех просто отвисла челюсть. Ее родители чуть в обморок не упали от изумления, потому как некие медицинские специалисты уверили их, что такое в принципе невозможно. В общем, мы очень гордились достигнутыми результатами, а сама Надя была страшно рада, что мы с ней так много занимаемся: она постоянно требовала от нас новых занятий.

Ее ангельская природа не переносила никакого зла. Любые намеки на насилие или агрессию вызывали истерику и безутешные слезы. Рыдая, она падала на пол и стучала по ковру руками и ногами. Чаще всего это происходило в комнате, где все смотрели телевизор. Наде тоже хотелось смотреть телевизор, он ее сильно завораживал, но в телевизоре постоянно кто-то кого-то обижал или мучил: даже в мультике «Ну, погоди!» и в других детских мультиках (учитывая, что они были советские, то есть достаточно мягкие, гуманные, с закругленными уголками) постоянно происходила какая-то жесть: Волк тупо хотел сожрать Зайца, а Заяц в ответ садистически подвергал Волка разным чудовищным испытаниям – все это вызывало у Нади слезы, бесконечные слезы, безутешные слезы… Иногда довольно сложно бывало ее успокоить или отвлечь.

Взирая на ее слезные припадки, я вспоминал свою собственную гиперчувствительность периода раннего детства: я горько рыдал, когда во дворе обрезали тополя, мне казалось, что им больно. Я отворачивался от телевизора в те моменты, когда Остап Бендер (слишком брутально, на мой взгляд) вспарывал ножом обивку гамбсовских стульев, надеясь обнаружить в них спрятанные сокровища. Впоследствии суровость школ и детских больниц отучила меня от этой, почти даунической, чувствительности. Но до сих пор я не переношу фильмы ужасов. Это довольно странно, если учесть, что сам я в детские годы много нарисовал жестоких или чудовищных картинок. Меня не мучает то, что выходит из-под моей собственной руки, но чужую продукцию такого рода я иногда избегаю.

Как-то раз мы взяли Надю в гости к одной таинственной старухе.

Каковы законы подмосковного ландшафта? Железная дорога всегда рассекает этот ландшафт пополам, и если с одной стороны железнодорожного полотна (меня всегда изумляло употребление слова «полотно» в данном контексте) вы обнаруживаете какой-либо мир, то будьте уверены: по другую сторону ж/д полотна вы обнаружите мир совершенно иной.

Полотно в данном случае выступает как суфийская Завеса, как пелена, скрывающая одну реальность от другой. Но есть простая дощатая дорожка, вибрирующая в честь обещанного приближения все еще невидимого поезда. По этой дорожке мы с вами переходим на Другую Сторону – всего лишь на другую сторону железнодорожного полотна. За нашими спинами полотно превращается в полотнище гремучего флага: это поезд все же нагрянул и пронесся, грохоча, в сторону Владивостока. Но мы не станем оглядываться на него: нас манит удивительная тропинка, сбегающая вниз с железнодорожной насыпи. Не оглядывайтесь на поезд! Пусть этот состав дальнего следования протащит свои окошки в ту самую даль восточную, дальневосточную, о которой желает рассказать табличка с обозначением маршрута на каждом вагоне – наклонные буквы приглашают в путь и, бывает, пролетают они так быстро, что их и не разобрать. Взмахнет чья-то рука в открытом окошке, улетит обратно в Москву недокуренная сигарета (она второпях решила остаться дома, видно, забыла что-то в покинутой столице).

Поезд проходит, и снова его нет как нет,

Вздрогнут стволы вдоль железной дороги, сверкая.

Рядом подсолнух, как царский большой эполет,

Тяжкую голову клонит на крышу сарая.

Дальше малинник, и в сладкой его глубине

Столько заманчивой тени и ягод таится.

Только крапива погладит по голой спине,

В окошке сарая кусок полинялого ситца.

А за сараем – парник и на стеклах брезент

С лужицей желтой, что помнит про дождик вчерашний.

Мусор какой-то, обрывки капроновых лент,

Чье-то письмо, чей-то почерк капризный, бесстрашный.

Александр Блок произвел один из самых кратких социально-психологических анализов за всю историю словесности в строках «молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели». Имеются в виду вагоны: в царские времена желтые и синие – вагоны первого и второго класса, зеленые – дешевые, народные. Состоятельные классы не имеют право на открытые проявления своих чувств, а народу терять нечего, поэтому он плачет и поет. В советские времена все вагоны стали зелеными (иногда красными), и во всех плакали и пели, а также блевали, орали матом, исповедовались, целовались, курили в тамбуре, пили водку, чай и томатный сок, разгадывали кроссворды, жрали с газеты жареных куриц и вареные яйца, хохотали, пердели, дрались, сопели… Народ победил, поэтому вел себя непринужденно. Сейчас, при постсоветском капитализме, вагоны стали серо-красными, ну и что – плачут в них? Поют ли? Ну да, плачут и поют по-прежнему, да и почти все остальное делают из вышеперечисленного, только вот курить в тамбурах теперь нельзя, да и вообще появилась какая-то чинность, какая-то пришибленность – нечто из области желтых и синих, хотя теперь эти цвета ассоциируются с Украиной, а не с высшими классами общества, то есть с теми, кого в девятнадцатом веке называли «чистая публика» – до наступления эпохи массовых гигиенических норм. А тогда, в семидесятые, зеленые и красные вагончики проносились быстро, с алкоголическим задором.

Все же вы оглянулись на поезд, как видно, а ведь вас просили не оглядываться! Ну все, пиздец вам, читатель, теперь вы превратитесь в соляной столб. Впрочем, я и к соляному столбу могу обратиться с рассказом о таинственной старухе.

За железной дорогой находился поселок старых большевиков. Ну, то есть он так официально и назывался – Поселок старых большевиков. Дачные участки здесь были огромные, лесные. Идешь вдоль заборов, а за заборами стеной стоит лес, никаких домов не видно – они прячутся в глубинах обширных лесных квадратов. Здесь обитала таинственная старуха, которую мы иногда навещали среди наших велосипедных блужданий. Таинственная старуха обитала на не менее таинственной даче. Впервые я там оказался благодаря Сапгиру и Холину.

Как-то раз они приехали в Челюскинскую и позвали папу моего и меня в гости на эту дачу, где они собирались жарить шашлык на костре, пить вино и читать вслух свои стихи.

Шашлык, действительно, жарили, стихи читали, вино пили. Шашлык вкусный, стихи великолепные, но не это впечатлило меня, поскольку мне и до этого случалось отведать шашлыка, а уж стихи Сапгира и Холина я слышал постоянно, поскольку эти два поэта были ближайшими друзьями моих родителей. И оба очень любили читать вслух свои стихи. Особенно это касалось Сапгира. Казалось, он раскрывает свой радостный рот только для того, чтобы расхохотаться, укусить кусок мяса, политого острым соусом, выпить глоток вина, отвесить картавый комплимент какой-нибудь даме. Ну и, конечно, вслед за этим из его рта немедленно вылетало (изливалось, выпархивало) только что написанное стихотворение. Как правило, гигантское, тяготеющее к поэме и переливающееся, как атласная лента. С его неразлучным другом Холиным они были как Шар и Палка. Холин прямой, сухой, длинный – как бы дзенский посох пробуждения. Подразумеваю плоскую палку, которой дзен-мастер бьет по плечу медитирующего ученика, чтобы тот не уносился в грезы. Сам Холин любил уноситься в поэтические грезы, но на окружающих желал действовать как отрезвляющий мудрец. В общем, я знал этих двух гениев с моего младенчества, поэтому потрясли меня не они, а загадочность этой дачи и поразительная, несколько даже мрачная, сказочность ее обитателей.

Старуха, хозяйка дачи, была то ли старой большевичкой, то ли вдовой старого большевика. Молодость у нее, видимо, выдалась богемная; она, судя по всему, привыкла общаться с поэтами и художниками; возможно, она когда-то вращалась в футуристических и супрематических компаниях, хотя сама занималась, кажется, наукой. Дожив до баснословной (как мне казалось) старости, она сохранила привычку окружать себя экзотическими фигурами из артистического подполья. В те годы жива была еще плеяда таких мощных богемных старух. В Коктебеле – Мария Николаевна Изергина и Наталья Васильевна Голицына. В Переделкино – Тамара, вдова Исаака Бабеля, она же вдова писателя и драматурга Всеволода Иванова, мать известного структуралиста Николая Всеволодовича Иванова по прозвищу Кома. Все эти старухи всегда жили на дачах, постоянно курили (в основном папиросы), пили крепкий чай и вино, отличались ясным умом и отточенными манерами светских львиц старой школы. Как звали челюскинскую старуху, не помню. Она была сухощава, с длинным лицом, всегда покрытым настолько плотным красочным слоем косметики, что лицо казалось маской. По сути, это и была почти совершенно застывшая маска – шевелился только рот, когда она говорила или затягивалась папиросой. Глаза смотрели как бы сквозь прорези – умный, внимательный взор. Ни намека на сенильную рассеянность или летаргию. Степень ее древности выдавали руки: они словно бы состояли из сплошных отполированных узелков, нечто из мира древесных окаменелостей. Когда я смотрел на ее руки, мне казалось, что она являлась глубокой старухой уже во времена футуристов. Когда эти руки были молодыми? Может быть, в царствование императора Яо, что обладал шестью сосками на груди, как утверждает китайское предание? Не знаю, имелась ли у нее какая-либо родня, никогда не встречал никого из них на ее даче. Но жила она на даче не одна. Постоянно находились там еще два человека – облики этих людей казались неизбежным шлейфом той глубокой и несколько леденящей тайны, которая наполняла собой ту старую женщину.

Это были Горбун и Змеелов. Но прежде чем рассказать о них, пророню несколько слов о самой даче.

Просторный дом когда-то сложили из таких же мощных хвойных стволов, как и те, живые, что окружали его со всех сторон. Скрипучая древесная тьма засела в этом доме, как водяной паук под мельницей. Даже если зажигались лампы в истертых пергаментных абажурах, их восковой свет все равно не достигал темных углов и закоулков. Многочисленные комнаты напоминали огромные шкафы, случайно упавшие в обморок. Везде висели картины в темных рамах: небрежная смесь реалистических ландшафтов с творениями андеграунда: кошмарные сны, геометрические фигуры, виньетки, циркачи, лошади… Ни одной семейной фотографии, ни одного фамильного портрета. Ни одного изображения самой хозяйки, хотя в молодости она, наверное, считалась красавицей и должна была, в соответствии с обычаями тех времен, позировать своим друзьям-живописцам. Ни одной иконы, конечно же. В семидесятые годы даже глубокие атеисты любили украшать свои жилища иконами, но здесь – Поселок старых большевиков все же. Хотя ничего большевистского также не проскользнуло на бревенчатые стены. Самым невероятным в этом доме была веранда – гигантская, не открытая и не застекленная, но плетенная из лыковых лепестков, будто великанская корзина или грандиозный лапоть. В корзинчатых стенах веранды – огромные круглые окна без стекол, и в этих кругах сразу же вплотную стоит лес: огромный кусок скрипучего дикого леса. Ни цветов, ни теплиц. Никаких домашних животных – ни кошек, ни собак, ни аквариумов. Перед входом на веранду подобие лужайки, где часто горел костер и готовилось мясо на открытом огне. Хозяйка никаких старческих диет не соблюдала и, как и пристало древней колдунье, питалась мясом, приготовленном на открытом огне. Так же поступали и два ее друга, живущие здесь. К мясу прилагался большой выбор острых приправ, в основном грузинских. Может быть, она была грузинкой? Но никакого акцента я у нее не заметил, да и глаза светлые. Она часто молчала, если же и рассказывала нечто, то почти без пауз, излагая истории своих знакомых, но никогда – о себе. Ни слова о себе и о своем прошлом. Ни слова о науке, которой она якобы занималась. И что за наука? Кем она все же была? Шпионка, разведчица? Мастерица заплечных дел из подвалов Лубянки? Не на это ли намекала ее веранда лубяная?

Сзади к дому примыкала большая мастерская более свежей постройки; видимо, специально возведенная для ее друга-горбуна. Там он гнул металл, создавая свои абстрактные скульптуры. Это был горбатый скульптор по фамилии Архангельский. Но наиболее примечательным персонажем был Змеелов. Этот словно бы спрыгнул со страниц юношеского романа – на вид могиканин или навахо, смуглый, жилистый, приключенческий. Он, действительно, был настоящим змееловом, специалистом змеиного дела. Я обожал внимать его историям.

Мы как-то с ним сдружились, потом я познакомил его с моей мамой, он приходил к нам в гости на Речной, и мы с мамой по его приглашению ходили в змеиный питомник, где он работал. Питомник существовал под эгидой фармацевтической промышленности, они там разводили ядовитых змей ради змеиного яда, который используется при изготовлении некоторых лекарств. На наших глазах он выжимал яд из змеи. Какой-то вынос мозга: подходит к вольеру, там куча клубящихся, ползающих, сонно тусующихся змей. Змеелов держит медицинскую рюмку из толстого стекла, градуированную. Ставит рюмку, открывает окошко в вольере, просовывает туда руку, хватает змею, вытаскивает и буквально выжимает у нее из башки каплю яда, собирая его в рюмку. После чего брутально швыряет змею обратно. У змеи потрясенный вид: чувствуется, что ее словно бы изнасиловали на глазах у подруг. Она скромно уползает в уголок, чтобы прийти в себя, думая: «Ни хуя себе! Вот это действительно пиздец какой-то!..» Через некоторое время яд в ней снова аккумулируется.

Змеелов рассказал нам, как проходил инициацию. Свершилось это где-то в далеких степях или же в отдаленной пустыне, где-то на границе с Китаем. Каждый желающий стать змееловом должен добровольно дать укусить себя определенной змее (забыл ее имя), обладающей очень сильным и опасным ядом. Но если человек выживает, то после этого испытания в теле его синтезируется могучее противоядие, и такому человеку уже никогда не будут страшны змеиные укусы. Знающие люди (особые шаманы-змееловы, наверное) готовят инициируемого несколько дней: поят особыми травяными настойками, мажут сложными мазями и жиром. Затем разводят в открытой степи два огромных костра. После укуса человека начинает бить смертная дрожь, все тело его изнутри наполняет ледяной холод. Ночь напролет укушенный лежит меж пылающих костров, туго завернутый в меха и шкуры. Вокруг сидят знающие, наборматывая заклинания. Возможно, в ход идет и шаманский бубен.

Змеелов прошел это испытание. Да и хватало одного беглого взгляда на него, чтобы понять: в этом человеке жизнь и смерть свились плотным жгутом, сплелись в твердую косичку. Тело его навсегда осталось отравленным и потому разучилось страшиться. Наверное, поэтому он и жил у старой колдуньи. Все вместе они составляли магический треугольник: Колдунья, Горбун, Змеелов.

Итак, я не сомневался в магических функциях этой старухи, этой дачи. Прощаясь в тот первый вечер, после долгого чтения сапгировских и холинских стихов у костра, старуха протянула мне руку и сказала:

– Я видела тебя, ты часто проезжаешь на велосипеде возле моей дачи. Заходи в гости когда захочешь. Чай, печенье, клюква в сахаре, рассказы о змеях.

Ощущение от ее руки – как если бы я взялся за старую, отполированную трость. По поводу клюквы в сахаре – да, я приметил краем глаза вазочку с этим лакомством, стоящую на черном серванте. Но, после скандала у Заходера, я не решился протянуть к вазочке свою жадную руку. Видимо, ее внимательные глаза уловили мой небезразличный взгляд, скользящий в сторону черного серванта.

Мне хотелось клюквы в сахаре и рассказов о змеях. Да и вообще, эта магическая троица, эта плетеная (как бы руками потусторонних инков) веранда – все это показалось мне обворожительным. Поэтому я стал заезжать к ним во время велосипедных прогулок. Затем появился там с Машей Берг. А вскоре мы притащили туда и Наденьку Берг, маленького ангела-дауна.

И тут случилось одно микроскопическое, но запомнившееся событие.

Честно говоря, я немного опасался брать Надю с собой в гости к старухе: думал, не напугают ли ее старуха или горбун? Старуха ее не напугала, горбун тоже, однако слезной истерики все же не удалось избежать. Поначалу все шло хорошо. Утомленная велосипедным броском Наденька упала в плетеное кресло, развалилась, как барыня, стала постукивать ногой о дощатый пол, поковыряла в носу, отправила белый шарик с клюковкой в свой влажный рот, озаренно пялясь на лампу. Змеелов, пригубливая крепкий черный чай, вел монотонный и захватывающий рассказ о привычках черной гюрзы. Горбун возился на лужайке, налаживая костер. Хозяйка курила, рассматривая Надю сквозь волокна папиросного дыма. И тут вдруг Надя, как назло, уставилась на картину, которая висела на стене за ее креслом. Чем дольше она смотрела на картину, тем тревожнее билось мое сердце. И сердце меня не обмануло: надино лицо вдруг поплыло, как будто стекая куда-то вниз, глазки остекленели, набирая слезную силу, с мокрых губ повисла ниточкой слюна, ротик приоткрылся, и из него рывками стал вырываться полустон, полувсхлип, сначала тихий, сдавленный, но постепенно он обретал размах, выходил на простор; и вот уже откровенный вопль отчаянья потряс веранду. Вопль, явно рассчитанный надолго, эшелонированный, безутешный, безотрадный, истовый. Руки и ноги Наденьки разбросались звездой, тельце слегка выгнулось, личико запрокинулось. Я знал этот вопль – унять такие истерики, если уж они случались, было непросто, и длились они долго.

Начинающийся вечер (солнце приступало к закату) обещал быть испорченным. Змеелов прервал свой рассказ (который стал отныне невозможным), встал и вышел на лужайку, чтобы помочь горбуну с костром.

В первый же миг, когда я увидел Старуху, я осознал, что она – маг. И я все ждал, когда она проколется, когда обнаружит свою кудесную изнанку, когда просочится ее подлинная тема сквозь фасад суховатой светской дамы, прозябающей в древнем и здоровом теле.

Ждал, но не совсем наделся на это: зачем ей было выдавать себя? Зачем она вообще пригласила меня навещать их дом? Доброта? Сентиментальность бездетной и безвнучной женщины, тяготеющей к присутствию детей? Очень сомневаюсь. Или она прочуяла во мне медиума и сомнамбулу? Возможно, но зачем ей медиумы и сомнамбулы?

Но в тот день она прокололась. Выдала себя. Точечно, мимолетно, микроскопически, но с меня и этого было довольно. Я возликовал. Вопль ущербного ангела вывел ее на чистую воду.

Докурив свою папиросу, Старуха встала, подошла к беснующемуся ангелу и положила свою легкую древнюю руку на запрокинутую голову Надежды. Она не погладила ее, пытаясь успокоить или утешить или просто жалея. Никакого сострадания не отразилось в этом жесте, никаких чувств не выразили внимательные глаза. Она просто положила ей на голову руку, как делает опытный и равнодушный врач. Наденька мгновенно обмякла под ее рукой, вопль ее захлебнулся, затих, глаза закрылись, тело осело в кресле, как оседает весной маленький невзрачный снеговик. И мы увидели, что Надя спит, обрызганная собственной слюной, уронив себе на плечо свое заплаканное лицо.

Мы с Машей Берг переглянулись. Переглянулись, и только. Мы не состроили украдкой молниеносных гримасок недоумения. Мы не пожали плечами, не прицокнули язычками, не хихикнули. Мы просто переглянулись. И что мы разглядели тогда в глазах друг друга – о том умолчу.

Почему-то мне хочется как-то затормозить, раскиснуть в этой точке моего повествования. Так бывает: ведешь себе расторопный рассказ о чем-то, и вдруг ненароком твой собственный рассказ приводит тебя в какое-то место, в какую-то ситуацию, в какое-то мгновение, где все замедляется, вязнет как бы в янтаре, в хвойной смоле (запахи на закатах тогда случались особенно смолистые, молитвенные), – все застывает, как в рассказе Уэллса «Новейший ускоритель». Собственно, этот рассказ Уэллса дает ключ к пониманию таких вот нарративных торможений. Застывание описываемого мига сообщает, что твоя внутренняя скорость внезапно стала значительно опережать скорость твоего собственного повествования. Нарратив в ответ загустевает, звук интертекста становится на несколько октав ниже за счет замедления, и пресловутая муха (пчела, оса, стрекоза, бабочка), совершающая свой полет сквозь пространство веранды, повисает в воздухе. И ты знаешь, что сможешь обдумать и взвесить тысячи соображений, собрать и классифицировать сотни наблюдений, прежде чем это летающее насекомое присядет отдохнуть на стекло большой раскрашенной литографии, которая так напугала Наденьку Берг. Ты смотришь на это насекомое словно бы взглядом черной гюрзы, изготовившейся к броску, и отчетливо видишь множество воинов в пернатых шлемах, которые терзают, пронзают, кромсают друг друга в беспощадной битве. Все эти боевые зверства изображены так тщательно, так подробно, с таким садистическим педантизмом, что не приходится удивляться реакции маленького гиперчувствительного дауна на эту омерзительную батальную сцену: один лишь первый план изображения являет собой поразительную коллекцию всевозможных жестокостей, но затем это месиво истребляющих друг друга витязей распространяется до самого горизонта – там, на этом далеком горизонте, окутанном пыльным туманом сражения, ты сможешь рассмотреть крошечную фигурку Жанны д`Арк на коне, скачущую под развернутым белым знаменем, усеянным микроскопическими золотыми лилиями.

В 2012 году (то есть приблизительно лет через тридцать пять после описываемых событий) я катался на великах с одной девушкой. Дело было в Москве летней ночью, мы кружились вокруг Университета: это огромное космическое сталинское здание, подсвеченное, как театральная декорация, разворачивалось перед нами всеми ракурсами и аспектами, открывающимися нашему плавному и быстрому скольжению.

Иногда здание как бы падало на нас, иногда надвигалось, как самораздвигающаяся ширма. Иногда казалось, что мы где-то на космодроме Байконур катаемся вокруг ракеты, готовой к запуску. Катаясь, мы болтали. И вдруг всплыла тема Челюскинской. Оказалось, что эта девушка тоже, как и я, проводила детские свои годы в этом дачном поселке. И тут я чуть с велика не свалился от изумления: эта девочка повела рассказ о Старухе. Она бывала в гостях у нее! Она описала ее узловатые пальцы, папиросы, мейкапированное лицо, огромный лесной участок, корзинчатую плетеную веранду. Вне всякого сомнения, она говорила о той самой Старухе, о той самой даче! Вот только Змеелова и Горбуна уже там не было: старуха в рассказе девушки жила на даче одна. Рассказчице было в ту летнюю велосипедную ночь лет девятнадцать. Получается, где-то в 2003 или 2004 годах Старуха еще жила и все так же спокойно курила папиросы на корзинчатой веранде, как делала она в 1976 году! Тогда, в семидесятые годы, она казалась мне немыслимо древней. Сколько же могло ей быть лет в начале нулевых? Или же она и сейчас курит папироску на своей лубяной веранде? Или она вообще бессмертна?

Во всяком случае она, вероятно, на много лет пережила маленькую Наденьку Берг, которую когда-то усыпила одним прикосновением своей колдовской руки. Дауны, к сожалению, долго не живут. Ущербным ангелам не дозволено слишком задерживаться в земной юдоли.

А тогда, в челюскинские семидесятые, мы катились цепочкой по узкой тропе вдоль железной дороги. Впереди Маша, за ней я, а замыкала нашу кавалькаду Надя: она всегда отставала. Я смотрел на машину узкую спину, на ее темные и волнистые волосы, летящие за ней в сосновом воздухе, на ее красивые длинные ноги, вращающие велосипедные педали, – во всей этой темноглазой и румяной красоте сквозило предчувствие ожидающих меня эротических тревог. Но тогда эти великолепные тревоги еще не нахлобучились на меня всецело, они лишь слегка предчувствовались. И я оставался беспечен. Разве что меня слегка печалило, что надо возвращаться в маленький домик с медным самоваром в саду и там опять нудно переписывать английские глаголы под надзором старшей сестры Берг – надменной и строгой красавицы.

Глава тридцать восьмая

Мой четвероногий друг

Полагаю, никогда не удастся мне забыть одну квартиру близ станции метро «Академическая» – большую, неуютную, с толстыми мраморными подоконниками, с паркетными полами, по которым пролегали там и сям странные неопрятные царапины. Кроме этих царапин, все здесь пребывало аккуратным, разреженным, унылым, как бы осунувшимся: многочисленные книжные шкафы надменно и в то же время ущербно блестели своими стеклянными дверцами, отражающими большие белесые окна, за которыми перламутрово громоздились солидные сталинские дома – такие же, как и тот, где обитала квартира. Сюда приходил я нередко, раза два в неделю, обреченный на это фатумом изучения английского языка. Родители мои придерживались мнения, что я непременно должен овладеть этим морским языком или же этот язык должен овладеть мною – мол, от этого зависит моя дальнейшая судьба. Родители также полагали, что школьных занятий английским недостаточно, поэтому нанимали мне репетиторов. То ли я был слишком ленив, то ли чересчур мечтателен, но обучение продвигалось вяло, через пень-колоду. Поэтому репетиторы часто менялись.

В их череде в какой-то момент появилась невысокая женщина с бледными волосами, которая и проживала в описываемой квартире, – ее я обязан был регулярно посещать ради совместного погружения в небольшие, яркие, нарядные книжонки, изданные в Оксфорде. Эти книжонки источали столь свежий и едкий запах сочной типографской краски, что я иногда чихал, склоняясь над их белоснежными страницами. Не знаю, обладала ли эта женщина педагогическими талантами, но, безусловно, она обладала робкой, слегка измученной улыбкой и розовыми веками: эту розовость я считал ее физиологическим свойством. В мою четырнадцатилетнюю голову не приходило, что она, должно быть, часто плачет. Она казалась мне очень взрослой, почти старой, хотя на самом деле была довольно молода, не более тридцати пяти лет. Обычно люди внушают мне либо приязнь, либо отторжение, но женщина с розовыми веками не пробуждала во мне ни симпатии, ни антипатии: ее маленькие руки с перламутровыми ногтями, ее бежевые платья, ее тусклый, порою пресекающийся голос, ее жидкий чай с одинокой конфетой, за которую следовало благодарить вежливыми английскими фразами, – все это не оставляло никакого следа в моей душе. И все же я ощущал присутствие неких тайн в этой квартире, в этой репетиторше. Не сразу, но постепенно я стал склоняться к мысли, что живет она там не одна.

Как-то раз мне случилось совершить кое-какой добрый поступок в отношении одного животного, и так вышло, что женщина с розовыми веками стала свидетельницей этого доброго поступка. Итак, я проявил себя с лучшей стороны, после чего, как мне показалось, она стала присматриваться ко мне, как бы мысленно нечто взвешивая или обдумывая. Какие-то незримые гирьки возлагала она на свои мысленные весы, пока я пытался воспроизвести англоязычный диалог «Визит к дантисту», заученный из пахучей оксфордской книжки. Со стены на нас неулыбчиво взирал фотографический портрет ее умершего отца-академика, физика-ядерщика, о котором мне было известно, что он отдал жизнь за решительное развитие своей рискованной науки. Его безволосая голова, его выпуклые очки, его брезгливый рот… Его крупные, фарфоровые морщины…

В общении со мной она старалась не допускать в свою речь русских фраз, по всей видимости следуя педагогической методике полного погружения в изучаемый язык, поэтому я даже слегка вздрогнул, когда под конец одного из занятий она вдруг промолвила по-русски, говоря с подчеркнуто обыденными, даже преувеличенно тусклыми интонациями и глядя в окно, где собирался накрапывать неуверенный дождь:

– Ты добрый мальчик и, кажется, начитанный, хотя к иностранным языкам у тебя не лежит душа. Но это придет со временем. Постепенно, не сразу, даже может быть очень нескоро, но ты почувствуешь очарование английской речи. И после уже не сможешь вырваться из ее объятий. Хочу познакомить тебя с моим сыном. Он твой сверстник, и мы живем здесь вдвоем. У него совсем нет друзей. Ребенок должен хотя бы изредка общаться с ровесниками, разве нет? Вдруг вы подружитесь? Он совсем не выходит из комнаты, света белого не видит. Боится показаться на глаза людям – даже взрослым, а о детях я уж совсем молчу. Он гордый, не хочет, чтобы над ним смеялись, пялились на него, как на чудо заморское.

Она быстро и легко коснулась уголков глаз краешком белого платка.

– Он болен? – спросил я, все еще думая о дантисте и его привередливом пациенте, желающем засыпать зубного врача градом малозначительных вопросов.

– Нет, он здоров, слава Богу. Но, видишь ли, он родился с аномалиями. Он не такой, как все. – Она подняла глаза на портрет академика. – Мой отец… Рискованные эксперименты… Он на все готов был ради науки, да и время было такое… На мне это не отразилось, пронесло как-то, а вот через поколение аукнулось.

Я растерянно молчал, не зная, что, собственно, следует говорить в таких случаях.

– Ты, наверное, хочешь спросить, что с ним не так. Я скажу тебе. – Она слегка сжала губы, не отрывая взгляда от дождливого окна. И произнесла, добавив в звучание своего и без того тусклого голоса еще одну дозу искусственной сухощавой обыденности: – У него четыре ноги. Да, четыре. Одна… – тут она словно бы заторопилась. – Но он очень начитан. Очень. Постоянно читает, и не по возрасту. Вся эта философия, философия… Тебе будет интересно пообщаться с ним. Про тебя мне говорили, что ты рисуешь. Ну, ясное дело: гены. А вот мой не рисует. Совсем. И совсем не выходит из своей комнаты. Только читает, читает. Интеллектуально он очень развит, не по годам, но нельзя же все время только читать и читать – или я не права? Может, ты пристрастишь его к рисованию. Это было бы полезно для моего мальчика.

Я сидел, как сугроб за околицей. Лучше бы она сказала это все по-английски, что ли.

Она решительно поднялась со своего стула, провела растопыренными пятернями по нижней части своего платья. Блеснули перламутровые ногти.

– Пойдем. Проведаем его.

Я покорно отправился в глубину квартиры вслед за ее бежевой спиной. Зачем им столько больших и полупустых комнат? Зачем им все эти хрупкие бессмысленные столики с чистыми хрустальными пепельницами? Я никогда не видел эту женщину курящей. И никогда не улавливал запах табака в воздухе этой квартиры.

Мы прошли коридором, и она костяшками пальцев постучала в высокую белую дверь.

– Входи, мама, – донесся из-за двери голос моего ровесника, голос ровный, высокий, ясный, даже, пожалуй, приятный.

Мы вошли. Еще одна комната – столь же просторная, как и прочие в этой квартире. За огромным окном дождь вдруг обернулся снегопадом. Ну и что? Это вполне соответствовало тому времени года, которое стояло на дворе. Тлетворное время тлен творит в ноябре.

Он оказался в шортах. Это поразило меня. Был в этом какой-то неприятный и горделивый эксгибиционизм. Специальные джинсовые шортики с четырьмя штанинами, видимо, сшитые руками его матери. Я, конечно, понимаю, что случаются рискованные научные эксперименты, что существует ядерная физика, зачастую связанная с военными интересами сверхдержав, что случаются последствия у всех этих дел, но зачем щеголять в коротких шортах, если у тебя четыре ноги? Тем более что денек-то был ноябрьский, да и в комнате было не очень-то тепло.

Итак, я увидел эти четыре ноги сразу же обнаженными. Три из них выглядели как вполне нормальные ноги паренька моего возраста: довольно длинные, в меру мускулистые, белокожие. Четвертая (точнее, если быть точным, третья по счету) послабее, как бы полуфункциональная, слегка не достающая паркетного пола своей небольшой изящной ступней. Несмотря на субтильный облик, эта четвертая (или третья?) нога была вполне живая и даже слегка пошевеливала бледными, полудетскими пальцами.

Он внимательно смотрел на меня, видимо, изучая мою реакцию на его необычный облик. Лицом похож на мать – миловидные, невзрачные черты.

Преподавательница английского ушла, оставив нас наедине. Я не принадлежу к разряду находчивых личностей, способных поддержать разговор в любой ситуации, поэтому вел себя слегка заморожено. Он же… Хотя его мать и утверждала, что он скрывается от людей, тем не менее я не наблюдал в нем никакого смущения. Он держался уверенно, развалившись в небольшом кресле и выставив прямо на меня свои слишком многочисленные колени. На одном из колен лежала страницами вниз раскрытая книга, потому что он, видимо, только что читал.

– Ну что же, привет, – наконец ясно произнес четырехногий парень. Голос не холоден и не горяч. Пожалуй, слишком ясная дикция – сын преподавательницы. – Как тебе мои ноги? Такого еще не видел, да? Хочешь, познакомлю тебя с ними? Я дал им имена. Этих зовут Билл, Реджинальд и Анна. – Он указал на колени трех своих полноценных ног.

Этот жест сообщил голым коленкам характер неких пустых лиц. Я чуть было не кивнул этим лицам, словно бы и в самом деле меня представили каким-то пустоликим персонам.

– А эту? – спросил я, указывая на не вполне развившуюся конечность.

– А эту я называю Тень. – Он не без нежности погладил Тень кончиками пальцев.

– А почему у тебя одна нога носит женское имя?

(Я не смог придумать другого вопроса.)

– Может, она и есть девчонка, эта нога? – улыбнулся он, давая понять, что не чужд шутливости. – А впрочем, Анна не только лишь женское имя. Так, если помнишь, звали одного из двух иудейских первосвященников, которые подначивали Пилата, чтобы он приговорил Иисуса Христа к распятию. Но для распятия мне, пожалуй, не хватает еще одной ноги. Пока что речь идет всего лишь о четвертовании, так сказать.

Последняя шутка показалась мне чересчур мудреной, но все же в этот момент я подумал, что мы и в самом деле, возможно, подружимся. Мы помолчали. Он постукивал ногтем по корешку недочитанной книги. Я же воспользовался паузой, чтобы окинуть взглядом его комнату (на самом деле мне просто хотелось отвлечься от созерцания его ног). Я заметил, что он располагал предметы по формальному признаку. В одном углу стоял круглый стол, освещенный ледянистым светом шарообразного ночника. На этом столе группировались шары, окружности, диски – лежал цветной обруч, несколько мячей, шарик для пинг-понга, стоял глобус, вокруг которого были разложены несколько черных виниловых пластинок. Виднелось блюдце с клюквой в сахаре – белоснежные шарики, издали смахивающие на жемчуг. В другом углу – большой прямоугольный стол, где лежали вещи прямоугольной формы: книги, альбомы, какие-то коробки. В центре комнаты он установил легкий треугольный и трехногий столик, на котором блестели маленькие свинцовые пирамидки. Я поискал глазами четвертый стол, который соответствовал бы функции Тени. Четвертого стола не было. По всей видимости, его заменяла собой крупная черная плетеная корзина овальной формы, где лежало нечто аморфное: какие-то темные тряпки.

– Ты читал Юнга? – внезапно спросил он.

– Пару лет назад я мечтал стать юнгой на парусном судне, – уклончиво ответил я.

Кажется, он не вполне расслышал мою жеваную шуточку.

– Вот и правильно, – кивнул четырехногий, – некоторые утверждают, что Юнг – не вполне подходящее чтиво для парней нашего с тобой возраста, ну а как же тогда его фамилия? Я вот считаю его превосходным писателем для юношества.

– Угу, – поддакнул я.

– Позволь мне тебе кое-что прочитать вслух. Один небольшой отрывок. – Он снял с колена книгу, полистал. Это был Юнг, конечно.

– Четыре – символ целостности, а целостность играет значительную роль в мире образов бессознательного; победа четырехногого существа над трехногим вовсе не является неожиданностью.

Зачитав эту цитату, он поднял на меня свой внимательный взор:

– Юнг указывает на недостаточность числа 3, он указывает на изъян триады: троичности мало для понимания целостности человеческой личности. Только четверица предполагает возможную полноту идентичности, структуру цельной личности, то, что Юнг называет Selbstheit. Эта полнота создается соединением трех однородных элементов с одним гетерогенным, 3+1. Причем 3 означает единство христологической личности, в то время как четвертый, как только вводится, изменяет всю структуру личности: она получает дополнительное измерение, которое Юнг называет Тенью. И что ты по этому поводу думаешь?

Я тупо пожал плечами. Я ничего не думал по этому поводу.

– Я увлекаюсь философией и аналитической психологией, – заявил он, – а ты чем увлечен?

– Филателия, нумизматика, рисование, – ответил я.

– Нумизматика – это хорошо, – кивнул он, оставив филателию и рисование без внимания. – Значит, ты любишь деньги?

«Да, я люблю деньги», – согласился я. Думал я в тот момент о том, что русское слово «деньги» происходит от тюркского «теньга», то есть тень Га. Кто таков этот Га и насколько далеко простирается его обширная извивающаяся тень? Должно быть, Га – это имя некоего бога или божка, но каков нрав этого бога и какова опекаемая им область бытия (или небытия)? Колено его недоразвившейся ноги (той, что называлась Тенью) было значительно меньше остальных, как будто ребенок затесался в небольшую компанию взрослых.

– Я люблю деньги, но еще больше я люблю клюкву в сахаре, – сказал я.

Он сделал приглашающий жест в сторону блюдца с жемчужинами. Я съел все сладко-кислые шарики. Сахарные скорлупки звонко раскалывались под моими зубами, обнаруживая заветную ягоду, несущую в себе терпкую и пронзительную кислинку, должно быть, принадлежащую к информационному миру таинственных болот. Звук этого раскалывания наполнял мою голову, позволяя мне игнорировать очередные философские домыслы моего нового приятеля, которые ему нравилось излагать в просторных недрах его комнаты, где постепенно сгущались синие сумерки. Снегопад за окном сделался плотнее, пушистее. За пеленой падающего снега затеплились рыжие окна ближайших сталинских зданий. Расправившись с шариками, я ушел домой. Так началась наша короткая дружба.

В последующие дни я иногда заглядывал к нему после уроков английского. Его мозг (видимо, как-то по-особенному связанный с его ногами) был столь развит, что я, скорее всего, не казался ему таким уж интересным собеседником – я мыслил тогда (как, впрочем, и сейчас) в русле детской игривости, а хотелось ему, думаю, нешуточных и подлинно глубоких дискуссий, к которым я был совершенно не способен. Впрочем, выбора у него не было, я сделался его единственным приятелем в тот период, к тому же ему вдруг понадобились мои рисовальные способности.

Как-то раз я зашел к нему: он уже меня поджидал в своем утлом кресле, а на столике перед ним стояла баночка черной акриловой краски, а также стакан с водой, и лежали две кисточки. Он был по-прежнему в джинсовых шортах.

– Говорят, ты умелый рисовальщик, – начал он, глядя на баночку с краской, – рисуешь себе и в ус не дуешь. А вот философу нужны собеседники. И они у меня есть. Ты знаешь их имена. Зовут их Билл, Реджинальд, Анна и Тень. Четверо. Да и куда больше? Сижу с ними, как Иов среди старцев. Только они все молчат. Да и как им не молчать – у них ведь и нет ни глаз, ни ртов, ни ушей. Могли бы похрустывать изредка, но для этого я слишком молод. Ты нарисуй-ка им лица, Пашулька. Хочу, чтобы у них появились глаза, уши и рты. Пусть даже и нарисованные, что с того? Ведь мы живем в символической реальности – или я пургу гоню, Паш? Хочу, чтобы они увидели мир и делились со мной своими суждениями.

Я молча кивнул и сразу же взялся за работу. Честно говоря, я был рад его просьбе: мне хотелось хоть что-нибудь хорошее сделать для этого умного парня, обездоленного своей спецификой.

Я нарисовал на его коленях четыре лица: глаза, носы, уши… Волосы я рисовать не стал, и они все так и остались лысыми, как физик-ядерщик на портрете.

Биллу я сообщил облик нейтрального молодого человека – задумчивого, с застенчивой улыбкой, взирающего на мир сквозь полуприкрытые веки. Реджинальд был постарше, слегка желчный, тонкогубый, не лишенный аристократизма и общей нервозности, однако явно проницательный и остроумный, судя по поджарым изгибам его скул. Анну я изобразил девочкой. Мне не хотелось рисовать на коленке подростка старого первосвященника, который к тому же был недругом Иисуса Христа. Вместо этого негодяя – лысая девочка с широко распахнутыми глазами, словно бы глубоко чем-то изумленная, но отнюдь не испуганная. Тень, как ей и пристало, не была человеком. Укромная мордочка неведомой тварюшки, с полосками, свивающимися в спираль над эпицентром лба.

Заказчик мой остался доволен и даже пытался вознаградить меня какими-то жалкими деньгами, но я принял оплату за свой труд только шариками засахаренной клюквы. Появление лиц на коленках сильно подействовало на Четвероногого: он отказался от философского монолога и перешел к полифониям, озвучивая по очереди каждую из своих ног, причем Тень изъяснялась на неведомом и, по-видимому, несуществующем языке.

Попытаюсь воспроизвести первую из таких бесед, которую он разыграл передо мной почти сразу же после того, как я закончил работать над украшением его коленных чашечек.

Анна (озвучивая Анну, мой друг старательно изображал высокий девичий голосок, впрочем, его актерские способности оставляли желать лучшего): Пусть я еще очень молода, но все же считаю себя женщиной. Если говорить о философском диспуте с участием нескольких риторов, то, полагаю, в числе участников непременно должна быть Женщина. Ведь мы, женщины, способны открыть скрытое и сокрыть открытое. Подумайте сами: если бы наш хозяин был женщиной, ему не пришлось бы влачить свои дни в одинокой комнате, скрывая от мира свое уродство. Он мог бы ходить по улице в длинной и широкой юбке, которая спрятала бы нас четверых от любопытных и непочтительных глаз. Длинная юбка до земли, черная как уголь, и такой же платок на голове, – образ сосредоточенной сектантки. Разве это плохо? Вы спросите: что же мешает хозяину, даже оставаясь мужчиной, притвориться сосредоточенной сектанткой? У меня нет однозначного ответа на этот вопрос. На лице его недавно начали пробиваться усики. Возможно, он не желает казаться сектанткой с усишками?

Билл: Арабская цифра 4 изображает человека, который левой своей рукой указывает на небо. Почему этот человек (назовем его Четвертый или Четверг) указывает на небо именно левой рукой? Левая рука считается регрессивной, она обращена к прошлому, это рука памяти, а не активного действия. Четвертый указывает на небо левой рукой, давая понять, что он помнит о небесах, которые когда-то были ему домом.

Реджинальд: Но нас здесь не четверо, прошу заметить. Нас шестеро. Назвать присутствующих по именам? Вот они, эти имена: Билл, Реджинальд, Анна, Тень, Голова и Гость. Гость постоянно молчит, а Голова, напротив, постоянно говорит, озвучивая за нас наши мысли.

Билл: Зачем скрывать тех, кого считаешь друзьями? Зачем нужна эта черная юбка сектантки? Ответь, Голова, зачем ты стыдишься нас, зачем прячешь от мира?

Голова: Если мы прочитаем слово «нога» наоборот, то мы получим слово «агон», что означает античную форму диспута – вроде этого самого, в который мы вовлечены в данный момент. Но если мы прочитаем наоборот короткую фразу «я и нога», то получим слово «агония». Вот и я, ваша голова, пребываю в агонии. Пока она длится, я еще могу говорить. Но когда агония завершится, тогда я буду молчать. Так, как молчит Гость.

Гость (это я, автор данного рассказика, вступил в разговор): Я не молчу. Я просто сочиняю песенку.

Тень: Миягва торе алавари тог дриеттар. Асфирг кергал монсти турейви глессар. Пикотогона тарллойзи Тра Трагон девлис миягве. Миягве сиа парзоква терелей уигва глесешар. Катрагон, валссаййар, трагон гево бярзимуэй митагве кай.

Реджинальд: Шестерка – первая сытая цифра в арабском ряду. Она наелась, брюшко ее разбухло, вот она и смотрит вперед без боязни. И всем телом своим она обратилась вперед, как спокойная беременная женщина. Она то ли сожрала две птицы или же она беременна двумя птицами. Тройки – это птицы, летящие вперед. Недаром сказано: птица-тройка. Она летит прямо в лицо Четверке. Пятерка решилась было повернуть назад, но ее окликнули. А за шестеркой следует семерка: покачнувшийся воин, пронзенный насквозь стрелой. Он падает в объятия восьмерки, в объятия бесконечности, в объятия строгой симметрии, в объятия Ноля, перекрученного таким образом, чтобы он показал свою изнанку.

Билл: Эй, Гость, зря ты тогда спас ту собаку. Мать нашего хозяина увидела эту сценку, глядя из окна во двор. Она решила, что у тебя доброе сердце, а следовательно, ты подойдешь ее сыну в друзья. Но не к добру ты явился к нам. До твоего появления мы были безглазы, безухи, безроты. И жили в покое, не ведая споров и вожделений. Даже не похрустывали при ходьбе. Но ты нарисовал нам лица, и теперь мы несчастны. Зачем ты спас ту собаку? Не надо спасать четвероногих друзей. Оставь их лучше на произвол их собственной судьбы.

Тень: Алайор эфле.

Вскоре после этого разговора в гости к моим родителям пришли американские журналисты. Моя мама предложила мне побеседовать с ними на их родном языке. Но я не смог сказать ни слова – то ли от застенчивости, то ли я плохо усвоил уроки, полученные от женщины с розовыми веками. Видимо, она не обладала педагогическими талантами. Больше меня не отправляли на станцию метро «Академическая» в ту большую квартиру в сталинском доме. Больше я никогда не видел своего четвероногого друга и его маму – маленькую, заплаканную и не вполне обаятельную женщину с перламутровыми ногтями.

Глава тридцать девятая

Дегтярный переулок

Я собираюсь рассказать вам историю только что прозвучавшего текста о четвероногом мыслителе. Но прежде чем вы узнаете, как этот текст появился на свет, нам следует снова вспомнить об иконописном отроке по имени Алешенька Литовцев. После того незабвенного озорования в Малеевке, когда мы, сорванцы, сорвали спиритический сеанс в мрачном подвале, – после этого минуло года два, и в течение этого срока я не встречал Алешеньку Литовцева. Но потом вдруг моей маме позвонила его мама и стала затирать тему, что вот есть такая замечательная школа в центре Москвы, куда она собирается пристроить своего шаловливого сына Алешеньку. И, собственно, выяснилось, что цель ее звонка – предложить и мне уйти из обычной школы № 159 на Речном вокзале и перевестись вместе с Алешенькой в эту замечательную школу № 127 в Дегтярном переулке.

Эта школа называлась школой рабочей молодежи (ШРМ), и учеба там начиналась с седьмого класса тогдашней десятилетки. То есть идти туда учиться можно было только по достижении четырнадцатилетнего возраста. Школа эта, известная на всю тогдашнюю Москву под кличкой «школа раз-два-семь», славилась необычным вольным духом. Чтобы попасть в эту школу, следовало принести справку с работы, то есть доказать, что ты официально числишься работающим, несмотря на свой юный возраст. Для работающих детей предоставлялись послабления: учебных дней в школе рабочей молодежи было не шесть, как в обычной школе, а четыре, заданий на дом не задавали. И к тому же отсутствовали политические (комсомольские) организации: предполагалось, что эти организации охватывают молодежь на рабочих местах. Отсутствовали также школьные униформы, обязательные в обычных школах. Классы (и наш класс в том числе) были укомплектованы наполовину детьми из песенных и танцевальных ансамблей – эти дети действительно пахали по полной программе, выступая на советских сценах. Вторая половина всего детского контингента – это были дети московской богемы, многие из родной мне касты деписов. У этих справки с работы частенько бывали липовые. Некоторые числились секретарями своих родителей или чаще родительских друзей. Липовая справка имелась и у Алешеньки. Но так вышло, что я явился записываться в эту школу с самой что ни на есть подлинной справкой в кармане. С тринадцати лет я действительно работал художником-иллюстратором в великолепном и очень массовом в те годы журнале «Веселые картинки» (тираж каждого выпуска – 2 000 000 экземпляров, распространялся для невзрослого населения по всем городам и весям СССР). Иллюстрации мои я подписывал тогда «художник П. Пашкин». Первая из опубликованных иллюстраций изображала змею за чаепитием, и мне заплатили за нее целых 120 рублей – сумма немаленькая. Сто двадцать рублей – в те годы месячная зарплата среднего советского инженера.

Короче, меня взяли, и я проучился в этой школе в Дегтярном переулке последние три года десятилетки, то есть с 1980 по 1983 год. Атмосферка в ШРМ была неплохая. После адской школы 159, куда я до этого шлялся на Речном, эта вообще казалась раем. К тому же я очень вовремя слинял из школы 159: там над моей головой уже стали собираться нешуточные тучи. Дело в том, что по советской общепринятой схеме все дети в первом классе зачислялись в октябрята (внуки Ильича) и ходили с маленькими эмалированными красными звездочками на лацканах своих школьных пиджачков, а у девочек эти звездочки сияли на груди, приколотые к ткани коричнево-черных платьев. Звездочки, кстати, отличные – в центре звезды золотая головушка маленького Ленина, который в малолетние свои годы еще звался Володей Ульяновым и походил то ли на херувимчика, то ли на фавненка. В третьем классе школы все должны были стать пионерами (следующая ступень советского идеологического взросления), то есть уже как бы не внуками, а символическими детьми Ильича – красные звездочки сменялись красными шелковыми галстуками, их следовало носить на шее на манер американских бойскаутов.

Но я в пионеры не вступил: вышло это потому, что прием в пионерскую организацию происходил в конце мая, под конец учебного года, а 16 мая начинался заезд в писательском доме творчества «Коктебель», и мы с мамой каждый год уезжали туда в этот день, что служило источником моего ликования, – все дети еще должны были полмесяца тухнуть в школе, а я, как счастливый огурчик-везунчик, уже скакал в морских водах. Так я избежал попадания в пионерскую организацию. Не сделался я сыном Ильича, так и остался ему внуком. Но внук из меня вышел отличный – я, как никто другой в моем поколении, восславил дедушку во множестве стихов и рисунков, Ленин сделался одним из моих излюбленных героев. В 1986 году я написал огромную поэму «Видевший Ленина», где описывается воскресение Ильича из мертвых в момент наступления 2000 года. В 1986 году это было далекое будущее, теперь это далекое прошлое.

В двухтысячном году Ленин не воскрес и не вышел из Мавзолея вопреки моему пророчеству (то ли к сожалению, то ли к счастью). Может, еще воскреснет? Но в каком году такое может случиться – не знаю.

Но вернемся к советской схеме идеологического взросления. К седьмому классу школы все дети должны были перестать быть пионерами и вступить в комсомол (коммунистическая организация молодежи – как-то так). Пионерские галстуки-платочки снова сменялись эмалированными значками, но уже не звездочками с личиком Ильича-ребенка, а значками в виде красных флажков с профилем взрослого Ленина. Тема родства при этом как-то замалчивалась. Если октябрята – внуки Ильича, если пионеры – дети Ильича, то кем ему приходятся комсомольцы? Братьями и сестрами? Но как же тогда взрослые члены взрослой компартии? Они что, становятся Ленину символическими родителями, получается? Но это как-то нелепо. Или же, если склоняться к идее сакрального инцеста, они становятся его женихами и невестами? Вступают как бы в брак с Ильичом? Как вот христианские монашки считались «невестами Христа»? В этом не было ясности. На этом отрезке советские идеологи чего-то недоработали, какая-то вырисовывалась нестыковочка. В любом случае не все советские люди обязаны были становиться членами взрослой компартии. Предполагалось, что далеко не все этого достойны, но путь детских инициаций – октябрята, пионеры, комсомольцы – должны были пройти все. Здесь опять же звучат отзвуки христианских представлений: дети безгрешны, среди них нет недостойных. Только взрослые разделяются на праведников и грешников, на агнцев и козлищ. В любом случае, уже в шестом классе начиналась активная подготовка к приему всех в комсомол. И тут вдруг выяснилось, что меня в комсомольцы принять нельзя, потому что я не был пионером – имени моего не обнаружили в списках пионерской организации. Вдруг из этого стал вызревать какой-то хмурый скандал, какое-то ЧП.

В третьем классе, когда я просачковал прием в пионеры, – тогда на это посмотрели сквозь пальцы. Стояли похуистичные времена. Мне выдали пионерский галстук-платок, сказали похуй как бы, что ты не пионер, кого это ебет, на пионерские собрания и ритуалы можешь не ходить, просто надевай иногда галстук, чтобы от других не отличаться – особенно в те дни, когда школу посещало начальство или же производилось массовое фотографирование детей. Ну я и повязывал, когда надо, этот ковбойский шейный платок. Его следовало по правилам иногда гладить утюгом. Делал я это редко по причине лени, так что галстук у меня был жеваный-пережеваный. Но иногда все же делал. Как-то раз я забыл утюг на галстуке, и на нем образовалась большая дыра с обугленными краями, что сообщило моему пионерскому галстуку какой-то бравый, боевой видок, даже как бы отчасти героический. Вот таким прожженным псевдопионером был я. К счастью, никого это не волновало. Но затем ушел на пенсию прежний директор школы, советский отставной полковник, которому все было до сраки. На смену ему явилась новая директриса Милица Григорьевна – мы называли ее Милицией, конечно. Эта серьезная и злая дама меня за что-то возненавидела: за какие-то шалости и озорства, за хуевую успеваемость в учебе, за то, что мои родители никогда не приходили на школьные родительские собрания. Ну и еще за какие-то мои стишки, которые один мой одноклассник переписал, потом передал другому, – ну и какими-то путями эти стишки оказались в директорском кабинете. Стишки эти вовсе не были антисоветскими или крамольными, это не были какие-то, к примеру, эпиграммы, где высмеивалась бы школа или ее руководство или в целом советская власть, – ничего такого. Просто матерные, хулиганские стишки, что-то про хуй и пизду, в общем, обычные дела, но директрисе это все равно не понравилось. Хотя я не был злостным хулиганом и никогда не участвовал в жестоких драках, которые постоянно случались, но зато я слыл злостным прогульщиком. И когда к тому же вдруг всплыло, что я являюсь единственным на всю школу непионером и вскорости, значит, стану единственным в старших классах некомсомольцем, – тут уже Милица Григорьевна решила сделать меня объектом каких-то планируемых репрессий. Меня стали вызывать на разборки в директорский кабинет, но я не приходил. Просто сбегал, и все. Мне не хотелось общаться с Милицей Григорьевной. Но я чувствовал, что назревает нечто зловещее. Трудно сказать, к чему бы это все привело и какие именно репрессии эта дама с воинственным именем собиралась обрушить на мою голову, – я не стал дожидаться и вовремя слинял в школу рабочей молодежи, за что должен сказать спасибо Алешеньке Литовцеву и его ебанутой мамаше. Потом выяснилось, что эта мамаша Литовцева не просто так позвонила моей маме с рассказом про школу рабочей молодежи. Оказалось, она надеялась, что я буду доносить ей о школьных проделках и озорствах ее сына, который стал моим одноклассником. Но карьера фискала и доносчика меня не привлекала. Ничего я ей, конечно, не рассказывал, а рассказать было о чем. Алешенька выступал в своем духе, то есть nonstop творил что-то чудовищное и отстегнутое, но ближе к концу школы обозначился определенный вектор или же фокус его интересов.

Алешеньку заинтересовали вещества. Меня они тоже заинтересовали, но несколько позже. Конечно, это общая судьба моего поколения, а также парочки последующих поколений. Такая вот, значит, судьба. Через несколько лет мамаша Литовцева не просто прознала о наклонностях своего сына, но даже звонила мне с просьбой намутить травы, потому что Алешенька, видите ли, на отходняках и ему надо попуститься. Вопросами попуска занималась лично его мамаша – это удивительно, конечно. Иногда в таких ситуациях, проникнувшись сложностями Алешенькиного состояния, я встречался с этой пиздливой и взбудораженной вдовой советского писателя возле станции метро «Речной вокзал», чтобы вложить в ее руку скромный подарок Алешеньке – спичечный коробок, произведенный в Калуге на спичечной фабрике «Гигант», как правило, украшенный изображениями ракет и прочей космической символикой, а в коробке таились ферганские благовония, способные сообщить некоторую плавность литовцевским каскадам. Но я забегаю вперед. Вернемся в Дегтярный переулок.

В ШРМ, как я уже сказал, не было комсомольской организации, так что можно было вздохнуть спокойно. Никто меня там не прессовал, директор Моршинин относился ко мне снисходительно, учителя – тоже, хотя учился я по-прежнему плохо, кроме разве что литературы и истории. Историю я любил (хотя все даты хронически путал), иногда на уроках истории находило на меня вдохновение, тогда вдруг изливался из меня ко всеобщему удивлению подробный рассказ о том или ином персонаже. Благодаря этим моим выступлениям я подружился с одной из школьных красоток Машей Рябининой, танцовщицей из ансамбля Моисеева.

Как-то раз я задвинул в классе мощный базар про Карла Великого, про Шарлеманя, и мне удалось сообщить столь захватывающие детали и легенды об этом короле, что все заслушались. После урока ко мне подгребла белокурая и гибкая красотка, мастерица постучать каблучками в лихой русской пляске. Обращаясь ко мне на «вы» в манере гимназисток царского времени, она произнесла кокетливо: «Вы так интересно рассказываете. Можно я буду отныне называть Вас Карл? Давайте дружить».

И мы стали дружить. Благодаря этой дружбе я научился мастерски танцевать русские танцы. Она и ее подружки из ансамбля научили меня. Везде – в школьных коридорах или же шляясь по улицам и дворам – мы танцевали эти танцы до упаду. Я отбивал казачка, пускался вприсядку, подбоченясь. Как бы даже какой-то невидимый казацкий чубчик падал мне на глаза, незримая русская атласная рубаха, подпоясанная кушаком, облегала меня, а Машенька кружилась боярыней-сударыней-барыней, плыла лебедушкой, размахивая невидимым платочком. В общем, мы весело проводили время. Девчата из ансамбля Моисеева были фанатками своего танцевального дела. И я легко заразился их фанатизмом.

Это был ансамбль народных песен и плясок. До сих пор обожаю галлюциноз в этом роде. Маша Рябинина называла меня всегда Карл и на «вы», вскоре так называли меня все игривые моисеевские девчата. Так получил я очередное временное имя-прозвище – Карл. До сих пор это немецкое имя ассоциируется у меня с русской пляской, с бубенцами и гармошками. Карл – одно из временных моих имен, одно в обширной гирлянде иных моих временных имен, псевдонимов и прозвищ.

Надо сказать, что я был чуть ли не единственным из контингента деписов (и прочих детей богемы), который затусовался с моисеевцами. В остальном эти две категории (наш класс делился поровну между ними) мало пересекались, не особо сообщались, хотя и относились друг к другу неплохо. Но слишком различались интересы двух этих социальных группировок. Дети писателей и московской богемы в основном тяготели к хиппизму и к употреблению всего (начиная от портвейна и заканчивая всем возможным), а также им, в соответствии с хиппи-идеалами, нравилось путешествовать по стране автостопом и практиковать free love. Что же касается детей из ансамбля, то они вели весьма здоровый и упорядоченный образ жизни (иначе их молниеносно вышибли бы из ансамбля), постоянно тренировались и шлифовали различные танцевальные фигуры, они обожали свое дело и путешествовали по стране еще больше, чем хиппующие, но не автостопом, а в сугубо организованном порядке, гастролируя со своими выступлениями. И только интерес к практике free love объединял эти две социальные группы: кто-то уже вовсю практиковал, кто-то по малолетству не практиковал, но все об этом мечтали.

Поговорим о знаках. В школе 127 постоянно происходила скрытая война двух нелегальных знаков. Хиппи маркировали себя знаком пацифика, чем-то напоминающего эмблему «Мерседес-Бенц»: кружок, разделенный изнутри на четыре сектора. Как бы такая трехпалая птичья лапка в кружке. Этот знак в металлическом исполнении болтался на телах, на витых шнурках, его рисовали авторучкой на руках, на груди и даже на лбу, его вышивали бисером на джинсовых жопах и ксивниках, ну и, конечно же, его рисовали и выцарапывали на стенах – в школьном тубзике, во дворе, на домах, на деревьях окрест школы. Но встречался и другой знак, более табуированный. В основном рисовали этот знак на стене или на заборе. Я часто видел его гневно зачеркнутым или перекрытым намалеванным сверху пацификом. В нашей школе, кроме хиппанов-пацифистов, учились также ребята, которые считали себя фашистами. Они были в меньшинстве, с некоторыми из них я общался.

В те годы в советской столице произошло одно событие – с одной стороны, достаточно незаметное, но об этом событии говорили, и не только лишь в нашей школе. Думаю, это произошло в 1982 году.

20 апреля 1982 года, в день рождения Гитлера, в центре Москвы состоялась первая в СССР (насколько мне известно) фашистская демонстрация. Двадцать парней среди бела дня прошли по улице Горького (теперь Тверская), от Маяковской до Манежной. На них были черные рубашки, черные штаны и сапоги. Никаких транспарантов, плакатов, лозунгов, флагов – ничего не было. Они просто прошли молча, и никто не обратил на них внимания – ни менты, ни прохожие. Скорее всего, их приняли за какой-то стройотряд или за каких-то курсантов-новобранцев: что-то в этом роде. Несколько ребят из нашей школы не только лишь участвовали в этом проходе, но и занимались его организацией. Они были очень довольны, что все так гладко и незаметно удалось сделать. Наши хиппи-пацифисты возбудились, кое-кто даже предлагал отпиздить фашистов, но в нашей школе драки не практиковались, к тому же все знали этих ребят и относились к ним в целом неплохо. Власти, вначале проворонившие это событие, с опозданием все же о нем узнали. Началось какое-то подспудное шебуршание. Реакция последовала замедленная и тусклая, никакого шума поднимать не стали. Но уже осенью втихаря пару раз приходили люди в штатском, реально люди из КГБ, осторожненько так, тихонечко в коридорчиках расспрашивали – учеников, учителей. Ничего не произошло, никого не наказали. Но элементы какого-то стрёма все же просочились.

Я знал одного из парней, который участвовал в организации этой акции. Как ни странно, его звали Миша (или Гриша) Лившиц. Как-то раз я спрашиваю его чисто по-дружески: «Миша, блядь, за каким хуем ты организовал, типа, демонстрацию фашистов в день рождения Гитлера? Ты же еврей!» Миша в ответ хлопает глазами: «И чё как бы?» Он был настолько непросвещен в области новейшей истории, что даже не знал, что фашисты уничтожали евреев. То есть он вообще не усматривал никакого структурного противоречия в статусах «фашиста» и «еврея», умещающихся внутри одного организма – в данном случае организма по имени Миша Лившиц. Такое вот политическое невежество показалось мне, с одной стороны, полным тупизмом, а с другой стороны, я, в общем-то, понимал Лившица. Ему, конечно, было насрать на фашистскую идеологию, скорее его просто очаровала фашистская эстетика. Нас всех она очаровала, и случилось это благодаря гениальности Татьяны Лиозновой, снявшей сериал «Семнадцать мгновений весны». Этот сериал пользовался бешеной популярностью, и главный его герой Штирлиц сделался советским героем № 1, если говорить о киношных героях. Сделался советским Джеймсом Бондом. И этот главный советский киногерой облечен был в суперэлегантную черную униформу штандартенфюрера СС. Все мы (имею в виду мальчишек – ровесников моих), выходя играть с приятелями во двор, обращались друг к другу исключительно «партайгеноссе», или же «дорогой оберлейтенант», или «дорогой группенфюрер».

Это вовсе не означало, что мы симпатизировали фашизму, мы просто влюбились в этот великолепный фильм и его героев. Ну и так же поступали сверстники наши во всех населенных пунктах СССР, так что не приходится удивляться, что рано или поздно кто-то из них заигрался и вообразил себя настоящими фашистами. Вообще-то ситуация эта настолько значима, что заслуживает более пристального анализа.

За все время своего существования советский кинематограф создал немало фильмов, ставших культовыми для советского населения. Но если говорить о киногероях, то абсолютно культовыми, всенародными киногероями сделались две фигуры – Чапаев и Штирлиц. И это отразилось в гигантских циклах анекдотов, которые посвящены этим персонажам. В русско-советском космосе предельная культовость, предельное обожание всегда реализуются парадоксальным образом (а может быть, и не столь уж парадоксальным) в форме осмеяния культовых фигур. И это осмеяние (анекдотизация) не только не является формой развенчания или ниспровержения, но, напротив, окончательно утверждает осмеиваемую фигуру в ее сакральном, культовом статусе (возможно, здесь более подходит даже не слово «статус», а еще более воспаряющее словечко «экс-стазис»).

Чапаев (как в фильме, так и в анекдотах) – апогей цельности, это персонаж-монолит, и как таковой он служит идеальной иконой раннесоветского состояния: народный алко-фаллический дзен без разрывов и пауз, глубокий тупизм, снабженный не менее глубокой мудринкой-хитринкой. Мальчишечья развинченная пластика в сочетании с аграрным потерто-станичным личиком.

Такая абсолютная цельность, такая нерасщепляемость, полное отсутствие рефлексии – все это само по себе достаточный повод для рождения комического эффекта. Монолитность смешна, она смешна даже сама для себя, но это не рефлексивный смех, это просто побочный смешок монолита, никак не препятствующий его мальчишечьей активности: выхватил наган, вскочил на тачанку, выебал Анку, отправил телеграммку – все эти движения духа и тела совершаются столь же естественно, как танец осоки на ветру или упругие ужимки гориллы. Смешок монолита, самоирония монолита – они возникают не от нехватки, а от избытка невозможности быть другим (или Другим). Невозможно представить себе, что Чапаев из фильма надевает белогвардейский мундир и притворяется белогвардейцем, – его раскусили бы за полсекунды.

Таков раннесоветский герой, но не таков герой позднесоветский. Этот постоянно носит униформу врага, говорит на языке врага, пользуется повадками, жестами и ужимками врага. Он всегда кажется тем, кем он не является. Он всегда двойной, двоящийся, расщепленный, мимикрирующий. Можно сказать, что он скрывает свою подлинную природу, свою суть. Но одновременно он ее постоянно демонстрирует, поскольку его суть – это расщепленность, мимикрия, раздвоенность. Именно таков Макс Отто фон Штирлиц, главный герой позднего советского мира.

Если анекдоты о Чапаеве извлекают комический эффект из чрезмерной монолитности персонажа, то анекдоты о Штирлице обыгрывают его расщепленность, чрезмерность его шизорефлексии. Вот, например.

Мюллер подходит к Штирлицу:

– Скажите, Штирлиц, сколько будет дважды два?

Голос за кадром: Штирлиц задумался. Он знал, сколько будет дважды два. Но он не знал, знает ли об этом Мюллер.

Но чаще анекдоты о Штирлице связывают двойственность этого героя с двойственностью самого языка, с двоящимися значениями слов. Например.

Из окна дуло. Штирлиц закрыл окно, и дуло сломалось.

Штирлиц выстрелил в упор. Упор упал.

Штирлиц склонился над картой России. Его безудержно рвало на Родину.

Штирлиц открыл сейф и вытащил записку Бормана. Борман визжал и брыкался.

Ну и так далее. Так что – да, я понимал Мишу Лившица. Получается, он тоже был таким расщепленным позднесоветским героем: с одной стороны – еврей, с другой – фашист. Недаром фамилии Лившиц и Штирлиц идеально рифмуются.

Но мне не хотелось принимать какое-либо участие в игрушечном противостоянии хиппарей и фашистов.

Мне было насрать и на тех, и на других. Мне больше нравилось танцевать с девчатами русские танцы либо подметать двор. Да, я стал истовым подметателем школьного двора! То и дело я навязывался, чтобы мне это поручили. Всех это немного удивляло, но в целом относились к этому снисходительно: если парень так хочет подметать двор, то и хуй с ним, пускай подметает. Мне выдавали охуительную метлу, и я шел сметать сухие листья. Подлинно медитативное занятие! Многие думали, что я, наверное, стану дворником. Если мимо проходили парни, то говорили: «Вот Пиво снова двор подметает!» Если мимо проходили девчата, говорили: «Дорогой Карл! Вообще-то мы хотели пригласить Вас немного погулять с нами или пойти вместе в кондитерскую, но мы застаем Вас за вашим любимым занятием, поэтому не смеем более отвлекать Вас, желаем Вам счастливого подметания двора!»

Ну, в таких случаях я, конечно, сразу же бросал метлу и шел с ними гулять или в кондитерскую пить жидкий кофе, кокетничать и жрать коржики с изюмом. Но все равно я обожал подметать двор!

Если дело было зимой, то выдавали мне не метлу, а роскошную лопату в виде стального листа на палке: я сгребал снег, утрамбовывал его в ровные грядки, скалывал лед, сбивал лопатой тонкую наледь, крушил ледяные коросты, наслаждаясь их хрустом и тусклым сверканием. Старался делать это максимально неторопливо, чтобы растянуть удовольствие. Представляете себе – все сидят на уроке, в классе, маринуются, как мудаки, слушают какую-то тухлую тематику, которую им вливает в уши учитель или училка, а я, как король, тусуюсь на свежем воздухе с метлой или с лопатой, да еще прусь на этом, как судак по Енисею! Это истинный кайф, дорогие товарищи! Всегда обожал и обожаю такие вот медитативные дела, погружающие в состояние глубокого транса, – скользить на лыжах по заснеженному лесу либо медленно плыть в море, равномерно разводя руками и ногами в соленой воде, либо самозабвенно танцевать, либо гонять на велике в глубокой внутренней летаргии, снова и снова проносясь по одним и тем же дачным улицам, тропинкам, мостам, аллеям. Либо жрать клюкву в сахаре – один белоснежный шарик за другим. Хруп – сладко, потом терпко – кисло. Еще раз хруп – и снова сладко, а потом кислинка. И снова хруп… и так до бесконечности. Обожаю хруст. Часами могу грызть сушки или кукурузные хлопья, тупо, в полном отлете, чувствуя, как мозг наполняется хрустом. Наверное, поэтому я так люблю Пруста! Люблю грызть морковь, капусту. Это кочерыжечные дела, господа! Стержневые дела! Как же мне было не полюбить дворничье занятие, истинно дворянское дельце: взмах метлой – и сухие листья шуршат, как corn flakes. Взмах лопатой – и летит, развеиваясь в микрометель, охапка белого снега. Хруст Пруста! А вскорости (в 1985-м) прилетит еще и Руст, безумный немец в маленьком самолете, и приземлится на Красную площадь. Все встрепенутся, взволнуются, задвигают ушами, возрадуются – мол, пробит алмазный купол Советского Союза! Закончится так называемый застой, и начнется полный отстой. Интеллигенция затрясет своими шляпками, заволнуется – как волнушки, как сыроежки. А я не возрадуюсь:

Опять идут грибы на тонких ножках

В атаку на обрушившийся ствол

Седой империи, объятой мхами.

Зачем атаковать то, что давно упало?

Нам не найти для бунта оснований!

Но есть защитники у старого ствола –

Здесь муравейник. Стройными рядами

На бой идут когорты красных муравьев…

Голос горлицы слышен в стране нашей!

В общем, неплохо было в школе рабочей молодежи. Но я все чаще уезжал в Прагу, иногда месяцами не показывался в школе. Но в ШРМ не было злой Милицы Григорьевны, поэтому никто не злился, не напрягался. И вот наступил момент окончания учебы – надо было сдавать финальные экзамены, которые тогда именовались экзаменами на аттестат зрелости. Не знаю, о какой именно зрелости идет речь? Половая зрелость уже наступила, а какая еще нужна зрелость? Что там еще должно созреть? Интеллект? Чувство долга? Этический субъект? Или это таинственный Макс Отто фон Штирлиц должен каким-то образом дозреть и налиться особым трансцендентным соком на выпуклом экранчике советского черно-белого телевизора?

…Пускай Василий Иванович скалится, выказывая свои казацкие зубки, – его переполняет ликование, но недолго ему ликовать: во времена холодных войн шпион вытесняет воина, и вот он – герой, приходящий воину на смену, видимый всем на Всеобщем Экране боец невидимого фронта. Он не смеется, не лучится лихой удалью. Он печален, даже трагичен, глубокая морщина пролегла между его бровями, скорбь тевтонского рыцаря соединилась в нем с холодной горечью советского агента, он облачен в траурные одежды, эмблема смерти на его фуражке. Все рухнет, все развеется в пыль – останется только одинокий Штирлиц средь бескрайней ледяной пустыни. Он будет поскрипывать своей кожаной шинелью на морозе, он будет бесцельно взбираться на айсберги, скрипя своими начищенными сапогами, он будет петь (мысленно, всегда лишь мысленно!) свои протяжные русские песни о герметизме, о герменевтике, о Гермесе Трисмегисте. Он будет отталкиваться блестящим сапогом от хрустящих ледяных террас и взмывать в пустое холодное небо, чтобы виснуть в зените, раскинув руки крестом, – solus rex, одинокий, ненужный, неисчерпаемо взрослый Агент Без Задания. Вот это я называю зрелостью! Но, видимо, составители школьных программ имели в виду нечто иное.

В преддверии экзаменов все, как принято, нервничали и готовили шпаргалки. И тут я совершил один необычный поступок. На честно заработанные в журнале «Веселые картинки» (в нашем кругу мы с нежностью называли этот журнал «Веселые кретинки») триста рублей я купил у одного врача-психиатра справку, удостоверяющую, что я страдаю логофобическим неврозом, то есть что мне сложно изъясняться устно. С этой справкой я нагло явился в школу, требуя, чтобы меня освободили от устных экзаменов. В школе все очень удивились, что я, оказывается, страдаю логофобическим неврозом. Никто такого не ожидал. Наоборот, все склонялись к мысли, что я – расторможенный говорун. Удивились, но все же освободили меня от устных экзаменов.

Купил я эту справку у одного коррумпированного психиатра, у которого была сложная и красивая немецко-еврейская фамилия по типу Бидермеллер или Биннерштольц. На самом деле я превосходно помню, какая у него была фамилия, но изменю на всякий случай – хоть и описываю я дела давно минувших дней, но все же. Не хотелось бы нанести вред этому превосходному человеку. Биннерштольц поразил меня своим кавалергардским видом, своей почти военной выправкой, своими ухоженными и чуть ли не закрученными усами, своим идеальным английским костюмом-тройкой. Почему-то тогда присутствовал такой стиль среди столичных психиатров. Я был невероятно счастлив и горд тем, что я впервые в жизни кого-то коррумпировал. И не просто кого-то, а именно такого роскошного психиатрического господина. Может, эта справка, точнее сам факт подкупа, и были подлинным аттестатом зрелости?

Но оставались еще письменные экзамены. С точными науками (с ними у меня всегда были жесткие проблемы) я кое-как справился с помощью шпаргалок, получил свои законные тройки. Но впереди в качестве десерта сияла такая сладкая штука, как сочинение. Тут уж я доставил себе удовольствие.

Всем предложили три темы на выбор. Первая тема – сухая, идеологическая, типа «Влияние решений такого-то съезда КПСС на…» – не помню, на что именно. Эту тему выбирали только потенциальные карьеристы, те, кто задумал делать советскую карьеру. Таких было немного в нашем классе. Вторая тема тоже идеологическая, но с поэтическим элементом: «Владимир Маяковский как певец идей коммунизма». Эту тему многие выбрали, многие обожали Маяковского. Я тоже любил Маяковского, но выбрал третью тему, придуманную специально для аполитичных и сентиментальных, для тех, кто любит животных. Тема называлась «Мой четвероногий друг». Предполагалось, что можно написать о своем любимом животном. Большинство зрелых детей нашего класса выбрали именно эту тему, многие написали про своих собак и кошек. Кто-то, не подумавши, написал даже о своем домашнем попугае, что вызвало некоторые возражения со стороны педагогов, потому что у попугая всего лишь две ноги.

Я, конечно, тоже принадлежал к категории аполитичных и сентиментальных, моя любовь к животным казалась мне настолько чудовищной, что иногда доводила меня до полного психоза, то есть я обожал животных до безумия и даже по этой причине сделался вегетарианцем в те годы. Своего животного у меня тогда не было. Но написать я решил не про животное. Видимо, взбрело мне в голову как-то выебнуться, и я написал фантастический, или, точнее, мистический рассказ о своем якобы приятеле, о своем таинственном ровеснике, у которого было четыре ноги. Рассказ о юном мутанте. В обычной советской школе меня, наверное, взгрели бы за такое вольное обращение с темой школьного сочинения, тем более на экзаменах на аттестат зрелости (к этим экзаменам относились серьезно), но в либеральной школе рабочей молодежи это прокатило.

Директор Моршинин потом подошел ко мне в школьном коридоре и сказал, что мое сочинение они всей учительской читали вслух и все педагоги покатывались от смеха (хотя рассказ получился довольно мрачный). Еще он так отозвался о моем литературном стиле: смесь По и Паустовского. Я был страстным адептом По, но Паустовского тогда еще не читал, хотя его фамилия мне нравилась, навевая мысли об отношениях между пауком, Фаустом и пустотой. Короче, мне выдали аттестат зрелости, и на том закончились мои школьные годы. Как пелось на уроках пения:

Школьные годы чудесные,

С дружбою, с чем-то там, с песнею…

Мое сочинение о четвероногом друге они мне не вернули. Видимо, кто-то из учителей (может, сам директор) решил забрать его себе ради прикола. Поэтому текст про мутанта-мыслителя, который вы имели возможность прочитать, является реконструкцией. На самом деле я очень смутно помню, что я тогда там написал в том сочинении про мутанта. Помню только, что Четвероногий вовсе не был философом и вообще отличался крайней застенчивостью и немногословием, да и сам я был немногословен в общении с ним (требовалось как-то поддержать липовую легенду о логофобическом неврозе). Жил он не в сталинской квартире, а на даче, в каком-то ветхом домике на отшибе. Помню, текст изобиловал описаниями природы: множество пыльных солнечных лучей и цветущих папоротников… Заканчивалось все трагически. Кажется, пьяный и нервный ветеран войны убил Четвероногого из охотничьего ружья. Хотя Четвероногий и не был животным, но досталась ему пуля, предназначенная для животного.

Что еще мне рассказать о той школе? В мемуарных текстах о детстве принято подробно описывать школьных учителей, их прибаутки, причуды, привычки. Но я смутно помню своих педагогов.

Помню историка Дим Димыча: балагур, острослов. Его принято было любить, но я не любил его и не смеялся его шуткам, хотя только на его уроках мог я рассчитывать на более или менее уверенную пятерку. Смазанно помню кучерявую и черноглазую преподавательницу литературы. Более других помню математика, он меня даже чем-то восхищал: отстраненный старик в песочном костюме с университетским ромбиком на лацкане пиджака. Священная математика, наука наук, внушала мне ужас. Меня потрясала пропасть моей собственной тупости, моего оцепенения на краю исчисляемых бездн данного знания, о котором я полагал, что оно изобретено лишь для того, чтобы терзать детские души, чтобы заронить семена неисцелимого недоумения в извилины невзрослого мозга. Чтобы не внимать его словам, я старался сосредоточиться на лице этого наставника, на внушительном лице старого человека. Ему посвятил я тогдашний свой рисунок «Наблюдение за лицом учителя математики». На этом рисунке лицо педагога изображено прозрачным, и сквозь него виден череп, сложенный из разноцветных кусочков смальты. Других учителей не помню. Зато хорошо помню, как мы с Машей Рябининой пили теплое шампанское во дворике напротив школы, взирая на загадочный деревянный домик, похожий на подгнивающий скворечник. И юная исполнительница русских плясок шептала мне прямо в ухо, щекоча его своим влажными и липкими от советского шампанского губами (мне казалось, она щекочет мой мозг): «Взгляните, Карл, на этот прелый улей, на этот дом, произрастающий на дегте. Взгляните и осознайте, дорогой Карл, что никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда нам не откроется его тайна!»

Танцовщица-подросток была пьяна (на шестнадцатилетних быстро действует пузырчатый напиток) и к тому же оказалась не совсем права. В какой-то момент мне все же пусть не открылась, но приоткрылась тайна этого домика. Впрочем, пришлось подождать десять лет, прежде чем это произошло.

Через десять лет после описываемых событий, ранней весной 1993 года, я оказался внутри этого таинственного домика, похожего на прелый улей или подгнивающий скворечник. Выяснилось, что в этом домике находится мастерская художника Константинова, одного из классиков советской книжной графики. Каждый советский школьник знал его гравированные иллюстрации к поэме Лермонтова «Мцыри», а также к поэме «Витязь в тигровой шкуре». Сам Константинов к 1993 году давно уже умер, а в старинном деревянном домике жил и рисовал внук Константинова и мой близкий друг Ваня Разумов, достойный продолжатель дела своего дедушки на графическом фронте. В 1993 году этот домик сделался космодромом, то есть плацдармом для путешествий в Трансцендентное. Внутри домика все сохранялось, как было при дедушке: стены плотно завешаны картинами (знаменитый график на досуге баловался живописью), а на полу даже, кажется, присутствовала тигровая шкура, на которой нередко возлежали витязи вперемешку с брунгильдами. Мне случалось наблюдать, как живописные полотна текут по стенам оживающим ковром.

Я воспринимал тогда искусство (в частности, искусство художника Константинова) как трамплин для прыжка в галлюциноз – не более. Но и не менее. Конечно, видения (галлюцинации) нужны искусству. Но и искусство полезно для видений. Второе (видения, питающиеся искусством) захватывало меня больше, чем первое (искусство, питающееся видениями), хотя по сути здесь речь идет о сообщающихся сосудах, о циркуляциях, так что не следует усматривать глубинного разрыва между первым и вторым. Впрочем, картины Константинова видениями не питались, это был добротный советский сезаннизм в духе московской школы, в основном пастозные натюрморты, сделанные с натуры, но это не мешало этим картинам питать наши видения: все эти синие чайники с тусклым бликом на боку, эти жирно написанные масляными красками связки баранок, ватрушки, зеленоватые графины, расшитые скатерти, гранатовые перстни, перья, куличи, кавказские кинжалы, сливы с патиной, астры, пасхальные яйца, курительные трубки, стаканы крепкого чая в узорчатых подстаканниках, сложенные пополам газеты тридцатых и пятидесятых годов, фарфоровые статуэтки, бронзовые пресс-папье, папиросницы, сафьяновые туфли для хранения табака, часы с выпуклыми стеклянными циферблатами, тыквы, скомканные перчатки, граненые рюмки с остатками янтарной наливки на донышке, ожерелья, небрежно брошенные на стол галстуки, трамвайные билеты, мячи, соусницы, чернильницы, ножи для разрезания бумаги, очки, сердолики, розовые осетровые рыбы, оренбургские платки, шляпы, игральные карты, веера, иконы, пишущие машинки, жемчуга, эбонитовые телефонные аппараты, алебастровые слоны, арбузы, морские раковины, перламутровые пуговицы и серебряные портсигары – все эти предметы наполовину ушедшего быта, уверенно написанные на холстах крупными и мелкими мазками, – все они становились порталами в сопредельные миры, становились метафизическими аргументами и галактическими телами, превращались в астероиды, черные дыры и звезды недолговечного, но убедительного космоса. Они выстраивались в многозначительные констелляции, насыщенные смыслами настолько плотными по своей природе, что эти смыслы готовы были взорваться, как бомбы, чтобы обрызгать нас осколками неуловимого или же чрезмерно мимолетного всезнания, возникающего и исчезающего за доли секунды, исчезающего между бутербродом и баобабом, между енотом и блеском его глаз, между мулаткой и белокожим проходимцем.

Вспомнилась песня про резинового ежика:

По роще калиновой,

По роще осиновой

На именины к щенку

В шляпе малиновой

Шел ежик резиновый

С дырочкой в правом боку.

Были у ежика

Зонтик от дождика,

Шляпа и пара галош.

Божьей коровке,

Цветочной головке

Ласково кланялся еж.

Здравствуйте, елки!

На что вам иголки?

Разве мы волки вокруг?

Как вам не стыдно!

Это обидно,

Когда ощетинился друг.

Милая птица,

Извольте спуститься –

Вы потеряли перо.

На красной аллее,

Где клены алеют,

Ждет вас находка в бюро.

Небо лучистое,

Облако чистое.

На именины к щенку

Ежик резиновый

Шел и насвистывал

Дырочкой в правом боку.

Много дорожек

Прошел этот ежик.

А что подарил он дружку?

Об этом он Ване

Насвистывал в ванне

Дырочкой в правом боку!

Шел я как-то раз в этом самом прекрасном девяносто третьем году, насвистывал дырочками в резиновых своих плечах, шел в гости к Ване и нес ему подарочек, купленный возле Первой Аптеки. Ваня, правда, не знал, что я к нему иду, так как в деревянном домике не было телефона, а мобилы еще не завелись в наших кармашках. И вот я вошел в Дегтярный переулок, где на меня, возможно, нахлынули воспоминания о школьных годах. А может быть, и не нахлынули. Да нет, конечно, не до тухлых школьных воспоминаний мне было – более волнующие темы занимали мой мозг. Но, подойдя к заветной двери (за ней скрипучая деревянная лестница поднималась сразу на второй этаж), я обнаружил, что дверь закрыта. На стук никто не отзывался. Вани не было дома. К тому же я приметил, что на деревянной ступеньке перед дверью разложены какие-то объекты. Я присмотрелся: паспорт, некоторое количество мятых бумажных денег, пачка сигарет, зажигалка и бумажный листок, на котором небрежно написан телефонный номер моего друга Саши Мареева. Я открыл паспорт. С фотографии на меня смотрело лицо молоденькой мулатки с шаром мелкокучерявых африканских волос. Имя – Элеонора Ангельская. Возраст – двадцать два. Родилась в Москве. Такое лицо и такое имя не так уж часто встретишь в российском паспорте. Впрочем, паспорт, возможно, был все еще советский – их еще не успели поменять. Картина происшедшего стала мне немедленно ясна и понятна. Афрорусская девочка (явно из наших кругов) пришла в гости к Ване, но, обнаружив закрытую дверь, решила воспарить духом прямо на пороге мастерской. В этом возвышенном состоянии она почувствовала, что ее несколько отягощают предметы в ее карманах. Сбросив их, как некий балласт, на деревянный порог, она куда-то унеслась, окрыленная. Видимо, скоро приземлится и вернется за покинутыми объектами. Я оставил все как есть и вышел на Тверскую (она уже не называлась улицей кое-кого). Был день, довольно людно было. Продвигаясь в сторону Маяковской, я увидел, что навстречу мне идет эта девочка-мулатка. Подошел к ней, заговорил. Мы вместе вернулись к домику, посидели на ступеньке, болтая. Вскоре появился и Ваня в сопровождении Владика Мамышева-Монро. Владик в атласной рубахе и чуть ли не в каком-то парчовом камзольчике, несмотря на теплый сентябрьский денек. Ваня с Владиком были неразлучны в тот период. Я вначале думал, что они – парочка, но потом узнал, что Ваня вообще не гей, что не мешало ему заботиться о своем безбашенном друге, как родная мать.

Короче, сложилась вдруг такая неразрывная дружеская шайка из пяти человек, куда входили Ваня, Владик, я, Элеонора и еще загадочная очень подружка Элеоноры, Катя – шестнадцатилетнее существо, тоненькое, хрупкое, наподобие стебелька или ландыша. Но этот стебелек обладал железной волей и стойкостью японского самурая, а также неукротимым желанием тусоваться. Эта Катенька всем была известна как Катя Сбежавшая Из Дома. Она, действительно вроде бы, сбежала из дома, и, кажется, родители ее не особо разыскивали. Жила она в бегах припеваючи. Она очень гордилась своим беглым статусом и была на регулярной базе влюблена в одного диджея из клуба «Аэродэнс». Диджей, кажется, об этой любви ничего не знал, и вообще они даже не были знакомы, но это не мешало Катеньке почти каждую ночь извлекать нас всех из каких угодно состояний и непререкаемо требовать, чтобы мы все встали, оделись и немедленно отправились все вместе танцевать и тусоваться в клуб «Аэродэнс» близ метро «Аэропорт». Перед тем как войти в клуб, мы все должны были (так научила нас Катя Сбежавшая) сцепиться мизинцами, а потом резко расцепиться и произнести при этом заклинательную фразу: «Пришли вместе – уйдем вместе!» Таков был ритуал. Вполне осмысленный, кстати, ритуал – среди хаотических тусовок и развлечений тех дней легко было потеряться. Все появлялись, исчезали, снова появлялись в ритме хаотических флуктуаций, но Катенька Сбежавшая никакого хаоса не признавала, жизнь ее подчинялась своеобразному кодексу бусидо, и она, наделенная четкой дикцией и властным характером, умела подчинить этому кодексу и всех остальных членов нашей маленькой банды. В общем, хотя она и была самой младшей среди нас, но именно она являлась фюрером нашей группировки – остальные были слишком хаотичны. Обликом Сбежавшая являла собой эталон рейверши: темные гладкие волосы, фарфоровое белоснежное личико с острыми чертами, короткая юбочка, топик, голый (даже на морозе) живот с блестящим пирсингом в пупке, ну и, конечно, тяжелые армейские ботинки на ногах. Именно так должны были выглядеть все модные девочки тех лет. Некоторые мои знакомые пытались флиртовать с ней, но Сбежавшая обрубала такие поползновения, словно ножом гильотины: она незыблемо соблюдала верность своему дистанционному и одностороннему роману с диджеем из «Аэродэнса».

В отличие от своей упорядоченной подруги, Элеонора Ангельская как раз была крайне и последовательно хаотична, зато наделена телепатическими талантами. Находясь в любом уголке Москвы, ты мог испытать потребность увидеть ее. Не требовалось никуда звонить, хватало одной мысли – максимум через час либо ты встречал ее где-то, либо она просто появлялась, входила, вплывала, вбегала, совершая в воздухе танцевальные движения своими смуглыми пальцами. Ее африканские волосы и ее кожа излучали запах горькой шоколадки. В девяностом году она успела сняться в одном из первых советских эротических фильмов – эти первые советские эротические фильмы стали, собственно, и последними: Советский Союз сразу же развалился. Фильм, снятый на Рижской киностудии, назывался «Обнаженная в шляпе». Элеонора и сыграла там эту самую обнаженную в шляпе. Отец ее был африканский студент, мать – простая русская женщина. Африканский хаос смешивался в ней с русским хтоносом. Она встречалась сначала с Сашей Мареевым, потом с Ваней, потом недолго со мной – впрочем, ханжески-целомудренный глагол «встречаться» не особо употреблялся в те разнузданные годы. А потом произошло действительно революционное событие! Она стала первой девушкой Владика Монро! Это случилось по моей инициативе: как-то раз я вдруг осознал, что моя миссия – излечить Владика от пристрастия к однополой любви. И сделать это следует с помощью любвеобильной Элеоноры. Тут же это и осуществилось, молниеносно. Элеонора сразу же согласилась, осознав всю важность возложенной на нее миссии. Владик тоже согласился легко, без трепета, хотя до этого (по его утверждениям) никогда не вступал в сексуальный контакт с существом женского пола. Свершилось это дело у меня на Речном – они уединились на кухне, на длинном кухонном диване, а мы все (Ваня, я, Ануфриев и Сбежавшая) сидели в соседней комнате и очень переживали: нам всем очень хотелось, чтобы Владику понравилось. И ему понравилось! После коитуса он явился дико довольный, сияющий и впоследствии протусовался с Элеонорой в сексуальном смысле около двух недель, но затем все же вернулся на гомосексуальную трассу. Элеонора же сделалась девушкой Ануфриева – месяца на два, после чего неведомые вихри унесли ее куда-то от нашей компании, и более никогда я не встречал на тропах жизни эту афрорусскую фею.

Пусть мне и не удалось перековать Монро в натурала, но я все же очень горжусь тем, что стал инициатором и организатором его первого гетеросексуального соития. Я многократно хвастался этим фактом в многочисленных интервью – собираюсь похвастаться еще раз двадцать пять, если получится.

Воспоминания о том периоде середины девяностых воскрешают в моей гортани вкус пирожков из «Русского бистро». Тогда открылись везде эти закусочные, и пирожки там поначалу испекались очень даже неплохие. Потом испортились. Но тогда Владик просто влюбился в эти пирожки, в это «Русское бистро». Несколько раз в день он желал приносить оттуда большие пакеты с горячими пирожками.

Часто мы сидели в «Русском бистро» на Чистых прудах среди густого народного и нередко сумасшедшего контингента, пожирали пылкие пирожки и пили черный чай. Помню, меня очень завораживала песня про булочки, которая там звучала. Хотя пирожки и булочки – разные вещи, но люди из бистро все равно постоянно ставили эту песню, воспевающую девочек под видом гимна сдобе:

Булочки московские, сладкие петровские,

Булочки-шкатулочки, девочки мои…

Мы впятером, как пятипалая ладошка, тусовались в «Русском бистро», скакали в танцах на дискотеке «Аэродэнс», а также во множестве других клубов. Прилежно галлюцинировали в домике на Дегтярном переулке: там мимолетную, но бездонную и бездомную истину подносили к нашим смеющимся ртам. Так вот роняют серебряную десертную ложечку с порцией горького светящегося мёда в бочку изначального, сладострастного, сокровищного дегтя!

О, детство, ты – парчовая кибитка,

Как пиздотрасса счастья в никуда,

Как на губах застенчивая нитка

Густой слюны, блестящей, как слюда.

Нам говорят, что рифмовать не надо,

Нам впаривают искренний верлибр.

Но как же без шаманского пригляда?

И чем без тигра стал бы влажный Тибр?

Но сонный тигр за Тибром надзирает.

И девочка в зеленом невпопад

Молву клянет и деньги собирает,

Все деньги на языческий обряд.

Люблю центон. Мне нравятся колонны

Из капища, что проросли в собор.

На даче котик, искренне влюбленный,

Своим хуечком трется об забор.

Люблю, когда изысканность внезапно сменяется топорностью – вот как если бы балерина вдруг уронила бы топор и матюгнулась голосом харчевника (или же голосом харьковчанина). Но где бы мы ни тусовались, где бы ни вращались (пусть даже на Колобовском переулке, где в те времена жил харьковчанин Федот), эпицентром наших вращений всегда оставалась Первая Аптека, Аптека № 1, когда-то при царе аптека Феррейна с загадочной замковой башенкой, торчащей, как зубок, в ландшафтах Лубянки. Как-то раз в тот год я вышел на Никольскую, солнце сияло, люди деловито шагали по Никольской – еще недавно она называлась улицей 25 Октября. Может быть, на календаре тогда светилась именно эта дата – 25 октября? Нет, скорее все же, 25 сентября девяносто третьего (или девяносто пятого) года. Скорее, девяносто пятого – я же признался вам уже, что вечно путал даты на уроках истории. Ничего не изменилось, хотя все изменилось. Итак, я вышел на освещенную ярким солнцем Никольскую: среди многочисленных быстро идущих туда и сюда прохожих я увидел двух девочек – Катю и Элеонору. Одна – как белый фарфор, другая – как мулатский медок. В своих рейверских прикидах (короткие юбки, топики, громоздкие армейские ботинки) они странно крались сквозь струящуюся толпу, постоянно замирая, оглядываясь, совершая гигантские неестественные шаги и снова замирая, пригнувшись, изогнувшись, разбросав вокруг себя застывшие руки с напряженно растопыренными пальцами. У них были таинственные, важные, предельно ангажированные лица. Я подошел к ним и спросил:

– Девчонки, вы чего?

Они посмотрели на меня как бы из очень далекого космоса. И ответили важными, серьезными голосами:

– Мы играем в партизан!

Ну конечно, как же я сам не догадался! Если две нарядные, модные девчонки крадутся сквозь толпу и замирают то и дело в удивительных растопыренных пригнувшихся позах – что это может быть? Ну ясное дело – играют в партизан, что же еще?

Люблю шинель белогвардейской дрожи,

Люблю над кителем сверкающие рожи.

И мы с тобой на ту шинель похожи,

Как два котенка в президентской ложе.

Прочти стишок с хохочущей улыбкой.

Люблю шинель, рукав пустой и гибкий.

Вокруг тебя во мраке Фиолента

Я обовьюсь георгиевской лентой.

Да, прав беляк: мы вышли из шинели,

Мы пять веков валяемся в постели,

И даже в вихре сладостной метели

Мы обоняем аромат Шанели

Под скрип прощальный иггдразильной ели!

Привет, Коко! Так пусто и легко…

В восемьдесят третьем году я сидел с Машей Рябининой во дворике на Дегтярном, пил теплое шампанское и думал что-то вроде: вот, блядь, детство кончается, что ли? Нам сейчас стукнет семнадцать, ну и пиздец котятам в президентской ложе! Куда, типа, уходит детство? Куда ушло оно? Да никуда оно не ушло, короче. Наоборот, окрепло, округлило свои глаза, сделалось оголтелым, вытаращенным. Календарное детство закончилось – началось вечное, трансцендентное, нелегальное детство. Во всяком случае, так кажется, если думать про девяносто третий – нет, извините, про девяносто пятый год.

Дискотека «Аэродэнс» располагалась в здании аэровокзала на метро «Аэропорт». Целых три АЭРО. Тройной воздух. Тройное небо. Эон, Меон и так далее. Как-то раз, в разгаре вечеринки, Монро поманил меня к черной стене, точнее к тому, что казалось стеной. Приблизившись, я убедился, что это не стена, а плотная черная ткань, натянутая и скрепленная металлической проволокой. Владик обнаружил некую щель в этой плотной тканевой поверхности. И он жестом пригласил меня прильнуть глазом к этой щели. Я прильнул. Это был эффект выглядывания из одной реальности в другую.

За черной тканью открылся мне просторный зал ожидания аэровокзала, где ярко и ровно сияли белые неоновые светильники на потолке, освещая разреженные скамьи, где в этот ночной час спали или томились люди, ожидающие своих отложенных рейсов. Люди в пальто и шапках. Возле их ног стояли баулы, аморфные рюкзаки, большие пластиковые сумки в мелкую клетку, чемоданы, пакеты. За нашей спиной гремела музыка, метались дискотечные лучи и скакали нарядные, осыпанные сверкающими блестками рейверы в экстазе, с расширенными ликующими зрачками. А за черной тканью простирался иной мир: мир унылого ночного ожидания, где слегка помаргивал однообразный и безутешный неоновый свет, где люди прятали лица в свои меховые воротники и тревожно хмурили брови во сне. Они сидели мешочками, напоминающие свой собственный багаж, и ничто не скрашивало долгих часов вынужденного бездействия, кроме мятых газет в чьих-то руках и пластиковых белых стаканчиков с черным и жидким кофе, чья горечь увлажняла и согревала их ничем не обрадованные губы. Мы стояли на этой границе между мирами, на границе между аэродэнсом и аэровокзалом, и снова и снова по очереди заглядывали в эту щель, как бы глядя из одного воздушного слоя в другой воздушный слой, как бы с третьих небес созерцая вторые небеса, или наоборот – со вторых небес созерцая третьи небеса. Мы выглядывали из почти игрушечного, изукрашенного, недолговечного празднично-эйфорического мирочка в мир плотный, статично разреженный, напоминающий чем-то словечко «реальность» или даже напоминающий словосочетание «высшая реальность»: нам казалось, мы созерцаем мир кочующих богов, отдыхающих в паузе меж своих непостижимых странствий.

Помню, уже совсем в другой период жизни, уже в нулевые, мы с Владиком как-то раз участвовали в публичной беседе, посвященной ночной жизни. Влад тогда описал одну поразительную ситуацию, свидетелем которой он стал: после какого-то большого ночного оупэн-эйра (опять аэро!) он оказался в специальном автобусе, что доставлял большую партию рейверов с мероприятия. Уже занялось раннее утро, но в автобусе вечеринка продолжалась: хуярила музыка, уторченные, взбудораженные, полуголые, вытаращенно-счастливые рейверы, расписанные люминесцентными красками, продолжали биться в пляске. И тут в утренней пробке этот танцевальный автобус равняется с автобусом обычным, где полупроснувшиеся представители трудового населения едут на работу – все угрюмые, бледные, прибитые, теснящиеся, с трудом разлепляющие глаза. И тут, к ужасу Владика (как он утверждал), все эти оголтелые и счастливые рейверы начинают как бы дразнить этих людей из поравнявшегося автобуса. Они, как чудовищные демоны, бросаются к окнам, начинают кривляться, корчить рожи, извиваться, высовывать свои разрисованные языки, приклеиваться к стеклам своими полуголыми позолоченными телами. А те в ответ только угрюмо отворачиваются или же взирают подавленно, безучастно, глубже вжимают головы в плечи, заслоняются газетами, рукавами своих пальто, сумками. Мы говорили тогда в той публичной беседе, что тусовщики суть вампиры, поэтому они так медленно стареют или же вообще не стареют. Ночами, когда регулярное население спит, тусовщики тусуются, высасывая из спящих энергию через невидимые и бесплотные трубочки и канальцы. Радостные канальи воспаряют в танцах, в ликованиях, в экстазах, и оттого тяжелее и безотраднее становятся сны трудового народа. Говоря все это, мы с Владиком, конечно, прикалывались. Мы понимали, что и мы сами такие же вампиры и ночные тусовщики, но мы не верили в глубинах наших душ, что приносим какой-либо энергетический урон населению. Мы знали, что населению похуй на нас, население – это спящие или же невыспавшиеся боги, а богам насрать на рейвующих ангелов. Мы для богов – как радужная пыль, порою вздымающаяся микрофонтанчиком где-то на уровне ботиночной подошвы.

Вскоре Ваня с Владиком стали снимать вместе квартиру на Арбате. В той квартире мы тоже нередко воспаряли духом. Владик в тот период очень ответственно относился к подготовке трипов, он выстраивал целую декорацию с подсветкой, с какими-то неимоверными кисейными занавесками, звездами из фольги, фотографиями, спрятанными светильниками и прочим. Он мог целый день потратить на заботливое оформление пространства, предназначенного для коллективного психоделического переживания, но ирония заключалась в том, что внутри самого переживания он превращался в некое существо наподобие тапира, которое ходило по комнате на четвереньках, сопело, издавало нечленораздельные звуки явно нечеловеческого типа. И это загадочное животное, довольно упитанное и громоздкое, очень быстро разрушало в процессе своего четвероногого блуждания по комнате ту изысканную декорацию, которую он сам же так ангажированно изготовил. Он обрушивал светильники, он срывал кисейные занавески, закутываясь в них в образе дезориентированного тапира, но самое ужасное – он неизменно добирался до точки, где несколько штепселей воткнуты были в электрические розетки, и там он выдергивал их все до одной, в результате чего бережно иллюминированная комната погружалась в полную тьму, а также замолкала музыка – и это уже была подлинная катастрофа! Потому что поток свободных диссоциаций суть процесс уязвимый и капризный, всецело зависящий от той реки звуков, которую обычно называют музыкой, а также зависящий от источников света, которые должны быть в какой-то степени завуалированы, в стиле детской ночной лампы или же в стиле рождественского огонька. Но без этой лампы, без этого огонька не так уж просто погрузиться во внутренний иллюминированный коридор. Если же вдруг свет гаснет и музыка обрывается, тогда тебя может резко вышвырнуть из пространства полета и зашвырнуть в какой-то непостижимый тупичок, а тут еще в этом тупичке почему-то тусуется некое животное. Остроумная Элеонора называла такую форму Владикиного поведения «ходить свиньей». Но свинья – это все же нечто более или менее определенное, а в таких вот ситуациях ты сталкивался с совершенно неопределимым четвероногим другом, который настолько четвероног, что уже как бы и не друг, а просто дезориентированный тапир.

Почему же он в этом состоянии каждый раз выдергивал штепсели из электрических розеток? Ответ на этот вопрос потребует глубокого психобиофармаонтоаналитического исследования, к которому я в настоящий момент не готов. Скажу одно: реально можно было в таких ситуациях отловить некоторые зубодробительные аспекты психоделического ужаса. Охваченный этим ужасом (я совершенно не помнил тогда и никак не мог сообразить, что это Владик просто ходит по комнате на четвереньках во тьме, вместо этого я мучительно спрашивал себя: «Что это за животное? Как оно здесь оказалось?»), я как-то раз заставил себя встать (что было непросто, тело-то было довольно глубоко анестезировано) и выбраться из комнаты, а после сразу же выбраться из квартиры, оставив друзей своих прозябать во тьме наедине с тапиром или же с трансцендентным кабанчиком.

Я оказался стоящим на лестничной площадке старого дома на Арбате. Тут я осознал, что не готов еще выйти на улицу – слишком вынесенное было состояние. Все стены здесь были плотно исписаны и изрисованы. Видимо, постаралось младшее население дома: дети, подростки и бойкое юношество. Еще один протоинтернет, наскальный чат: все, что волновало сердца и мозги юных жильцов и гостей этой лестницы, выплеснулось на эти стены в виде черных, синих, красных, зеленых, рыжих надписей и рисунков, сделанных маркерами, авторучками, кусочками угля и кирпича, выцарапанных ножом и даже кое-где намалеванных грубой масляной краской.

Цой жив, Винт – говно, Маша сосет у всех, кони козлы, Катя + Гоша + Тоня = любовь, Здесь были Лена и Толик из Сергиева Посада, хую все до пизды, Металлика, Аня соска и давалка, я ебу школу, Борян пидарас, Все кто здесь пишет мудаки, Женя позвони завтра, СУКА и БУКА, Рок рулит, ЦСКА, Катька и Верник дураки и мандавошки – ну и так далее. Все эти тексты, эмблемы, наскальные изображения, криво начертанные номера телефонов наслаивались друг на друга, образуя нечто вроде хаотического узора. Я все стоял словно замороженный и взирал на этот узор – и тут он стал отслаиваться от стен и плыть на меня. Уже прямо в воздухе висели эти буквы и знаки. Посмотрев на себя, я в глубоком ахуе увидел, что на моих руках, рукавах, на моей одежде – везде распространяется эта вязь. Я заставил себя выйти на улицу. Но и здесь все было исписано: тротуары, фонари, витрины магазинов, стоящие в витринах манекены и самовары… Мимо меня пробежала кошка. На ней было четко написано красными буквами: «я люблю Лену» и нарисованы сердце и хуй.

Прошло не менее двадцати минут, прежде чем окружающая меня реальность стала медленно и как бы неохотно очищаться от подъездного палимпсеста.

В конце девяностых я перестал пользоваться лифтом. Соответственно, шляясь по гостям, я поднимался по лестницам в самых разных домах. И везде, на каждом этаже, прилежно изучал эти настенные надписи и рисунки. Восхождение на девятый, к примеру, этаж могло занять у меня минут сорок: настолько поглощало меня это изучение. Тогда же я придумал выставочный проект с научно-исследовательским привкусом: представьте себе музей современного искусства где-нибудь в Германии. Экспозиция развернута в девяти, скажем, залах. В каждом зале на стенах бережно воспроизведены рисунки и тексты, обнаруженные на стенах лестницы одного какого-нибудь многоквартирного дома на окраине Москвы. Каждый зал соответствует одному этажу дома. Таким образом мы как бы оказываемся в многоэтажном доме, который вдруг положили горизонтально. Возле стен – пюпитры, на которых дотошный перевод каждой надписи на немецкий с подробными комментариями, тщательно разъясняющими немецкому зрителю все аспекты и реалии, связанные с данной надписью. Такой проект имеет смысл делать только за границей: момент перевода и научного комментирования, обращенного к иноязычному зрителю, играет в данном случае решающую роль.

Проект этот я не осуществил. Даже ни разу не предложил его ни одному музею. Почему? Не знаю. Забыл, наверное. А деревянный домик в Дегтярном переулке снесли в начале нулевых. Теперь там громоздится какая-то мерзкоглядная херь. Ладно, извините. Никак не думал, что закончу инвективами эту благостную главу моих благостных воспоминаний.

Опять идут грибы на тонких ножках

В атаку на обрушившийся ствол

Седой империи, объятой мхами…

Глава сороковая

Масонская ложа

Этот молодой человек, учившийся вместе со мной в старших классах нашей школы, был высок и хорош собой, но корчил из себя таинственную личность, чуть ли не сумасшедшего. Время от времени разражался тихим, всхлипывающим, «безумным» смехом. Глаза у него бегали, имитируя нечистую совесть, и вид был крайне лукавый. Я никогда не питал к нему особенного доверия, хотя разговоры с ним меня не тяготили. Скорее наоборот, я любил слушать его недомолвки и намеки на всяческие тайные организации, в которых он якобы состоял. Поэтому я нисколько не удивился, когда услышал от него про будто бы существующую в городе масонскую ложу. Я отнесся к этим его полушептаниям так же, как относился к персидским сказкам. То есть с восторженным недоверием. Однако я и не подумал отказаться, когда получил от него приглашение на тайное собрание ложи. Я решил, что там я смогу понаблюдать за множеством всяческих типов, одержимых идеей соорудить для себя тайную, скрытую от других жизнь в некой конспиративной организации. В условленный день мы покинули темное кирпичное здание школы и отправились в другой конец города. Там мой спутник без труда разыскал довольно старый и обшарпанный дом, стоящий углом посреди большого двора, засыпанного снегом. Мы вошли в железную дверь, крашенную красной краской, с надписью ЖИЛТОВАРИЩЕСТВО, спустились на несколько ступенек вниз, и тут я заметил, что мой приятель остановился и накалывает на лацкан своей шубейки маленький позолоченный значок. Справившись со значком, чья булавка оказалась наполовину оторвана и еле-еле держалась, он вынул второй значок, точно такой же, и приколол его к воротнику моего серого пальто. Я рассмотрел значок, но ничего интересного в нем не обнаружил. Обычнейший блестящий значок, какой можно купить в любом табачном киоске, изображающий белочку, грызущую орех. Глаз у белочки из зеленого бисера. Конспиративные уловки рассмешили меня, но мой спутник, тоже посмеиваясь своим «больным» смехом, объяснил, что «так нужно». Если бы я отказался приколоть белочку, путь в масонскую ложу был бы для меня закрыт. Я вспомнил о старинном перстне с мертвой головой Адама, каковой является принадлежностью масона в «Войне и мире», и этот контраст между перстнем и дешевым значком показался мне в тот день чем-то, напоминающим об удачном анекдоте, рассказанном во время просмотра тусклого рисованного фильма, где определенную роль играет северное сияние. Я сказал об этом моему спутнику, но он продолжал стоять на ступеньках полутемной лестницы, как будто чего-то ожидая. Вокруг было довольно грязно, стены выкрашены наполовину в темно-зеленый, а наполовину в серый цвет, где-то внизу горела лампа. Я все еще смеялся. Теперь, вспоминая об этом, нахожу, что смех этот был довольно неуместен в той ситуации. Мимо нас вниз по лестнице прошли несколько молодых людей, невзрачных, с тревожными лицами. Они внимательно осмотрели нас, но не сказали ни слова. Мы последовали за ними. В маленьком тесном коридоре стоял только крошечный столик на шатких ножках, за которым сидел невысокий человек. Перед ним на расстеленной газете (столик весь был в известке) лежала раскрытая книга с разлинованными страницами, и он что-то тщательно записывал туда. Его лысина отражала свет тусклой электрической лампочки. Рядом с ним стоял включенный радиоприемник, откуда доносился вибрирующий голос, поющий: «Мне хочется небо разжечь».

Эти слова почему-то особенно рассмешили меня, и я сдавленно хохотал, прикрыв рот ладонью. Человек за столиком перестал писать, поднял голову и удивленно посмотрел на меня. У него были маленькие красноватые, воспаленно-добрые глаза, окруженные многочисленными морщинами. Я сделал вид, как будто поперхнулся.

– Вам подать стакан воды? – участливо предложил лысый человек.

Я вежливо отказался. Тем не менее человек поднялся, поправил галстук (он был в галстуке) и вышел в следующую комнату.

Мы последовали за ним. Комната оказалась гардеробом с железными вешалками. Там находились и те молодые люди, которых мы видели на лестнице.

Невысокий человек куда-то исчез, потом вернулся. По всей видимости, он исполнял обязанности гардеробщика. Он взял куртки молодых людей и стал развешивать их на вешалках, где уже топорщилась какая-то одежда. Мой приятель стал снимать свою шубу, предварительно отцепив золотую белочку и положив ее в карман. Подумав, что я должен поступить так же, я тоже стал снимать значок со своего пальто, но он сломался у меня в руках, и я сильно укололся булавкой, так что кровь брызнула на пол. Несколько капель попали даже на рубашку гардеробщика. Он озабоченно покачал головой.

– Сейчас принесу йод, – произнес он, – надо бы непременно прижечь ранку. Булавка могла быть грязной. Глядишь, еще заработаете заражение крови.

Заботливость гардеробщика меня удивила, я чувствовал себя крайне неловко и стал отказываться от его помощи.

Он засмеялся. «Такой взрослый молодой человек – и боитесь йода. Ай-ай-ай! Да ведь это же совсем не больно. Немножко пожжет и пройдет. Уж потерпите».

Он повернулся и пошел куда-то в угол, где стояли старые разбитые тумбочки. Пока он возился там, я разглядывал его сутулую спину, круглую лысую голову с остатками волос на затылке, мешковатые лоснящиеся брюки, домашние стоптанные тапочки. Неужели он тоже член масонской ложи? Этого не может быть. Наверное, просто гардеробщик в помещении жилтоварищества. Ведь в другое время здесь наверняка жилтоварищество…

Тут я услышал голос своего спутника: «Пока Александр Михайлович тобой занимается, я пойду в залу. Жду тебя там».

И он вошел в небольшую дверь, свежеокрашенную яркой зеленой краской. За этой зеленой дверью скрылись и тревожные юноши.

Между тем гардеробщик вернулся с пузырьком йода, ватой и пластырем. «Вас зовут Александр Михайлович?» – спросил я, когда он прижигал мне царапину. Ничего другого мне в голову не пришло, а молчание казалось обременительным.

– Да, – ответил он. – Ранка очень глубокая. Ну ничего, до свадьбы заживет.

– Я испортил вашу рубашку, – заметил я с сожалением.

Тут в комнату вошли еще несколько людей. Александр Михайлович повернулся ко мне спиной и быстро направился к ним, так что я даже не успел поблагодарить его.

«Бедняга, наверное, и не подозревает, что за собрание тут намечается», – подумал я и вошел в «залу».

Зеленая толстая дверь медленно закрылась за моей спиной. Я находился в просторном помещении без окон, освещенном одной длинной неоновой трубкой, пересекающей потолок по диагонали. У бетонной стены на стульях сидели тревожные юноши и, среди них, мой приятель. Золотую белочку он вертел в руках, рискуя уколоться и испытать те же неприятные ощущения, какие перед этим испытал я. У прочих такие же белочки-значки блестели на лацканах. Напротив, слегка наискосок, располагался черный диван, на котором сидели четыре девушки. Все они казались столь же молодыми, как и остальные присутствующие, то есть почти детьми, но странная угрюмость их лиц сообщала их облику нечто значительное. Все они были в черном, словно бы соблюдали траур по некоему ушедшему родственнику или духовному наставнику. Я заметил, что значками в виде белочек они не украсили себя. Если и обладали они такими значками, то предпочитали скрывать их от любопытных глаз. Помню, я почему-то подумал, что эти девушки – проститутки. Понятия не имею, откуда такая мысль могла появиться. Проституток я до этого видел только в кино, и выглядели они там совершенно иначе. Ничего фривольного, соблазняющего, вульгарного или кокетливого не присутствовало в этих девушках – строгая одежда, строгие лица, как бы слегка изможденные. Никаких украшений. Никакого макияжа на лицах. И все же… Они как-то странно прятали глаза, предпочитая смотреть либо в бетонный пол, либо на неоновую светящуюся трубку на потолке.

Больше я ничего не скажу о масонской ложе.

Глава сорок первая

Заходер

Клюква в сахаре, как я погляжу, сама собой выдвигается в главные герои данного романа. Уже вижу предвосхищающим взором какую-нибудь рецензию в Сети под названием, скажем: «Клюква в сахаре, или Воспоминания галлюцинирующего сладкоежки». Ну, это в случае более или менее благожелательной рецензии. А если менее благожелательная, то можно так: «Клюква в сахаре, или Кондитерская кислотность очередного младоконцептуалиста». Какая-нибудь Анна Наринская наверняка чего-нибудь такое напишет, если не поленится. Да уж, какие только про меня не писались рецензии и статьи, иногда под самыми остроумными названиями. Вспоминается, например, разоблачительная статья под названием «Хроники пикирующего халтурщика». Ну что ж, если я и халтурщик, то хотя бы пикирующий, – уже что-то. Давно мечтаю собрать все эти крайне разнообразные заметки, статьи и рецензии и издать их одной книгой. Мне кажется, очень интересная книга получится.

Но вернемся в детство. Впадаем в него поскорей, без сомнений! Ура! Тем более мы говорим об удвоенном детстве – The Double Childhood. Но об этом речь впереди.

Итак, мы беседуем о клюкве в сахаре. А раз так, то мне не удастся уклониться от воспоминания об одном из болезненных моментов моего счастливого детства, об эпизоде, связанном с ощущением острого стыда.

Мои добрые родители редко меня ругали и корили за что-либо. Но порою все же такое случалось, а поскольку случаи такие имели место не часто, поэтому все они (ну или многие из них) запомнились мне, и до сих пор испытываю я детский стыд за некоторые мои проделки или же проявления несдержанности. Именно такую вот вопиющую несдержанность допустил я как-то раз в гостях у Заходера, знаменитого детского поэта и переводчика. Мы сидели у него на даче за роскошно накрытым столом, и глаза мои углядели обширную вазу благородного гранатового стекла, целиком наполненную белоснежными шариками. В каком-то глубоком зомбизме я начал пожирать эти шарики и не смог остановиться, пока не уничтожил их все до единого. Причем содеялось это прямо на глазах у всех присутствующих за столом. Поведение, прямо скажем, не очень-то светское, явно из разряда дикарской необузданной жадности. К тому же ваза с шариками располагалась в некотором отдалении от меня, так что я каждый раз тянулся чуть ли не через весь стол за очередной горстью сахарных микроколобков. Огромный Заходер, мимо которого тянулась моя жадная рука, каждый раз комично провожал эту несветскую длань взглядом и строил ехидные гримаски. Меня никто не остановил. Точнее, родители пытались как-то остановить незаметно, пихали в бок или же толкали коленом, но я, зачарованный сочетанием кислого и сладкого, не замечал этих отрезвляющих знаков.

Все были (как говорили в девятнадцатом веке) фраппированы. От меня такого не ждали, обычно я вел себя вполне комильфошно и считался воспитанным мальчиком. Но тут вдруг на меня что-то нашло. Должно быть, слишком могучей оказалась магия белоснежных шариков.

Потом, когда мы ушли оттуда, родители меня мощно отругали, сказали, что я их опозорил. Пришлось мне расплатиться солеными слезами за сладко-кислое блаженство этой магической снеди.

Поведал я об этом эпизоде лишь в качестве риторического повода или введения в рассказ о самом Заходере, который, конечно, больше заслуживает вашего внимания, чем мои запутанные отношения с клюквой в сахаре.

В своем предшествующем автобиографическом романе «Эксгибиционист» я посвятил главу советским писателям – тем, с которыми я в детстве и в отрочестве общался или даже дружил в Коктебеле или же в Переделкино. Я бегло описал нашу шахматно-сказочную дружбу с Арсением Тарковским и приятельство с Анастасией Цветаевой, описал визиты на дачу к Валентину Катаеву, бегло описал также Мариэтту Шагинян и неудачные (для меня) теннисные поединки с Евгением Александровичем Евтушенко. Описал драматурга Ольшанского, Солоухина, Жору Балла, переводчика Дмитриева, а также поэта Андрея Вознесенского и его манеру носить в расстегнутом вороте рубашки шелковые шейные платки. Короче, постарался описать их всех так, как они мне запомнились, впрочем вышло как-то поверхностно и не слишком подробно, а ведь занятных персонажей в писательских домах творчества и в прилегающих к ним дачных поселках было гораздо больше, и, пожалуй, о каждом из них можно бы (да и следовало бы) рассказать разные удивительные истории, мне известные. Сочными фруктами, короче, были создатели советской брахманической литературы.

Но совершенно отдельно от вышеупомянутых браминов располагается окутанная как бы совершенно иной аурой и освещенная иным светом другая группа литераторов, не менее интересных и потрясающих. Речь идет о детских писателях. О тех писателях и поэтах, которым советская власть (ставшая, видимо, довольно беспечной ко временам моего детства) доверила ответственнейшее дело – воспитание и развлечение подрастающих будущих советских граждан. То есть советских детей, иначе говоря.

Справились со своей миссией эти писатели и поэты, с точки зрения советской власти, видимо, довольно хуево. Во всяком случае советские люди, возросшие на их текстах, вскоре перестали быть советскими. Провалили эти писаки, короче, важное задание партии и правительства, и некоторые из них сделали это не без умысла. Что, впрочем, не мешает им оставаться в памяти народной в виде любимых, замечательных, а иногда даже острогениальных авторов.

В романе «Эксгибиционист» я не уделил должного внимания этой категории писателей, а они того заслуживают. Поэтому в данном романоиде я постараюсь исправить свою оплошность и воздать должное тем детским писателям, с которыми я общался в те годы. А общался я со многими из них и знал их неплохо, что объясняется профессией моих родителей. Мои мама и папа вели двойную жизнь (так было принято в те времена): с одной стороны, они работали на советскую индустрию детства, с другой – были людьми московского андеграунда, концептуалистами, неподцензурными персонажами и в этом качестве вращались в целых анфиладах подпольных кружков и сообществ, притом что всегда оставался и играл определяющую роль их собственный (или лучше сказать – наш) круг – круг, чья история насчитывает три с лишним десятка лет, и куда я тоже успел влиться, повзрослев, и всласть повращаться и поблаженствовать в этом кругу, пока он не стал слегка исчезать где-то к середине нулевых годов. Впрочем, до конца этот круг не исчез и по сей день, за что стоит возблагодарить благородные Небеса. Круг этот сменил много названий, оброс множеством преданий. Грубо говоря, начинается существование этого круга с Лианозовской школы, с послевоенных бараков, с убогого домика Евгения Леонидовича Крапивницкого в Лианозово, куда постоянно приезжали Холин, Сапгир, Рабин, Лимонов, Гробман и многие другие. Постепенно, далеко не сразу, в недрах этого достаточно обширного и текучего круга кристаллизовалось явление под названием «московский концептуализм». В легальном советском мире многие члены этого круга (впоследствии я назову этот многоступенчатый круг «номой») работали на советскую индустрию детства, то есть писали стихи для детей (как моя мама и Генрих Сапгир) или же рисовали иллюстрации к детским книжкам (как мой папа, а также Кабаков, Булатов, Васильев, Гороховский)

Заходил Заходер,

Заносил помидор.

Этот краткий стишок по каким-то причинам постоянно вспоминался всем, кто знал Заходера. Не знаю, кто был автором этого стишка, возможно, моя мама, но я в этом не уверен. При этом, насколько я помню, Заходер как раз никогда и никуда не заходил, он был домосед, дачный житель, и все, кто с ним общался, сами приезжали к нему на его благоустроенную дачу в Болшево. Так же поступали и мы, причем нередко. Я, конечно же, обожал эти поездки в гости к Заходеру. На многих дачах случилось мне гостить или жить, некоторые из них бывали пронзительно уютными, опьяняющими душу, иные – аскетически-сдержанными, бывали дачи неприкаянно-расхристанные, бывали по-советски простые, бывали по-русски затейливые, теремкообразные, некоторые дачи потрясали своей мистической тайной, случались среди них откровенно мрачные, почти загробные, но при этом пленительные. Но в этом хороводе дач не припомню я в тогдашнем Подмосковье более ухоженного, как бы подчеркнуто гурманского и аккуратно обжитого дачного дома, чем дача Заходера. В этом загородном доме сочеталась русская подмосковная нега с чем-то очень западным: в таких домах, словно бы облизанных изнутри и снаружи восторженными язычками их владетелей, случалось мне впоследствии бывать в европейских землях: в Швейцарии, в Чехии… Все это вполне соответствовало характеру и привычкам самого Заходера – кайфолова, смакующего все аспекты своего уютного существования с оттенком негасимого энтузиазма.

Это был человек-гора, человек-шар. То есть очень крупный толстяк. Возможно, мое детское восприятие преувеличило его сказочную тучность, но мне он казался именно таким сказочным и большим толстяком, с гигантским и как бы волнистым лицом, усеянным крупными родинками. Не так уж много было действительно толстых людей среди тогдашних художников и писателей. Толстым был, как мне вспоминается, поэт Борис Слуцкий, но если поставить на одну чашу весов Бориса Слуцкого, а на другую – Бориса Заходера, полагаю, Заходер перевесил бы. Но взвешивание поэтов есть дело зыбкое, поэтому не будем об этом. Как и многие толстые люди, Заходер любил одеваться в белое, широкое, как бы слегка колониальное. Жил он на своей даче с женой, а также с двумя собаками и с двумя кошками. Рослый эрдельтерьер, вторая собака небольшого формата, взбалмошно-веселая. Кошки, как водится, уклончивые, холеные.

Жена белокурая, статная, круглый год покрытая ровным загаром. Сейчас такое лицо навело бы на мысль о солярии, но я не уверен, что в тогдашнем Советском Союзе имелись солярии. Впрочем, существовали домашние лампы для искусственного загара – может, она пользовалась такой лампой? Обликом и аурой своей она походила на опытную порноактрису из немецких порнографических фильмов того времени. Я тогда порно, впрочем, еще не видел даже краем глаза.

Чувствовалось, что, несмотря на многие годы совместной жизни, Заходер очень прется на своей жене в сексуально эротическом смысле: он постоянно провожал ее жопу похотливым блестящим взглядом, пялился на ее грудь, плечи и руки с таким энтузиазмом, как будто видел ее впервые. Говорю же: он был подлинным энтузиастом земных радостей и сладостей. Будучи человеком, подарившим советскому народу Винни Пуха, он и сам нередко отождествлялся со своим героем. Заходеру как-то удалось присвоить себе этого героя, хотя придумал Винни Пуха вовсе не Заходер, а британский писатель Милн. Заходер всего лишь перевел книжку про Винни на русский. В начале девяностых мне попалось на глаза интервью с Заходером в одной газете, озаглавленное «Вини Пух – это я». Думаю, отождествляясь с Винни Пухом, он имел в виду безоглядное влечение к мёду, обозначающему в данном случае сладостные, нектарические эссенции бытия. В остальном он не был похож на Винни Пуха – ни обликом, ни характером. Винни простодушен, наивен, что дает повод Кристоферу Робину ласково называть его «мой глупый медвежонок». В голове у Винни опилки, да-да-да, но ворчалки и сопелки (а также кричалки, вопилки и прочее) сочиняет он неплохо и-ног-да. Ну да, Винни – поэт, так же как и Заходер, написавший за Винни эти бессмертные строки. Но никаких опилок в голове у Заходера не было, они там даже не ночевали; он явно не был ни глупым, ни наивным, ни простодушным – напротив, очень умный и остроумный тип, довольно язвительный. Несмотря на его пышное гурманство, несмотря на хлебосольный и гостеприимный его нрав, он вряд ли принадлежал к категории добряков. От советских детских писателей и поэтов требовалось в какой-то степени представать добряками перед лицом своей малолетней аудитории. Но на самом деле они, как правило, таковыми не являлись. Были остры на язык, любили хлесткие шуточки, нередко бывали подъебчивы, стебливы, с ехидцей. Злыднями, впрочем, они тоже не были, конечно. По-настоящему глубинно добрым человеком в их рядах был, как мне кажется, только Юрий Коваль. Это чувствуется в его прозе, ощущалось это и в нем самом. Но это, скорее, исключение на язвительном фоне прочих создателей доброго советского детства.

Заходер и его жена часто ездили за границу, особенно в Париж. В последующие годы до меня долетали ничем не подтвержденные слухи о том, что в Париже эта супружеская пара, не разлучаясь, предавалась сексуальным излишествам в платных домах наслаждения. Это очень мило, на мой взгляд. Подлинная супружеская солидарность на фронтах сладострастия. Не знаю, правда ли это или нет, но такие формы отдыха вполне гармонировали бы с их аурическими оболочками. Короче, гармоничная и дружная парочка: толстяк в белом и белокурая порноженщина. Никогда не видел, чтобы они огрызались бы или хмурились друг на друга. Он никогда не ехидничал в ее адрес, хотя постоянно ехидничал в отношении всех остальных. Нет, он просто пялился с обожанием на ее сиськи, на ее небольшую загорелую головушку. Она же, в свою очередь, была идеальной женой такому господину: кроме порноауры – абсолютный порядок, нигде ни пылинки, постоянно очень праздничная и нарядная атмосфера в доме, хлебосольный стол, ухоженные, сытые, чуть ли не светящиеся от довольства животные. Окрест дома грядки с садовой земляникой и клубникой, где мне разрешалось пастись, размазывая благоухающий сок этих ягод по своим восторженным щекам.

Почему-то советская власть к Заходеру относилась снисходительно: ему и его жене разрешалось на регулярной основе шляться в Париж и в другую Европу, отчего в доме присутствовало множество всяких западных штучек, каких-то сверкающих бытовых агрегатов, мало знакомых обычному советскому человеку. Ну, естественно, лежали журналы «Плейбой» огромной стопкой – хочешь смотри, хочешь дрочи, главное, не сжирай всю клюкву в сахаре. Но к дрочению я тогда еще был совершенно не готов, слишком мал, поэтому носился в саду с собаками. За забором, на соседнем участке, постоянно маячила фигура невзрачного дачника, одетого в какое-то подсобное тряпье: он там копался в своих грядках. Какой-то грустный, тусклый, осунувшийся старик. Как-то раз Заходер указал на него и сказал, что это академик Холмогоров. Этот человек вместе с академиком Сахаровым создал советскую атомную или, может быть, водородную бомбу. Это, конечно, удивительно! Весь мир десятилетиями обоссывался от страха перед советской бомбой, а создал ее вот такой вот полустертый, жеваный чувачок в трениках, в газетной треуголке на голове, заботливо высаживающий морковку и укроп в рыхлый и влажный подмосковный грунт. Чисто советские чудеса.

Мне с постели вставать неохота:

Я боюсь наступить на кавота,

У меня под кроватью живет

Симпатичнейший в мире кавот.

Вот чевота вспомнились совершенно некстати эти стихи Заходера. В общем, это превосходнейший детский поэт, об этом всем известно. Вот еще его знаменитый стишок про обезьян. Ну или якобы про обезьян, с двойным смыслом, ясное дело, как тогда было заведено:

Ваши предки, наши предки

На одной качались ветке.

А теперь сидим мы в клетке.

Справедливо ль это, детки?

Ну или вот еще одно, мое любимое:

Никакого нет резона

У себя держать бизона.

Потому что это жвачное

Грубое и мрачное.

Остроумное население сразу переделало «бизона» в «Кобзона»:

Никакого нет резона

У себя держать Кобзона..

Мой папа сделал великолепные иллюстрации к книге Заходера «Моя Вообразилия». Заходер обрадовался этим иллюстрациям пиздец.

От него я впервые услышал о Толкиене. Когда я чуть подрос, Заходер, зная меня неплохо и представляя себе сферу моих приколов, завел меня как-то раз к себе в кабинет, достал из шкафа здоровенный англоязычный фолиант и протянул мне со словами:

– Вот, Паша, этот писатель, о котором ты еще ничего не знаешь, скоро станет одним из твоих любимых писателей. А эта книга станет одной из твоих любимых книг.

Он не ошибся. Это был «The Lord of the Rings». Вскоре после этого вышла в русском переводе книжка «Хоббит, или Туда и обратно». Заходер подумывал перевести всю эпопею «Властелин колец», но эта идея не получила одобрения в советских детских издательствах. Советская власть (явленная в лице редакторов и редакторш) не захотела издавать «Властелина колец»: слишком мрачно, слишком мистично. Да еще с нежелательными политическими аллюзиями: всевидящее око Саурона и так далее. Поэтому «Властелина колец» я читал в самиздате: эти машинописные тома в самодельных переплетах ходили по рукам. Я, конечно, впал в экстатическое состояние, их читая.

До сих пор у меня на Речном где-то хранятся два самиздатовских, переплетенных вручную тома «Властелина колец». Текст полуслепой, с третьей копирки. Некоторые фразы и слова вообще не удавалось разобрать, зато как впирало!

Тот англоязычный том у Заходера я, конечно, читать не смог, слишком неприлежно относился я к занятиям английским языком, но часами рассматривал в этой книге карты Средиземья. Карты несуществующих стран – это я обожал! Я и сам постоянно рисовал карты вымышленных мною государств и земель: остров святого Альберта (более древнее название Эллибер), герцогство Блюмаус (изначально языческий Маун), тоталитарная Килиния, развратная пиратская республика Манаута, остров безумцев Каэроде, остров Амфион, заселённый в двадцатом веке потомками русских белогвардейцев, величественный Сентраполис, где уцелели остатки древнего юпитерианского культа, моря Тунг и Мият, усеянные бесчисленными островами, страна теней Зогот, куда никогда не ступала нога живого человека, китайская колония Чжан-Хэ, райские Олеандровые острова, где люди не ведают одежды и смерти, город Увидуве (энглизированное название Уидуэлл), в котором всегда идёт гражданская война, чернокожий Анггеракуанг, живущий под властью колдунов, русалочий демократический архипелаг, где голосуют перламутровыми плавниками, вздымаемыми из морских волн – ну и так далее, до бесконечности.

Почему же все-таки советская власть так часто разрешала Заходеру и его жене гулять по Парижу и другим западноевропейским городам? В то время выпускали в такие поездки неохотно – либо за какие-то заслуги, либо изредка выпускали просто по своевольному капризу. Но чаще всего отказывали, даже если речь шла о поездках в социалистические страны, причем формулировка отказа звучала так: «Ваша поездка признана нецелесообразной». Почему же советская власть считала целесообразным, что Заходер покупает в Париже новую соковыжималку усовершенствованной конструкции? В отличие от своих коллег по детской поэзии Сергея Михалкова или Агнии Барто, Заходер с властью советской особо не заигрывал, стихи про октябрятскую звездочку или про пионерский галстук не писал. В шпионы и стукачи он также не годился. Такие штуки предполагают людей шнырких, проникающих в разные круги, с пронырливыми глазками. А толстый Заходер ничем, кроме своих дел и наслаждений, не интересовался и никаких знакомств с людьми или кругами, которые могли бы занимать советскую власть, не поддерживал. Полагаю, что его выпускали за границу из-за его облика (особенно в сочетании с женой). Видимо, советская власть втайне гордилась, что у нас есть такие люди – такие толстые, счастливые, благополучные, уверенные в себе, вальяжные, незакомплексованные, обустроенные, свободно изъясняющиеся на иностранных языках, с приятной sexi-женой рядом. Таких людей не стыдно показывать за границей. Пускай себе ходят по борделям и покупают новые соковыжималки: это укрепляет престиж Советского Союза, потому что это не какие-то там озабоченные задохлики, а люди основательные, весомые. Ну и к тому же статус литературного переводчика также предполагал некоторый легальный контакт с Западом.

Как-то раз Заходер особенно поразил меня своим изощренным гурманством. Мы сидели у него в гостях, в какой-то момент все ушли куда-то в отдаленный угол сада – кажется, жена Заходера хотела показать моим родителям выращенные ею цветы. А мы с Заходером остались вдвоем сидеть на веранде. Вдруг он говорит:

– Хочешь, Паша, попробовать мое излюбленное сочетание двух вкусов? Это сочетание вкусов ветчины и апельсинового сока. Только и сок, и ветчина должны быть очень холодными – это главное. Ты заценишь.

Он подошел к холодильнику, достал оттуда апельсиновый сок и ветчину на тарелке. Ветчина была нарезана кубиками и, действительно, очень холодна, как бы даже схвачена тончайшим ледком. Сок тоже очень холодный, кислый, ледяной, так что слегка ломило зубы.

Надо было съедать кубик ветчины и потом сразу же делать глоток холодного сока. Я заценил. Действительно, охуительное сочетание вкусов – ничего не скажешь. Толстяк знал толк в таких аспектах!

Заходер принадлежал к категории людей, обладающих собственным ярко выраженным запахом. Не вонь, не аромат, но странный, как бы даже несколько химический, точнее биохимический запах, очень интенсивный. При этом этот запах не наводил на мысли о нечистоплотности или потливости. Несмотря на свою тучность, Заходер не был чересчур потлив. Он напоминал сухого бегемота, давно не погружавшегося в нильские воды. Запах этот присутствовал везде в его доме, он ощущался даже в саду. Но источником его было именно огромное тело Заходера. Запах не казался приятным или неприятным, просто он был странным, непохожим на все прочие смрады и благоухания. Сейчас, когда я пишу об этом давно умершем человеке, этот странный запах сам собой воскресает в моих ноздрях – даже не столько в ноздрях моего носа, сколько в ноздрях моей памяти. Обладает ли память ноздрями? Этот вопрос волновал Пруста, да и меня этот вопрос волнует. О ноздреватая Память, волшебница Мнемозина, императрица конфабуляций! Ты принюхиваешься к тому, что более не существует, ты вздрагиваешь своим лисьим носом! Но Лисий Нос – это под Питером. А здесь – Подмосковье, Болшево, дачный поселок недалеко от Мытищ.

В одной из предшествующих глав я в запальчивости утверждал, что советский кинематограф породил двух безусловных общенародных героев – Чапаева и Штирлица. И статус этих героев закреплен циклами народных анекдотов, им посвященных. Но были и еще общенародные герои, ставшие актантами многочисленных анекдотов. Только эти герои не были военными или шпионами, они даже не были людьми. Эти герои – Чебурашка, Винни Пух и Ежик-в-Тумане. Нечто обнаружилось в этих трех существах, что выделило их из множества иных анимированных нечеловеков, скачущих на экране коллективного созерцания.

Недавно меня спросили (в контексте обсуждения моего автобиографического романа «Эксгибиционист»):

– Вот вы, судя по вашим воспоминаниям, общались в советские времена с самыми разными представителями и кругами советской интеллигенции: с художниками, писателями, подпольными философами, диссидентами, иностранцами, криминальными авторитетами, религиозными деятелями, психиатрами, белыми хомяками, музыкантами, учеными и даже членами Центрального комитета Компартии Советского Союза. А случалось ли вам общаться с советскими киношниками? С кинорежиссерами, актерами и другими кинодеятелями?

Я ответил: «Нет, не случалось. Почему-то я с ними не пересекался». Я ответил и сам удивился своему ответу. Как же так случилось, что я с ними не пересекался, с советскими киношниками? Ведь тогда все общались друг с другом. Казалось бы, все круги как-то пересекались или хотя бы соприкасались краями. К тому же я всегда был оголтелым киноманом, то есть существом, полностью зацикленным на киноэкране. Но я, действительно, не знал советских киношников и даже ни разу не задумался об этом обстоятельстве, пока мне не задали этот вопрос.

Но потом я сообразил, что все-таки был один специальный сегмент советского мира кино, с которым я соприкасался, причем довольно интенсивно. Речь идет о советской мультипликации. Это и понятно: рисованные фильмы в наибольшей степени связаны с профессией рисовальщика, с миром изобразительного искусства. Кроме рисованных, были еще и кукольные анимации, но их я недолюбливал. Зато рисованные фильмы повергали меня в такой бешеный восторг, я настолько фанател от них, что нередко заявлял родителям, что хочу стать художником-мультипликатором или даже режиссером анимированных фильмов. Я каждый день покупал газеты, где печаталась программа телевизионных передач, и бережно подчеркивал авторучкой те часы и минуты, когда должен был произойти показ мультиков. Я был завсегдатаем кинотеатра «Баррикады» у метро «Баррикадная» (я там рядом и вырос, на Пресне): в этом кинотеатре показывали исключительно рисованные фильмы.

В кинотеатре «Россия» на Пушкинской также имелся сектор с отдельным входом и отдельными кассами, где показывали только рисованные фильмы. И в «Баррикадах», и в «России» показывали в основном подборки короткометражек, но иногда – и это был особый праздник души – случался полнометражный полновесный фильм! В СССР почему-то не делали полнометражных мультфильмов (я не уставал печалиться по этому поводу), но порой закупался японский полный метр, и это уже была территория экстаза. Никогда не забуду японский шедевр «Корабль-призрак» – я сходил на него раз десять, пока он шел в «Баррикадах». В этом фильме гигантское и чудовищное существо по имени Боа, обитающее на дне океана и занимающее значительный участок этого дна (нечто наподобие лавкрафтовского Ктулху), выделяло из себя некий сок – Боа-джус. Злые капиталистические силы разливали этот зеленоватый пузырящийся сок в баночки вроде кока-колы и продавали населению. Обожатели этого прохладительного напитка через некоторое время исчезали – таяли без следа внутри своих одежд: оставались от них лишь пустые тряпки, валяющиеся на тротуарах, пропитанные пузырчатым Боа-джусом. Сцена, где гигантский робот (Гиг-робот ростом в три небоскреба) превращает в шлак и щебень современный мегаполис, вызывала особенный восторг у представителей моего поколения. Трудно сказать, почему советский кинопрокат решил порадовать советскую детвору этим достаточно жутким фильмом. Наверное, это как-то связано с тем, что в коммерческой войне двух американских пузырчато-напиточных гигантов, «Кока-Колы» и «Пепси-Колы», Советский Союз занял сторону «Пепси-Колы». С этим концерном СССР заключил контракт, и пепси-колу стали продавать на советских землях. Пепси-кола, а также сопутствующие напитки «Фанта» и «Байкал» (последний напиток представлял собой извращенную версию русского кваса) продавали исключительно в стекле, в то время как неприятельский напиток кока-кола, отождествляемый с ядовитым желудочным соком Капитала, ассоциировался с цилиндрическими баночками из тонкой жести – именно в такие баночки разливают Боа-джус в фильме «Корабль-призрак». Тонкая жесть!

Впоследствии Виктор Пелевин обыграл тему советского пепси в романе «Дженерейшн П». Как следует из текста романа, «Дженерейшн П» – это и есть советское «поколение, которое выбрало пепси». По этому роману в нулевые годы двадцать первого века режиссер Витя Гинзбург снял фильм под тем же названием, и в этом фильме я сыграл весьма эпизодическую роль. Я сыграл компьютерного гения по имени Сева Велин: это забавно, ведь по жизни я самое дистанцированное в отношении компьютеров существо из мне известных. Любопытствующий читатель может посмотреть этот фильм, не вполне удачный, на мой взгляд. Впрочем, я не любитель российского кино (в отличие от советского). Можете глянуть и убедиться, как ничтожно я там промелькнул. Мне там лет тридцать семь, выгляжу я как бледный юнец в очках, в модном черном тряпье от дизайнера Дениса Симачёва, и меня сразу же убивают. Я успеваю только выкрикнуть квакающим голоском: «Я что-то важное хочу сказать! Я хочу сказать что-то важное!» На что актер Михаил Ефремов (ныне пребывающий, кажется, в тюрьме за то, что задавил человека, сидя за рулем в пьяном вдрызг состоянии) вопит: «Уберите этого мудака!» Михаил Ефремов там играет банкира. Амбалы-охранники тут же утаскивают меня, вырывающегося. Охранники мастерски изображали брутальность, на деле же они утаскивали меня очень предупредительно, нежно, постоянно спрашивая у меня шепотом, не больно ли мне и не вывернули ли они мне руку ненароком. В следующей сцене меня взрывают в автомобиле на фоне гостиницы «Украина».

Съемки этой сцены (которая в результате в фильм почти не попала) происходили очень долго и мучительно. Я валяюсь в раскуроченном автомобиле, типа, уже мертвый, засыпанный осколками битого стекла. Спасатели в аморфных униформах МЧС распиливают машину автопилой (искры и все такое), достают меня, кладут на мокрый холодный асфальт, а потом еще и засовывают в мешок для трупаков. И вот такой пиздец продолжается часами: дубль за дублем.

Меня это в какой-то момент заебало; я сказал, что отойду, типа, поссать, а сам перебежал улицу, поймал тачку и съебался домой прямо в черной сценической одежде от Дениса Симачёва. Водитель косился на меня: на мне блестели приклеенные осколки, а рубаха была залита кинокровью.

Вот такой вот, значит, эпизод из моей удивительной карьеры киноактера. С тех пор снимаюсь в основном в своих собственных фильмах. Впрочем, весь вчерашний и позавчерашний день (20 и 21 декабря 2020 года) провел на съемочной площадке. Снимался, правда, не в полном метре, а в клипе, но клип, видимо, будет очень навороченный, с сюжетом, как мини-фильм. Рэпер Хаски попросил меня сыграть в его клипе, который он сам и снимает, киллера по прозвищу Птичник. Этот киллер убивает заказанных ему персон с помощью голубей. Живу я (ну, то есть не я, а мой герой Птичник) в голубятне, соответственно. У меня там обустроенная комнатка, компьютеры, до хуя белоснежных голубей (сегодня во сне мне кто-то сказал: «Завари голубей!»). Одежда Птичника: войлочный шлем, длинное кожаное пальто в стиле «Город грехов», кожаные рыбацкие штаны.

Короче, мы с моей возлюбленной Соней Стереостырски довольно уютно там потусовались позавчера в этой голубятне, где-то в Коломенском. Сидели, пили красное вино возле горячей буржуйки (фото прилагается). Пообщались с настоящим Птичником: это такой реальный чувачок лет шестидесяти, типа просветленный дервиш, который лет тридцать тусуется с голубями в этой голубятне, там у него все обустроено: комнатка, печурка, гитара, фотки на стенах каморки. Короче, реальный уют. Запредельное местечко. А вчера снимали сцену в стриптиз-клубе, где-то в ебенях, на Хорошевском шоссе. Стриптиз-клуб «Бурлеск», довольно роскошный. Я там сижу один в своем кожаном прикиде, а передо мной стриптизерша исполняет шестовой танец. Стриптизершу изображала жена Хаски, Алина. К спине ей приделали большие птичьи крылья – ну это понятно: Птичник дрочит на птиц, это ясно.

Ну, в общем, я старательно воплощал фантазии рэпера Хаски, причем совершенно безвозмездно и бескорыстно, в качестве братанской поддержки – ну я ведь тоже рэпер, ебать-колотить, поэтому как не поддержать братана?

Вернемся, однако, к теме мультфильмов, ну и заодно вернемся в семидесятые. Итак, я мечтал тогда стать мультипликатором. На этой волне я подружился с Максом Жеребчевским, гениальным советским художником-мультипликатором (он тоже жил на Речном вокзале, в соседнем доме, моя мама дружила с его женой). Макс водил меня на студию «Союзмультфильм», показывал, как делают мультики, все подробно рассказывал. Рисовали все на целлулоиде вручную, компьютеров никаких не было еще, конечно же. Труд адский. Там закралось в мою душу подозрение, что, наверное, не сделаюсь я художником-мультипликатором. Не для таких ленивых и строптивых скотин, как я, это прилежное дело. Хотя я рисовал тонны рисунков и проявлял в этом направлении поразительную усидчивость вкупе с фанатизмом, но все это были привольные, отвязанные картинки. Несмотря на всю обсессивную детализацию, несмотря на миллиарды тщательно прорисованных деталей, мои рисунки все же не были схвачены никакой дисциплиной. И мне нравилось не знать ничего о том, что нарисует моя рука в следующий момент. Я взирал с восхищением на Макса Жеребчевского и думал: вот подвижник настоящий, вот смиренный аскет. Я знал, что таким не смогу стать никогда. Макс производил впечатление человека высшего, излучающего бездонную и просветленную доброту, на грани святости. В последующие годы он, возможно, переступил эту грань – глубоко погрузился в религию, в иудаизм. Он уехал в Израиль и сделался там рыцарем веры (по определению Кьеркегора). Посвятив себя молитве и Торе, он полностью отказался от низменных и соблазняющих практик – от рисования и искусства. Но в описываемые годы он все еще оставался художником-мультипликатором, причем прославленным. Это именно он нарисовал суперкультовый мультик «Бременские музыканты», который обожала и по сей день обожает вся наша страна. Это именно его рука создала гиперсексуальный образ капризной девочки-принцессы, длинноногой, в коротком красном платье, с косичками. На этот образ мастурбировали все без исключения советские граждане, включая женщин, стариков, детей и домашних животных. Действительно, этот отшлифованный образ гораздо более подходит для массовой мастурбации-медитации, чем лоснящиеся красотки из журналов «Плейбой», которые так вдохновляли Заходера.

Состоянье у тебя истерическое,

Скушай, доченька, яйцо диетическое.

Или, может, обратимся к врачу?

– Ни-че-го я не хочу!

Это капризное, избалованное «Не хочу!», изрекаемое элементарным нарисованным ротиком нарисованной принцессы (ротиком, напоминающим маленький ноль, в который ради нужд восклицания трансформировалась утлая лодочка ее поджатых губ), провоцировало гигантское эхо в совокупной душе советского населения, и это мастурбационное эхо отвечало принцессе:

Хочу… хочу… хочу!!!

Если я тебя хочу,

Значит, я захохочу.

И все же упомянутая троица (Винни Пух, Чебурашка, Ежик-в-Тумане) располагалась так высоко в пантеоне божеств позднесоветского детства, что даже вожделенной принцессе из «Бременских музыкантов» пришлось бы запрокинуть голову, если бы она захотела взглянуть на этих богов. Эти три высших существа обросли анекдотами, как супергерои Чапаев и Штирлиц. Они встали в один ряд с Пушкиным и поручиком Ржевским. К моему большому сожалению, я не могу похвастаться личным знакомством с людьми, приложившими руку к созданию образов Чапаева и Штирлица. Но зато я знавал людей, соорудивших образы младших богов советского мира. Одного из них я уже описал в этой главе – гигантский Заходер умыкнул маленького Винни из туманных британских садов, словно Прометей, крадущий огонь на Олимпе. И передал Пуха в пользование советскому народу. Такие прометеевские умыкания имеют свою традицию в советском детском космосе. Алексей Толстой умыкнул Пиноккио, созданного итальянским священником Коллоди, он превратил его в советского Буратино и избавил от необходимости превращаться в человека. Корней Чуковский присвоил американского доктора Дулиттла и отдал его на растерзание советским малышам, переименовав в Айболита. Писатель Волков умыкнул ради СССР целую охапку персонажей из Wizard of Oz. Слава вам, советские прометеи! Подвиг ваш не устанут восхвалять влажные губы советских, а теперь уже и постсоветских малышей – губы, смоченные сладким какао или же еще более сладкой пузырящейся пепси-колой.

Эта глава вращается вокруг давно отсутствующего огромного шарообразного тела – тела Заходера. Пусть он встроится в мифогенную гирлянду: болтливый эмбрион, микроскопический монаупр, белый дикобраз, сомнамбула, медиум, старая колдунья, горбун, змеелов, малолетний философ с четырьмя ногами, девочка-даун, охотник… Как же обойтись в такой гирлянде без гигантского толстяка, обожающего запивать ледяную ветчину холодным апельсиновым соком?

Глава сорок вторая

Второе детство

Создатель Чебурашки оказался человеком крайне энергичным и деловым. Как бы в нем постоянно что-то бурлило: то и дело осеняли его идеи, которые самому ему казались крайне коммерческими и прагматичными. Наверное, таковыми эти идеи и были на самом деле. Казалось, он игнорирует тот факт, что все мы живем в расслабленном и созерцательном мире позднего социализма конца семидесятых годов двадцатого века – ну или начала восьмидесятых уже, не помню точно. Как бы он пребывал в некой воображаемой Америке, где все охвачены духом предпринимательства. Выглядел он как советский деловар: кожаный пиджак, джинсы, ботинки с острыми носами, острый нос, копна курчавых волос. Азартно блестящие глазки. Облик этот дополнялся деталью, которой не могли похвастаться иные советские писатели, даже высоко стоящие в кастовой структуре советского литературного мира, – у него была машина с личным водителем. Входя в нашу квартиру на Речном, он уже в прихожей начинал возбужденно рассказывать об очередном своем коммерческом проекте, который в ближайшем будущем принесет ему много денег. Как-то ему удавалось так об этом рассказывать, с таким удивительным пылким задором и при этом с какими-то заговорщицкими ужимками, создающими у слушателей ощущение вовлеченности в некое общее дело, что всем начинало казаться, что очередной гениальный коммерческий проект обогатит не только Успенского, но и всех присутствующих. Конечно, всех это слегка и приятно будоражило, но в целом все наши круги были тогда так глубоко погружены в метафизическую проблематику, что такой вот предпринимательский экстаз выглядел несколько дико на сияющем трансцендентном фоне тех лет. Хотя в этих наших (или близких к нашим) кругах и присутствовали тайные дельцы, подпольные богачи в духе Корейко, секретные коллекционеры и продавцы икон, но разговоры о бизнесе как-то не были в ходу и звучали нечасто, так что Успенский со своим деловизмом казался экзотической пташкой, охваченной энергичным бредом.

Своего маленького ушастого Чебурашку он видел в облике гигантской дойной коровы, из которой следовало постоянно выжимать прагматическое молоко. Это было не так уж просто осуществлять в слабо коммерциализованном советском мире, хотя вся страна знала и обожала Чебурашку и прилагающегося к нему Крокодила Гену, везде (да и до сих пор так) – в детских поликлиниках, в детских садах, в кафе – виднелись изображения этих персонажей, везде валялись игрушки, их воплощающие, мультики о Чебурашке не сходили с экранов телевизора, и во всем бескрайнем Советском Союзе люди, нажравшись водки или на худой конец компота из сухофруктов, орали песню Крокодила Гены:

А я играю

На гармошке

У прохожих

На виду…

В Америке такой человек сделался бы богат, как Дисней. Успенский это понимал, и его беспокоила мысль, как бы так вывернуться, чтобы отловить сквозь советские облака американоподобный коммерческий флюид. Кажется, ему это удавалось – в скромных советских масштабах, естественно. Согревала каким-то образом далекая Япония, где тоже полюбили Чебурашку. К Чебурашке присоединилась следующая творческая удача – дядя Федор, пес и кот. Диалог почтальона Печкина с галчонком до сих пор знает наизусть каждый постсоветский человек. Я, конечно, тоже очень любил эти сказки Успенского, хотя мультик о Чебурашке недолюбливал: я уже говорил о своем прохладном отношении к кукольным фильмам. К тому же этот мультик пронизан дикой меланхолией. Это казалось мне странным, ведь я знал Успенского как очень бодрого, веселого и совершенно не меланхоличного человека. Но это была не его меланхолия, это была общая меланхолия, присущая вообще всей советской детской культуре, – об этом я еще скажу пару слов.

Мне особенно нравилась его менее популярная сказка «Гарантийные человечки». Это о том, что в предметах бытовой техники (утюгах, холодильниках, пылесосах, стиральных машинах, соковыжималках, телевизорах, радиоприемниках и так далее) имеются тайные обустроенные комнатки, где проживают микроскопические человечки, типа, такие технические гномики, которые надзирают за исправной работой агрегата, чинят его изнутри в случае поломок и тому подобное. Живут они в этих объектах до тех пор, пока длится техническая гарантия. Затем уходят и переселяются в новый агрегат. Только в настенных часах Буре (у которых вечная гарантия) постоянно проживает микроскопический часовщик. Отличная сказка. Я нередко присматривался, прочитав ее, к бытовым агрегатам, желая обнаружить в них спрятанную комнатку.

Ира Нахова была красивой и талантливой девушкой, так что ничего нет удивительного в том, что она нравилась Успенскому. Но, учитывая его business thinking, не следует также забывать, что мама Иры была директором издательства «Детская литература». Раньше это издательство называлось «Детгиз», и под этим именем оно и существовало в нашей тогдашней жизни. «Детгиз» – это была могучая и чрезвычайно значимая структура, находящаяся в эпицентре советской индустрии детства. Так что, влюбившись в Иру, Успенский ни на секунду не отклонился от своих магистральных интересов. Роман с дочкой директора, естественно, укреплял его и без того прочные позиции в мире детского текста.

Надо бегло обрисовать и других детских писателей, коллег моей мамы, с которыми мы тогда общались.

Почти столь же деятельным, предприимчивым и прагматичным, как Успенский, был писатель Гриша Остер (в девичестве Остеррайх), написавший книжку о микробе. Он еще тогда не написал свои знаменитые «Вредные советы», но и его предшествующая сказка о микробе была великолепна. Микроб (кажется, его звали Боря или Ося) не сидел без дела. Он работал микробом в кефире. Каждый день он шел на работу на кефирную фабрику, погружался в молоко и вместе с коллегами перерабатывал молоко в кефир. За это микробу платили зарплату. Этот микроб так сильно впечатлил меня, что спустя многие годы я написал стих, ему посвященный.

Меня нету, наверное, в мире,

И пустует мой розовый гроб.

Может быть, в белоснежном кефире

Притаился невзрачный микроб.

Он сидит, тихонько хлопоча,

О нирване кисловато-емкой.

Выпьет школьница, и губы, хохоча,

Белою украсятся каемкой.

В общем, Успенский и Остер – это были такие легкие, подвижные, деловитые, фонтанирующие кузнечики. Каста Зеленых цикад – так я их про себя называл (о касте Черных цикад, возможно, еще расскажу, если еще не рассказал). Но встречались и иные типы среди детских литераторов: таежные хулиганы, медведи-шатуны, глубинные буреломные фрики. Именно таким буреломным фриком был писатель Гена Снегирёв: легенды о его выходках бродили по Москве. Он тоже был человеком предприимчивым и деловым, но, в отличие от своих легкокрылых коллег, Гена дела свои делать любил не на трезвую голову. Иначе говоря, он мощно выпивал, не теряя, впрочем, ни формы, ни хватки. Половину времени проводил он где-то в глубинке, шатаясь по далеким лесам с ружьишком и со странными глухоманскими товарищами (он и писал свои детские книжки о лесах, о лесных животных), а оставшуюся половину тусовался в Москве в виде вполне благоустроенного, но крайне отстегнутого дервиша и хулигана. Однажды, например, он повел своих знакомых иностранцев показывать им здание ЦК партии. Вообще-то туда входить просто так было нельзя, но Гена с утра принял на грудь и ощущал себя неостановимым берсерком. На входе их не тормознули почему-то, они вошли и стали там расхаживать, громко болтая. Но все же не вполне предполагалось, что скромный детский писатель в подпитии, да еще и с иностранцами, может просто так, с нихуя, зайти в эпицентр советской власти. Поэтому вскоре нарисовался какой-то типок в сером костюмчике, который аккуратненько подгреб к этой группе – выяснить, кто такие и по какому праву тут разгуливают. Гена повернул к нему свое опухшее красное лицо и спрашивает:

– Ты коммунист?

– Коммунист, – несколько растерянно отвечает типчик.

– Ну вот тогда возьми да и ляжь тут пятиконечной звездой! – распорядился Гена, указывая пальцем на мраморный пол вестибюля.

Это было еще самое нежное из совершаемых Геной деяний, но, как ни странно, все ему сходило с рук. Древнее уважение к юродивым, видимо, играло в этом случае свою роль.

Другим таким дервишем-фриком в тогдашней Москве был нелегальный художник Анатолий Зверев, весьма культовая фигура в мире московского андеграунда. Зверев обладал репутацией живописца-виртуоза, он писал жирные экспрессивные картины пастозным маслом, картины эти уже тогда пользовались успехом у коллекционеров. Сейчас существует в Москве Зверевский центр – как бы отдельный музей этого художника. Но в те годы Зверев славился не только экспрессивными полотнами, но и не менее экспрессивным поведением. Например, он любил поступать вот как: узнав, что в кинотеатрах запустили новый фильм, пользующийся популярностью у зрителей, Зверев покупал девять или семь билетов в одном ряду, где-нибудь в центре зала. Располагая большим количеством красивых знакомых девушек, которые относились к нему с уважением и готовы были участвовать в его авантюрах, он приглашал восемь или шесть из их числа на киносеанс. Девушки заранее знали, что произойдет, они были его сообщницами. Важно было, чтобы все они пришли очень нарядные, модные, ухоженные, с заботливо сделанными прическами на головах, с украшениями, в красивых платьях и ожерельях, в каких-нибудь суперсапожках из мягкой замши на высоком каблучке. Они рассаживались в центре зала – Зверев посередине, по одну сторону от него четыре или три девушки, по другую сторону тоже четыре или три. При этом они между собой не переговаривались, делали вид, что пришли порознь и друг друга не знают. Естественно, остальным посетителям кинозала и в голову не могло прийти, что эти холеные барышни могут иметь какое-либо отношение к затрапезному бородачу алкогольно-бомжового покроя, который восседал между ними. Сеанс начинался. Дождавшись какой-либо сцены в показываемом фильме, полностью лишенной сексуального содержания… В советских кинотеатрах и так не показывали фильмов с откровенными сексуальными сценами, но Зверев выбирал для таких походов фильмы, подчеркнуто лишенные даже намека на эротизм. Итак, дождавшись какой-нибудь большой сцены – например, сцены битвы, или сцены, где рабочие работают в заводских цехах, или сцены, где бандиты собираются ограбить поезд, – Зверев доставал из штанов свой хуй и начинал дрочить, внимательно глядя на экран. Сидящие справа и слева от него девушки увлеченно смотрели фильм, ни единым жестом или взглядом не реагируя на вызывающее поведение приземистого бородача. Остальные зрители попадали в ситуацию когнитивного диссонанса и сильно охуевали: они поначалу как бы не могли поверить своим глазам. В такой ситуации человек непроизвольно ожидает, что первая реакция (возмущение и т. д.) поступит от людей, сидящих ближе всего к дрочащему. Но девушки оставались невозмутимы и безмятежны. В какой-то момент загадочного мастурбатора все же выводили из зала, а за ним, к великому изумлению всех сидящих в зале, гордо вскинув красивые головы, удалялась вереница чудесных девушек.

Вот такие дзенско-хулиганские перформансы любил осуществлять Анатолий Зверев. Причем он сам вовсе не считал это концептуальным искусством, а совершал это именно как заведомое и хорошо спланированное хулиганство – исключительно ради собственного удовольствия. Гена Снегирёв конкурировал со Зверевым в своих озорованиях, вот только действовал более спонтанно: мог, например, углядеть какого-нибудь очень солидного и важного человека, подойти и с нуля дать ему по роже. Или еще что-нибудь сотворить в этом роде. При этом он обитал в барственной квартире в центре Москвы и располагал барственной женой с темными, длинными волосами, с темными, сонными глазами, которая снисходительно и даже с тайной гордостью относилась к его выходкам. Моя мама приятельствовала с этой то ли девушкой, то ли дамой, ленивой, богемной, слегка загадочной, которая любила выпить чашечку черного кофе с кружочком лимона. Крепкий кофе с лимоном и сахаром в те московские годы считался напитком богемы, но впоследствии, когда я уже жил в Крыму, этот напиток стал ассоциироваться в моем сознании с татарскими придорожными кофейнями, с той только разницей, что вместо сыпучего сахара к горько-кислому напитку татары подают парварду, татарские сахарные шарики, чем-то напоминающие клюкву в сахаре, вот только не столь правильные по форме и не столь пленительные на вкус. Мы часто заходили в гости к этой экстравагантной парочке Снегирёвых. Квартира была обставлена мебелью девятнадцатого века: много красного дерева, ампир, еще ампир, бронзовые и латунные элементы на шкафах и стульях. Тогда все продвинутые люди обставляли свои жилища антикварной мебелью, которая недорого продавалась в мебельных комиссионках (слово, вряд ли знакомое современному читателю, но объяснять мне лень: короче, магазины старых вещей). Пока непросвещенный советский человек, обладающий некоторым достатком, рвал жопу, добывая какой-нибудь дебилоидный итальянский, или югославский, или чешский гарнитур для своей квартиры, записывался в какие-то, пиздец, очереди, копя деньги, в это время продвинутый персонаж спокойно заходил в комиссионку и за весьма умеренные деньги покупал без всякой очереди невъебенный гарнитур из графского или купеческого дома, то есть покупал реально красивые произведения краснодеревщицкого искусства. Но факт этот редко упоминается теми, кто описывает брежневские времена. Населению больше нравится вспоминать о товарном дефиците, а не о реальной доступности великолепных объектов.

Еще более продвинутый человек даже в комиссионку не заходил, а просто находил мебельные шедевры на помойках, как делал мой папа, как делали все умные художники и другие андеграундеры. Роскошные старые вещи тогда совершенно не ценились, и в центре города, где часто умирали старые люди, все эти бесценные сокровища немедленно оказывались на помойках.

Тогдашние столичные жители, подобно Снегирёву, полюбившие рыскать в лесах и глухих деревнях, редко маялись такой хуйней, как нынешние. Никто не «выходил из зоны комфорта», никто не увлекался выживанием в трудных условиях или же самоутверждением за счет преодоления своих слабостей – такой тупизм тогда был не в ходу. Никакого форта Боярд, никаких ролевых игр. Перлись туда за кайфом космического растворения, но при этом иногда чего-нибудь промышляли. Многие, как Солоухин, шлялись по дальним деревням, скупая иконы за бесценок у деградированного или же просто непросвещенного населения. Или же покупали старинную сельскую утварь. Или искали мистические места силы, отлавливали откровения. Снегирёв промышлял вот чем: он разыскивал в глуши разных шаманов, знахарей, целителей. Найдя такого человека, он задруживался с ним (или с ней), привозил в Москву и на некоторое время поселял у себя в квартире. После чего он открывал у себя дома как бы частный врачебный кабинет для знающих. Информация быстро распространялась по кругам, никакой сратый интернет был не нужен. Деньги за лечение Снегирёв и целитель делили пополам и чаще всего весело пропивали совместно. Так что Геннадий, в отличие от Успенского и бывшего Остеррайха, не слишком зависел от детской литературы в финансовом смысле. Поэтому не особо старался: непритязательные лесные истории, нравы бобра, зимние птицы, розовеющие своими перьевыми рубашками на фоне синих снегов…

Особенно запомнился мне один чудовищный бурят, которого Снегирёв привез как-то раз из какого-то особенно дальнего бурятского кармана. Это был огромный человек, на вид пугающе могучий и при этом слегка одутловатый, лысый, рослый, с полушаманским лицом. Он лечил от алкоголизма – в основном женщин. В основном немолодых интеллигентных дам, впавших в болезненную зависимость от спиртного. Надо ли говорить, что сам он при этом пил, как зверь? Пару раз мне случилось стать свидетелем его терапевтических сеансов, и, полагаю, никогда не забуду я этих жутких сценок.

Мы сидим в комнате, пьем кофе с лимоном, рядом Снегирёв с шаманом попивают водку, параллельно рядом на кухне сидит уже пациентка – на вид жена композитора, или академика, или заместителя министра.

Очень достойно выглядящая дама, с благородной осанкой. Но кое-какие аспекты ее лица все же свидетельствуют о ее пагубном пристрастии к зелью. Бурят опрокидывает в себя полстакана, берет почти полную бутылку водки, выходит на кухню с бутылкой и стаканом в руках. Не успевает дама сказать «здравствуйте», как он уже перебивает ее:

– Ну что пришла, сука?! Сейчас ты пожалеешь, что пришла, блядь сизоносая. Обратно ты отсюда на коленях уползешь, тварь ебучая поганая… Выпить хочешь? Нет? Что, блядь, не слышу? Нет, говоришь, не хочешь. А я думаю, хочешь. По глазам твоим блядским вижу, что хочешь, пизда болотная. А раз хочешь, значит, надо выпить – правильно я говорю? Щас я тебе приготовлю фирменный коктейль, как в самом заебатом баре. Чего пригорюнилась, сука? Смотри в глаза, тварь, когда с тобой хозяин разговаривает. Смотри, как надо коктейли смешивать, – смотри и учись, ты, кусок говна, недостойный называться женщиной. – С этими словами бурят наполняет водкой стакан наполовину, хватает со стола пепельницу, наполненную окурками, вытряхивает ее содержимое в стакан, потом еще смачно харкает туда, взбалтывает и сует стакан прямо под нос даме. И тут уже начинается пиздец, вопли на всю квартиру:

– Пей, сука! Чтоб до капли выпила, тварь позорная! Пей, тварь, кому сказал! Пей, мразь недожеванная! Ты еще нос у меня воротить будешь? Пей до дна, скотина блядская!

Он хватает ее за лицо и насильно выливает ей в рот это отвратительное пойло. Дама трясется, давится, все это лютое месиво льется на ее импортную блузку с оборками, потоком льются слезы, окурки ползут по лицу, падают на грудь, она сползает со стула, ее тошнит, она пытается удрать в туалет, чтобы блевануть, но бурят не пускает ее.

– Куда собралась, тварь? Здесь блюй, здесь, при всех, пизда позорная, чтоб люди видели, какая ты тварь гнилая, какая мразота у тебя внутри! Так, сука, выворачивай нутро свое поганое! Гадина, пришла в приличную квартиру и обгадила всю кухню – и кто ты после этого? Давай, жри блевоту свою, сука, чтобы вылизала все. – И он тычет ее лицом в лужу ее же блевотины.

И это все лишь начало леденящей феерии насилия, террора и унижения. Мы сидим в соседней комнате, Гена Снегирёв спокойно закусывает селедочкой, одновременно полистывая какую-то книгу. Его жена обсуждает с моей мамой ранний фильм Бергмана. Никто даже не оглядывается на дверь в кухню. Никто не беспокоится о том, что детское существо в виде меня является свидетелем этого адского пиздеца. Все привыкли к процессу лечения. И говорят, очень эффективное было лечение. Пациентки реально завязывали, более того, они с обожанием смотрели в страшный лик бурята. И платили за лечение щедро.

Время от времени бурят уставал орать на тетку и выходил к нам в соседнюю комнату, чтобы опрокинуть в себя еще немного водки. После этого он возвращался к работе.

Пациентки шли косяком. Говорили, что после лечения у бурята они не только не могли прикоснуться к алкоголю даже кончиком языка – они не могли даже слышать звон рюмок, сдвигаемых в соседней комнате.

Исцеленные женщины обожали бурята и, по слухам, долго потом слали ему в Бурятию подарки и благодарственные письма.

Сейчас я думаю, что мне разрешали присутствовать при этой суровой терапии с тайным умыслом: чтобы, когда я сделаюсь взрослым, я даже не думал становиться алкоголиком. Но я все равно им стал. Правда, пью я сейчас только красное вино, но сути это не меняет. Одно знаю точно: если бы я его не пил, то давно уже склеил бы тапки под ударами жестокой жизни.

Еще одним детским писателем, влюбившимся в таежные походы и далекие глубинные деревни, был Юрий Коваль. Но он ничем не походил на буяна и задиру Гену Снегирёва. Я уже упоминал об удивительной доброте Коваля, упомяну также о его абсолютной скромности. Я очень ценю этого замечательного писателя, особенно его повесть «Недопесок Наполеон Третий». Это повесть о песце, сбежавшем из питомника.

Песца зовут Наполеон Третий, и он стремится к Северному полюсу, но застревает в русской деревне, где живет старик, способный видеть ауры людей и даже песцов. Эти аурические свечения различных оттенков старик называет колесами.

Впрочем, мой самый любимый эпизод, когда-либо вычитанный мною в советской послевоенной прозе для детей, принадлежит перу не Юрия Коваля, а Василия Аксенова. Василий Аксенов в целом не детский писатель, но у него есть одна книжка для детей, которая входит в список моих излюбленных книг. Эта книжка называется «Мой дедушка – памятник». Написал и издал Василий эту книжку в шестидесятые годы, еще до того, как покинул Советский Союз и обосновался в Америке.

Сюжет вкратце таков: в Ленинграде живет идеальный пионер Гена Стратофонтов.

Ему десять лет, но он развит не по годам: превосходно играет в шахматы (обыгрывает гроссмейстера Михаила Таля на сеансе одновременной игры), преуспевает в школьных занятиях и в спорте, мечтает о морских странствиях. А также он тайно влюблен в свою ровесницу – юную гимнастку Наташу Вертопрахову. Но засматривается Геннадий не только на девочку, но также на портрет своего деда (или прадеда, не помню), адмирала Стратофонтова, который был отважным мореплавателем и искателем приключений. Этому прадеду довелось сыграть важную роль в судьбе одного далекого архипелага под названием Большие Эмпиреи. Жители архипелага чтут память русского адмирала, спасшего их от чужеземного ига, – они называют его Стратофудо и установили его конный памятник на главной площади своей столицы. Юный Геннадий всеми фибрами своей отважной и романтической души жаждет когда-нибудь добраться до архипелага и увидеть памятник своими глазами. И вдруг его мечта сбывается! Его принимают юнгой на борт научно-исследовательского судна «Алеша Попович», которое вот-вот должно отплыть из Ленинграда в сторону Больших Эмпирей! Когда «Алеша Попович» выходит в открытое море, идеальный пионер переживает идеальный триумф духа: он стоит один на носу корабля, обратив свое лицо к горизонту, его волосами играет вольный морской ветер… Ну и весь этот шестидесятнический романтический пафос мастерски взвинчивается автором до предельного градуса. И тут вдруг происходит чудовищная хуйня. Геннадий видит, что из трюма на палубу выползают два помощника корабельного кока, с трудом волоча огромный чан, наполненный протухшим борщом. Кряхтя от непосильной тяжести, они подтаскивают чан к борту, поднимают и вываливают его содержимое в соленые сияющие волны. И тут происходит нечто такое, что способно стремглав свести с ума не только юного пионера и красных от натуги помощников кока, но и доверчивого читателя.

Вместо того чтобы хуйнуться в йодистые воды, содержимое чана повисает в воздухе огромным шаром. Этот шар висит над морем, янтарно переливаясь на солнце всеми своими свекольно-капустными тухлыми аспектами. Помощники кока застывают, как статуи, окабанев от изумления. Пионер тоже. Он не в силах отвести глаз от борщевого шара, но самое чудовищное состоит в том, что шар как бы смотрит на него всеми своими ингредиентами, смотрит, как Вий, которому внезапно приподняли его тяжелые веки. И шар начинает двигаться в воздухе. Двигаться в сторону пионера! Далее следует головокружительная сцена погони: пионер пытается убежать от шара, шар его преследует. Наконец загоняет мальчонку в какой-то узкий отсек палубы. Пионер осознает, что сопротивление бесполезно, прекращает метаться, и тогда шар зависает над ним на секунду, а после, словно бы издав неслышный вздох облегчения, обрушивается на него всем своим жирным и склизким телом. Далее великолепный пассаж: постойте, читатель! Неужели вы подумали, что наш герой потерял самообладание, расплакался, как девчонка, сомлел, впал в истерику, затрясся всем телом, свалился в обморок, искусал свой детский рот? Нет, не таков был Геннадий Стратофонтов, достойный правнук отважного адмирала Стратофудо! Крепко сжав зубы, лишь слегка поигрывая мужественными (несмотря на юный возраст) переливами своих лицевых мышц, Гена четкой походкой приблизился к оцепеневшим помощникам кока.

– Никому ни слова! – процедил юный мореплаватель, глядя им прямо в глаза.

– Ну что ты, Генок! Мы – могила, – пролепетали потрясенные помощники, потрясенные уже не проделками борща, а несгибаемым характером нашего героя.

После этого Гена повернулся к ним спиной и, не ускоряя шага, громко хлюпая тухлым борщом в своих ботинках, спустился в каюту, которую он делил с бывалым судовым плотником Володей Телескоповым.

Глава сорок третья

Меланхолия в детской коммунистической сказке

Я думаю, что основной эмоцией советской культуры для детей была меланхолия, печаль. Вроде бы много вещей там было смешных, и даже обязателен был элемент комизма, поскольку знали, что дети любят смешное и их нужно смешить. Тем не менее постоянно присутствовал привкус печали. Вспомним такие шаблоны, как «чуть-чуть печальная и добрая улыбка сказочника» или «немного печальный и мудрый взгляд» человека, который рассказывает ребенку сказку. Образ человека, обращающегося к ребенку, пропитан печалью. Это печаль знания – та самая Меланхолия, которую изобразил Дюрер. Человек рассказывает ребенку сказку, которая сама по себе милая и даже смешная, но он утаивает от ребенка некое важное знание, и это знание о смерти. Поэтому рассказчик печален. Он рассказывает ребенку про принцессу и про слоника, но про то, что маленький слушатель умрет, не рассказывает. Эта меланхоличность пронизывает советскую культуру для детей. Чем глубже эта детская культура политизирована, чем теснее она связана с коммунистической идеологией, с темами Революции, государственного переворота и социальной несправедливости, тем острее ощущается в ней печаль. То есть эта печаль есть не только психологический фон, она есть еще и политический и даже экономический message. Хочется вспомнить такую известную сказку, как «Три Толстяка». Сказка написана Юрием Олешей, сказка о Революции. Эта сказка заканчивается словами, которые на меня в детстве оказывали леденящее воздействие. Именно резкая печаль, которая содержится в этих словах. Главными героями сказки являются дети, Суок и Тутти. Это разлученные брат и сестра. Тутти – наследник власти Трех Толстяков, власти капиталистической, которая будет в сказке свергнута. Суок – это девочка, которая растет в цирковом балагане. В ходе сказки выясняется, что их отец, некий загадочный мастер Туб, был заключен Тремя Толстяками в клетку и помещен в зверинец, где потерял человеческий облик, превратившись в звероподобное существо. Три Толстяка взяли на воспитание его сына, стремясь взрастить его так, чтобы он вырос безжалостным и бессердечным. Они разлучили мальчика с сестрой, поскольку не хотели, чтобы он общался с живой девочкой и тем самым становился человечным. Они заменили ее Куклой, точной копией самой девочки. И до той поры, пока существует эта Кукла, действует власть Трех Толстяков. Если читать сказку внимательно, мы обнаружим, что Кукла не только идеально двигается, но даже и растет, изменяется со временем. Чем больше становится мальчик Тутти, тем больше становится его механическая сестра. Единственное, чего она не может делать, – это говорить. Механизм власти Трех Толстяков заключен в Кукле. Поломка этого механизма происходит тогда, когда трое революционно настроенных гвардейцев начинают истязать Куклу. На глазах у потрясенного Тутти они колют Куклу саблями, восклицая при этом: «Так мы поступим со всеми богатыми, со всеми изнеженными». Этот страшный поступок ломает Куклу и разбивает сердце маленького волчонка Тутти. И этот поступок становится началом революционной волны. Дальше мы видим, что двор Трех Толстяков, да и сами Три Толстяка не обращают никакого внимания на развитие революционной ситуации в их государстве, все их внимание сосредоточено только на одной проблеме – как починить Куклу наследника Тутти. Кукла, в процессе попыток ее починить, теряется, причем этим делом начинает заниматься учитель танцев Раздватрис, который тоже ключевая фигура сказки, поскольку имя его является фактически перечислением Трех Толстяков. Кукла утеряна, и в этот момент учитель Раздватрис видит живую девочку Суок, которая выглядит точно так же, как утерянная Кукла. Подобие заменяют оригиналом. Суок входит во дворец, в зону власти, под видом своего собственного подобия. Она, будучи актрисой и циркачкой, изображает Куклу, которая когда-то призвана была изображать ее саму. Эта двойная инверсия и является главным революционным событием. Проникнув во дворец под видом своего подобия, Суок вскрывает механизм власти. В конце сказки выясняется, что означают имена детей. Эти имена даны на языке обездоленных. Последнюю фразу произносит мастер Туб, он говорит: «Прости меня, Тутти, что на языке обездоленных значит „разлученный“. Прости меня, Суок, что значит „вся жизнь“».

Эти слова дают ключ к тексту коммунистической сказки. Речь идет о Революции мертвых, тех, кто разлучен с жизнью. Тутти означает «разлученный» на языке обездоленных, и при этом по-итальянски (а действие явно разворачивается в Италии) «тутти» означает «все». Поэтому Тутти и составляет пару с Суок: «все» и «вся жизнь». «Все» осознаются как мертвые, как «разлученные со всей жизнью». Именно смерть есть крайняя форма обездоленности. Попытка воссоединить мертвых с жизнью во всей ее полноте представляет собой предел коммунистических мечтаний. Это касается, конечно, и экономического аспекта коммунизма. В идее отчуждения частной собственности от собственников содержится идея смерти, потому что главная и вместе с тем временная собственность человека – это его жизнь. Острая печаль, которая пронизывает коммунистическую сказку, порождена амбивалентностью: с одной стороны, все делается для мертвых, для того чтобы они обрели жизнь. С другой стороны, все, в ком еще теплится жизнь, обязаны ее утратить, обязаны пожертвовать ею. Все это пропитано флюидом обреченности, некой благородной обреченности.

Еще один яркий пример – итальянский писатель Джанни Родари. Вспоминаю о нем, чтобы доказать, что меланхолия – вполне интернациональный нерв коммунистической сказки. Даже страшно себе представить маленькое существо, которое читает сказку «Голубая стрела». В сказке описана душераздирающая история: игрушки, которые находятся в канун Рождества в игрушечном магазине, видят, что за стеклом магазина все время стоит чудовищно бледная девочка. Она не может купить эти игрушки, потому что она бедная. Более того, она еще и больна. И должна, по всей видимости, скоро умереть. Игрушки понимают, что они находятся в омерзительной ситуации: они сделаны для того, чтобы приносить счастье и радость детям. За этим стоит несправедливость; они должны быть проданы за деньги, и получат их только богатые дети, которым и так хорошо. А тем детям, которые действительно смотрят на них с вожделением, тем детям они не достанутся. Игрушки решают сбежать из магазина и отдаться бесплатно беднейшим слоям населения. Игрушки в метель загружаются в поезд «Голубая стрела» и сквозь заснеженный Милан пытаются сами себя развезти и подарить себя тем, кто действительно их любит, то есть обездоленным. Сейчас слово «обездоленный» позабыто, тем не менее для социалистического дискурса девятнадцатого века это одно из ключевых слов. Обездоленный – это тот, кто лишен своей доли, своего сектора в бытии. Одним из наиболее обездоленных существ в этой сказке является статуя Гарибальди. Конная статуя, возвышающаяся посреди площади, вступает в беседу с одной из игрушек. Статуя – это ведь тоже большая игрушка, то есть они чувствуют определенное родство между собой. Статуя сообщает, как она несчастна, как ей одиноко торчать посреди площади. Печаль статуи – это и печаль революционера, который водружен в качестве идола посреди капиталистического города, где его идеалы ежедневно втаптываются в снег. Кстати, снег является одним из главных действующих лиц этой сказки, написанной в солнечной Италии. Сказка невыносимо печальна. Коммунистическая идеология, которая, обращаясь к взрослым, часто бывала бодрой и невозмутимой, наполняла детские произведения тоской и меланхолией. Причем не из зловредных побуждений, но из благих: речь идет о любви к обездоленным, о любви к тем, кто не может сам за себя постоять.

Можно вспомнить сказку про Буратино, где тоже много печальных моментов. Ясен безличный и неавторский код этой печали, поскольку написал сказку Алексей Толстой, очень веселый и циничный человек, которому лично вся эта печаль и меланхолия были абсолютно чужды, в отличие от Олеши и Родари, которые в какой-то степени проводили эту печаль через себя. Но тем не менее, как хороший медиум, Толстой идеально эту скорбь уловил и провел ее через свою сказку.

И что же теперь? Капиталистическая культура, обращенная к детям, абсолютно не содержит в себе скорби. Это, кстати, порождает упрек в жестокости и бесчеловечности капиталистической детской культуры. Мы видим в диснеевских мультфильмах, что главное их содержание – жесточайшее уничтожение всех персонажей. Но почему, собственно, не возникает эффекта скорби? Потому что все персонажи бессмертны. Это главное различие между коммунистической и капиталистической культурами. Капитализм вскрывает зону бессмертия. Даже смешно говорить о том, что Покемон может умереть. Заманчиво представить себе экранизированную историю о Покемонах, сделанную «Союзмультфильмом» в тускловатых тонах. Там бы обязательно Покемончик умер. Но в капиталистической подаче этого не происходит. Часто приходится слышать от людей старшего возраста опасения: кем же вырастут нынешние дети, они станут бессердечными! Им подается мир, в котором нет места сожалению, там нет идеи справедливости, нет печали. Печаль – это атрибут человечности. Сейчас кажется, что способность быть печальным похищена. Она похищена двумя похитителями: комизмом и жестокостью. В коммунистической детской культуре огромную роль играл возраст детей (для кого это написано), неокапитализм дробит эти рамки: никакого возраста нет, как нет и смерти. Все – дети, или же никаких детей нет.

Западная культура для детей имеет свою историю. Происходит она из той же самой, что и советская культура, викторианской вселенной. И глубже: из эпохи романтизма. Печаль, о которой идет речь, была создана романтиками. Мы ее уже найдем у Андерсена, он является одним из отцов этой печали (к примеру, «Девочка со спичками»). Вспомним вопиющие от избытка печали сказки Оскара Уайльда. Западная массовая культура, и Дисней в том числе, вышла из всего этого и прошла долгий путь развития своей амбивалентной эмоциональности. Например, в сказке «Алиса в Стране Чудес», которая достаточно свободна от невроза печали, мы увидим некую обязательную рамку меланхолии. Но в этой сказке эта грусть, обязательно причитающаяся разговору с детьми, разрушается под напором абсурда. Подобное произошло со временем и со всей культурой для детей.

«Какими же вырастут дети, воспитанные неокапиталистической эпохой? Жестокими, бесчеловечными?» Не думаю. Речь идет не об отсутствии чувств и сентимента, а об изменении содержания и облика этих чувств.

Мир бессмертия хоть и не обладает печалью, но обладает огромным количеством других сентиментов. Даже можно сказать, что и печаль там есть, но она не имеет ярко выраженного меланхолического привкуса. Она не связана с утратой. В основе мира романтизма лежит идея априорности утраты: ребенок считался в девятнадцатом веке существом более близким к смерти, чем старик. Дети умирали в огромном количестве. У многих авторов, которые писали сказки, были умершие дети. Это фактический момент, играющий большую роль. Мне в голову в какой-то момент пришла расшифровка названия поэмы Корнея Чуковского «Бибигон». Это большая поэма про микроскопического мальчика, мальчика с пальчик. Вроде бы в этой поэме нет ничего печального, но читать ее почти невозможно, настолько она отравлена меланхолией. В дневниках Чуковского я нашел описание крайне трагического момента: умерла его маленькая дочь. Чтобы отвлечься, Чуковский стал писать поэму «Бибигон». На соседней с этой записью странице имеется беглый рисунок, изображающий детскую могилку с крестом, и надпись по-английски «baby's gone» («малышка ушла»). По всей видимости, это и является расшифровкой слова «Бибигон», имени этого маленького героя. Во многом это вообще подтекст этих маленьких, наполняющих детскую литературу существ: крошечных человечков, символизирующих удаление. Маленький ребенок удаляется, и память о нем тает где-то.

Обратимся к снам и галлюцинациям. Я подозреваю, что меланхолический тип фантазма, который предлагала детям советская культура и которую в девятнадцатом веке предлагала им викторианская, романтическая культура, генетически связан со сновидением, точнее, с определенным пониманием сновидения. И наоборот, современная культура для детей в большей степени связана с галлюцинацией, с галлюцинаторной экономикой и с эстетикой галлюцинации. То исчезновение печали, которое мы наблюдаем, имеет галлюцинаторный характер. Принято считать, что во сне, что бы ни происходило со сновидцем, он всегда имеет дело с границами собственного «я»: постоянно в сновидении прорабатываются мотивы личного прошлого, настоящего и будущего, мотив отношений с теми людьми, с которыми человек связан. Абсолютно другая ситуация с галлюцинациями: никакой персональной замкнутости мы здесь не наблюдаем. Для галлюцинаций характерно стирание эго-концентрированного ядра. В психоделической литературе определение «эго трип» (ego trip) означает «неудавшийся трип». Человек, который желает галлюцинировать, если он не вышел за пределы своего собственного «я», галлюцинирует не очень успешно. Примерно то же самое происходит и с современной культурой для детей. Развитие в этом направлении можно проследить по диснеевским мультфильмам. Прежде всего это связано с количеством образов. В сновидении, как полагают, ограниченное количество образов, их всегда примерно столько, сколько нужно для того, чтобы сновидец смог при желании наделить их определенным значением. Начав с этого сновиденческого принципа, мультфильмы постепенно развиваются в сторону галлюцинаторики. Образов становится больше, чем их можно заметить и рассмотреть, и действуют они все одновременно. И это уже логика и эстетика галлюцинаций: момент экономики средств снимается. Мы сталкиваемся со шквалом, каскадом, потоком образов. Можно сравнить старые диснеевские и новые диснеевские мультфильмы. Новизна связана с нарастающим количеством персонажей, с нарастающей скоростью их движения и с нарастающей аппетитностью деталей. Огромное количество аппетитных персонажей проскакивает с большой скоростью. Таким образом, неокапиталистическая культура воспитывает в детях гибкую, мультифреническую способность к быстро сменяющимся идентификациям. Человек учится воспринимать себя как группу, как ассоциативное мероприятие. Внутри человека действуют какие-то существа, причем он не знает, сколько их и кто они. Отсюда и юмористический эффект. Потому что это очень смешно, не знать, кто ты и сколько тебя. Это смех осознанного незнания, стирающий печаль знания (о смерти).

Глава сорок четвертая

Хитрый портняжка

Моя мама была настоящей красавицей и, конечно же, модницей. В одежде она знала толк: она ведь училась на художника-модельера (так называлась в те годы профессия, ныне именуемая fashion designer), окончила Текстильный институт и некоторое время этим занималась, пока не склонилась в сторону литературы.

В ее группе учился Слава Зайцев, впоследствии известный и похожий на зайца модельер.

Источником модных шмоток служили тогда отчасти знакомые иностранцы, но нередко шили и на заказ. Обшивал московских богемных модниц в те годы портной по фамилии Квадрат. Это была не кличка, а настоящая фамилия, и Квадрат полностью ей соответствовал: очень небольшой и действительно совершенно квадратный (точнее, кубический) еврей, признанный мастер своего дела. Все московские продвинутые модницы шили у Квадрата. Но затем появился еще один виртуоз портняжного дела, который вполне мог соперничать с Квадратом. Молодой, кучерявый, в маленьких очках. Называли его Лимон. Если московская модница надевала, например, блузку от Лимона, а поверх блузки – пиджачок от Квадрата, то это называлось на остроумном языке того времени «лимон в квадрате». Мы с мамой часто ходили то к Квадрату, то к Лимону по маминым шмоточно-портняжным делам, но к Лимону не только лишь ради модной одежды. Всем в кругах, конечно же, стало немедленно известно, что Лимон не только отличный портной, но и гениальный поэт.

Так появился в нашей жизни Эдик Лимонов, впоследствии великий русский писатель и лидер Национал-большевистской партии (НБП[3]). А в ту пору портной-виртуоз и великолепный стихотворец, недавно явившийся в Москву из Харькова.

Московская подпольная среда представляла собой чувствительный и отзывчивый организм, поэтому Лимону не потребовалось долго доказывать всем свою гениальность: все и без того поняли сразу же, что стихи охуенные. И после примерок и обмерок, естественно, наступало время чтения стихов. Во время тех визитов было мне лет пять, полагаю, так что вряд ли лимоновские стихи уже тогда запали мне в душу, но конфабуляция вещь могучая, так что теперь мне мнится, что с тех самых давних пор запомнились мне строки:

В совершенно пустом саду

собирается кто-то есть

собирается есть старик

из бумажки какое-то кушанье

что-то вроде бы творожок

что-то, кажется, творожок…

Ну конечно же, присутствовала тогдашняя лимоновская жена Леночка Щапова по прозвищу Козлик. Она любила, пританцовывая, порхать по квартире в полупрозрачных трусиках и в какой-нибудь шелковой разлетайке-распашонке, которая разлеталась и распахивалась на ее теле, позволяя созерцать элегантную небольшую грудь этой молодой дамы.

Не прошло и полгода с нашего с ними знакомства, как эта парочка уехала в Америку. Лимонов успел сшить моей маме тройку штанов клеш, парочку блузок и темно-синий бархатный пиджак со стоячим воротничком. Вначале они добрались до Вены, где Леночка Козлик искупалась голой в городском фонтане. Совершила она это деяние не в силу капризной мечтательности, а в рамках стратегии завоевания западного мира: им казалось, вокруг этого купания нимфы может вспыхнуть маленький скандальчик, который сразу же привлечет к этой паре должное внимание. В нынешней Вене это, возможно, и сработало бы, но тогда в так называемом свободном мире действительно еще дышалось свободно – ну, во всяком случае, посвободней, чем сейчас. Поэтому скандальчика не получилось. К обнаженной купальщице приблизился полицейский и галантно произнес: «Прохладное утро, мадам. Вы не простудитесь?» Никакого иного резонанса эта влажная акция не возымела.

О приключениях уехавшей пары мы узнавали из писем, которые Лимон передавал в Москву с оказиями: их привозили дружественные нашим кругам иностранцы, и каждое такое письмо писалось не лично кому-то одному, но сразу всему московскому андеграунду в целом. Получивший такое письмо, согласно традициям того времени, должен был устроить один или несколько званых вечеров, где письмо зачитывалось вслух. Лимоновские письма обычно зачитывал всеобщий друг Дима Савицкий. Впрочем, этот смуглый молодой человек имел обыкновение вызывать к себе столь ласковое отношение со стороны своих знакомых, что никто никогда не называл его Димой – исключительно Димочкой. Димочка Савицкий был искусен в теннисе. После того как Евгений Александрович Евтушенко потерпел крах в качестве моего теннисного инструктора, Димочка по просьбе моей мамы некоторое время пытался учить меня этой благородной игре на коктебельских кортах. В отличие от вспыльчивого Евтушенко, Димочка не бесился от моей тупости и необучаемости, он всегда пребывал в ровном и невозмутимом расположении духа, но, столкнувшись с непробиваемым идиотизмом своего ученика (то есть меня), Димочка вскоре вежливо уклонился от продолжения занятий. К тому же он и сам вскорости эмигрировал, так что закончились публичные чтения лимоновских писем, некому стало их читать вслух, да и сами письма перестали приходить: Лимонову стало не до писем. О дальнейших событиях, с ним связанных, мы узнавали из блуждающих слухов, из разговоров и сплетен, а впоследствии из текста лимоновского романа «Это я – Эдичка», где эти события описаны.

В Нью-Йорке коварный и ветреный Козлик покинул Лимона. Предательство Козлика погрузило поэта в мир страданий и потерянных блужданий, виртуозно описанных в романе. Кульминацией этих блужданий стал оральный intercourse с полукриминальным (или даже всецело криминальным) негром, что свершилось где-то на тухлых задворках стремных нью-йоркских улиц. Хуй этого безымянного негра в каком-то смысле осеменил русскую прозу, сообщил ей новое дыхание – в силу этого обстоятельства тот неизвестный чернокожий, не знавший (скорее всего) ни единого русского слова, может по праву считаться вторым по значимости после Александра Сергеевича Пушкина отпрыском африканских земель в истории нашей словесности.

Лимонов всегда руководствовался убеждением, что все происходящее с гением само по себе гениально и значимо. В данном случае это убеждение полностью себя оправдало.

Что же касается Козлика, то мне довелось еще раз увидеть ее через много лет после тех дней, когда она пританцовывала, полуобнаженная, в поле моего детского зрения в недрах блаженных семидесятых годов. Случилось это в Риме, в полуснежную предрождественскую ночь 2001 года. Мой друг Глеб Смирнов (он же Амадеус Венецианский) к тому моменту давно уже жил в Италии и знал там всех и каждого. Он и привел меня на то ли рождественский, то ли предрождественский ужин в дом графа и графини де Карли.

Козлика уже давно не звали Козликом, не звали ее уже и Леночкой Щаповой – много лет она уже была графиней Еленой де Карли. И конечно же, я никогда не узнал бы в этой светской даме ту девушку, которая была когда-то неверной подругой отважного портняжки. Атмосфера за ужином была чинная, умеренно-праздничная. Большая рождественская ель сдержанно блестела своими крупными шарами, которые почему-то все были красные, а не разноцветные. Граф и графиня де Карли были милы, любезны, сдержанно-учтивы, как и подобает представителям знати. Я попытался сообщить хозяйке дома, что знавал ее когда-то в мои детские годы, в период, когда ее еще называли Козликом, но эти слова не вызвали энтузиазма в ее сердце. То ли ей не нравилось вспоминать о своей юности, то ли ее задолбали разговоры о Лимонове, с которым она поступила так неправедно. Присутствовали и еще какие-то гости. Единственным существом, с которым я там разболтался, была дочка графа и графини, красивая девочка. Видимо, ей тоже было скучно, поэтому она утащила меня в свою комнату, и мы там рассматривали японские комиксы. Даже не помню сейчас, на каком языке мы с ней болтали. Кажется, это был микс из английских, русских и итальянских слов.

Через несколько лет после этого вечера я купил где-то новую на тот момент книгу Лимонова (кажется, купил на вокзале – я тогда уже путешествовал, в основном поездами, поэтому книги покупал на вокзалах). Эту книгу Лимонов написал в начале нулевых, в тюрьме, куда его упекли за нелепую и обреченную попытку создать в Северном Казахстане независимое государство Новая Россия. В этой книге описывается, как, оказавшись в тюрьме и, соответственно, вдали от женщин, Лимонов понимает, что надо дрочить – иначе не выжить. Но на чей образ дрочить? Он обнаруживает, что слишком болезненно в эмоциональном отношении мастурбировать на образ его актуальной возлюбленной, с которой его разлучило тюремное заключение. Он начинает мысленно подыскивать женский образ, не столь связанный с непосредственными эмоциями текущего момента, который подходил бы ему в качестве мысленного объекта дрочки. И тут он вспоминает о Козлике, о Леночке Щаповой, которая когда-то его так искренне возбуждала. Он предпринимает попытку дрочить на воспоминания о молодом Козлике, но ничего не получается: ему мешает мысль о том, что теперь она уже не молода и в ней не сохранилось того очарования, которое когда-то его сначала вдохновило, а затем измучило. И тогда ему приходит в голову, что у когдатошнего Козлика теперь есть дочь, юная графиня де Карли, и, возможно, в этой девочке возродилось нечто, некий особый эрогенный аспект, уже угасший в теле ее великосветской мамаши. И он начинает дрочить на образ этой девочки, дочки своей давней возлюбленной, на туманный образ девочки, которую он никогда не видел, даже на фотографиях.

Он не знает, как она выглядит, соответственно, он может сам формировать ее воображаемый облик в соответствии с логикой своего желания.

Прочитав об этом, я прикинул по датам и осознал, что в тот момент, когда мы с этой девочкой склонялись над страницами японского комикса, Лимонов как раз находился в тюрьме. И, возможно, в тот зимний рождественский вечер он, как было у него заведено, дрочил на расплывчатый и ускользающий образ той девочки, которая в тот миг касалась меня плечом, и ее теплые темные волосы щекотали мою щеку, пока мы увлеченно следили за приключениями белых аморфов, за похождениями раскосых троллей и безбашенных школьниц в коротких готических платьях, с большими крестами меж пышных сисек. Эти школьницы светящимися мечами прорубали себе дорогу в паутинистые капеллы псевдоевропейского кошмара, они тискались с малолетними вампирами в узких школьных коридорах либо выпускали кружевных бабочек смерти из черных эбонитовых шкатулок. Они испытывали затяжной многоступенчатый оргазм в контексте тесного взаимодействия с гигантским осьминогом, и над их приоткрытыми самозабвенными ртами повисали маленькие бабблы, насыщенные рваными оргазматическими иероглифами… Мы сидели с маленькой графиней на пушистом ковре, а за приоткрытой дверью ее комнаты блестели ботинки мужчин и туфельки женщин: взрослые уже встали из-за праздничного стола и толпились с бокалами шампанского в руках вокруг рождественской ели, они, должно быть, желали отразиться в ее темно-красных, немного мрачных шарах, но шары все как один были матовые и отражали только свет люстры бликом столь же безликим, как образ этой девочки в сознании Лимонова. В отличие от лимонного узника, я не испытывал в тот миг никакого эротического возбуждения, я казался себе бесстрастным эмбрионом в нежной материнской утробе Рима. Или же я воображал себя затерянным эфирным сигналом, плескающимся в небе над столицей угасшей империи среди редких снежинок, чье медленное падение гости могли наблюдать в больших окнах этой просторной квартиры. Мне также казалось тогда (или же мне это кажется сейчас?), что девочка, сидящая рядом со мной на ковре, не столько дочь унылого графа, сколько дочь самого Лимонова, его несостоявшаяся дочь, которая могла бы родиться, если бы Козлик не бросила Эдичку в тухлом готическом Нью-Йорке. Даже какие-то обрывки английской песенки блуждали у меня в голове – sweet as a Lemon tree, – короче, любительница японских комиксов казалась мне порождением лимонного дерева, и даже легкий запах цитрусовой цедры, вполне рождественский по сути, исходил от ее темных волос. Своим инцестуозным порывом далекий узник удочерил ее, дотянулся до нее незримой рукой своего абстрактного вожделения, а я думал о том, что итальянский снег всегда напоминает мне одну коммунистическую сказку, которую в детстве я отчасти любил, а отчасти боялся в силу ее резкой и мучительной меланхолии. Речь идет о сказке Джанни Родари «Голубая стрела». В этой сказке игрушки, живущие в магазине игрушек, решают сбежать из магазина, а все потому, что они стоят слишком дорого и достаются только богатым детям, а им хочется сбежать и самораздариться детям бедняков. Дело происходит в Милане снежной зимой (рождественская тема здесь налицо). Игрушки загружаются в игрушечный поезд под названием «Голубая стрела» и отправляются в путешествие в поисках обездоленных, но их засыпает снегом, и все они то ли гибнут в своем игрушечном поезде, то ли не могут разыскать обездоленных. Одна из игрушек великодушно дарит себя конной статуе Гарибальди, осознав, во-первых, что статуя – это большая игрушка, а во-вторых, что эта статуя тоже обездолена и одинока в этом капиталистическом городе. Это повествование восходит, конечно же, к андерсеновской «Девочке со спичками», к другим рождественским и сочельниковским историям (наподобие «Рождественской песни в прозе» Диккенса), когда снег и холод вкупе с христианскими праздниками возрождают в душах европейцев робкое тяготение к социальной справедливости.

Но здесь – не Милан. Не Лондон, не Копенгаген. Здесь – Рим, и снег здесь разреженный, тонкий, не вполне уверенный в себе, он скапливается на тротуарах и крышах, собирается в швах и пазухах соборов недолговечными, сырыми, неукрепленными слоями. Снег здесь ненадолго! Он вскоре уйдет, завернувшись в дырчатый плащ псевдовесны. В ту зиму Амадео Венецианский (я всегда называл его в душе Наф-Нафом) познакомил меня с совершенно чудесной, просто-напросто волшебной компанией.

Все началось, конечно же, с девушки, с подлинной римлянки, носившей подлинно римское имя Лавиния. Мысленно я склонен называть ее Лавиния Венто, но я не вполне уверен, что память моя правильно запечатлела ее фамилию (все же девятнадцать лет унеслось с той зимы). Возможно, фамилия Венто – не более чем аберрация памяти, но в том, что ее звали Лавиния – в том не может быть никаких сомнений. Я не могу припомнить также сам момент знакомства: то ли Амадеус Венецианский уже знал ее, то ли мы вместе познакомились с ней на какой-то тусовке. Как бы там ни было, мы подружились с ней молниеносно, с такой головокружительной скоростью, с какой обретаешь друзей только лишь среди двух известных мне народов – итальянцев и русских.

Лавиния принадлежала к патрицианской семье, и весь Рим казался ее фамильной усадьбой: проезжая мимо какого-нибудь громоздящегося на столбе мраморного папы римского, она небрежно махала ладошкой в его сторону: вот, мол, прадедушка стоит. Все обитатели наследных палаццо приходились ей родней, и создавалось впечатление, что даже языческие императоры, консулы, проконсулы, центурионы и жрецы всех богов – это все тусовка ее недавно умерших родичей. Ее собственная тусовка также состояла из девочек и мальчиков, происходивших из семейств настолько родовитых, настолько сильно повлиявших на исторические события последнего тысячелетия, что бароны Спровиери или графы де Карли казались сугубым плебсом на этом воспаряющем фоне.

Барон Паоло Спровиери к тому моменту уже не носился по римским улицам на своем мопеде. К сожалению, он покинул мир живых, а титул и галерейное дело унаследовал его племянник Никколо, с которым мы когда-то, в 1993 году, перетаскивали тяжеленные кресла Наполеона Первого, сгружая их в рабочую гондолу. Дело было в Венеции, но эти события я уже описал в романе «Эксгибиционист». В 2001 году Никколо кресел уже не таскал, он сам сделался бароном и галеристом и переместился в Лондон, где в 2000 году открыл свою галерею нашей совместной с Ильей Кабаковым выставкой «How to meet an angel?».

В декабре 2001-го мы с Элли жили в прохладной балетной студии недалеко от Площади Испании. Это была аскетичная комната с балетной стойкой, с зеркалом во всю стену. На полу лежал хлипкий матрас, и на нем мы спали. Студия принадлежала Паоле Спровиери, молодой вдове умершего барона Паоло: она была балериной. Вскоре к нам присоединился двоюродный брат Элли, приехавший из Америки. Так что мы жили втроем, в весьма спартанских условиях: хлипкий обогреватель нехотя и с трудом обогревал холодное балетное пространство, где по полу бегали зимние сквознячки, они танцевали здесь, словно невидимые морозные балеринки, горячей воды не было никогда, и у меня вошло в привычку спокойно стоять под холодным душем – столь же вальяжно, как если бы он был горяч. Это способствовало закалке моего все еще вполне молодого организма, и этот организм, укрепленный ежедневными ледяными обливаниями, а также аскетической диетой, состоящей из кисло-сладких йогуртов (деньги в целом почти не водились), всецело радовался зимнему Риму и, в особенности, радовался тому обстоятельству, что прекрасная римлянка Лавиния ежедневно заезжала за мной на своем полуигрушечном автомобильчике, чтобы отвезти меня либо к холодному морю, либо на странный завод, чьи цеха по прихоти фабриканта были щедро украшены античными статуями, либо в очередное палаццо, где молодые аристократы, внезапно сделавшиеся моими закадычными друзьями, устраивали очередную пирушку. Проводя жизнь в европейских блужданиях, я привык к таким загадочным формам межклассового существования, когда живешь на грани нищеты, но при этом каждый день тусуешься в ветхих дворцах, пригубливая драгоценные напитки и обмениваясь шуточками с персонажами, чьи фамилии чаще встретишь в учебниках истории, нежели в каком-либо ином контексте.

Особенно запомнилась мне поездка в замок Санта-Маринелла. Мы приехали в гости к хозяину замка, принцу (по-нашему – князю) Инноченцо Одескальки, который обещал накормить нас обедом. Род Одескальки (с корабликом на гербе) происходит от судостроителей, построивших некогда военный флот для папского престола. Благодаря их усилиям в мировом океане появились военные корабли под флагом Его Святейшества – за это деяние им и был пожалован (не помню, в каком веке) княжеский титул, и они сделались владетелями замка, который называли морскими вратами Рима. По всей видимости, эта старинная крепость сохранила свое стратегическое значение вплоть до двадцатого века – ну или во всяком случае крепость Санта-Маринелла обладала статусом военно-морского символа, о чем свидетельствует огромная (размером с обеденный стол) мемориальная доска, украшающая ту стену замка, что обращена к морю. На этой доске написано: «Здесь такого-то числа 193… года Адольф Гитлер, Бенито Муссолини и Его величество король Витторио Эммануэле Второй принимали парад итало-германских военно-морских сил».

В этом исторически значимом месте нас принимал у себя в гостях высоченный человек, на чьем огромном лице постоянно сохранялось выражение настолько глубокой (я бы даже сказал – глубочайшей) растерянности, словно он только что упал с Луны. В замковых комнатах витал запах полузаброшенной подмосковной дачи, да и в целом атмосферка была именно такая – полузаброшенная, слегка отсыревшая, хаотическая – судя по всему, сюда давно не наведывалась уборщица.

Никакой прислуги, да и вообще никаких людей, кроме самого принца, здесь не наблюдалось и все говорило о том, что высокорослый и растерянный принц обитает здесь в полном и растерянном одиночестве. Он был очень рад нашему приезду и немедленно принялся готовить для нас обед, но тут выяснилось, что, как настоящий принц, делать он ничего не умеет. Он упрямо отказывался от предлагаемой ему помощи и настаивал на том, что сделает все сам, после чего мрачно-комическая феерия в стиле «катастрофа на кухне» стала разворачиваться перед нашими изумленными (и довольно голодными) глазами. Мы все толпились на этой огромной кухне, пили вино, наблюдая за тем, как он по очереди роняет все предметы, как сгорают сковородки, как спагетти лавиной низвергаются на кафельный пол, как выкипает недоделанный суп, как соус, кипящий в кастрюле, превращается на глазах в нечто несъедобное, бурое, неопределенно-угарное. Взирая на этот кухонный пиздец, я думал: может, он под чем-то? Может, он, например, ляпнулся? Но речи его текли плавно и весело, и он оживленно общался с нами, совершенно, видимо, не смущенный теми катастрофически нелепыми действиями, которые совершали его руки. В результате все мы остались стопроцентно голодными, точнее, голодными и пьяными, потому что вино-то у него было отличное. Таким образом, голод не повредил нашей эйфории (а может быть, даже и укрепил ее), и мы смеялись вовсю, изумленные глубиной многоступенчатого кулинарного фиаско, и принц смеялся вместе с нами. Если бы предки его строили корабли с такой же сноровкой, с какой он пытался изготовить для нас непритязательные спагетти ди маре, то корабли эти разлетались бы в щепки от первого соприкосновения с морской водой.

Кстати, о морской воде. В Санта-Маринелле совершил я поступок, о котором принц сказал, что подобных деяний не помнят эти древние крепостные стены. А именно я всего лишь навсего искупался в море. Ну да, стоял декабрь, и море было холодным, ну и что? Но итальянцы, как выяснилось, настолько далеки от купаний в холодной воде, что сама мысль об этом кажется им невероятной. В целом, как я заметил, они вообще не очень любят плавать в море и делают это только в очень и очень жаркие дни, а уж декабрьские волны – это как бы пиздец. Короче, мой скромный заплыв вызвал у них такое изумление, как если бы я на глазах у них улетел в космос.

Мы вышли на маленький пляж, принадлежащий замку, и тут я заявил о своем намерении. Они вначале не поверили, а потом выхватили фотоаппараты.

Хотя я и был подготовлен к заплыву ледяными душами в балетной студии (да и в целом я часто практиковал купания в холодных водоемах, о чем сейчас вспоминаю как об утраченном блаженстве), но мне не хотелось, чтобы меня фотографировали в такой щекотливой ситуации. Поэтому я взял с них обещание, что фотографировать меня они не будут, но они обманули меня с трогательной итальянской беспринципностью: когда я выбегал из моря, меня запечатлели сразу несколько камер. Дескать, они просто обязаны были зафиксировать столь беспрецедентный и ужасающий момент в истории замка Санта-Маринелла, сравнимый с военно-морским парадом, доставившим, надо полагать, немалое удовольствие Гитлеру, Муссолини и королю.

Потом принц отвел меня в чрезвычайно пыльную комнату, где на полках стояли огромные книги, переплетенные в кожу. В этих книгах издавна записываются все важные события в истории замка. Достав последний том, он заставил меня сделать запись по-английски о моем купании, после чего все свидетели должны были торжественно расписаться, удостоверив это чудовищное событие.

В общем, мы очень насыщенно проводили время с этой компанией. Постоянно колесили по Риму, тусуясь в различных местах силы и слабости. Тусовались, например, в невероятной квартире-мастерской художника Луиджи Серафини. Всем известен потрясающий «Кодекс Серафини» – гигантский том, написанный на измышленном этим художником языке, где в десятках рисованных таблиц отображена жизнь параллельной сюрреалистической Вселенной. Я очень рад, что мне довелось познакомиться с ним и побывать у него дома, хотя не могу сказать, что мы с ним подружились. Серафини – человек достаточно замкнутый (а по итальянским понятиям – вопиюще замкнутый), но все же он не препятствовал римским тусовщикам бродить по его изукрашенным комнатам, каждая из которых представляет собой затейливую инсталляцию в духе знаменитого дома Дали в Испании.

В 2012 году случилась в моей жизни еще одна римская зима, не менее прекрасная, нежели та, о которой я сейчас повествую. И снова Амадеус Венецианский привел меня и Наташу Норд в эту сюрреалистическую квартиру. За десять лет ничего не изменилось в этих комнатах-инсталляциях. Мы с Наташей тогда собирались снимать фильм по моему рассказу «Гибель нудиста». Мы хотели снять сценку в кафе «Баббингтон» на Площади Испании – это невероятное кафе, полностью выдержанное в стиле британского девятнадцатого века, – там все, от чайных ложечек до дверных ручек, включая униформы официанток и живую арфистку, играющую на арфе среди комнатных растений, соответствует образу той Британии, от которой нынче остались лишь воспоминания, запечатленные в таких вот стилизованных заведениях. Короче, нам нужны были несколько ярких италоязычных персонажей для этой сценки, и я вспомнил о Серафини, тем более что жили мы с Наташей тогда в маленьком отеле на площади Пантеона, в двух шагах от дома Серафини. И вот наш прекрасный друг Глеб (то есть Амадео) привел нас к нему и его жене. Мы сидели за круглым столом, обсуждали задуманный фильм. Жена Серафини казалась более общительной, чем сам художник. Впрочем, они оба согласились сниматься в нашей сценке, мы договорились о дате и времени съемок, но мы с Наташей простудились: после долгих кружений на великах в садах Боргезе мы упали в отельную кровать с горячими лбами и на следующий день не смогли встать. Мы отменили назначенные съемки и в последующие дни предпочитали смотреть чужие фильмы на экранчике небольшого компьютера, нежели снимать наш собственный фильм. В отельной комнате, выходящей окнами на языческий Пантеон, было почти так же холодно, как в балетной студии в декабре 2001 года, а физическое мое состояние уже не казалось столь закаленным, несмотря на эйфорический подъем духа. К тому же мы настолько усердно дымили жирными самокрутками в тот период, что трудно было ожидать от нас особой выносливости. Как-то раз мы валялись там, разбитые простудой, и смотрели американский фильм по роману Дэна Брауна, кажется, «Ангелы и демоны». Действие фильма разворачивалось в Риме, и вдруг мы испытали головокружительный микроприход. Мы увидели сверху, с высоты птичьего полета, ту самую площадь Пантеона, где в тот момент пребывали. Затем камера, явно укрепленная на дроне, стала снижаться над площадью, и вдруг мы осознали, что ее пикирующее движение нацелено именно на наш отель, именно на окна той комнаты, где мы в тот миг испытывали эффекты повышенной температуры. Мы чуть ли не присвистнули от изумления, нам показалось, что еще полсекунды – и мы увидим за окнами наши лица, увлажненные болезнью. Но дрон пронесся мимо наших окон и унес камеру в сторону церкви Святого Умберто, покровителя охотников.

На фасаде этой церкви вы можете видеть каменную голову оленя с ветвистыми рогами, а если вы проследите за направлением взгляда этого оленя, то сможете убедиться в том, что смотрит он прямо в окна квартиры-мастерской Луиджи Серафини.

Когда простудная и подспудная слабость покинула нас, мы уже не стали звонить ему и так и не осуществили съемки в кафе «Баббингтон», вместо этого мы снова катались на великах в садах Боргезе и сидели в римских кафешках, развлекаясь сочинением дурацких стишков, обыгрывающих некоторые итальянские слова и фразы, например:

Кофе допио,

Гигантская жопио.

Или:

Си, си,

Бюстгальтер носи!

Или:

Адьямо, рагацци,

Пойдем ебаться!

Или:

Пьяцца Навона,

Навоняла вона!

Или:

Фармаси, фармаси,

Возьми меня и унеси!

В какой-то момент нам нечего стало курить, и мы всерьез озаботились этим вопросом. Решение проблемы обнаружилось в коммунистическом кафе на Via Tiburtina.

Виа Тибуртино,

Обдолбанный Буратино!

На этой, достаточно удаленной от центра города, улице вы, полагаю, и сейчас сможете обнаружить затрапезное, но весьма людное кафе, чьи стены густо увешены фотографиями Маркса, Ленина, Сталина, Че Гевары, Троцкого, Мао, Тольятти, Висконти, Берлингуэра и прочих коммунистов.

Когда возле барной стойки мы попросили две чашки чаю, хозяин водрузил на кособокую электрическую плитку не менее кособокую эмалированную кастрюльку вполне советского вида и стал кипятить в ней воду для нашего чаепития. Иностранцы здесь не в почете, но для русских делают исключение, поэтому мы старались громко пиздеть по-русски, время от времени мурлыкая Интернационал или «Аванти пополо!». Собиравшаяся здесь бандейра росса благодушно к этому прислушивалась.

Вскоре мы ушли оттуда счастливые и довольные. Слава вам, итальянские коммунисты! Вы намного лучше французских, а про советских я вообще молчу.

Вскоре мы перебрались в другой отель на той же площади, а потом – в третий, мы кружились по этой площади, как стрелка по циферблату, но неизменно здание Пантеона в изменяющихся ракурсах громоздилось в наших окнах. Мы испытывали эзотерическую влюбленность в адрес этого загадочного Храма с круглой дырой в куполе – этот архитектурный шедевр эпохи императора Адриана напоминал нам наше собственное адриатическое сознание, – и как-то раз, в период дождей, мы созерцали величественную, таинственно искрящуюся колонну, сотканную из дождевых струй, которая ниспадала внутрь храма из этой купольной дыры. Там мы стояли, благоговейно созерцая этот водяной столб, чей облик способен был внушить молитвенный экстаз даже бетонному столбу. Но мы не были бетонными или соляными столбами, мы представали зраку столба в виде экстравагантной парочки, одетой в почти культовые одеяния, – настолько экстравагантной, чтобы понравиться дождевой колонне. А через месяц мы наблюдали там же, в Пантеоне, колонну, сотканную из падающих снежинок. За спиной Пантеона мы обнаружили великолепнейший магазин католической одежды, поистине чудесный магазин, где продавались тяжеловесные священнические облачения: расшитые золотой нитью ризы, красные кардинальские сутаны, лиловые епископские с муаровыми поясами, черные и простые для рядовых служителей культа, – все они сшиты были великолепно, на уровне Квадрата и Лимона, и мы купили там Наташе синее легкое пальто католической послушницы, а мне – черный плащ-пелерину римского кюре, это одеяние оказалось настолько тяжеловесным, что, уезжая из Рима, мы не решились взять его с собой. Но пока мы оставались там, я расхаживал в этом плаще. Образ мой дополняла венецианская трость с набалдашником в виде головы Муссолини. Эта лысая фарфоровая головушка идеально ложилась в мою ладонь, и харизматично вылупленные очи дуче взирали на Мир и Рим между моими пальцами. Эту трость любопытствующий читатель сможет увидеть в нашем с Наташей фильме «Звук Солнца» – она фигурирует в сцене, где два серьезных человека встречаются в парке (один из них – с тростью), они беседуют, а после убивают друг друга без всяких причин – в тот день Звук Солнца довел их до этого… «В тот день Солнце довело меня», – говорит убийца в романе Камю «Посторонний».

К тому же в другом магазине, принадлежащем Мальтийскому ордену, мы купили себе ордена – два красивых мальтийских креста, которыми мы наградили друг друга. Католические шмотки, мальтийские кресты на груди, трость, ну и к этому две фетровые шляпы и блестящие ботинки inspector from Oxford – вот такую нарядную парочку могла лицезреть дождевая колонна в глубине Пантеона.

В таких прикидах мы бродили по улицам Рима, по паркам и набережным Тевере.

Время от времени из Венеции наезжал нас проведать друг наш Амадеус, и он неплохо вписывался в нашу экстравагантную компанию, поскольку одет был в виде циркового Ленина: широкие штаны до щиколоток, гольфы, чесучовый пиджак, ярко-лимонный жилет и широкий зеленый галстук в белую горошину.

Все продвинутые москвичи и петербуржцы, любящие тусоваться в туманной Венеции, знают Глеба Смирнова (он же Смирнов-Греч, он же Амадео Венецианский). Знают его и читатели его изысканных трактатов. Не так уж просто описать круг его занятий – культуролог, эстет, философ, эрудит, фланёр, денди, полиглот, ретроэнтузиаст, ну и, конечно, блестящий гид, способный поведать вам самые трепетные сведения о прошлом итальянских домов, дворцов, мостов и соборов. Мне очень повезло, что в течение многих лет он был моим сталкером в итальянских землях. Познакомились мы с ним в Коктебеле, в августе 1988 года, когда две прекрасные девочки Вика и Таня привели ко мне, в скромную мою каморку на улице Серова, очень сильно испизженного мальчика.

Мы совместными усилиями оказали ему легкую медицинскую помощь: протерли раны спиртом и тому подобное. Мальчик был хоть и сильно испизжен, но бодр духом, и нас сразу же приятно поразила его предельно витиеватая, ретростилизованная речь: «Уповая на то, что вы не осудите мою скоропалительную искренность, и рискуя показаться вам, о мои нечаянные благоприобретенные новые друзья, чрезмерно велеречивым в силу полученных мною легких потрясений, которые, надеюсь, не окажутся в глазах высокоумных специалистов более глубинными, чем следовало бы, я все же осмелюсь позволить себе выразить вам всю мою благодарность, которую я вовсе не стремлюсь утаить от ваших пристальных очей, ибо таковое утаивание сердечных порывов вы вполне обоснованно могли бы счесть проявлением неотесанного упрямства, но, напротив, я с предельной откровенностью спешу отвесить низкий поклон за вашу, надеюсь, не слишком обременившую вас, отзывчивость, которую вы сочли нужным проявить в отношении злополучно пострадавшего странника!»

Примерно в таких выражениях он поблагодарил нас за небольшое участие в его судьбе. Это особенно забавно звучало в разговоре между четырьмя загорелыми и очень молодыми персонами разного пола, одетыми в шорты и выгоревшие на солнце футболки. К тому же все это произносилось в убогой комнатушке, где стояли только две железные кровати с побитыми матрасами, да еще жалкая тумбочка между ними, раненная жизнью не меньше, чем красноречивый мальчик. Но кто испиздил мальчика?

Коктебельские августы тех лет были исполнены всеми возможными радостями и блаженствами, но скрывалась в недрах этих августов одна мрачная дата, один реально опасный день, когда лучше было не показывать носа из своего жилища. Так называемый День убитого харьковчанина. Не только юные хиппи и детишки московско-питерской интеллигенции любили тогда отдыхать в Коктебеле. Отдыхала там и харьковская гопота, агрессивно настроенная в отношении столичной молодежи. Эта ненависть к Москве могла бы, наверное, намекнуть нам на скорый распад Советского Союза, но мы не были геополитическими прозорливцами, и страна наша казалась нам незыблемым и неуязвимым объектом нашего самокритического остроумия.

Среди харьковчан бытовала легенда, что в каком-то году (никто не знал, в каком именно) в Коктебеле злые москвичи убили харьковчанина. Поэтому в этот день злые харьковчане собирались в большие шайки и рыскали по коктебельским улицам и пляжам в поисках москвичей, избивая много народу. Могли отпиздить и питерских. Могли и убить. Глеб попался им под горячую руку.

Вот так мы и подружились. Глеб не слишком-то любит говорить об этом, но все же отмечу один великолепный факт. Этот изысканный юноша является внуком человека, которого в течение многих лет до посинения боялся весь земной шар. Его дед – Андрей Антонович Гречко, Маршал Советского Союза, с 1967-го и до самой своей смерти в 1976 году – военный министр СССР. В годы войны с фашистами сначала командовал кавалерийской дивизией, затем одной из советских армий. Непосредственный организатор танкового вторжения в Чехословакию в 1968 году. В течение девяти лет, с 1967 по 1976 год, постепенно стареющий палец этого человека висел над советской ядерной кнопкой. Если бы харьковские гопники в августе 1988 года знали, чей внук сгибается под их ударами, они обосрались бы от ужаса и покрыли бы слоем своего трясущегося говна расстояние от Коктебеля до самого Харькова. Но гордый Глебио им этого не сказал. А зря. Представляю себе их охуевшие хари, если бы они об этом узнали.

Будучи отпрыском высшей советской аристократии, Глеб всей душой полюбил аристократию более старого, классического типа. В основном европейскую. В совершенстве владея итальянским, французским и немецким (и изъясняясь на этих языках в такой же ретроспективной манере, в какой он благодарил нас за оказанную медицинскую помощь), Глеб в начале девяностых годов уехал в Италию, и вскорости после этого все его знакомые, включая меня, узнали, что он решил сделаться иезуитом. Это его намерение почти что осуществилось, но все же потерпело крах благодаря одной нашей общей подруге.

Еще до отъезда Глеба в Италию я познакомил его с Каролиной. В своем автобиографическом романе «Эксгибиционист» я описал эту прекрасную, юную в те годы эксгибиционистку.

Если говорить о стремлении оставаться полностью обнаженной в компаниях из нескольких человек (имеется в виду наша медгерменевтическая компания), Каролина могла оставить далеко позади себя когдатошнего лимоновского Козлика. И обнажалась она не по стратегическим соображениям, в отличие от Леночки Щаповой, а исключительно в контексте чистосердечного мечтательного энтузиазма. Да и было что обнажать: она ведь была длинноногой, высокорослой и стройной психоделической красоткой.

В Риме Глебио поступил учиться в иезуитский колледж монастырского типа и проучился там до того дня, когда Каролина вздумала навестить его в стенах этого древнего учебного заведения. Какими-то ветрами ее занесло в Рим, телефона Глеба она не знала, домашнего адреса тоже, но кто-то сказал ей, где он учится. Погодка была в тот момент жаркая, и она явилась к иезуитам, одетая лишь в трусы, сандалии и мужской фрак. Фрак оставался привольно распахнутым, естественно. В этом образе полуобнаженного дирижера она вальяжно стояла посреди монастырского двора, поджидая, пока испуганные послушники выведут к ней ее ученого друга.

Глеба немедленно выгнали из колледжа после этого эпизода. Но он остался в Италии и вскорости обосновался в Венеции. В этом мистическом городе он всегда умел разыскать для себя ту или иную поэтическую квартирку, и в этих квартирках он нередко приючивал меня в разные моменты моей блуждающей жизни. Поэтому я и называл его мысленно Наф-Нафом: он всегда может обнаружить уютный домик, где не страшен ему никакой серый волк. В этих квартирках воспаряет он духом, возносясь в эмпиреи и элизиумы своих возвышенных мечтаний.

Таков мой волшебный друг Амадеус, но сделаем шажок назад – микрошажок длиною в десять лет – и переместимся из римской зимы 2012 года обратно в римскую зиму 2001 года, которая на ваших глазах, читатель, сейчас превратится в зиму 2002 года.

Итак, в какой-то момент наступил Новый, 2002 год. Я встретил этот год во дворце Орсини в компании Лавинии Венто и ее друзей. Впрочем, наша небольшая компания погрузилась там в огромный чан наваристого компота, состоящего из молоденьких аристократок и аристократов, слетевшихся на праздник из всех уголков Европы. Юные отпрыски знатных семейств умеют отстегнуто веселиться – новогодний праздник во дворце Орсини удался на славу, аристократического народа там было навалом, и атмосферка была предельно радостная, оголтело-возбужденная, взвинченно-ликующая. Столько сверкающих глаз, столько танцующих ног, столько обнаженных девичьих рук, вздымающих к расписным потолкам пенистые бокалы, столько улыбающихся влажных лиц, осыпанных сверкающими блестками… Никакой чинности, никакого этикета – полная непринужденность в сочетании с перевозбуждением. Девочки и мальчики чуть ли не бросались друг на друга, целовались взасос, залезали нетерпеливыми руками под хрустящие платья… Кто-то валялся в обнимку на узорчатых полах, кто-то кружился в залах, всецело отдаваясь самозабвению, кто-то хохотал, как жемчужная горилла, кто-то покусывал мочки чужих ушей белоснежными зубами. Взирая на это радостное буйство родовитых детей, я думал: как счастливы они теперь, когда их лишили власти!

Собственно, поэтому они и счастливы.

Райская ситуация: у них остались палаццо, остались деньги, остались родственные связи, остался стойкий геном отборных представителей населения, а власти у них больше нет, и это обстоятельство сделалось источником необузданной радости: нет более нужды бороться за власть, делить ее, беречь, укреплять, сражаться. Власть упала с их плеч, как тяжкая ноша, как вековая обуза, и оттого плечи сделались так свежи, упруги, смуглы, подвижны. Предки их столетиями вгрызались в горло друг другу, пробивали друг друга копьями на рыцарских турнирах, томили друг друга в замковых темницах, вырывали из рук соседа или родича скипетры, мечи, державы и ларцы, усыпанные самоцветами. Они рубили друг другу бошки, травили ядами, душили атласными подушками и горностаевыми мантиями.

А теперь всего этого делать не нужно, и вот они любят друг друга, им больше нечего делить, и нет никого, над кем бы они теперь властвовали, поэтому глаза их сверкают от радости, они целуются, они катаются в объятиях по коврам и узорчатым полам… Они танцуют и швыряются цветами, как принято поступать на райских земляничных полянах. Они всё еще родственники, они всё еще связаны друг с другом тысячами нерасторжимых нитей, но эти нити теперь не более чем праздничный серпантин, они уже не превратятся в тяжкие цепи, они пребудут эфемерными, воздушными, спортивными. Как говорится:

Тревожно смотрит на меня

Лицо моей судьбы.

В таинственных лесах моих растут мои грибы,

И девы водят хоровод в полях моей страны.

И в той стране, и в той стране не повстречаем мы

Немых отъявленных ребят, которым не до сна.

Все потому, что в города опять придет весна

И по-другому запоют вельможи и скворцы,

И будут в зеркалах дрожать зеленые дворцы.

Дрожишь, как вошь, и эта дрожь суть трепет короля,

И под парчовым сапожком цветет твоя земля.

Не припомню более роскошного салюта, чем тот, что расцветал в ту новогоднюю ночь над плоской крышей палаццо Орсини. Я стоял там в толпе молодых и пьяных аристократок и аристократов, подняв лицо к небу и пребывая в предельно восторженном состоянии. Восторженность способствует самообольщениям: мне казалось, что этот грандиозный салют затеяли в честь грандиозного события – окончания романа «Мифогенная любовь каст», чье написание длилось четырнадцать лет. Да, в ту римскую зиму, в паузах между прогулками и вечеринками, я сидел в прохладной балетной студии и дописывал последние, завершающие страницы «Мифогенки». На следующий день после феерического новогоднего праздника я дописал последние строки романа, поставил точку и подписал под текстом: «Закончено в Риме, 1 января 2002 года».

Таким образом, салют над дворцом Орсини торжественно отметил окончание целой эпохи, когда писался этот роман. Я начал писать его в Праге, осенью 1987 года, потом забросил на несколько лет. А весной 1990 года в Милане мы снова приступили к работе над этим романом, на этот раз уже вместе с Сережей Ануфриевым. Первый том увидел свет в 1999 году и произвел, можно сказать, некоторый фурор. Количество рецензий (как восторженных, так и насмешливых) казалось просто зашкаливающим. Я тогда жил в Тель-Авиве, в сарайчике близ моря. Чуть ли не каждый день заходил я в гости к своим друзьям Мише Гробману и Ире Врубель-Голубкиной. У них был факс, и по этому факсу мне постоянно присылали из Москвы все новые и новые рецензии и статьи. Первым откликом стала небольшая заметка Авдотьи Смирновой, опубликованная в журнале «Афиша». В этой заметке говорилось, что два каких-то парня, наглотавшись и нанюхавшись неведомо чего, написали огромный массив зашкаливающего бреда. Заканчивалась заметка умиротворяющими словами: «Всё лучше, чем блевать по углам».

Трудно поспорить с автором заметки – блевать по углам, действительно, не очень хорошо. Вообще, рецензии и отзывы – это отдельная гениальная тема. Некоторые из них сами по себе являются блестящими литературными произведениями. Давно уже я мечтаю собрать их все и издать отдельной книгой. Мне кажется, очень интересная книга получится, и главная фишка этой книги будет состоять в том, что все эти рецензии и отзывы настолько разные и противовекторные, что в совокупности своей они составят некое нулевое высказывание.

Что же касается Лимонова, то относительно взрослыми глазами я видел его лишь однажды, да и то мельком. Это случилось в октябре 1993 года в Москве, через несколько дней после того, как танки стреляли по Белому дому. Володя Овчаренко, хозяин галереи «Риджина», устроил тогда некий банкет – уж не помню, по какому поводу. Может быть, праздновали победу демократии? Не скажу с уверенностью. Певец Пенкин, одетый в какой-то серебряный костюмчик, как бы из мятой фольги, развлекал собравшихся своими песнями, а за длинным пиршественным столом кто только не сидел! Выделялись две политические группы за этим столом: с одного краю сидел Жириновский в окружении своих соратников, с другой стороны – Лимонов, тоже в окружении своих нацболов. Жириновский был весел, развязен, много шутил, хохотал и тому подобное. Лимонов же и его лимоновцы были все в черном, с мрачными лицами.

Взрослый политизированный Лимон ничем не напоминал того кучерявого юношу, который когда-то сшил моей маме синие бархатные штаны и синий бархатный пиджак со стоячим воротничком.

Мне было как-то неуютно на этом ужине, и я быстро ушел.

Глава эта называется «Хитрый портняжка». Но к Лимонову вроде бы не совсем подходит определение «хитрый». Возможно, ему и не была чужда некоторая версия хитрости, но в целом образ его никак не совпадает с образом сказочного хитреца. Поэтому «хитрый портняжка» – это не Лимонов, а скорее я сам: в этом тексте я сшил воедино (можно сказать, крупными стежками) две римские зимы – 2002 и 2012 годов. Зачем я это сделал? Не знаю. Наверное, в порыве сказочного хитроумия, не иначе.

Глава сорок пятая

Маленькое красное солнце

Лето 1980 года запомнилось Олимпиадой, которая тогда случилась в Москве, а также моей первой поездкой в Прагу. Название «Прага» происходит, говорят, от слова «порог», и это было пороговое лето: началось новое десятилетие, и все изменилось. До этого шесть лет (с 1973-го по 1979-й) мои летние каникулы были разделены между Коктебелем и дачей в Челюскинской. Но блаженные семидесятые закончились, и священный коктебельско-челюскинский порядок исчез вместе с ними. Летом восьмидесятого мы впервые не поехали с мамой в Коктебель, и впервые папа не стал снимать на лето дачу в Челюскинской. Вместо этого он женился на пражанке Милене и отправился в Прагу. И в августе я собирался отправиться вслед за ним, прихватив с собой бабушку Эс-Бэ (Софью Борисовну). Но в июле я еще маялся в жаркой Москве, время от времени таскаясь в ОВИР, где надо было долго и муторно оформлять документы для нашей с бабушкой надвигающейся поездки в Чехословакию. Перед Олимпиадой в московских школах учителя пугали детей злыми и опасными иностранцами: мол, понаедут всяческие зловещие агенты, привезут с собой черную оспу в спичечных коробках, будут травить ею московских детей и взрослых. Родителям настоятельно рекомендовали увезти детей на лето из Москвы. И это при том, что государства, критически настроенные в отношении Советского Союза, вообще объявили московской Олимпиаде бойкот из-за советского вторжения в Афганистан. Так что особенно враждебные иноземцы вроде бы не должны были нагрянуть в Москву тем летом, но это не успокоило нервное советское руководство, панически реагировавшее на перспективу обширных контактов советского населения с иноземными гостями. В целом со стороны властей исходил несколько противоречивый импульс: с одной стороны, олимпийских гостей следовало опасаться и всячески сторониться, с другой стороны, их требовалось во что бы то ни стало очаровать, то есть ни в коем случае не ударить перед ними лицом в говно, а наоборот – поразить современностью, продвинутостью, чистотой, порядком, жизнерадостностью, гостеприимством, добросердечием, честностью, спортивными достижениями, знанием иностранных языков, осведомленностью о проблемах современного мира, красотой физической и духовной, политической грамотностью, моральной устойчивостью, твердой волей, психологической уравновешенностью, чувством собственного достоинства, открытостью к общению, уважением к нравам и обычаям иных племен, дисциплинированностью, весельем, отзывчивостью, способностью к эмпатии, щедростью, богатством духовного мира, остротой мысли, глубиной суждений, тонким чувством юмора, широтой души, – все эти чудесные качества и в самом деле были присущи тогдашним московским обитателям, а в особенности молодым обитательницам, то есть цветущим москвичкам, в результате чего после подобных международных мероприятий появлялось на свет множество интересных малышей разнообразных оттенков, чей облик свидетельствовал о том, что генофонд столицы обогатился новыми гранями и аспектами генетического опыта.

В общем, так случилось, что именно в это лето меня (несмотря на настоятельные рекомендации школьных учителей) никуда не увезли из Москвы. Кажется, впервые я остался в летней Москве – и этот зной, это беспощадное солнечное сияние, этот гигантский расплавленный город, охваченный дисциплинированным безумием Олимпиады, – все это казалось мне странным, перевозбужденным, изнывающим от массового эротического томления. Ко всему прочему это наслаивалось на мое собственное перевозбужденное состояние, свойственное четырнадцатилетнему организму.

Помню, как я смотрел в старинный театральный бинокль из окна своей комнаты на девочек, своих ровесниц, которые орудовали тяпками, граблями и другими садовыми инструментами, высаживая цветы на длинном газоне у подножия нашего дома на Речном. Украшение газона цветами было частью грандиозного прихорашивания Москвы в олимпиадском контексте. Девочек привезли на автобусе, и они весело высыпали из него, размахивая своими аграрными вооружениями. И тут же все они разделись, оставшись в купальниках, потому как солнце палило беспощадно. Мне особенно приглянулась одна девочка в красном купальнике, стройная и явно особенно смешливая, – она честно склонялась над полоской разрыхляемой земли, пытаясь трудиться, но ее подруга, видимо, постоянно рассказывала ей нечто донельзя забавное, и девочка в красном купальнике то и дело сгибалась пополам от смеха, ноги ее подкашивались, и она чуть ли не падала в мягкий и горячий от солнца грунт, обессиленная хохотливым экстазом. Я смотрел на нее с высоты одиннадцатого этажа, она казалась отсюда крошечной смеющейся фигуркой, и даже бинокль не слишком приближал ее ко мне, ведь это был не какой-нибудь мощный полевой или капитанский бинокль, а всего лишь театральный, к тому же старинный, с царапинами на линзах. Впрочем, этот бинокль являл собой величественную вещицу: отделан слегка побитым перламутром, отливающим от холодной синевы до розовых сияний. Мой отчим хранил этот оптический инструмент как фамильную реликвию: когда-то этот бинокль принадлежал его бабушке, носившей гордое, цветочно-военное имя Розалия Криг.

Вихри ее неведомой мне судьбы перенесли эту германскую даму с берегов Везера или Шпрее в солнечный Тифлис, и там она надменно угасала на задворках механической мастерской своего сына Ричарда, где тот собственноручно мастерил затейливые велосипеды необычайных конструкций. Угасая, она, должно быть, время от времени бросала мечтательные взоры на этот бинокль, который, вероятно, служил ей верным спутником в бытность ее юной театралкой. Нельзя исключить, что в молодые годы, когда она подносила его к глазам, перламутровые блики эффектно падали на ее свежие щеки, еще не покрывшиеся сеткой морщин. Театральные ложи Байрёйта, Мюнхена или Вены, словно опутанные водорослями коралловые гроты, служили временным пристанищем юной Розалии. Она не подозревала, что проведет старость среди велосипедов: одноколесных, двухколесных, бесконечноколесных и настолько длинных, что целая вереница всадников могла нешуточно возмокнуть, восседая на седлах такой вот быстроходной гусеницы, упорно накручивая педали вдоль серпантинных дорог великолепной Грузии. Спору нет, между биноклем и велосипедом наблюдается очевидное сходство. Здесь, пожалуй, не обойтись без всеобъемлющей теории морфогенетического резонанса. И, с точки зрения упомянутой теории, жизненный путь Розалии Криг, пролегающий от театральной ложи до велосипедной мастерской, кажется логичным.

Я видел эти велосипеды, сконструированные Ричардом, на старых фотографиях, которые мой отчим иногда показывал мне в минуты ностальгии. Снимки были коричневаты, цвета железистой влаги, но все предметы запечатлелись на них с поразительной четкостью: можно было рассмотреть каждую спицу в разнообразных колесах, каждую выпуклость на рельефных данлопских шинах, которые Розалия, должно быть, желала изгрызть своими крепкими и длинными зубами – изгрызть так, как делал Шерлок, крепкий и длинный Шерлок, пропитавший бесстрастной злобой свое научное исследование о данлопских шинах. Но в те юные германские годы, когда перламутровый бинокль еще не обзавелся велосипедным потомством, когда чрево Розалии еще не произвело на свет велосипедных дел мастера, в те древние театральные времена кого стремилась она узреть в окулярах своего оптического друга? Арлекина? Лоэнгрина? Дебелого Зигфрида? Или же, не чуждая лесбийских страстей, она высматривала одну из коломбин, девочку в алом трико, сгибающуюся пополам от невыносимого сценического смеха?

От Розалии даже фотографии не осталось. Одни лишь только велосипеды, велосипеды, велосипеды на снимках. У меня (я уже говорил) имелся зеленый «Уралец», верный и надежный товарищ моего дачного детства.

Как там грассировал Набоков в одном из своих стишков?

И я прямо в закат на своем полугоночном…

«Уралец» не был полугоночным: обычный советский велик. А от Розалии Криг осталось лишь ее имя – красное цветение вечной войны. Пока я всматривался сквозь ее бинокль в смешливую девочку в красном купальнике, нечто поразительное стало происходить со мной. Мне показалось, я влюбляюсь – так стремительно, как падает в колодец золотая монета. А я ведь даже лица ее не мог как следует разглядеть. Я больше не желал мириться с вертикальной дистанцией (длиною в одиннадцать этажей), что отделяла меня от нее. Оставив на подоконнике бинокль Розалии Криг, я быстро покинул квартиру, спустился вниз на лифте, вышел из дома, обошел наш дом по кругу…

На длинной полоске разрыхленной земли валялись грабли, тяпки и прочие садовые инструменты. Девочек нигде не было видно. Они куда-то отлучились. Я послонялся некоторое время вдоль газона, поджидая их, но они не появлялись. Стало скучно. Солнце палило беспощадно. Я ушел. На следующий день на газоне появилось слово WELCOME, сложенное из лиловых, синих, желтых и оранжевых цветов.

Добро пожаловать в новый мир, дорогой приятель с одиннадцатого этажа!

Отчего-то этот рассказ о неслучившейся встрече напоминает мне о другой истории, относящейся к совсем другому периоду жизни. В начале десятых годов я жил в Москве в роскошной квартире напротив Нескучного сада. Квартира принадлежала моим прекрасным друзьям. Сами они пребывали по большей части в Париже, обитая в очень похожей квартире на бульваре Клиши близ станции метро «Пигаль». В те годы я и сам немало времени проводил в Париже, и там я также пользовался ласковым гостеприимством этого волшебного семейства. Тогда мне нередко казалось, что эти две квартиры (на Ленинском и на бульваре Клиши) – это, собственно, одна квартира, единая петляющая анфилада, заполненная штофными креслами, тяжелыми бархатистыми шторами, книжными шкафами с гранеными стеклянными дверцами, за которыми теснились своими кондитерскими корешками соблазнительные французские книги девятнадцатого века, снабженные гравюрами, засушенными полевыми цветами Прованса и Валдая, спрятанными меж веснушчатых от старости страниц, полуоборванными и полуобморочными записками, детскими рисунками и прочим, что в своей совокупности создавало ощущение староевропейского уюта, столь надежного и адекватного, что не приходилось удивляться тому психоделическому факту, что из этой воспаряющей берлоги можно было либо выдвинуться дрожащей или же, напротив, уверенной походкой на скрипучую парижскую лестницу, закручивающуюся штопором вокруг старинного лифта, либо же выбежать весенним аллюром на советские просторные ступени, ниспадающие вдоль крупных окон с широкими зернистыми подоконниками, с красными сакраментальными буквами ПК («Пустотный Канон») на поверхности квадратных шкафчиков, скрывающих в себе скрученного в рулон дракона. Первая из этих лестниц (деревянная, скрипообразующая) выводила нисходящего на бульвар близ Пигаль, где теснились пушеры, туристы, обожатели устриц и поклонники злачного райончика. Вторая же препровождала в обширный московский двор, оснащенный мечтательными деревьями, где обязательная для таких дворов детская площадка взирала в небо истоптанным квадратным ликом своей песочницы. Это лицо то темнело и увлажнялось в дни дождей, то, напротив, светлело, как фрагментик усталого пляжа, терпеливо вбирающего в себя ведерко, сандалик, а то и сакраментальное слово ХУЙ, выцарапанное на бортике томящейся школьницей. В московском закутке этой анфилады нашел я как-то раз открытку, которая валялась на стиральной машине в ванной комнате. Открытка – репродукция японской гравюры «Заснеженная станция на дороге в Эдо». На этой картинке пленило меня маленькое красное солнце, висящее в туманных небесах. Я засел было за эссе об этом солнце, как заседает раскормленный паяц за пасьянсом, а то ведь слово «эссе» (честность никто не отменял, а если нассать на честность, то не насрать ли тогда и на искренность?) всегда казалось мне чудовищно непристойным, именно поэтому я испытываю к этому слову и к этому литературному жанру особенную нежность. Итак, впечатленный открыткой, я вознамерился черкнуть эссе, посвященное тому поэтическому тропу, к которому обратился японский художник, изобразивший Солнце более далеким от Земли, чем то имеет место в действительности. В этом сиротстве, в этой морозно дышащей дистанции художник обнаружил источник той душераздирающей заснеженности, которая нахлобучилась на скромную станцию на пути в Эдо. Эту станцию выморозило на веки вечные, поэтому никогда не поднять нам веки бесконечные.

Но я не дописал свое обоссанное эссе. А почему не дописал – сейчас скажу. Так случилось, что в некий миг я прикоснулся к открытке мокрой рукой, и после этого прикосновения маленькое красное солнце исчезло – как будто его никогда и не было в туманном дневном небе над дорогой в Эдо. Я испытал микроскопический шок вследствие этого таинственного исчезновения. Но затем догадался, что это чрезмерно удаленное Солнце никогда не являлось частью изображения – это была микроскопическая капелька крови, видимо, моей собственной. Влажная рука ненароком стерла эту каплю, а вместе с каплей стертой оказалась и тема моего эссе. О том же, каким образом микрокапля моей скромной крови упала на открытку, – о том умолчу. Чу-Чу-Чу.

Глава сорок шестая

Пражские персонажи

Раз уж так случилось, что синий попугай перенес нас в Прагу на своих упругих крыльях, то здесь, в этом удивительном городе, и задержимся на некоторое время.

В начале восьмидесятых годов двадцатого века Прага славилась своими уличными безумцами. Впрочем, немало было и домашних фриков, но популярностью пользовались, естественно, те, что тусовались у всех на виду, устраивая one man show для зевак. Пальму первенства в этом хит-параде долго удерживал маленький старичок, известный всем как Расклейщик. А если подробнее – Расклейщик Плакатов. Он действительно являлся настоящим расклейщиком плакатов. В течение дня он воплощался в разных точках города с ведром клея и рулоном свежих плакатов под мышкой. Облюбовав то или иную стену или же тот или иной забор, он ставил на землю свое ведро, доставал кисти – и тут начиналось шоу. Действо, неизменно собиравшее небольшую толпу зрителей, заключалось в том, что он мастерски (и в то же время гипертрофированно-карикатурно) изображал гениального живописца за работой. Придирчиво и неторопливо выбрав место, где должен быть наклеен новый плакат (там, как правило, уже виднелся какой-то старый плакат, наклеенный нередко самим же Расклейщиком несколько суток назад), Расклейщик на некоторое время застывал перед ним, погруженный в самое что ни на есть сосредоточенное созерцание. Иногда он выбрасывал вперед руку, как бы что-то вымеряя пальцами на избранном участке стены, иногда закрывал глаза и так цепенел, словно бы вчувствоваясь в тайные вибрации этого места. Порой в результате этих глубочайших медитаций место отвергалось: гневно тряхнув головой (над которой трепетал высоко вздыбленный ореол легких косм), он как бы говорил себе: «Нет, не то! Ошибка…» – после чего подхватывал свое ведро и отправлялся на поиски иной, правильной, стены или иного забора. Но если место все же не обманывало его ожиданий, тогда он встряхивался всем телом, как бы пронзенный молнией вдохновения, решительно хватал кисть, порывисто обмакивал ее в ведро с клеем, затем подбегал к стене и делал первый мазок. Затем снова отбегал на приличное расстояние, запрокидывал голову, прищуривался и долгим, придирчивым взглядом оценивал совершенное им смелое деяние.

Наконец, удовлетворившись, он опять бросался в пучину творческого угара и с отвагой, граничащей с безумием, резкими, бескомпромиссными ударами кисти наносил несколько экспрессивных мазков. Эти полупрозрачные, клеевые мазки производили на него столь потрясающее воздействие, что после этого он застывал надолго, вглядываясь в них с пристальностью орла. Он наклонял голову то в одну, то в другую сторону, нервно облизывал свои сухие губы и вновь бросался в атаку. Наклеивание одного плаката занимало не менее часа, и в течение этого часа зрителям не приходилось скучать, настолько разнообразен и щедр был каскад его ужимок и гримас, изображающих полыхание гения на священном жертвеннике великого искусства живописи. Иногда он изображал яркие приступы творческих терзаний, как если бы шедевр, возникающий под его кистью, не удовлетворял его, – тогда он закрывал лицо руками или же впивался в свои спутанные волосы, а судорога горделивого отчаяния пробегала по его небольшому личику, испещренному глубокими морщинами.

Весь город знал Расклейщика. Он был таким же неотъемлемым атрибутом Праги тех лет, каким несколько позже, уже в девяностые годы, сделался в Риме подобный персонаж по прозвищу Регулировщик. В середине девяностых я часто околачивался в Риме, зависая там иногда надолго, и я постоянно видел Регулировщика – он выбирал всегда те улицы, где совершалось интенсивное движение, и стоял там среди снующих машин, делая вид, что управляет потоками автотранспорта. Все же пражский Расклейщик, несмотря на его многокрасочное безумие, был настоящим расклейщиком, то есть некая официальная структура, заведующая расклейкой по городу афиш и плакатов, извещающих о концертах и спортивных состязаниях, действительно поручала ему заниматься этим делом, и, скорее всего, ему даже платили зарплату за это. Римский Регулировщик, конечно, не мог похвастаться таким официальным статусом, он не являлся настоящим регулировщиком, никто ему это дело не поручал, но относились к нему терпимо, и я никогда не видел, чтобы копы в оливковых или черных униформах пресекали его одинокую экзальтацию. Выглядел Регулировщик покруче и пофактурнее, нежели Расклейщик: долговязый, в замусоленном дирижерском фраке, в коротковатых черных штанах. Но самой яркой его приметой было чучело некой птицы, укрепленное у него на голове. Не припомню сейчас, что это была за птица, но ей явно выпала нелегкая судьба: чучело выглядело крайне ободранным и жалким. Может быть, это даже был орел или какой-нибудь сокол, в общем, довольно крупное пернатое, но в состоянии полураспада. Почему безумцы так часто щеголяют в коротковатых штанах? Вспоминается сумасшедший дядюшка из феллиниевского «Амаркорда».

Имеется в виду, что они донашивают собственные подростковые тряпки? Или кто-то более короткий, чем они, отдает им свою одежду? В любом случае эта деталь сообщает их облику дополнительную детскость. В Симеизе, в Крыму, тоже есть такой дядя. Он быстро ходит по поселку, подбирая различные предметы, валяющиеся на дорожках. Говорят, у него состоятельные родственники, он действительно выглядит вполне ухоженным, но тоже в коротковатых штанах. Как-то раз он подошел ко мне и с гордым и значительным видом показал мне пустую пластиковую коробочку из-под магнитофонной кассеты. Я спросил, зачем ему такая коробочка.

– Интересненько, – ответил он лукаво и убежал.

Но вернемся в Прагу начала восьмидесятых. Кроме Расклейщика, который имитировал повадки живописца, жил тогда в Праге еще один фрик, известный всем без исключения пражанам, но этот был настоящим живописцем. Звали его Куровский – я описал его в своей повести «Пражская ночь». Куровский по улицам не бегал, да и не смог бы он бегать по улицам: слишком был толст. Он занимал две комнаты на первом этаже старинного дома, расположенного на одной из самых туристических улочек Праги, в обожаемом всем волшебном райончике Новый Свет. Все туристы, проходящие этой улочкой (а там проходили и до сих пор проходят все приехавшие полюбоваться Прагой), могли насладиться созерцанием его картин, выставленных на продажу прямо в его окнах, а также рассмотреть во всех подробностях самого Куровского, который почти всегда сидел возле одного из своих окошек, всегда гостеприимно распахнутого, и писал очередную свою картину. Он занимал настолько выгодную позицию в городском пространстве, что вполне мог претендовать на статус городской достопримечательности. Он и был такой достопримечательностью. Соответственно, дела у него шли неплохо, туристы охотно покупали его картины, хотя изображал он всегда нечто крайне омерзительное: каких-то распластанных монстров или гнилые планеты, сочащиеся гноем. Реалистическим письмом он не владел, все это был такой неумелый, беспомощный сюрреализм. Обликом он был под стать своим картинам: гора жира, увенчанная маленькой, надменно-сосредоточенной мордочкой. Единственной прекрасной деталью его облика были волосы – они струились по его гигантской покатой спине сверкающим, гладким, шелковистым потоком. Странное в целом было зрелище. В повести «Пражская ночь» я описал долгую беседу главного героя с этим живописцем. На самом деле я с ним ни разу даже словом не перемолвился. Безумцем, он, видимо, не являлся (скорее наоборот, вполне прагматичный господин), но фриком был безусловно.

Старики и старухи, роющиеся в помойках. Явно вполне благополучные, никакие не нищие и не бомжи, никакие не голодающие или что-то в этом роде – напротив, ухоженные, даже можно сказать буржуазные старики и старухи, роющиеся в помойках. До Праги и после нее – нигде и никогда я такого не видел. А вот в Праге восьмидесятых это можно было наблюдать постоянно. Можно было лицезреть, например, старую даму с алмазными сережками в ушах, с тщательно сделанной у парикмахера прической в виде взбитого кочанчика седых буклей, которая сосредоточенно и совершенно поглощенно роется в помойке. Можно было наблюдать старика профессорского пошиба, почти полностью окунувшегося в мусорный бак. Что они там искали? Зачем они рылись в мусоре, эти пражские старики и старухи восьмидесятых годов? Жизнь тогда в Праге была вполне сытая. Унылый, но заботливый социализм не позволял старикам и старухам голодать. Да и вообще все было как бы чики-пуки. В воздухе отсутствовал даже отдаленный намек на какие-либо катастрофические вибрации. Размеренное, хорошо накормленное европейское социалистическое существование. Точно такого же вида старухи пачками сидели тогда в кафе, аккуратно вкушая пирожные с чашечкой турецкого кофе с гущей. Точно такие же старики рядочками заседали в пивных, похрустывая солеными крендельками. Наливные официантки подносили им упорядоченную свинью с кнедликами, а то и сосиски со сладкой горчичкой. Они все это радостно жрали, запивая горьким пивасом. Так зачем же они рылись в помойках? Какая-то форма коллективного старческого психического заболевания. Может, им всем казалось, что они сами по рассеянности выбросили нечто очень важное? Что-то, о чем они вспомнить не могут, но они перебирали мусор в тайной надежде, что обнаружат это нечто среди ошметков и тогда вспомнят о том, что это было.

После подавления Пражской весны 1968 года в Чехословакии было официально объявлено, что наступил период «нормализации». Удивительны иногда бывают политические словечки. По всей видимости, мне довелось увидеть завершающую фазу этого процесса, официально обозначенного как «нормализация». Действительно, все выглядело вполне нормально, даже отчасти более нормально, чем при капитализме. Социализм казался даже рациональным, умеренным, не оголтелым. Все были сыты, одеты, обуты. Жили в приличных квартирках, а то даже и в отдельных благоустроенных домах. Никаких коммуналок, как у нас, никаких диких социальных экспериментов. Все вполне прилично. Дети ходят в школу, студенты учатся в институтах, девушки с парнями ебутся от души, люди ходят на работу, пенсионеры получают пенсию, певцы и певицы поют, музыканты играют, спортсмены занимаются спортом. Да и вообще население активно занимается спортом: ездит отдыхать в горы, катается на лыжах, любит природу и семью.

Но от всей этой преувеличенной и подчеркнутой нормальности, видимо, очень сильно съезжала крыша у какой-то части населения. Особенно у стариков. Особенно в городах. Народ по сути крестьянский, всю аристократию немцы вырезали еще в семнадцатом веке. И заменили своей, немецкой. Раньше в городах богемских, особенно в Праге, жили чехи, немцы и евреи. И, видимо, составляли какой-то магический треугольник, где три грани так или иначе питали друг друга. Но потом немцы убили всех евреев. А потом чехи выгнали всех немцев. И остались одни. И не то чтобы заскучали, но, видимо, как-то подспудно охуели. Чехи – народ не очень религиозный. Сомневающийся, скептичный, с юморком. Они сильно задвинуты на сексе. Это держит их на плаву. Но в старости секс исчезает, а они, получается, слишком реалисты, чтобы намыслить себе какой-нибудь занимательный бред. Поэтому люди (пожилые в основном) и прыгали с моста имени Готтвальда. Или рылись в помойках, пытаясь разыскать среди мусора утраченное сокровище. При этом стариков и старух в Праге было тогда очень много.

В Советском Союзе, в России, стариков и старух не так уж много. Потому что есть бабки и деды – а это совсем другое, чем старики и старухи. Бабка в помойку не полезет, она лучше на огороде будет кочевряжиться. А дед не прыгнет с моста. С какого хуя, извините, ему прыгать с моста? Он же, блядь, Родину защищал! Он лучше наденет ордена, хлопнет водки, затянет песню со слезой, выкурит папироску, а потом двинет кому-нибудь в ебало. Или просто умрет. Да, деды с бабками в помойках не роются и с мостов не прыгают. Это удел старух и стариков. Городских старух и стариков, одетых в чистенькие пальто. В Праге тогда много было таких. Сейчас их особо не видно: капитализм их как-то незаметно зажевал. А тогда они составляли лицо города.

Ну, художники, естественно, жили своей жизнью. Художники всегда живут своей жизнью, срать они хотели на проблемы населения. Это, в общем-то, и правильно. Этим своим похуизмом они, собственно, и помогают этому самому населению, создают эффект открытой форточки. Без этой форточки население задохнулось бы в своем киселе.

Поэтому перепрыгнем от городских фриков к пражским художникам. Сразу же вспоминается великолепный экземпляр, человек просто потрясающий – Карел Малих. Духовидец, загадочный спиритуальный модернист. Всю жизнь интенсивно галлюцинировал, обходясь без каких-либо психоактивных препаратов (не считая пива и вина). При этом совершенно не сумасшедший, полностью вменяемый. Просто с особенно устроенным мозгом.

История его видений началась еще в детстве. Как-то раз он вышел на лужайку, где сидели его родители, потягивая пивко. И вдруг он увидел своих родителей как бы из всех точек пространства и времени одновременно. Он как бы превратился в некую созерцающую сферу, и эта сфера лицезрела каждый элемент родительских тел, считывая каждую деталь в ее бесконечном пространственно-временном разворачивании. Каждая пуговица, каждая ворсинка на пиджаке сообщала ему полную историю своего существования – от зарождения до дезинтеграции. Когда он первый раз в жизни ебался с девушкой, он вдруг увидел ее тело полностью прозрачным, а внутри этого прозрачного стеклянного тела он ясно и отчетливо рассмотрел ее скелет, где каждая мельчайшая косточка была разного цвета, как на специальном анатомическом пособии. Причем некоторые из этих цветов были таковы, что им не находилось словесного обозначения – во всяком случае в родном ему чешском языке, а также во всех других известных ему языках (впрочем, Малих, кроме чешского, изъясняться мог только по-французски).

Малих жил на собственной вилле, весьма просторной и комфортной, и к вилле прилегал террасный сад, откуда открывался раздольный вид на зеленые окраины Праги. Когда мы приходили к нему, он всегда ожидал нас в полупустой столовой, за длинным столом, где стояла только бутылка белого вина и несколько бокалов. Я не смогу описать вам его внешность, потому что она полностью изгладилась из моей памяти. Зато хорошо помню его работы и его рассказы о собственных видениях и откровениях – этими рассказами (очень впечатляющими, надо сказать) он неизменно сопровождал показ своих рисунков, картин и скульптур.

Он принадлежал к группировке художников, которые в период Пражской весны составляли сплоченную и привилегированную команду, представлявшую Чехословакию на всех международных выставках. Они были тогда арт-лицом Чехословакии, а родина их в тот момент находилась в фокусе мирового внимания.

Но затем Пражская весна закончилась, место социализма с человеческим лицом занял социализм скорее безликий, и художники этой плеяды уже не пользовались благосклонностью коммунистической власти. Они сделались андерграундом, но это был зажиточный андерграунд, обитающий на собственных виллах, которыми они успели обзавестись, пока являлись мейнстримом ушедшей политической весны.

Итак, Малих галлюцинировал с детства, галлюцинировал on the regular base. И все же на этом общем галлюцинаторном фоне случались моменты особых озарений. Одно из этих особенно мощных озарений случилось с ним, когда он сидел в пивной (где же еще настоящий чех должен отлавливать свои озарения?). Он выкушал кружечку пива, закурил сигарету и обратился к проходящему мимо его столика официанту с фразой: «Еще одно пиво, пожалуйста!» Пока рот его выговаривал эту фразу, ему открылось как бы все. Все мироздание обнажило перед ним свою зримую переплетающуюся ясность.

Результатом этого переживания сделалась серия произведений, которые, пожалуй, можно считать скульптурами. Это такие огромные, в человеческий рост, яйца, сплетенные из разноцветных проволок, проводков и прочих ингредиентов. Но в основном из разноцветных металлических проволок. Яйца сплетены неплотно, они полупрозрачны, и в прорехи между проволоками зритель может рассмотреть в эпицентре яйца вылепленную из гипса руку, сжимающую сигарету. Это, собственно, рука самого автора, потому что в тот момент, когда он произносил свою роковую фразу «Еще одно пиво, пожалуйста», взгляд его был устремлен на собственную руку, сжимающую сигарету. Все эти многочисленные яйца являлись запечатлением того откровенческого мгновения. Поэтому называются все эти скульптуры «Еще одно пиво, пожалуйста 1», «Еще одно пиво, пожалуйста 2», «Еще одно пиво, пожалуйста 3» – и далее целая вереница плетеных яиц. Таким образом чешский художник-визионер обратился к искусству и к мирозданию с целой гирляндой просьб о пиве.

Мы, то есть мой папа и я, два посетителя мастерской Малиха, носившие фамилию Пивоваров, конечно, не смогли остаться равнодушными к этой космической просьбе. И хотя приходили мы к нему не с пивом, а с холодным белым вином, но полюбили творчество Малиха всей душой.

Кстати, не наша ли фамилия Пивоваров магическим образом забросила нас с папой в объятия Праги? О пражском (и вообще чешском) пивном культе говорилось и писалось немало. Могу засвидетельствовать, что слухи об этом культе нисколько не преувеличивают ситуацию. Культ действительно существует.

Я уже много лет не прикасаюсь к пиву даже кончиком языка. Предпочитаю красное вино. Мой папа тоже пиво не пьет – вместо этого иногда опрокидывает пару рюмочек водки. То есть мы, Пивоваровы, пиво не пьем – мы его, видимо, варим. То есть изготовляем некое древнее опьяняющее зелье, называемое искусством. Как сказано в поэме Стивенсона «Вересковый мед»:

И вот его вассалы

Доставили двоих

Последних пивоваров,

Оставшихся в живых.

Ну ладно, не последних, конечно. На самом деле наша фамилия достаточно распространена. На днях заходил в клинику «Тибет», что на Садовнической улице. Там мне сказали в регистратуре, что у них много пациентов с такой фамилией.

В общем, пиво мы сейчас не пьем, но в первые пражские годы воздали должное этому древнейшему напитку, который пользовался уважением уже во времена фараонов. Меня каждый день посылали с глиняным архаическим жбаном в пивную «У чешского льва» принести к обеду свежего бочкового пива. В пивной даже днем было людно, накурено, гоготливо – атмосферка вполне средневековая. Казалось, вот-вот ввалятся какие-нибудь недорезанные гуситы и затеют потасовку с католиками. Потасовки случались, а могли и порезать слегка какого-нибудь не в меру дерзкого забияку.

Иногда возникали национальные напряжения между чехами и двумя группами инородцев, которые тогда встречались в Праге повсеместно. Цыгане и вьетнамцы. Чехи их недолюбливали, но при этом побаивались. Цыгане и вьетнамцы – это были достаточно сплоченные и небезопасные национальные сообщества. Вьетнам обладал особыми экономическими отношениями с тогдашней Чехословакией. Получая от чехословаков технику и специалистов, Вьетнам оплачивал свои долги рабочей силой. Невысокие, худые, черноглазые вьетнамцы работали на стройках. В пивной «У чешского льва» у них имелся отдельный стол. Приходили они всегда большой группой, не менее десяти человек. Сидели молча, с прямыми спинами, как японские самураи, – пили пиво и курили сигареты. Как-то раз я стал свидетелем стычки. Один чех – мощный, здоровенный детина, уже изрядно пьяный, – оскорбил вьетнамца. Даже, может быть, ударил. Все вьетнамцы, сидевшие за вьетнамским столом, отреагировали молниеносно. Все они, как по команде, одним ударом разбили свои толстые пивные кружки о край стола – теперь в руках у них сверкали «розочки», крупные осколки пивных кружек с толстыми стеклянными ручками. Опасное оружие. Один из вьетнамцев совершил легкое, почти незаметное движение розочкой в сторону могучего торса обидчика. Кровь брызнула на стену. Зигзаг был отточенный, исполнен мастерски – не убил, даже особо не ранил, но кровь показал. Чехи не стали заступаться за своего. Сразу же встали и отошли к стенкам, унося с собой свои пивные кружки. Кто-то вызвал полицию. Но когда она приехала, вьетнамцы уже ушли.

Цыган коммунистические власти в организованном порядке переселяли в Прагу из словацких деревень, где те до этого прозябали в чудовищной нищете и упадке. Кочевать им запретили, и они поневоле жили в этих глухих цыганских селениях. Правящие коммунисты решили переселить их в столицу. Пражане воспринимали это как наказание за вольнодумства периода Пражской весны. Верховные коммунисты в тот период все были словаками, они с недоверием относились к пражанам. А пражане в свою очередь ненавидели этих словацких коммунистов, считая их коллаборантами, марионетками Москвы. Слова «коллаборант» и «комоуш» (так называли коммунистов) были в тот период распространенными ругательствами. Так что переселение цыган в Прагу столичные жители воспринимали как карательную акцию. Хотя, возможно, коммунисты действительно хотели помочь цыганам: условия цыганской жизни в деревнях были и правда ужасающими. В Праге им давали квартиры, которые сразу же превращались в таборы, – никто никогда не знал, сколько человек проживает в той или иной квартире. Не знали этого, видимо, и сами их обитатели.

Появилась такая квартира и в нашем доме номер 34 по Яромировой улице. Это была квартира на первом этаже, большая, темная, пещерная. Почему-то там никогда не было электрического света. Жители дома впали в состояние ужаса: цыгане шныряли по лестницам, воровали все, что можно (включая велосипеды и даже половые коврики), разводили грязь и антисанитарию. Как-то раз у кого-то из жильцов пропал бумажник с документами и деньгами. Делегация обитателей дома явилась к нам: они сказали, что раз наша семья наполовину состоит из инородцев, то не могли бы мы помочь наладить контакт с цыганами. Мол, инородцу с инородцем легче договориться. Возможно, они были правы. В качестве парламентера к цыганам направили меня.

Не без трепета переступил я порог цыганской квартиры. Длинная анфилада комнат, теряющихся в полумраке. Хотя время было дневное, а на окнах не было штор, но окна оказались так грязны, полностью покрыты темной пылью и какой-то застывшей слякотью, что сюда почти не проникал дневной свет. Повсюду, прямо на полу, спали какие-то люди. Мне чудились даже какие-то сталактиты и сталагмиты – я старался не думать о том, из чего они состоят. Из тьмы блестели черные глаза лихих цыганят. Старухи бубнили по углам. В общем, атмосфера колоритная, нечто как бы из европейской старой литературы – то ли диккенсовские трущобы, то ли стоянка компрачикосов из «Собора Парижской Богоматери». Я попросил, чтобы позвали главного. Он вышел ко мне: серьезный мужик, заросший черной щетиной. Впрочем, вменяемый, проницательный.

Я сказал ему, что я из России, что я в этом городе такой же чужак, как и они. Сказал, что меня послали наводить мосты. Рассказал про похищенный бумажник. Мне было тогда лет пятнадцать, и, кажется, я вызвал некое сочувствие в этом человеке. Черные глаза сканировали меня, затем он кивнул. Сказал, что бумажник найдут и вернут. Что и было сделано уже на следующий день.

Моя дипломатическая миссия оказалась успешной. В дальнейшем отношения нашего семейства с этими цыганами оставались вполне дружественными. Милена, жена моего папы, стала помогать им – приносить детскую одежду, еще какие-то вещи.

Молодая пражанка Милена познакомила моего папу с кругами пражских неофициальных художников и интеллектуалов. Милену уважали в этих кругах, ценили ее ум, обаяние и политическую принципиальность. Полюбили и моего папу. Ну и я, на правах любознательного отрока, с удовольствием таскался вместе с папой и Миленой по мастерским и разнообразным сборищам и, таким образом, познакомился с местным сообществом.

Один из таких кругов (не столько художественный, сколько интеллектуальный) группировался вокруг Ивана Гавела, математика, обогащенного философскими и культурологическими интересами. Иван был живой, кучерявый, очень приятный господин. Его старший брат Вацлав, известный драматург и будущий президент Чехии, в то время сидел в тюрьме, куда власти упекли его за правозащитную деятельность. Но Иван политикой не особо интересовался, его больше увлекали философия и математика. Кружок был очень обаятельный и насыщенный. Устраивались всяческие домашние лекции, философские беседы и прочее. Мне все это очень нравилось. Среди приятнейших этих людей выделялся особой добротой и интеллектуальной просветленностью доцент Иржи Фиала. Его так все и называли – доцент Фиала, не иначе. В Чехии любят всякие звания и научные степени и обращаются друг к другу «пан доктор такой-то» или «пан доцент такой-то». Меня поначалу это немало удивляло, а слово «доцент» ассоциировалось у меня только с бандитом по прозвищу Доцент из кинофильма «Джентльмены удачи». Как поется в песенке:

Один московский кент

По прозвищу Доцент

Узнал об исторической находке…

С доцентом Фиалой связана одна более поздняя замечательная история, которую вскоре расскажу. Присутствовал некий намек на святость в фиалковом сиянии доцента Фиалы. Но главной интеллектуальной звездой этого кружка считался господин, явно далекий от святости. Иначе говоря, господин очень раздражительный, желчный, высокомерный, а иногда откровенно злобный. Тем не менее он был гений, и все об этом знали. Этого гениального господина звали доктор Нойбауэр. Круг интересов этого человека был настолько широк, что уже и кругом не казался – скорее некая сумма лучей. В частности, он слыл знатоком средневекового символизма. Никогда не забуду огромного впечатления, которое произвели на меня его лекции о знаках и символах в средневековом чешском искусстве. Эти лекции, овеянные пылким эзотерическим духом, он читал специально для членов упомянутого кружка. Он водил нас по залам Национальной галереи и вдохновенно комментировал средневековые артефакты, в основном алтарные изображения, чудом уцелевшие после гуситских погромов. Гуситы-табориты, ранние протестанты, оголтелые иконоборцы, врывались в церкви и уничтожали все, кроме распятий. Но кое-какие ценные изображения уцелели на юге Чехии, на землях князей Розенберг, которым удалось аккумулировать военные силы, достаточные для того, чтобы не пустить иконоборческие отряды на княжескую католическую территорию.

Если бы не талант в деле организации военных действий, проявленный княжеским семейством Розенберг, не видать бы нам сейчас чешского средневекового искусства. А искусство это между тем отличается визуальной изысканностью, а также насыщено мистическими смыслами и алхимическими шифрами, которые и раскрывал перед нами Нойбауэр в потоках своего вдохновенного красноречия.

Среди слушателей Нойбауэра не было, кроме меня, других подростков или каких-либо юных существ. Все остальные были взрослые, уважаемые люди, его друзья. Тем не менее вел он себя, словно капризный профессор среди студентов. Если кто-то шушукался или отвлекался, он мог разразиться язвительными ругательствами, мог даже в гневе толкнуть или больно ущипнуть. Он требовал благоговейной тишины и сосредоточенности. Члены кружка терпимо относились к его нетерпимости, поскольку речи его были великолепны, эрудиция не знала границ, а мысли, им высказываемые, отличались глубиной и необычностью. К тому же он был почти инвалидом, был крайне перекошен, асимметричен, перемещался с трудом, и все ценили его самоотверженность.

Из его лекций мне более всего запомнилась одна, называемая «Щит Пилата». На средневековых алтарях в сцене распятия Пилат изображался стоящим рядом с Крестом в облике воина, нередко в богато украшенных доспехах, с мечом на поясе и с большим щитом в руках. На этом щите неизменно можно рассмотреть некое лицо, отчасти напоминающее лицо самого Пилата. Щит похож на огромную металлическую (золотую) маску. Кажется, что в бою Пилат прикрывается собственным подобием.

Вот этому таинственному лицу на щите Пилата и была посвящена лекция Нойбауэра. Я не буду сейчас углубляться в те мистические и алхимические значения, что скрываются в этом лице. Ограничусь признанием, что лекция эта косвенным образом отразилась во многих моих рисунках – как того времени, так и более поздних.

Я обещал рассказать историю, связанную (впрочем, отчасти) с доцентом Фиалой. Произошло это уже в другую эпоху, уже в период «Медгерменевтики». В 1991 году, будучи в Милане, мы с Ануфриевым встретились с Хеленой Контовой и Джанкарло Полити, издателями и редакторами журнала Flash Art, который в те годы пользовался репутацией модного и авторитетного издания в мире интернационального современного искусства. Мы договорились с ними, что сделаем для журнала арт-проект «МГ» на несколько разворотов, посвященный фракталам. А конкретнее – множеству Мандельброта. Фракталы были тогда остромодной темой. Мы тоже к ним неровно дышали, а множество Мандельброта считали иконой тех лет. После Милана приехали в Прагу и там, готовясь к изготовлению арт-проекта, решили углубить наши фрактальные познания. Ради этого я позвонил доценту Фиале: он был математиком и знал толк в этих материях. Фиала тут же пригласил нас с Ануфриевым в свой научно-исследовательский институт и там познакомил нас с очаровательной дамой по имени доцент Куркова, которая являлась специалисткой по фракталам. Мы очень задушевно пообщались с этими чудесными доцентами – Фиалой и Курковой. После экскурсии по институту отправились с ними куда-то пить вино, и в разговоре как-то выплыло, что оба они поклонники и адепты Станислава Грофа, также известного под уважительным прозвищем Большой Стэн. Полагаю, читателям знакомо это имя и оно не нуждается в дополнительных комментариях – знаменитый американский антрополог и исследователь сознания (в том числе и по преимуществу – измененных состояний сознания), автор популярных книг «Путешествие вглубь души» и «За пределами мозга». Один из духовных лидеров американской психоделической революции. Гроф по происхождению чех. Выяснилось, что он время от времени посещает Прагу и что наши доценты с ним в какой-то момент познакомились и даже подружились. А также увлеклись практикой холотропного дыхания – так называемый rebirthing, или дыхание по Грофу. Гроф разработал эту практику, основанную на механизме гипервентиляции мозга, и предложил ее как средство изживания первичных травм (тех, что связаны с эмбриональным периодом и с моментом рождения). А также в качестве средства расширения сознания, способного конкурировать, по его мнению, с эффектами LSD и других психоделиков.

Я, конечно, к моменту того пражского разговора с доцентами, читал Грофа, в том числе и про холотропное дыхание, но практиковать не пробовал. В общем, закончился этот разговор тем, что они позвали нас в некое сообщество дышащих на сеанс холотропного дыхания. Через пару дней мы пришли туда и отловили страннейшее переживание. Это был подвал в старом облупленном доме под Вышеградской Скалой, недалеко от старого Вышеградского вокзала – этот вокзал много лет стоял заброшенный, с выбитыми стеклами, насквозь проросший травой. Я любил гулять в этих запущенных местах, собственно, совсем близко от нашей Яромировой улицы. Там, в этом подвале, обнаружился некий гуру, руководящий процессом. Обстановка напоминала какую-то спортивную секцию или что-то в этом роде. В длинном подвальном зале разложены спортивные кожаные маты на полу, на равном расстоянии друг от друга. Людей собралось человек двадцать. Гуру объяснил, что все должны разделиться поровну – на дышащих и ситтеров. Дышащие лежали на матах, а возле каждого дышащего сидел персональный ситтер, в обязанности которого входило надзирать за дышащим и помогать ему в холотропном трипе. В чем эта помощь состояла – выяснилось впоследствии. Нас с Ануфриевым положили в противоположных углах зала.

Мне повезло – моим ситтером оказалась миловидная девушка с длинными волосами. Остальным повезло меньше, но это их не волновало. По команде гуру все начали усиленно дышать. И тут, спустя некоторое время, наполненное этим дышанием, какой-то полный пиздец стал происходить со всеми дышащими. Со всеми, кроме нас с Ануфриевым, хотя мы дышали так же старательно, как и все. Наши ситтеры с удивлением смотрели на нас, не понимая, почему с нами ничего не происходит. Зато остальные! Кого-то выкручивало спиралью, так что тело превращалось в подобие штопора или в некую инкарнацию барочной колонны, которыми богаты пражские храмы. Иных вспучивало дугой, как во время так называемых больших истерических приступов, описанных Шарко и Фрейдом в клинике Сальпетриер. Некие вещали бычьими голосами или голосами ворон. Были и такие, что гудели колоколом, вовсю используя возможности собственной грудной клетки. Кто-то исторгал из себя пронзительный плач младенца, обливаясь слезами, становясь как бы воплощением слова «влажность». Изредка случались глоссолалии: чьи-то рты вопили и лопотали на языках древних цивилизаций, настолько прочно забытых, настолько тщательно заметающих собственные следы, что о них не осталось даже мимолетных упоминаний в учебниках истории. Эти цивилизации, обладающие лисьими хвостами, были уничтожены, а затем уничтожили их уничтожителей, но ничего уничижительного не присутствовало в этой судьбе: одно лишь сплошное забвенное величие. Но дышащие, словно отважные археологи, обнаружили в своих глубинах – в своих подводных пещерах и под песками своих пустынь – пугающие лавкрафтовские руины этих прочно забытых царств. Они разыскали цивилизации эмбрионов, цивилизации испуганных плодов, рвущихся к свету из плена утроб.

Все эти люди, вполне приличные на вид, но неожиданно погрузившиеся в активное бессознательное состояние, настолько бурно и разнообразно изживали свои родовые травмы, что я чуть не поседел от ужаса, подглядывая за ними краем изумленного глаза.

Моя девушка-ситтер пыталась воспрепятствовать моему подглядыванию за остальными. По идее, я должен был лежать с закрытыми глазами и продышивать свой мозг, что я и делал. Она не могла упрекнуть меня в недостатке усердия в направлении грофского дыхания, но почему-то я никак не впадал в сходное с остальными экстравагантное состояние. Кажется, эта девушка не являлась опытным ситтером, и ее тоже потрясало все происходящее в этом продолговатом подвале. Прочие же ситтеры наваливались на беснующихся дышащих всем телом, садились на них верхом, в то время как те изгибались и бились под ними, – это входило в ситтерские обязанности. Согласно теории холотропного дыхания, дышащий вновь переживает свое рождение, и ситтер должен оказывать на него физическое давление, как бы выжимая его из материнской утробы. Собственно, мышечные усердия ситтера, по Грофу, воссоздают усилия материнского организма. «Тужься, тужься сильнее!» – так говорят рожающим женщинам акушеры и повивальные бабки.

Поглядывая украдкой не только лишь на беснующихся вокруг, но и на мою девушку-ситтера, я подумал, что не отказался бы, чтобы она на меня навалилась. Я уже стал, грешным делом, прикидывать, не стоит ли мне имитировать холотропный приступ, чтобы это молодое и прекрасное девичье тело, прикрытое лишь легким летним платьем, тесно прижалось ко мне с целью выдавить меня в новый мир, как пасту выдавливают из тюбика. Но обстановка была слишком нешуточная и пугающая, так что я не решился на такую авантюру. К тому же у меня вполне мог встать хуй от такого тесного телесного контакта. А я не знал, бывают ли младенцы, выходящие из материнской утробы со стоячим членом.

Не могу сказать точно, сколько длилась эта оргия вторичных рождений. Наконец все стали как-то утихомириваться. Все родились заново, кроме нас с Ануфриевым. Мы остались скромными эмбрионами, тихо прозябающими в своих ментальных утробах. Остальные же, пережившие второе рождение, сделались, по-видимому, счастливы: распаренные, заплаканные, озаренные и изможденные одновременно.

Под руководством гуру все сели в круг, взялись за руки и по очереди поведали о своих переживаниях. Переживания оказались самыми невероятными: кто-то побывал в космосе, кто-то путешествовал вспять по рекам эволюции, кто-то встретился с неимоверными существами или был воспламенен сиянием внутреннего Солнца. После исповеди гуру предложил всем листочки белой бумаги формата А4 и цветные карандаши. На каждом листочке был с помощью циркуля нарисован кружок. Внутри этого кружка заново рожденным надлежало нарисовать нечто, напоминающее их трип, как-то отобразить или запечатлеть свои впечатления. Это называлось «рисовать мандалы». Все стали увлеченно рисовать. Это весьма напоминало детский сад, когда все рисуют под руководством воспитателя. Люди разных возрастов, нередко очень солидного вида (как наши друзья-доценты), прилежно рисовали полудетские рисунки, порою даже высунув от старательности кончики своих языков. Некоторые задумывались иногда, мечтательно грызя зубами граненые тельца цветных карандашей KOH-I-NOОR. Одни из лучших цветных карандашей на свете, be the way. Старая, чешская, заслуженная фирма. Они еще делают ластики со слонами. Я их обожаю, эти ластики со слонами, обожаю их запах и этих слонов, но к делу это не относится.

Мы с Ануфриевым, конечно, могли нарисовать что угодно, но из честности оставили наши кружочки пустыми. Нулевой трип. Классический бублик, как мы называли такие нулевые трипы.

Гуру спросил нас: не появились ли мы на свет с помощью кесарева сечения? Мы честно ответили, что родились обычным образом. Тогда гуру спросил: не употребляли ли мы веществ, расширяющих сознание? Мы признались, что да, случалось. Этот ответ успокоил гуру. Он сказал, что раз так, значит, мы уже пережили (несколько в иной редакции, возможно) все то, что полагается переживать во время сеанса холотропного дыхания. Таким образом, мы были реабилитированы в его глазах. Типа, мы все-таки не два инопланетянина, незаконно затесавшиеся в компанию землян.

На радостях я шепнул своей девушке-ситтеру, не желает ли она погулять вдоль реки и выпить там белого вина, глядя на диких влтавских чаек? Она кивнула. И мы убежали на речку пить вино.

Вот в какое приключение вовлек нас интерес к фракталам. Результатом этого всего сделался арт-проект «МГ» под названием «Брызги на множестве Мандельброта».

Арт-проект, как я уже сказал, предназначался для публикации в журнале Flash Art. Состоял этот арт-проект из трех цветных фотографий. На первой зритель мог лицезреть множество Мандельброта, забрызганное черными каплями чернил. На второй – то же множество, но уже забрызганное каплями крови. Наконец, на третьей фотографии перед зрителем должно было предстать множество Мандельброта, забрызганное спермой.

Мы распечатали на цветном принтере изображения фрактальных множеств (все эти бесконечно почкующиеся черные снеговички, окруженные разноцветными аурическими разводами) и стали их забрызгивать и фотографировать. Ну, с чернилами и кровью вопросов не возникало, а вот сперма… Ануфриев почему-то наотрез отказался кончать на множество Мандельброта. Поэтому пришлось это сделать мне, поскольку я и придумал этот идиотический проект. Ну, я подрочил и кончил на множество Мандельброта. Ничего сложного. Наверное, в тот момент я стал единственным представителем человеческого вида, выбрызнувшим свою сперму на множество Мандельброта. Не знаю, имеет ли смысл гордиться этим деянием. Но, на всякий случай, я им горжусь. Однако на фотографиях брызги настоящей спермы на множестве Мандельброта выглядели как-то недостаточно спектакулярно, как-то не впечатляюще. Может быть, из-за того, что у меня не нашлось хорошего фотоаппарата – простая туристическая мыльница. Поэтому пришлось изготовить суррогат спермы, который бы выглядел на фото более убедительно. Не помню сейчас, из чего я изготавливал эту субстанцию, кажется, смесь кефира и белого клея. Наконец работа была закончена, и мы отослали ее в Милан.

Но этот чудесный проект не впечатлил Хелену Контову и Джанкарло Полити, и они не стали его публиковать. Их можно понять. Проект действительно отдает каким-то особенным дебилизмом, несмотря на глубокое (я бы даже сказал – глубочайшее) философское содержание, которое мы в нем усматривали. Нас этот дебилизм не смущал, даже скорее радовал: мы часто основывали свои работы того времени на тупости и идиотизме (при полном и подчеркнутом отсутствии какой-либо иронии, конечно). Но вот издателей «Флэш Арта» наша тупость не обрадовала. Ну и ладно. «Зато покомпоновали» – как говорил в таких случаях художник Фаворский.

Целиком эта художническая история звучит так: голодные двадцатые годы двадцатого века, зима. В студии Фаворского все сидят без работы, заказов нет, еды нет, дров нет. Холод, голод. Фаворский и его ученики еле-еле влачат свое жалкое существование. Вдруг – заказ: оформить некий объект. Срочно. Все радуются, выезжают на объект. Работают всю ночь, чуть не падая от усталости. К рассвету – звонок. Заказ отменен. Все, как убитые, выходят в ледяное темное утро. Пурга. Все бредут в снежном тумане, еле переставляя ноги, удрученно съежившись. Впереди – Фаворский. Вдруг он оборачивается к ученикам и произносит: «Зато покомпоновали».

До сих пор, если попадается мне на глаза множество Мандельброта, вспоминаю беснующихся людей в холотропном подвале.

Первый раз я приехал в Прагу в 1980 году, вскоре после того, как мне исполнилось четырнадцать лет. Поезд, отправлявшийся с Белорусского вокзала, шел через Польшу и два часа стоял на вокзале в Варшаве. В тот год в Польше происходили интенсивные события, связанные с деятельностью профсоюза «Солидарность». Сквозь вагонные окна я увидел страну, охваченную волнениями. Стекла в этих вагонных окнах были местами пробиты и небрежно заклеены бумагой: поляки кидали камни в московские поезда. Стены всех придорожных строений были исписаны политическими лозунгами, надписями «Солидарность» и эмблемами непокорного профсоюза (какой-то кулак, если не ошибаюсь). Через год, уже в 1981 году, я снова ехал этим путем. Польша уже была другой. Генерал Ярузельский ввел тогда военное положение. Все надписи на стенах были замазаны. На вокзале в Варшаве все оцеплено войсками. Я оказался в одном купэ с литовской дамой и ее дочкой. В дороге мы с ними как бы даже подружились. Когда мы вышли в Варшаве на перрон, к нам тут же подошел польский полковник, галантно козырнул и произнес, обращаясь к даме: «Поезд стоит здесь два часа. Позвольте мне показать вам Варшаву». Польскому полковнику понравилась литовская дама. Мы залезли в военный джип, и полковник действительно прокатил нас по Варшаве, четко уложившись в два часа. Довольно содержательно рассказывал историю города. Говорили они то по-русски, то по-польски. Полковник изъяснялся по-русски свободно, почти без акцента. Дама в свою очередь неплохо владела польским. Ничто не напоминало о том, что этот полковник – офицер коммунистической армии, занятый в данный момент подавлением свободолюбивых порывов своего народа. Он полностью соответствовал стереотипу польского офицера: галантен, патриотичен, любезен, горделив, не прочь повыпендриваться. Настоящий, короче, полковник.

Московская антисоветская интеллигенция в те годы пылко сочувствовала польскому профсоюзу «Солидарность» и ее лидеру Леху Валенсе. Московская интеллигенция не отличается особой политической прозорливостью. Если бы Леху Валенсе разрешили бы сделать с этой московской интеллигенцией, наполовину состоящей из евреев, то, что ему в глубине души хотелось бы сделать, он бы с удовольствием перестрелял всех этих трепетных москвичей. А может, и не перестрелял бы, а наоборот, угостил бы водкой и квашеной капустой. Короче, не знаю, не берусь об этом судить. До Праги все эти польские волнения не долетали. Чехи полякам не сочувствовали. Славянские народы друг друга не особенно любят, как известно. Стоило поезду пересечь польско-чехословацкую границу, как тут же в пизду катилась вся эта солидарность вместе с антисолидарностью. Поезд втекал в мистические края, в странный и никем не постигнутый внутренний карман Европы. Несмотря на трезвый скепсис и рационализм чехов, здесь, в Чехии, не политика властвует, но алхимия. Не с Градчан струится здесь власть, а из заброшенного дома Фауста, где когда-то провалился потолок. Этот барочный дом на Карловой площади стоял тогда пустой, обшарпанный, с темными, пыльными окнами, его текучий фасад извивался и плыл, словно бы увиденный глазами наркомана на приходе, а за спиной этого дома простирался район больниц. Неоном светились высокие медицинские окна.

Спустимся от Фаустова дома вниз, вдоль трамвайных путей, мимо Славянского монастыря и собора, построенного Дизинхофером, мимо Малого ботанического сада, где за оградой вспучивается, играя бликами на закатах, огромная теплица, похожая на сложноограненный драгоценный камень на пальце усталого сановника, который внезапно узрел перед собою еще более усталого садовника. Итак, если пройти мимо узкого готического костела Панны Марии Снежной и затем продвигаться вдоль высоких и облупленных стен больницы святой Агнессы, тогда ноги ваши сами собой приведут вас к еще одному барочному церковному фасаду, на который вы, возможно, даже и не взглянете, поскольку взгляд ваш, уж коли вы бредете этой дорогой, наверняка избалован барочными церковными фасадами. Старинные храмы здесь встречаются так же часто, как статные королевские мухоморы в сентябрьском лесу. А поскольку вы уже вышли за пределы туристических угодий, следовательно, никто не глазеет на эти старые перлы католической архитектуры, никто не фотографирует их с энтузиазмом жадного странника. Да и немного здесь странников (хотя атмосферическая странность присутствует в избытке), все больше местные, и все шагают то ли удрученной, то ли веселой походкой, – одни мечтают всосаться в укромные гроты пивных, чтобы хлебнуть напитка друидов, другие же стремятся навестить больных родственников в многочисленных древних больницах, которыми богат этот отчасти скорбный, а отчасти просветленный райончик.

Итак, вы у церковных врат. Церковь Панны Марии Болестной, в прошлом госпитальный костел. Если вы зайдете внутрь, то окажетесь в холодном барочном шкафу, чья роскошь может поспорить с роскошью иного кетаминового трипа. Вы подходите к мраморной чаше, где на дне лежит мелкое озерцо прохладной святой воды. Погружаете в эту воду кончики своих пальцев и осеняете себя крестным знамением, после чего в эпицентре вашего лба еще некоторое время сохраняется влажный след – одинокая полуслеза на зажмуренных веках третьего глаза. Это означает, что вы – циклоп. Но не настолько свирепый и громадный, как тот, что пленил Одиссея. Скорее вы циклоп скромный, отчасти эмбриональный, и, возможно, вы даже не намерены возносить молитвы, а просто хотите посидеть в тишине на гладкой церковной скамье.

В начале восьмидесятых годов мы нередко приходили в эту не слишком популярную церковь по воскресеньям, чтобы послушать проповеди одного необычного священника. Звали его патер Кадлец. Это был человек в крупных очках, субтильный, бледный, чем-то напоминающий уменьшенного академика Сахарова, наделенный слабым голосом ученого, да и проповеди его больше походили на сложные научные лекции, впрочем, посвященные теологической проблематике. В какой-то момент я был настолько впечатлен этими проповедями, а еще в большей степени таинственной роскошью барочных церковных интерьеров, что даже подумывал, не стать ли мне католическим священником, – мысль, вполне досужая в моем случае, скорее фантазм, нежели намерение. Тем не менее я часто представлял, как служу мессу в различных католических облачениях, в епископских тиарах, в кардинальских сутанах, в мантиях, расшитых мальтийскими крестами… Но я даже крещеным тогда не был. Крестился я позже, уже в восемнадцатилетнем возрасте, и вовсе не в католическую веру, а в православную. Крестил меня высокорослый священник отец Владислав, похожий внешне на Ивана Грозного. Крестили меня дома на Речном вокзале, в Москве. Отец Владислав принес под мышкой сложенный детский надувной бассейн ярко-синего цвета. Он надул его, я встал внутрь бассейна и так был крещен.

А патера Кадлеца, к сожалению, вскоре убили. Какие-то ворюги прокрались в церковь, желая поживиться церковной утварью. По случайности священник оставался в храме – его ударили по голове, и он умер.

Говорят, бравый солдат Швейк является воплощением чешского национального духа. Не знаю даже. Я никогда особо не прикалывался на Швейке. Я не люблю армейские байки и юмор мужских домов (в данном случае казарм). Мне больше по душе сказки Чапека – в них присутствует аграрная мечтательность, смешливая нежность, детский галлюцинаторный флюид, ощущение мистического цветущего абсурдизма, то есть то сочетание качеств, которые я усматриваю в чехах. И за наличие этих качеств я люблю их.

Но присутствует в них, как и в самой Чехии, особенно в Праге, и нечто иное. Иногда говорят, что все здесь, мол, такое человечное, человекоморфное. Второе слово точнее первого. В этом городе был создан Голем, здесь же (с легкой руки Карела Чапека) родилось слово «робот». Чехи всегда проигрывали все войны, они отдавали власть над собою немцам, шведам, австрийцам, русским. Но не упомянутые народы господствовали и господствуют здесь. И не сами чехи властвуют над собой. Здесь не люди царствуют, а неявные сущности. Иногда их тайные лица мелькают в чешских мультфильмах – ворчливый кротик из мультиков Зденека Милера: не он ли один из местных тайных богов? Так ли уж человечен этот ворчливый и ласковый мирок?

В чешском языке слово «отрок» означает «раб». Я жил отроком в Праге, но был ли я там рабом? Нет, конечно. Никто не подавлял меня, никто надо мной не господствовал. И все же я нередко ощущал в этом городе странную несвободу, как бы некую сдавленность, которая в России и в других землях была мне неведома. Как бы мистическая примятость, опутанность невидимыми нитями. Может быть, поэтому Станислав Гроф придавал такое значение надавливанию, когда он придумывал свою практику преодоления пренатальных матриц?

Что же сдавливало и опутывало меня в этом прекрасном и даже любимом городе? В городе, который я знаю и помню, наверное, лучше всех прочих городов, мне известных. Сам дух этих земель, загадочный чешский воздух заставлял меня цепенеть. Каким-то образом это связано с языком. Я никогда не учил чешский язык специально, но, как известно, детская память отличается цепкостью и восприимчивостью. Довольно быстро я научился понимать, а затем говорить и читать по-чешски. И я люблю этот язык. И все же самым счастливым временем моего пребывания в Праге был тот начальный период, когда я еще этого языка не знал. Это создавало эйфорическую дистанцию. Но потом я стал понимать этот язык, и тогда духи местности дотянулись до меня.

Этот воздух не был мне родным, но он и чужим не был. И до сих пор Прага для меня – не Родина и не чужбина. На Родине, в России, я склонен был ликовать и наслаждаться. На подлинной чужбине я ощущал себя вольной пташкой, пусть и в холодном небе. Но чешское небо не было ни родным, ни чужбинным. Оно (это чешское небо) было теплым, укромным, задумчивым, даже уютным, но сковывающим движения. Я проваливался здесь в какую-то глубокую интроверсию, и меня это не радовало.

Думаю, не только мне, иноземцу, но и самим чехам известны эти ощущения. Как я уже говорил, чехи очень талантливы, а нередко и гениальны. Духи местности дарят им эти таланты, но они же и подавляют их. Поэтому пышнее всего чехи расцветают за пределами своей страны. Даже в военном отношении они действовали гораздо решительнее, сражаясь в отдалении от родных краев (например, в Сибири, во время российской Гражданской войны), чем в тех ситуациях, когда от них требовалось оборонять свое Отечество.

Пражских персонажей можно описывать бесконечно. Их неисчерпаемое множество, и они крайне разнообразны. При этом все они, даже наиболее публичные из них, пребывают как бы за шторкой, как бы скромно сливаются с фоном. Чехи всегда одеваются безлико, стерто, по стандарту. Здесь не встретишь ярких, нарядных фриков. Здесь почти полностью отсутствует модная, выпендренная молодежь. И это не потому, что им не хватает воображения. Просто они скромные, скрытные, осторожные, внутренние ребята. Я тоже, живя там, научился обуздывать свою склонность выпендриваться. Научился пользоваться щитом Пилата. Научился скрываться под защитой своего собственного подобия. Носить маску с изображением собственного лица. Но, покидая чешские земли, я тут же отбрасывал эту маску, забывал о щите Пилата, – в других странах эти средства герметической мимикрии мне не требовались.

Закончу эту главу, посвященную пражским персонажам, описанием человека, которого я всегда мысленно называл Сопливый. Живя в доме номер 34 по Яромировой улице, я постоянно видел его, стоило мне взглянуть в окно. Он постоянно торчал в окне дома напротив, отрешенно и безразлично пялясь на улицу. Казалось, он ничего не понимает. Никаких эмоций не отражалось на его големическом лице, словно бы небрежно вылепленном из красноватой глины. Но все же его как-то гипнотизировало и, возможно, развлекало движение прохожих внизу, и проносящиеся автомобили, и тяжеловесное перемещение трамваев. Этот человек, облаченный в бурую рубаху, почти сливающуюся по цвету с окраской его кожи, совершал одно-единственное действие – сморкался. Причем в ладонь. Никогда я не наблюдал в его руках никаких намеков на носовой платок. Он сморкался в ладонь, а после вытирал ее о свой подоконник. В зимние дни на этом подоконнике образовывалась внушительная зеленоватая наледь, как бы огромная ледяная сопля, угрожающе нависающая над улицей. Нечто присутствовало чудовищное и величественное в его оцепенении, в его бесконечном спокойствии. Это был Сморкающийся Голем – одна из пражских насмешек над легендой о человеческом мире.

В этой главе описано некоторое количество фигур и социальных типов. Расклейщик, Регулировщик (уличные безумцы). Старики и старухи, роющиеся в помойках. Китчевый художник, серьезный художник, вьетнамцы, цыгане, пражские интеллектуалы, мыслитель-инвалид, доценты точных наук, холотропные сектанты, польский полковник, священник-философ и наконец големический икс по прозвищу Сопливый. Все они (кроме Регулировщика и польского полковника) могут претендовать на звание пражских персонажей. Но подлинными героями данной главы являются жидкости. Небольшая коллекция влаг.

Клей, белое вино, пиво, пот (обильно исторгаемый телами дышащих), чернила, кровь, сперма, псевдосперма, водка и наконец сопли, превращающиеся в ледяной кристалл.

Перечитал предшествующую главу, посвященную животным, точнее пражскую концовку этой главы. Обнаружил там один важный недосказанный момент, касающийся автострады имени Готтвальда (сейчас это сооружение называют Нусельский мост). В главе «Животные» сказано, что в восьмидесятые годы этот мост пользовался скверной репутацией: его называли мостом самоубийц, потому что с него постоянно прыгали люди. Читатель спросит: а что случилось потом? Неужели наступивший капитализм избавил пражан от искушения прыгать с моста? Не знаю, как повлияло возвращение капитализма на статистику самоубийств, но ответ проще. В начале девяностых вдоль всего моста поставили высокие загородки-сетки, что полностью перекрыло суицидально настроенным прохожим возможность осуществлять свои самоубийственные намерения. Почему этого не сделали раньше – остается только гадать.

Глава сорок седьмая

Старая граница

26 августа 1982 г.

Поезд Наход – Прага.

Вечер. Закат.

Сидим в купэ: я, папа, Милена, Магдалена и две незнакомые и пожилые тетки.

Проезжаем огромное озеро (водохранилище). Едим сладкие рогалики с мармеладом и пирожки.

Сегодня: встали рано, так как в девять часов должны были встретиться с паном Зденеком Иркой у магазина. Потом мы поехали на машине пана Ирки в Доброшев, в «Ираскову хату».

Это деревянное строение, произведение архитектора Юрковича, приятное, с замысловатой башенкой и красивой крышей. Стоит в совершенно пустынном месте на холме, покрытом выгоревшей желтоватой травой. Светило солнце, но было не жарко. Мы обошли здание кругом, везде было пусто, тихо, жужжали бесконечные осы и мухи. Потом стояли на этом холме и смотрели в сторону Польши. Польша представляла собой мутную, голубую полосу на горизонте. Пан Ирка рассказывал, как вдоль этой границы строились укрепления. Раньше здесь проходила германская граница. Перед оккупацией Чехословакии Германией здесь возвели колоссальную линию военных оборонительных сооружений. Если бы эту линию закончили, она стала бы одной из выдающихся укрепленных границ в истории, вроде финской линии Маннергейма или линии Мажино во Франции. Укрепления строились два года. Потом Чехословакию заняли немецкие войска, без единого выстрела. Вся эта колоссальная работа оказалась совершенно бессмысленной. Об этом поведал пан Ирка. Потом мы сели в машину и поехали осматривать крепость, один из центральных пунктов этой оборонительной линии.

Крепость представляет собой огромное бетонное сооружение с гигантскими железными люками для орудий. Нам пришлось ждать двадцать минут до начала экскурсии. По истечении 20 минут мы купили билеты и, смешавшись с толпой туристов, в сопровождении экскурсовода вступили в крепость. Пан Ирка остался снаружи. Он все это видел тысячу раз. Он сам принимал участие в постройке этого грандиозного и бессмысленного сооружения. На «первом» этаже (антиэтаже) ничего особенно интересного не наблюдалось. Там размещалась огромная противотанковая пушка. На вид – нечто среднее между подъемным краном и бетономешалкой. Еще там висели фотографии. На фотографиях можно было лицезреть французскую военную делегацию. Господа с седыми усами, во френчах и французских фуражках. Фуражки в виде низкорослых цилиндров с козырьками, расшитых лавровыми листьями. То есть все они щеголяли как бы в лавровых венках. На одной фотографии все они стояли напротив «Ирасковой хаты», где мы были полчаса назад. Они стояли именно на том месте, где стояли мы, разглядывая голубую полосу на горизонте. Для них эта полоса была Германией. «Ираскова хата» на этой фотографии казалась точно такой же, как полчаса назад, – с террасой, с витражами, покрытыми тонким слоем пыли, с выгоревшей травой, разросшейся у стен.

На другой фотографии те же люди стояли на бетонной площадке крепости, где мы в тот момент находились. Они разглядывали военную карту. Один из них (видимо, начальник) мягко улыбался в седые усы. Я сказал, что французы – симпатичные. Милена возмутилась. Она сказала, что французы – сволочи и что они чехов предали и запретили им воевать против Германии, когда Германия напала на Чехословакию.

На других фотографиях отступающие чешские войска и наступающие немецкие. Чехи почему-то смеялись. Немцы казались грязными и мрачными.

На одной фотографии запечатлелся немецкий молодежный отряд. Отлично видны три молодых немца в огромных, черных галифе, узких сапогах, рубашках, галстуках и касках. Они дурачились. Один делал вид, что дует в трубу. Другой, в больших круглых очках, надул щеки и выпучил глаза. Третий, похожий на японца, делал нарочито невинный вид, опускал глаза и складывал руки на груди.

После осмотра этого помещения вся экскурсия стала спускаться под землю. Мы нисходили по лестнице с короткими переходами и железными перилами. Лестница бетонная. Стены тоже бетонные. Железные перила, выкрашенные в серый цвет, отделяли нас от угрюмой пропасти. Спуск казался нескончаемо долгим. Мы спускались и спускались по одинаковым бетонным ступеням в темный бездонный колодец. Постепенно стало холодно почти до невыносимости, а воздух стал отдавать могильной сыростью. Ступени сделались мокрыми, и на них появились лужицы. До перил стало невозможно дотронуться, по ним струилась холодная подземная влага. Всюду горели одинаковые, зарешеченные лампы. Мы все спускались и спускались. В голову мне стали лезть неприятные мысли. Например, что такая лестница может вести в ад. Наконец наш спуск окончился. Бездонная бетонная шахта обладала дном, и оно было, конечно, бетонное. Внизу расходились в разные стороны длинные, длинные бетонные коридоры, освещенные ровным светом одинаковых ламп. Они производили впечатление. Мне они напомнили «Страну Чудес» из Кэрролла, но в какой-то очень мрачной и тоскливой версии. Мы долго шли по этим коридорам, пока не попали в огромный подземный зал. Там тоже стояли стенды с фотографиями. На многих снимках маячил Гитлер. Гитлер с Кейтелем, Гитлер среди смуглых детей. Гитлер, въезжающий на автомобиле в Вену. Мне запомнились три фотографии: Гитлер в 1922 году (или что-то около этого) с группой своих сторонников, Гитлер с Генлейном и Гитлер на подписании Мюнхенского соглашения.

На первой из этих фотографий Гитлер в плаще. Он тощий и небольшой. Рядом с ним стоял еще более маленький человек, обритый наголо, в пенсне. Слева находился огромный офицер в каске с пикой. За ними толпа.

На другой фотографии две фигуры: Гитлер и Генлейн. Генлейн был предводителем националистической партии судетских немцев. Он поднял кампанию против Чехословакии. Высокий, смуглый человек в хорошо сшитом просторном костюме. У обоих некое отвратительное счастье во взорах.

На третьей фотографии Мюнхенские переговоры. Гитлер в середине, небрежно развалился в кресле. Сидит в позе Хозяина Мира. На нем светлый френч. Вокруг господа во фрачных парах. Чемберлен. Он, видимо, взволнован, и радостно взволнован. Его маленькие усики топорщились, а по всему лицу разбегались мелкие морщинки.

Мы ехали и ехали, пока наконец куда-то не приехали. Оказалось, что пан Ирка привез нас на польскую границу. Мы вышли на просторной деревенской улице. Светило солнце, было очень тепло. Неподалеку двое людей строили деревянный дом. Рядом начинался лес. Мы вошли в лес и сразу увидели границу. Она представляла собой железную сетку. В железной сетке обнаружились большие дыры. Также там торчал пограничный столбик.

С одной стороны столбика было написано ČS, а с другой P, что означает Польша. Пан Ирка объяснил нам, что P – это бывшее D с приделанным снизу хвостиком. Раньше тут был Дойчланд.

Мы не удержались и пролезли в огромную дыру в железной проволоке. И оказались в Польше. Там росла трава, березы и другие деревья. Магдалена сразу упала и принялась валяться на польской земле, поросшей травой. Потом пан Ирка повел нас поглядеть на Польшу с более удобного места. Мы вернулись на чехословацкую территорию, прошли мимо строящегося дома и вышли на склон холма. Там Ирка вошел на террасу какого-то небольшого домика. Меня удивило, что он взошел на террасу чужого дома – это не в чешском обычае. С этой террасы Польша действительно была видна как на ладони. Домики, холмы и поля. По одному из полей одиноко брел единоличник, тяжело налегая на плуг, который тянула лошадь.

Пан Ирка куда-то отошел. Мы еще минуту поглядели на Польшу, а когда обернулись, увидели, что он открывает ключом дверь этого домика. Оказалось, что это его дача. Внутри опрятно, педантично. Пан Ирка напоил нас кофе.

Говорили про Германию и про то, как там замечательно. Потом пан Ирка повез нас домой. Мы долго убирались, потом обедали, потом приехала сестра пана Рубчика и мы на ее машине поехали на вокзал. Теперь едем в поезде. Уже темно. Скоро, наверное, будет Прага.

Глава сорок восьмая

Два письма из Праги

На днях, в ходе одной из археологических экспедиций на территории своего архива, обнаружил два письма, отправленных мной из Праги в Москву летом 1983 года. Письма я тогда печатал на пишущей машинке, под копирку. Таким образом, у меня остались копии этих посланий. Одно из них адресовано моему отчиму Игорю Ричардовичу Яворскому (я называл его дядя Игорь), другое – его маме Эмме Николаевне, добрейшей и просветленнейшей старушке, которая жила с нами на Речном вокзале. Вот эти письма.

Здравствуйте, дорогая Эмма Николаевна!!!

Был страшно рад получить ваше письмо! Вы пишите, что 13-го собираетесь в Кишинев, так что мое письмо застанет вас уже после вашего возвращения. У меня все в порядке. Как вы видите, я пишу вам на моей машинке tbm de Luxe, которая вам хорошо знакома. Я сейчас сижу за своим письменным столом в мастерской. Папа сидит неподалеку, за своим столом, и рисует. Он передает вам большой привет! Милена сейчас на работе, а Магдалена в школе, так как сейчас утро. День сегодня дождливый, и из своего окна я вижу мокрые черепичные крыши и людей, которые, торопливо подскакивая, бегут с зонтиками. Живем мы в старом районе, который называется Нусле. Отсюда совсем недалеко до центра Праги. Стоит выйти из дома и сесть в трамвай, как через десять минут вы уже в самом центре. Вы оказываетесь на длинной и очень красивой улице, где огромное количество всяческих магазинов. Самые различные запахи, очень приятные, будоражащие, касаются вашего носа. Пахнет кофе, колбасами, какао, кондитерскими изделиями и шоколадом, острыми восточными специями (из китайского ресторана), книгами, ветчиной, жареными курами и др. пр. Мы с папой обычно гуляем по этой улице, заходим в книжные магазины. Здесь я особенно обожаю букинистические, со старинными книгами. В этих пещерах и гротах обычно почти никого нет, лишь несколько стариков в очках сидят, углубившись в огромные фолианты, да какой-нибудь случайный посетитель разглядывает пыльные полки. Однажды, развернув большую старинную книгу, я обнаружил между страницами сплющенного, иссушенного господина, который, видимо, слишком углубился в чтение. Пришлось осторожно отложить книгу, чтобы не выронить этого господина. Однако я по своей неловкости все-таки выронил его, и его тут же унесло ветром.

Выходя на улицу, я сталкиваюсь с группой людей, в чьем облике замечаю что-то странно-знакомое. Длинные носы волочатся по земле, глаза сонно прикрыты, они натыкаются на прохожих, роняют шляпы, зонтики, очки. Огромные их уши чутко прислушиваются ко всем звукам, но, однако, не делают из этих звуков никаких выводов. Это группа туристов из Блюмауса. Вообще в Праге встречается много людей, чьи поступки я не могу никак объяснить. Например, многие, из гордости, ходят но головах, другие заменяют ноги колесами и катятся с огромной скоростью. Третьи чихают с постоянным упорством. Четвертые принципиально против ботинок и ходят только босиком.

Вот мы видим большой старинный дом, в котором живет один наш знакомый художник. Мы с папой и Миленой недавно побывали у этого художника в гостях. Он провел нас в комнату, выходящую всеми окнами на готический собор, усадил нас на просторный, но очень низкий диван, дал нам по стакану чая и стал показывать свои работы. Но тут появились какие-то существа. Хрюкая, они катались по полу, кусались, пищали, визжали, прыгали на нас, опрокидывали мебель, рвали рисунки художника, опрокидывали горячий чай прямо на нас. Художник сидел как ни в чем не бывало. А нам в этих условиях приходилось поддерживать светскую беседу. Папа говорил о недавно прошедшей выставке, осторожно стряхивая с себя нечто мохнатое, с длинным желтым хвостом. «Вы знаете, мне кажется, в этой картине вы смешиваете несколько разных стилей», – с трудом произносила Милена, стараясь избавиться от двух полосатых с длинными носами-раструбами. «Да, изволите видеть, мне очень нравятся ваши работы», – поддакивал я вежливенько, в то время как мне на шею взобрался тяжелый, раздувшийся, как пузырь, да к тому же с тремя головами. Наконец я не выдержал и, схватив одно существо за ногу, выбросил его в открытое окно. Художник горько заплакал. Оказалось, что это был его сын. Пришлось нам покинуть этот гостеприимный дом, который резко перестал быть гостеприимным. Выходя, я увидел то самое существо, выброшенное мной, – оно увлеченно ползло вспять по лестнице. Напоследок оно еще ухитрилось испачкать нам всем обувь своим длинным грязным хвостом.

А еще недавно мы посетили одного коллекционера. Он размещался в огромной квартире, больше похожей на музей, чем на квартиру. Всюду висели картины. Хозяин дома щеголял в широких белых штанах, которые раздувались, как парус. Нам вручили по микроскопической чашечке кофе и усадили на стеклянные кубы. Сидеть на них надо было осторожно, так как они являлись произведениями искусства. Возвращаясь от коллекционера, мы проходили через огромный парк, который раньше принадлежал графу Гребе. И, представьте себе, весь парк оказался усыпан белыми мышами. Они спали всюду: на траве и в кронах деревьев, так что в первый момент нам показалось, что выпал снег. Да, Прага странный город. Здесь происходит много странных событий.

Скучаю по нашим партиям в шахматы! Здесь со мной совершенно никто не играет, так что, наверное, вы у меня будете выигрывать, когда я приеду. Кланяйтесь Игорю Ричардовичу и передайте ему мои горячие поздравления с приближающимся днем рождения! Огромный привет маме! А также Монечке![4] Папа и Милена шлют вам свой поклон! Эмма Николаевна, пишите мне! Желаю вам всего, всего, всего хорошего!

Ваш

П. Пепперштейн.

15 июня 1983 года

Письмо Игорю Яворскому (1983)

Здравствуйте, дорогой дядя Игорь, то есть, простите, г-н Блюм! Разрешите Вас глубочайше приветствовать!

Ваш драгоценнейший фогельмаус получили в сохранности, он ничуть не повредился в дороге и все так же прекрасно поет. Я сразу поставил его в воду, и он мгновенно зацвел. Заглянув в один из цветков, я увидел как будто очертания какой-то комнаты. Приглядевшись, я заметил шкаф, письменный стол, над которым висел китайский пейзаж. Вдруг открылась дверь, и вошли Вы собственной персоной. Ваша лысина слегка поблескивала в полумраке. Осторожно вы приблизились к шкафу. И тут заметил я в этом, знакомом мне, шкафу некий невиданный прежде ящик. Открыв этот ящик, Вы заглянули туда и поманили кого-то пальцем. В ту же секунду некое мохнатое существо очертя голову кинулось по комнате и взобралось на шкаф. Вы стянули его за хвост и уже было хотели спрятать обратно, как в комнату вошли гости. Тут были Юра Дидосян со своей женой, Коля Халафян со своей бабушкой, Валентин Петрович Чугунов с куском хачапури в руке и рюмкой в другой руке, господин Нессельродэ с таксой под мышкой, Андрей Монастырский, тревожно оглядывающийся по сторонам, коварно улыбающийся Добросельский, тихо смеющийся Брюссельский, хромой Запотоцкий, близорукий Плясунков, Абрамович – такой низенький, что многие принимали его за табуретку, Сорокин, Фабрициус, только что прибывший из Бакуриани, Капатакян из Тбилиси и многие другие. Гостей было так много, что они заполнили всю комнату, так что многим не хватало места. Брюссельский толкнул Зопотоцкого, и я отчетливо видел, как жена Дидосяна укусила бабушку Коли Халафяна. Шум стоял страшный. Чугунов сел на Абрамовича, окончательно уверенный, что это табуретка. Добросельский прохаживался по комнате, трогая предметы, и время от времени смотрел на Вас, молча, сощурившись и улыбаясь. Он единственный заметил, что в руках у Вас – странное существо. Чтобы не попасть в неудобное положение перед гостями, Вы придали существу плоскую форму и торопливо повесили его на стену между китайским пейзажем и Вашей работой пастелью. А гости всё прибывали. Через комнату быстро прошел Каспаров, неся в руках шахматы, но Монастырский успел привязать к его ноге шнурок, который заставлял Каспарова нетерпеливо дергать ногой. Появилась Сара Абрамовна Шмодт, но, приглядевшись, можно было узнать в ней переодетого Кабакова. Гости страшно шумели, так что нельзя было ничего разобрать. Тише всех говорил Сорокин, но его слова только и можно было расслышать в этом грохоте. Он высказывал какую-то мысль, но так как слова произносились с интервалом в пять минут, за этой мыслью никак невозможно было уследить. Многие гости рассматривали Ваши работы, развешенные на стенах. «В этой работе вы совсем не похожи на себя», – заметил Кютценбах, указывая на висящее существо. «Да, – ответили Вы, стараясь не смотреть в честные голубые глаза старого Кютценбаха, – в этой работе я экспериментировал». В этот момент близорукий Плясунков, желая лучше рассмотреть ту работу, о которой шла речь, приблизил к ней свое лицо, и существо впилось ему в нос. Раздался душераздирающий крик. Все гости толпой бросились вон из комнаты, несмотря на уверения Сары Абрамовны, что все здесь происходящее лишь социальное явление. Остался один Каспаров, который сидел над шахматной доской, глубоко задумавшись. Он готовился к решающей партии с Вами. Вы сели напротив него, и игра началась. Но вся сила Каспарова состояла в ловкости его ног. Во время игры он сплетал ноги таким образом, что мысли вытягивались из левой ступни противника и втекали в правую ступню Каспарова. Однако теперь ему мешал шнурок, привязанный Монастырским. Пришлось ему пожертвовать собственную пешку: он подбросил ее и ловко поймал ртом, а затем с хрустом разжевал и проглотил. Это не помогло, и Каспаров съел одну за другой все свои фигуры, после чего сдался. Покончив с ним, Вы сели за письменный стол и, как я надеюсь, стали мне писать ответ на это письмо. Желаю Вам всего, всего хорошего!

До свидания.

Ваш

г-н Кегель-Пепперштейн.

18 июля 1983 года

Глава сорок девятая

Прощание с Брежневым

Новый, 1983 год мы (то есть папа, Милена и я) встречали на вилле бывшего министра Галушки. Этот человек, наделенный аппетитной фамилией, служил министром иностранных дел в правительстве Дубчека. То есть в правительстве Пражской весны, решившемся на смелый эксперимент – осуществление проекта «социализма с человеческим лицом». После того как танки государств Варшавского блока в 1968 году положили конец этому эксперименту, все правительство Дубчека было отправлено в отставку. Их исключили из компартии и полностью отстранили не только от власти, но и от какой-либо политической деятельности. Тем не менее поступили с ними по советским меркам достаточно мягко: не только не расстреляли и не посадили, но даже министерские виллы оставили. На том новогоднем празднике присутствовало несколько человек из того свергнутого правительства. Все это были пожилые люди, достаточно бодрые, остроумные и даже отчасти веселые. Хотя их тотально отстранили от дел, да и чехословацкие спецслужбы следили за ними неусыпно, но они, по-видимому, не особо впадали в депрессию на своих виллах. Во всяком случае, вида не показывали. По складу своего мышления они оставались политиками до мозга костей, пристально следили за всеми политическими событиями в мире и оживленно их обсуждали. На вилле экс-министра имелся личный кинозал. В качестве новогоднего десерта Галушка смонтировал и показал своим гостям документальный фильм о событиях уходящего 1982 года. Документальные съемки сопровождались закадровыми комментариями самого экс-министра, опытного дипломата и политического аналитика. Кстати, отлично смонтированный и весьма занимательный фильм – часа на полтора, не меньше. Помню, я с увлечением взирал на экран, сидя в глубоком кресле в этом темном приватном кинозале и потягивая новогоднее шампанское. Ни до, ни после этого я никогда не встречал новые года в столь политизированном контексте. Итак, что мы увидели тогда, на том экране? Какие события взволновали мир в 1982 году?

Главным событием того года, безусловно, стала смерть Брежнева. Я прекрасно помню тот ясный пражский день, 10 октября 1982 года, когда новость эта прозвучала. Меня сразу же отправили с архаическим жбаном в пивную к «Чешскому льву». И горьким чешским пивком помянули мы Леонида Ильича. Папа с Миленой обрадовались этому печальному известию: Брежнева они не любили, и смерть его пробуждала в них надежду (впрочем, достаточно зыбкую) на возможные политические перемены. А я? Я, конечно, радовался вместе с ними, я счастлив был видеть их ликующие лица, но в глубине души мне было грустно.

Я понимал, что заканчивается некая эпоха, – и я не ликовал по этому поводу. Я родился на втором году брежневского царствования и всю мою жизнь до описываемого момента жил при Брежневе. И, в общем-то, я втайне симпатизировал этому старцу. Даже, можно сказать, отчасти любил его. В этой тайной симпатии я вряд ли смог бы признаться тогда кому-либо из своих знакомых. В той среде, где я вырос, Брежнев был, мягко говоря, непопулярен. И все же, являясь главой пугающей советской системы, сам Брежнев не внушал страха. Над ним принято было смеяться. Где-то посередине своего правления он впал в отъехавшее, маразматическое состояние, и это сделало его героем бесчисленных анекдотов. Я до сих пор обожаю и часто рассказываю или цитирую анекдоты из этого великолепного маразматического брежневского цикла – с течением времени, утратив актуальное политическое звучание, эти анекдоты превратились в подобия дзенских коанов.

Никому не приходило в голову, что состояние, в котором пребывал Брежнев в последнее десятилетие своей жизни, заслуживает скорее сострадания, чем насмешки. В моих тогдашних глазах это особое состояние сознания сообщало ему не только комизм, но и величие.

Трансформация произошла с ним в 1972 году. Мне тогда было шесть лет, поэтому в мое сознание Брежнев вошел уже «воспарившим», полубожественно отстраненным. Впрочем, иногда сквозь черно-белый телевизионный экран можно было наблюдать, как фрагментами, осколками просвечивает и посверкивает сквозь него прежний Брежнев – жизнерадостный гурман, любвеобильный любимец женщин, чернобровый обаян.

Не так давно, а именно летом 2019 года, я словно бы познакомился с Брежневым заново. Тем летом, живя в подмосковном поселке Николина Гора, я часто зависал у своего друга Вовы Липницкого на даче, которую построил его дедушка Суходрев. И там, на этой прекрасной и волшебной даче, я вдруг встретился с иным Брежневым – таким, каким был он до своего преображения в 1972 году. Произошла эта встреча благодаря самодельным фотографическим альбомам Суходрева.

Суходрев был значительной фигурой. Главный переводчик сначала Хрущева, потом Брежнева, затем Горбачева. В течение многих лет своей сверхответственной деятельности он изготовлял невероятные альбомы, вклеивая туда фотодокументацию всех важнейших правительственных переговоров и мероприятий, в которых он принимал участие в качестве переводчика. При этом он выбирал фотографии неформальные, живые – те, которые, как правило, не попадали в газеты и в официальные фотоотчеты. Фотографии в альбомах Суходрева сопровождаются короткими его собственными комментариями. Таких альбомов он сделал штук тридцать. В том числе имеется целая полка альбомов, посвященных Брежневу: Леонид Ильич с Киссинджером на охоте, тусовки в Белом доме, в Индии, Египте, Китае, на Кубе… На этих великолепных фотографиях Брежнев меня просто очаровал. Миф о советской скованности развеялся в пыль: Брежнев танцует, Брежнев целуется взасос со всеми подряд, Брежнев хохочет, лукавит, иронизирует, флиртует. Образ витальный, дико обаятельный, игривый. В общем, роскошный.

Думаю, брежневский период, необдуманно названный «застоем», был достаточно ценным во многих отношениях. И вот этот период закончился. И я сидел в темном кинозале на вилле бывшего министра и смотрел хронику того года, который стал последним для Брежнева и его эпохи. Вокруг меня сидели люди, у которых не было причин испытывать к Брежневу теплые чувства, хотя многие из них знали его лично. Во всяком случае, хозяин виллы Галушка, будучи министром иностранных дел Чехословакии, конечно, не раз встречался с Брежневым. Мы смотрели кадры погребального церемониала на Красной площади – мир цепенеющий, уходящий не без величия. Но потом замелькали другие кадры: война на Фолклендских островах, война в Афганистане, резня в Бейруте, старое голливудское лицо Рональда Рейгана. Менахем Бегин в образе скромного советского инженера в крупных очках. Военное положение в Никарагуа. Френсис Пим сменяет лорда Каррингтона на посту министра иностранных дел Великобритании. Казнь убийц Анвара Садата в Каире. Беспорядки в Гданьске. Затопление аргентинского крейсера «Генерал Бельграно». Папа Римский служит мессу вместе с английскими и аргентинскими епископами. Ирано-иракская война.

Люди, как у них заведено, убивают, калечат и терзают друг друга. Одновременно поют песни, строят дома, совершают научные открытия, пишут музыку, романы и картины, устанавливают спортивные рекорды. Что ты будешь с ними делать? Хочется по-старушечьи подпереть подбородок кулачком и глядеть на них, сокрушенно покачивая головой. Ох, шебутные… Все куролесят, и нет на них никакого угомону.

Глава пятидесятая

Сватовство майора

Вспомним об иконописном отроке по имени Алешенька Литовцев. Выше мне случилось упомянуть, что этот юноша несколько раз сыграл значительную роль в моей судьбе. В предшествующих главах романа я уже предоставил любезному читателю два примера такого судьбоносного участия. Шаловливо-хулиганский срыв спиритического сеанса в подвале дома творчества «Малеевка», инициированный Алешенькой, стал предвестием моего глубокого погружения в стихию спиритизма. Затем благодаря алешенькиной мамаше я поступил учиться в легендарную школу № 127 в Дегтярном переулке. Этими двумя важными моментами литовцевское влияние на биографический узор моего существования не ограничилось. Так вышло, что я чуть было не женился по его милости. Впрочем, все же не женился, но сделал одной девушке предложение руки и сердца. Причем находился я в тот момент в таком особенном состоянии, что немедленно забыл о своем предложении.

Случилось это в мае 1989 года, незадолго до того, как стукнуло мне двадцать три. Как-то раз я сидел у себя дома на Речном вокзале, и тут ко мне зашел в гости Литовцев. С восторгом он стал рассказывать мне об одном химическом препарате, превознося его на все лады. Он пылко утверждал, что я просто обязан отведать этот эликсир. Сразу скажу, что речь зашла о препарате, настолько опасном для человеческого здоровья, что даже не хочу называть его по имени. Но я был той весной оголтелым экспериментатором, поэтому сразу согласился испробовать зелье, вызвавшее восторг в сердце Алешеньки. Мы договорились, что на следующий день, часа в два дневного времени, он зайдет ко мне с препаратом и я испробую хваленое вещество.

На следующее утро я уже ничего не помнил о нашей договоренности. Поэтому слегка вздрогнул, когда ровно в 14:00 раздался дверной звонок. Обычно я принимал гостей в более поздние часы. В этот же ранний (по моим тогдашним представлениям) час мне вовсе не хотелось ни видеть Литовцева, ни дегустировать неведомый препарат. Ругая себя за то, что договорился с ним, я нехотя поплелся открывать дверь, за которой ожидал увидеть знакомый мне иконописный лик. Каково же было мое изумление (быстро переходящее в ужас), когда в мою квартиру влилась целая вереница персонажей, причем один другого чудовищнее. Первым вдвинулся в тесную прихожую шкафообразный парень (вскоре выяснилось, что зовут его Саша), чей гипермассивный торс обтягивала тельняшка, излучающая едкий смрад такой мощи, что я чуть не пошатнулся. Он улыбался во весь рот, выказывая единственный зуб, чьим наличием, по-видимому, гордился. Толстые руки его покрывали татуировки. За Сашей шагал высоченный и как бы высушенный пацан, чья маленькая головка почти достигала до потолка. Лет не более девятнадцати, но личико истерзано жизнью настолько, что не удавалось рассмотреть его черты. Это был Митя. За Митей показался Артурчик – расхлябанный, непостижимо надменный. Когда он изящным жестом отбрасывал с лица длинные немытые потоки своих черных волос, обнажалась мордочка высокомерного мертвеца, снисходительно взирающего на мир из невидимой могилы.

Замыкал гирлянду Алешенька Литовцев в красной куртке с начисто оторванным рукавом. Свежеоторванный рукав привольно лежал у него на плече, а под глазом красовался молодой фингал. Оказалось, на подходах к моему дому он зацепился с каким-то чувачком, в результате пострадали рукав и глаз.

Я взирал на моих гостей потрясенным взором: столь фактурных ребят я, пожалуй, прежде не встречал на своем жизненном пути. Но уже через несколько минут я перестал думать о том, насколько яркими персонажами порою радует нас жизнь.

Через несколько минут я лежал в своей комнате один (ребята возились на кухне) и внимал органной фуге Баха. Все мое тело изнутри омывал аромат горной фиалки. И весь мир состоял из одной лишь безграничной свежести: даже старые книги в шкафах моей комнаты казались новорожденными, а маленькая икона на стене, изображающая усекновение главы Иоанна Крестителя, настолько пропиталась теплым солнечным светом, что даже усекновенная глава обернулась лепестком благоухающего цветка. Хохот радости застывал на моих губах, скованный восторженным изумлением. Я вышел на балкон – волшебный майский день предстал передо мной. Соки, бегущие по капиллярам зеленых листьев и древесных стволов, струились сквозь меня, перемешанные со светом. Никаких галлюцинаций, одна лишь свежая ясность, как в детстве во время долгих скольжений на лыжах сквозь заснеженный лес. Сердце вырабатывало любовь в таких необузданных объемах, что я ощутил совершенную необходимость увидеть перед собой прекрасное девичье существо. Я тут же позвонил одной своей приятельнице и назначил ей свидание в центре города. Я оделся во все белое – белая рубашка, белоснежные штаны, ангельской белизны кроссовки. В образе донельзя просветленного ангела я покинул свою квартиру, гостеприимно оставив в ней четырех поразительных парней, чей гротескный облик уже не казался мне тревожащим. Забегая вперед, сразу скажу, что мое внезапное доверие к ним меня не подвело: эти яркие персонажи зависли у меня дня на три, и в течение этих трех дней я почти постоянно отсутствовал. За эти три дня они ничего не испортили, не украли, вообще не оставили после себя никаких разрушений, если не считать специфической химической вони, которой они пропитали мою кухню. Эту вонь я затем истребил посредством открытых окон и непальских воскурений, размышляя при этом о тех таинственных и парадоксальных причинно-следственных связях, что соединяли этот тяжеловесный смрад с пронзительно-весенним ароматом горной фиалки, переполнявшим мой организм в день моего неожиданного сватовства.

По дороге к месту назначенного свидания я приобрел букетик цветов – фиалки мне не подвернулись, но было нечто подобное: возможно, ландыши.

Как поется в песне:

Ты сегодня мне принес

Не букет из алых роз,

Не тюльпаны и не лилии,

Подарил сегодня ты

Эти скромные цветы,

А они такие милые…

Я одарил светловолосую девочку этими скромными и милыми цветами, а заодно огорошил ее внезапным предложением руки и сердца (внезапным как для нее, так и для меня). Конечно, девочка не пребывала в тот момент в настолько экзальтированном состоянии, в каком пребывал я, поэтому осторожно ответила, что поразмыслит над моим предложением. Тем не менее мое восторженное состояние отчасти ей передалось, да и вообще мой белоснежный и вдохновенный облик в сочетании с белоснежными цветами, в сочетании с волшебным майским днем – все это способствовало радости, так что мы экстатически погуляли, время от времени целуясь в различных точках пространства. Бродили по переулкам, тихим и разомлевшим, затем забрели на территорию бывшего имения графов Разумовских (это на улице Казакова недалеко от церкви, которую Казаков же и построил). В этой усадьбе размещался какой-то биологический институт, обогащенный теплицами. Помню, мы долго вглядывались в туманные растения сквозь стекла теплиц. И в теплицах отразились наши теплые лица. Растения в тот день особенно занимали меня.

Затем девочка уехала (ей надо было спешить куда-то по учебным делам), я же остался на какое-то время один среди зданий и деревьев, и все они казались мне немыслимо прекрасными.

Ночь с 14 на 15 марта 2021 года (Прощеное воскресенье).

Сон: Вижу Настю В., она голая, с короткими волосами. Затем вижу за окном сценку: на ветвях дерева (дерево сразу за окном) сидит небольшая живая обезьяна зеленоватого цвета и играет с игрушечной обезьяной, тоже зеленой. У живой обезьяны в руках бутылка с водой, и она поит игрушечную обезьяну (вода течет по игрушечному телу). Вдруг обезьяна швыряет в меня игруш. обезьяну. Она тяжелая, влажная. Ощущение удара игрушкой очень реальное. Вслед за этим реал. обезьяна впрыгивает в комнату и напрыгивает на меня. Хочет играть. Она не больше кошки.

Затем снился Ленин. Он участвует в мотозабеге, состоящем из красных одинаковых пластиковых автомобильчиков. Перед этим он спрашивает меня: «Батенька, вы что предпочитаете: ELLE или EMMANUELLE (Элль или Эммануэль)?»

Я назвал эту главу «Сватовство майора» в честь одного из живописных шедевров русского бидермайера. Но я поскромничал – к моменту моего весеннего сватовства в мае 1989 года я состоял в более высоких чинах, несмотря на двадцатидвухлетний свой возраст. А именно являлся не майором, а генерал-майором. Правда, звание это относилось к весьма фантомной иерархии, но все равно я ожидал, что жизнь проявит уважение к моим чинам. Так что следовало бы назвать эту главу «Сватовство генерал-майора».

«Follow the second way in case you choose between Honesty and Modesty» – так наставлял меня один премудрый швейцарский старец, некогда занимавший высокий государственный пост в свободолюбивой Гельвеции. К сожалению, я не вполне прилежно следовал этому ценному совету и в юношеской своей гордыне возражал опытному политику, говоря: «I am shy, but not modest». Это свойство характера (to be more shy rather than modest) не всегда доводило меня до добра, но какая может быть скромность, дорогие господа офицеры, когда я уже в двадцать один год сделался генерал-майором? А еще через три года после этого поднялся в своем карьерном росте до генерала армии. То есть стал без пяти минут маршалом. Впрочем, маршальского чина я так и не удостоился, хотя труды Маршалла Маклюэна изучал.

Так что же это была за фантомная военная (точнее, псевдовоенная) иерархия, одарившая меня в столь юном возрасте столь сверкающими, но невидимыми погонами? Иерархию эту придумали на волне игрового энтузиазма Андрей Викторович Монастырский и Владимир Георгиевич Сорокин. Поначалу участвовал в этой затее и Свен Гуйдович Гундлах. Первые свои приказы о назначениях они подписывали так: Сиси, Сисяры, Сисярища. Использовались и другие военные имена. Некоторые важные документы Андрей Викторович подписывал «Девушка с небольшим хуем». Свен от этого дела как-то быстро отошел, и в дальнейшем составлением иерархий занимались в основном Монастырский и Сорокин. Надо сказать, что, несмотря на сугубо поэтический и пародийный характер этой деятельности, детские эти иерархии немало волновали умы и сердца московского артистического андеграунда. В целом в иерархиях значилось человек тридцать. Меньше всего рядовых – человек шесть, не более.

Мифологическим источником этих иерархий являлся вымышленный персонаж астрального происхождения по имени Аэромонах Сергий. Поэтому иерархии так и назывались – «Иерархии Аэромонаха Сергия». Хотя внешний облик этого исихаста никогда не описывался, я всегда представлял его себе в виде гигантского замороженного старца, парящего где-то в верхних слоях стратосферы (слово «стратосфера» недаром состоит в родстве со словом «архистратиг»). Там он левитирует, раскинув синие длани крестом, в хрустящей от ледяных кристаллов рясе схимника, с гроздью остроконечных сосулек в инеистой бороде. Его лицо, длинное и изборожденное смыслами, как гностический трактат, излучает безучастное величие, присущее обледенелым бревнам и заснеженным пням. Присуждая очередное воинское звание, Монастырский и Сорокин обычно вручали человеку, получающему новый чин в иерархии, так называемое Подношение Аэромонаха Сергия. Это еще называлось «поднести на блюде». Подношение, как правило, представляло собой самодельную роскошно оформленную папку, где находилось извещение о новой должности, к которому прилагалась поэма Аэромонаха Сергия, посвященная персонажу, возводимому в новый чин. Поэмы Аэромонаха бывали неизменно чудовищно непристойны, что не умаляло их поэтического величия.

Вскоре после наступления 1988 года Андрей Викторович и Владимир Георгиевич торжественно преподнесли мне такое подношение – папку, переплетенную в бархат, с позолоченным железнодорожным значком на обложке: золотое колесо с золотыми крыльями. С такими значками ходили (а может, и до сих пор ходят) проводники РЖД. В папке несколько плотных листов, грамота о назначении, декорированная вклеенными вырезками из старых модных журналов, на вырезках девушки-модели в нижнем белье и в шубах. Ну и, конечно же, поэма – великолепное стихотворное поздравление с чином генерал-майора. Чудесное стихотворение так полюбилось мне, что я заучил его наизусть и часто за алкоголем развлекал чтением вслух своих приятельниц, особенно если те были скромницами из нежных интеллигентных семейств. Нынче вспоминаю лишь осколки из этой поэмы:

Показывая волосатость

И жирнотрясие мудей,

Кричит он: «Где былая святость

Домашней юности моей?»

Оставшись в одиночестве после своего неожиданного экстатического сватовства, блуждая по дворикам и улочкам, я заметил, что в голове моей стали возникать сложные философские завихрения, то есть некие кристаллические структуры интеллигибельного свойства стали выстраиваться перед моим мысленным взором. Состояние продолжало изумлять своей хрустальной ясностью. Романтический пыл, выплеснутый в ландышах и поцелуях, уступил место философскому энтузиазму. Мне захотелось встретиться с кем-нибудь из моих соратников по «Медгерменевтике», чтобы провести мощное обсуждение дискурсивных горизонтов, разверзающихся перед нашей группой. Я зашел к Лейдерману на Садово-Черногрязскую. Он снимал две комнаты в коммуналке, выходящие окнами на Садовое кольцо. Стекла этих окон почти утратили прозрачность от дорожной пыли, но все же некий корневой уют присутствовал в этих комнатах: классический ковер на стене, трюмо, стол под бахромчатой скатертью, утлый телевизор. Ортодоксальный интерьер. Имелся и проигрыватель для виниловых дисков. В тот день мы слушали Шостаковича, симфонию «1917 год». Параллельно писали текст под названием «На железном ветру психоделики». Текст задумывался как предисловие к нашей книге о Шерлоке Холмсе («Идеотехника и рекреация»). Эпиграфом к нашему тексту мы поставили стишок какого-то советского поэта:

Нам в эти лихие годы

На железном стоять ветру,

Под кипящий вал непогоды

Подставлять неокрепшую грудь.

Предчувствие нас не обмануло: годы надвигались действительно лихие, шальные и при этом веселые.

В какой-то момент я слегка отключился, забывшись недолгим сном на продавленном диване. Проснувшись, подумал о Ленине. Большевик Валентинов в своих воспоминаниях писал о том, что Ленина часто настигал короткий и неожиданный сон. Иногда во время осенних прогулок Владимир Ильич падал в слякоть и мгновенно засыпал поистине мертвым сном. Спал он обычно недолго, минут пятнадцать-двадцать, но разбудить его в это время не было никакой возможности. Потом он так же внезапно и резко просыпался и вскакивал на ноги, совершенно бодрый и полный сил.

В Польше, где Ленин некоторое время жил, соседские дети прозвали его «дрыхалкой». Об этом свидетельствует Н. Крупская.

Я написал еще один фрагмент о Холмсе, после чего я был как бы «подхвачен» напряженными и патетическими звуками музыки и «вынесен» из уютной, ярко освещенной комнаты в темные, большие и сложно разветвленные пространства коммунальной квартиры. Меня потянуло в темноту опустошенной коммунальности: я оказался в длинном и совершенно темном коридоре, в конце которого косо падал свет из кухни. Пройдя по коридору по направлению к уборной, я увидел ряд «подчеркнуто детских» предметов, они стояли короткой цепочкой, образуя собой как бы некий «набор» в состоянии «боевой готовности»: мяч, санки, обруч и воздушный шарик ярко-зеленого, ядовитого цвета. Шарик, будучи легким и надутым, предстал предо мной таким же статичным и застывшим в своей статуарности, как и остальные предметы. Он был серьезным и сосредоточенным. Казалось, его невозможно подкинуть или поддать ногой. Я поймал себя на том, что мое сознание, поверхностно воспламененное обсуждением жанровых особенностей детектива, воспринимает эти предметы как «улики», как свидетельства о целых конгломератах событий, которые происходили и будут происходить. Боковым зрением я увидел пустую освещенную кухню, где на плите кипел чайник. Вокруг него размещались фантомные версии чаепитий, проеденные, будто молью, всевозможными «завязками» и «развязками». Я вошел в уборную и, закрыв за собой дверь, стал рассматривать два плаката, повешенные на ее внутренней стороне. На верхнем большом плакате были изображены фрукты и стакан с сияющей золотой жидкостью, по центру шла надпись из массивных золотых букв «СОКИ». Внизу висел маленький плакатик, где карикатурный персонаж спускал воду в унитазе, под этой сценкой тянулась разноцветная подпись «БЕСКУЛЬТУРЬЕ – ВРАГ ПЕРЕСТРОЙКИ», и буквами поменьше:

Тот перестройке помогает,

Кто аккуратно за собой

сливает!

А кто оставил за собой

бардак,

Тот перестройке нашей

Злейший враг!

Покинув клозет, я вошел в ванную, чтобы помыть руки. На зеркальной полочке лежала щетка, щетиной кверху, а на щетине были доверчиво разложены несколько серебряных украшений – три тонких кольца: одно с каким-то камнем, другое витое и третье в виде змейки с лукаво приподнятой головкой. Затем, через темный коридор, я вернулся в комнату, как бы совершив некую экспедицию, предполагающую определенную отчетность. За это время пластинка перестала играть, и мне снова пришлось приступить к писанию текста о Холмсе. Помню, я сравнивал его со Штирлицем: частный детектив и агент – две полярные фигуры.

Наркоман и меломан Холмс с его «мягкой улыбкой» и «влажными глазами» интересен нам как «психоделический контрреволюционер», всегда готовый обрушить безжалостный удар хлыста на онейроидную «белую женственную руку».

Однако почему мы так интересуемся Штирлицем? Ведь не менее извилистые «коридоры смыслов» можно найти в любом другом сериале.

Когда сериал о Штирлице показывали в первый раз (я имею в виду – первый раз в моей жизни), я лежал в больнице с подозрением на туберкулез (это подозрение долгие годы висело над моим болезненным детством). Распорядок больницы наслаивался на телепрограмму таким образом, что посмотреть можно было только начало каждой серии. Затем всех нас отправляли в палату спать. Сквозь закрытую дверь палаты доносился приглушенный отзвук телевизионных голосов. Лежа в темноте, я старался узнавать их, различал интонации Мюллера и Шелленберга, старался угадать, что там происходит, угадывал напряженные моменты по характеру музыки. И, естественно, не спал, пока не начинала звучать песня «Не думай о секундах свысока», завершающая каждую серию. Иногда вместо этой песни звучала другая – «Боль моя, ты покинь меня…».

Есть что-то невероятно завораживающее в этих сериалах, в этих нанизывающихся друг на друга, расчлененных мгновениях. Самые серьезные суицидальные проекты могут быть отложены для того, чтобы посмотреть следующую серию. В такого рода сериалах имеется какой-то неявный, глубоко запрятанный, антидепрессивный крючок, что и заставляет нас интересоваться ими. И еще то странное обстоятельство, что такой фильм никогда не удается посмотреть целиком, с начала до конца, в нем всегда остаются ускользнувшие эпизоды, куски, целые серии, что делает пространство сериала бесконечным и тотально интригующим.

В другой раз, тоже в детстве, когда показывали «Семнадцать мгновений», я находился в квартире, где не было телевизора. И я занимался таким странным вуайеризмом: я брал бинокль и направлял его на одно из окон противостоящего дома, где синел экранчик телевизора, и иногда подолгу следил за немым перемещением отдаленных фигурок на экране: проезжают черные блестящие автомобили, Штирлиц идет в длинном кожаном пальто по весенней берлинской улице… Я подглядывал за фильмом, смотрел из-за плеча чужой комнаты, ухватывая краем глаза чьи-то очки, отражающие синий свет телевизора, чью-то руку на подлокотнике кресла, угол стола, нарушающий идеальную форму экрана с его закругленными уголками. И иногда сквозь темное вечернее пространство между домами прямо на меня глядели пристальные и скорбные глаза Штирлица, немного раскосые, черные, с припухшими веками, как бы слегка затекшие, в которых проступала трогательность агента, щемящая печаль рассеченной надвое игрушки.

Глаза Штирлица, скорбные, игрушечные и пристальные!

Экранчики телевизоров транслируют свои сериалы внутрь комнаток жизни. Они преломляются и продолжаются в «комнатках бреда», будь то электрические координационные центры психоделических Агентур или бархатные кибитки блаженного отдохновения. Нам ничего не остается, как только затащить их еще и в «комнатки искусства», чтобы затем обеспечить их присутствие, их свечение, и в обетованных комнатках посмертного существования. Там, в этих иномирных комнатках, в закутках трансцендентных коммуналок, вечно наблюдать из темноты чужие приключения.

Глава пятьдесят первая

Пустое «я»

Я уже упоминал в этих записках о своем увлечении философией. Увлечение это длилось долго, более тридцати лет. Зародилось оно в начале восьмидесятых после того, как посетило меня сновидение, в котором я неожиданно узнал о себе, что являюсь автором философского трактата о пиве. Но я уже рассказывал об этом сновидении, да и пиву уделил должное внимание (в пражской главе). Угасло же это долгое увлечение уже в середине нулевых. А вот почему угасло – на этот вопрос я не нахожу внятного ответа.

Я долго, очень долго пребывал в искреннем убеждении, что до скончания моих дней буду с удовольствием и увлечением читать философские сочинения, а также время от времени их писать. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает.

Охладел ли я к философии так же, как в свое время охладел к нумизматике, филателии, спиритизму и католическому богословию? Возможно. Конечно, я и сейчас могу из любознательности или из вежливости прочитать то или иное философское сочинение. Могу и написать философский текст, если меня попросят. И все же сам по себе философский текст (неважно, читаю ли я его или пишу) более не служит источником моего наслаждения.

Свидетельствует ли это о некотором подспудном разочаровании в усилиях человеческой мысли? Может быть, и так. А может, это свидетельствует вовсе не о разочаровании, а о чем-то еще? Не знаю. Видимо, я настолько сильно охладел к философскому тексту, что даже анализ причин этого охлаждения меня не слишком занимает.

Теперь я с увлечением читаю женские детективы. Неведомые мне женщины, мастеровито изготовляющие непритязательные детективные повествования, вытеснили из моей души Платона, Канта и Декарта, а также Кьеркегора, Гуссерля, Хайдеггера, Лакана, Делёза, Фуко, Дерриду, Бодрийяра, и так вплоть до парней с такими замечательными фамилиями, как Бадью или Бухло. А ведь раньше я с увлечением читал всех упомянутых авторов, как, впрочем, еще многих не упомянутых. Пил бухло из бадьи, так сказать. Я вовсе не утратил уважения к этим замечательным авторам, но философская текстуальность как-то перестала впирать меня.

Думаю, что это связано с ухудшением моего самочувствия. Кто-то из греков (возможно даже, Сократ или Платон) говорил: чтобы любить философию, надо быть молодым и здоровым. Даже если выяснится, что никто такого не говорил и что я эту фразу сам придумал, даже в этом случае считаю эту мысль не лишенной бездонной глубины. Мы не можем простить мыслителям, что они – не врачи. В тех же случаях, когда мы все же опознаем в них врачей, тогда мы радуемся.

Итак, когда я был молодым и здоровым, тогда любил я философию. В детстве я называл «философией» жидкость, остающуюся в миске после салата. Для домашнего обеда, а иногда и ради ужина, рассчитанного на несколько человек, обычно нарубают большую миску салата: крошат огурцы, кромсают редис, режут помидоры крупными кусками, туда же отправляется и болгарский перец двух цветов – ярко-желтый или же ярко-красный. Все это посыпают рубленым укропом, петрушкой, кинзой, может проскользнуть даже и руккола. Только, прошу, воздержитесь от лука! В пизду этого ебаного Чиполлино, он же экстремист, он же коммуняка, он не уважает синьора Помидора, достойнейшего человека с красной головой! Поэтому смело шлите на хуй этого прохиндея и политического авантюриста Чиполлино, иначе он жестко обломает вам весь кайф! Нарубив же всех остальных, залейте весь этот райский ландшафт оливковым маслом, а затем раскладывайте по тарелкам и жрите. Незабываемые и возвышенные ощущения вам гарантированы. После всей этой овощной оргии остается на дне главной миски волшебная жидкость – эссенция салатного блаженства. Именно ее я и называл «философией» и всегда требовал, чтобы за мной сохранялось священное право выпить эту философию до последней капли, – я хватал опустошенную миску двумя руками и опрокидывал себе в рот. И тут же отлавливались ощущения неописуемые! Если сам по себе салат – это квинтэссенция блаженства, то что говорить о философии! Это не просто эссенция, это эссенция эссенций, поистине священное пойло, рассказать о котором можно лишь в трепетнейшем стихе!

Но кроме только что описанных овощных оргий, имеются еще более изысканные вариации, которые я назвал бы монохромными (а также можно, при желании, называть эти вариации монологами или же монографиями). Речь идет о тертой моркови. Этому лакомству я в течение всего своего детства придавал (да и сейчас придаю) абсолютно сакральный, привилегированный статус. Даже еще более сакральный и привилегированный, чем в случае с клюквой в сахаре. Берешь морковку, трешь ее на терке. Затем выжимаешь в нее некоторое количество лимонного сока и добавляешь мед. Вот и весь нехитрый рецепт вознесения в райские сферы. Тертая морковка – это, собственно, и есть венец человеческой цивилизации. После пожирания этой божественной массы на дне фарфоровой или фаянсовой емкости вы сможете обнаружить еще одну философию – несколько иную, чем та, что остается после истребления овощного салата. Это морковно-лимонная, кисло-сладкая философия. Но душа, восхищенная этим эликсиром, может посетовать на бедность слов, ибо определение «кисло-сладкий» не в силах передать эффект морковно-лимонного эйфорического воспарения.

Я настолько обожал тертую морковку с лимоном и медом, что иногда называл философией не только лишь ту эссенциальную жидкость, что оставалась после поедания этого лакомства, но и все лакомство в целом.

В общем, я решительно отказываюсь от заявления, прозвучавшего в начале этой главы, о том, что я, дескать, разлюбил философию. Конечно, это гнусная ложь, это самопоклеп, и я в ужасе закрываю глаза своими руками, чтобы только не видеть тех недостойных строк, которые составляют начало данной главы. И если вам вдруг понадобится для каких-то целей обнаружить во мне философа, то достаточно поднести мне блюдце натертой моркови – и тут же перед вами обнаружится философ, возможно, с несколько оранжевым ртом.

Конечно же, я философ, да еще какой! Прямо скажем – пиздатейший. Ведь философия – это любовь к мудрости, любовь к Софии, а мою возлюбленную зовут Соня, и ей собираюсь я посвятить весь этот роман, снабдив его следующей надписью: «Посвящаю любимой Соне, которой рассказываю все эти истории, прежде чем их записать».

Если говорить обо мне как о создателе философских текстов, то надо сказать, что эти тексты писались мной в основном в рамках деятельности нашей группы «Инспекция "Медицинская герменевтика"». Группа была, с одной стороны, художественной, с другой же стороны философской, точнее философствующей. Что вылилось в многотомный корпус текстов «МГ», известных всем под названием «Пустотный Канон». Как ни странно, из этих двенадцати томов опубликованы только два. Прочие же десять томов публикуются на небесах.

Пиком этих текстуальных экзальтаций стало для меня лето 1988 года. Мне было 22 года, и я проводил то лето в Коктебеле, купаясь в море и в бесчисленных блаженствах. Лето выдалось в духе «под сенью девушек в цвету». В романе Пруста описано общение героя с воздушной стайкой цветущих девушек в приморском курортном местечке Бальбек. Коктебель, безусловно, был нашим Бальбеком, даже имена этих зачарованных прибрежных селений звучат сходно – Коктебель и Бальбек. И я тоже, как герой Пруста, окружил себя волшебной девичьей стайкой – пять прекрасных и очаровательных девочек. Весь август я был с ними неразлучен, мы везде ходили вместе – я и пять моих невест. Их иначе и не называли, кроме как «Пашкины невесты». Весь Коктебель прикалывался над нами: «Вот идет Паша и пять его невест». Если меня куда-нибудь звали, то неизменно добавляли: «Приходи со своими невестами». Ну это и понятно – я никуда без них не ходил. Да и какой смысл идти куда-то без моих обожаемых невест? Конечно, я понимал, что в какой-то момент мне суждено влюбиться в одну из них, и не на шутку, но до поры до времени мне удавалось воспринимать эту стайку как единое целое, как единое живое и смешливое существо с пятью волшебными лицами. Несмотря на то, что я был предельно (или же беспредельно) погружен в это общение с околдовавшей меня стайкой, я все же каждый день проводил два часа в одиночестве, сидя на лавочке в писательском парке возле недействующего фонтана, имеющего форму охристой скалы, громоздящейся посреди круглого бассейна. Иногда этот фонтан все же действовал, и тогда скала представала предо мной увлажненной, блестящей и гораздо более темной, чем в те часы, когда она оставалась сухой и фрагментарно раскаленной солнцем. Там, сидя на этой старинной лавке, чем-то похожей на лодку, я писал большой философский текст под названием «Белая кошка». Должно быть, некая белоснежная лапка коснулась моего сознания и вдохновила меня на написание этого текста, который и до сих пор склонен я считать наиболее фундаментальным среди моих философских сочинений.

Текст настолько насыщен специальной терминологией (в основном мною же и придуманной), что обречен остаться почти полностью непрозрачным для большинства читателей – даже для тех, что причисляют себя к интеллектуалам. С тех давних пор текст этот уже два раза был опубликован, но я убежден, что в мире существует не более семи человек, которые смогли прочитать его целиком. И все эти семеро смелых, самоотверженно ознакомившихся с «Белой кошкой», скорее всего, были бы изумлены, узнав о том, в каком счастливом состоянии я писал свое инструментальное исследование.

Я не хочу вас особенно пугать, но должен заявить прямолинейно: я собираюсь ознакомить вас с небольшим (но увесистым) фрагментом из «Белой кошки». Знаю, что, узнав об этом, вы уже в панике царапаете свое лицо длинными перламутровыми когтями. Но – ничего не поделаешь – таковы суровые нравы наших времен. Придется вам ознакомиться с фрагментом, озаглавленным «Пустое "я"». Вы в ужасе? Да, я понимаю ваши чувства, но не моя вина, что жизнь не всегда обходится с вами так нежно, как она обходилась со мной летом 1988 года.

«Пустое "я"» находится на поверхности, но оно не есть поверхность. Однако нельзя сказать – «пустое "я"» лежит на поверхности», поскольку тогда следовало бы предположить, что «пустое "я"» иноприродно поверхности, наложено на нее. «Пустое "я"» – это не поверхность и не лежащее на поверхности, – это то место, которое лежащее на поверхности занимает на поверхности. Подобно тому, как буквы, написанные на стекле, занимают место на поверхности стекла – то, о чем мы говорим, не является стеклом и не является записью на стекле, но тем местом, которое занимает надпись.

Таким образом, «пустое "я"» постоянно и непременно невидимо и скрыто, так как стоит заслоняющей его записи исчезнуть, исчезает и само «пустое "я"». Итак, «пустое "я"» пребывает только скрыто и заслоненно, но, с другой стороны, и совершенно открыто, являясь с начала и до конца известным, так как контуры его непременно совпадают с открытой записью. «Пустое "я"» открыто, но прочитать его нельзя – оно не есть запись, не есть первое лицо текста, не есть графизм, не есть означающее первого лица, а только лишь то место, которое все перечисленное занимает на поверхности.

Эта поверхность и есть собственно неизвестное, как тотальный литературный фон, то есть поток побочных продуктов взаимосоотносящихся процессов текстообразования, корректируемых через спецификаты оформления и хранения текстов (очевидно, что хранение текстов – это один из планов их становления).

Итак, поверхность, на которой записывается первое лицо текста, точнее означающий его графизм, осознается как поток побочных продуктов текстообразования, которые возникают и распадаются прежде, чем их становится возможным описать и распознать размеры и характер их влияния. В «пустом "я"» эта поверхность, обладающая мерцающими проявлениями то в качестве известного, то в качестве неизвестного (а то, «о чем нам точно известно, что нам неизвестно, известно ли оно нам или нет, мы обычно называем неизвестным»), фрагментирует себя как абсолютно известное, как пустой предел очевидности.

Итак, на срезе потока побочных продуктов, с начала литературы, записывается означающее первого лица – и то место, которое эта запись занимает на срезе, составляет «пустое "я"». Само по себе оно не дискурсивно, хотя и описывается через дискурс. Как «правильная» ядерная идеологема, оно не имеет ни голоса, ни прочтения, ни вариантов, ни амбиций, ни отношений. Все перечисленное относится к спецификатам зазоров, разрывов и купюр. «Пустое "я"» не зазор и не образует зазора.

Это не субстанция, а только та точка, тот предел, который стоит в конце той достаточно специфической дедуктивно-редуктивной цепочки, которую мы называем индивидуацией «по западному типу».

Если воспринимать индивидуацию как своего рода исследование, как поиск, редукцию и проводить ее последовательно, бесстрашно и без ошибок, то она упирается в «пустое "я"» как в единственно ясную точку за пределами языка, контурно определенную языком с одной стороны и парадоксально пустую и бесконтурную – с другой.

«Пустое "я"» – это та точка за пределами языка, где нет ничего, кроме языка, но нет и самого языка – есть только отсутствующий (заслоненный) след письма, место, занимаемое записью.

Однако индивидуация на самом деле не производится «без ошибок», как сказано выше. Реальная цель индивидуации – ошибки, дефекты идеальных процессов редукции, а не «пустое "я"». «Пустое "я"» не может быть целью. Цель индивидуации – через авторизованное искажение редуктивно-дедуктивных цепочек конкретизировать общее первое лицо текста за счет описания стилевой и методологической специфики его размещения в тексте.

Поэтому идеальный редуктивный итог индивидуации – «пустое "я"» – воспринимается как предел деиндивидуации.

Итак, можно еще раз с полным правом сказать, что «пустое "я"» занимаемо записью, но не есть запись, «пустое "я"» – это фрагмент среза побочных продуктов текстообразования, занимаемый записью означающего первого лица текста.

Глава пятьдесят вторая

Спаси!

Кого здесь нужно было спасать – то был еще вопрос, туманный и неясный. Увидев эту пятерку, в какой-то миг я сам хотел спастись. Во всяком случае, непроизвольно с моих сухих губ сорвалось взволнованное «Спаси, Господи». Удивительная пятерка, восседающая на деревянной скамье над мирным морем, дружно пялилась в золотые глаза Семашко. Мне показалось, они играли с золотой головой в гляделки – кто кого переглядит. Казалось, они ждут, что старый и суровый Семашко сейчас не выдержит и сомкнет свои золотые веки. И с золотых ресниц слетит вековая золотая пыльца, оставленная пятками микроскопических ангелов.

Но Семашко держался молодцом.

Мне удалось подробно рассмотреть эту могучую кучку. Эта была самая странная могучая кучка, какую мне когда-либо приходилось видеть. Казалось, между этими людьми не было ничего общего. Эти люди казались настолько ошеломляюще разными во всех отношениях, что я никогда бы не поверил, что эту разношерстную компанию может объединять что-либо, кроме совершенно непостижимого фанатизма, который сверкал в их глазах.

Если то были фанаты, то фанаты чего? Адреналина и экстрима? Фанаты Тоторо, фанаты наркотических грез? Фанаты азотной феи, фанаты детективных сериалов, фанаты космоса и звездных светил? Фанаты йоги, фанаты зеленых элитных чаев и зеленых человечков? Фанаты Азии, фанаты Америки, фанаты гедонизма и онанизма? Фанаты маленьких девочек, фанаты рыжего цвета, фанаты кошек и букашек?

Я все еще стоял, застыв на месте, словно окаменевшая тень золотого Семашко.

Внезапно из зарослей кипарисов и фруктовых деревьев появилась сияющая Бо в изумрудном (цвета мокрой травы) платье. Могучая кучка слегка оживилась, когда появилась моя Биппи. На лавочке, где восседала пятерка, оставалось еще с краю свободное место, и Бо скромно присела к ним, сложив руки на коленях, словно школьница. Теперь их стало шестеро на этой лавочке. Лавка происходит от слова Love, не так ли? Созерцая эту гирлянду, я испытал небольшое, но острое откровение. Я осознал, что, завершив собой эту цепочку, Бо превратила слово «Спаси» в слово «Спасибо».

С П А С И Б О!

Что это «спасибо» могло означать? Кому спасибо? За что спасибо? Спасибо тебе, Семашко, за наше счастливое детство? Или что?

Пока я терялся в предположениях, ноги мои неумолимо несли меня в сторону ликующей компании. Я поздоровался. Мне протянул руку краснощекий крупный молодой человек, обрушивший на меня шумный поток приветственных восклицаний. Пока он тараторил, его маленькие светлые глазки стремительно вращались, спрятавшись под бровками-домиками. Сигурдов. Одет просто – шорты и белая футболка с пестрой надписью Amnezia. Рядом с Сигурдовым сидел загорелый, средних лет мужчина в индийских шароварах и яркой рубахе с изображением многорукого Шивы. Верно, Подъяченко. Этот смахивал на йогина – с худым гибким телом и живописным черепом, не скрытым покровом волос, он встретил меня гипнотизирующим взглядом глубоких темных глаз. Мягким, низким голосом Подъяченко о чем-то беспрестанно говорил, монотонно произнося тихие ватные слова, словно моллюск, читающий молитву в своей ракушке.

Внезапно негромкий голос Подъяченко окреп. Он распахнул на себе индийскую рубаху с Шивой, обнаружив утлый торс, затянутый в тельняшку, повидавшую немало на своем веку. Подъяченко вдруг стал читать рэп: читал Подъяченко хорошо, как настоящий профессионал своего дела – с горячим и пылким взглядом, без запинок.

Чаек, лимончик,

Кипяток,

И жизнь идет путем,

браток,

Печенье, сахар,

Мармелад,

И все нормально будет,

брат.

Дочитав текст, Подъяченко сильно ущипнул себя за руку, словно хотел проснуться и не мог. Этот щипок произвел, кажется, обратный эффект. Он вроде бы уснул, сохраняя на лице надменное выражение, которое, видимо, являлось защитной маской, оберегающей его внезапные сны. Жанна Александрова, заметив, что Подъяченко спит, стала непринужденно подергивать его за мочку уха. Жанна оказалась вертлявой женщиной лет сорока, впрочем, судя по всему, душа ее весело застыла на уровне третьего класса школы. Хотя, возможно, школа называлась Хогвартс. Не знаю. Ее маленькое тело постоянно то вращалось, то застывало. Несмотря на ее общительность, природа одарила ее необычайно тихим голосом, она вечно что-то лепетала себе под нос, который имел форму сафьянового сапожка.

Чтобы разобрать ее лепет, приходилось наклонять голову к самому ее лицу, и в эти моменты она любила вскинуть свои тяжелые фарфоровые веки, чтобы одарить вас синим, ничего не понимающим взглядом.

Симмонс то и дело проделывал этот трюк: быстро наклонял свою голову к лицу Александровой, ловил ее опустошенный взгляд, затем с хохотом откидывался назад, показывая солнцу свои крупные блестящие острые зубы. Симмонс был рослый панк с огромным сине-лиловым ирокезом, с туннелями в ушах, затянутый в черную кожу, несмотря на летний зной. Он постоянно строил рожи, хмурился, неожиданно гоготал, сжимая и разжимая свои огромные бледные кулаки, усеянные готическими письменами.

Невозможно было понять, в каком он пребывает расположении духа, – то ли крайне весел, то ли крайне зол. Одна его бровь была выкрашена в ярко-красный цвет и напоминала креветку, другая бровь сбрита напрочь, а вместо нее нарисована зеленая стрелка. В острие стрелы бровь отягощалась пирсингом в форме серебряного кольца, с которого свисала капля из рубинового стекла.

Но, как ни ярок был Симмонс, последний персонаж этой компании – Илюша Ильин – затмевал всех. А все потому, что у него светилась голова. Сначала я подумал, что это отблеск от головы Семашко лежит на его волосах, но вскоре мне пришлось убедиться в том, что голова Ильина источает слабый, но постоянный свет. Видимо, он и правда был святым. В остальном же это был худосочный мальчик лет тринадцати, одетый как-то по-нищенски, в убогих кроссовках, в грязных потертых шортах, но почему-то с недетскими, очень дорогими часами ROLEX на загорелом запястье.

– А мы всё-всё-всё знаем про вас! – весело и кокетливо крикнула мне Александрова (оказалось, голос у нее не такой уж и тихий). – Мы знаем, что всё будет хрю-хрю! А еще мы знаем, что вы – инопланетёнок! А-ха-ха! А еще нам известно, что вы – бамбино-нейтрино! А-ха-ха! Мы знаем, зачем вы приехали сюда. Чтобы всё-всё-всё разузнать про виллу, которая стояла на месте вашего отеля. Правильно? Угадала? Я всегда всё-всё-всё угадываю! А мы – это как раз те люди, которые вам нужны. Мы всё-всё-всё знаем про эту виллу!

– И вы мне, конечно, всё-всё-всё расскажете? – любезно улыбнулся я.

Вся компания, кроме Ильина и Подъяченко, затряслась от хохота, а Симмонс даже погрозил мне огромным костлявым кулаком, на котором среди готических букв встречались изображения синих черепов и куниц.

Компания, внезапно возбудившись, потащила меня и Бо-Пип на пляж греться о каменную стену.

– Там нет никого, – сообщил мне улыбающийся панк, чье лицо столь эффектно украшала рубиновая капелька крови – сережка.

И вот мы уже спускались среди великих рыжих секвой, пиний и сосен, минуя можжевеловые кусты, которым усилия опытных садовников советского времени сообщили форму легких, бронхов и других внутренних органов человеческого тела, способных оздоровиться в этом блаженном санатории. Пляж оказался действительно пуст – лишь ветер да крабы сновали здесь меж камней.

Соленый и йодистый запах предвечернего моря опьянил меня. Возможно, я поступил не вполне вежливо, резко прервав общение с могучей кучкой. Но я не стал греться о каменную стену, весело болтая и шушукаясь. Вместо этого я вошел в море и уплыл так далеко, как только смог. Я доплыл до далеких осклизлых камней, на которые следует взбираться, карабкаясь по их мокрым зеленым волосам. На этих камнях я одиноко пел советские песни и хихикал, встречая неадекватным восторгом медленно наступающий вечер.

Я отсутствовал, наверное, час. Когда я вернулся, на пляже, свернувшись калачиком, спала голая Бо-Пип. Ее мокрые волосы, будто русалочьи хвосты, ворошил и перебирал невидимыми руками ветер. Зеленое платье и зеленые кроссовки валялись неподалеку, но больше никого на пляже не было. С удивлением я обнаружил, что сумасшедшая кучка фриков, которых я только собирался расспросить о Мечте, куда-то исчезла. Но моя мечта осталась лежать здесь, свернувшись в комочек-клубочек.

Я тихо лег на белые камни рядом с невинно спящей русалкой и стал рассматривать шкатулку, которую нам с Бо-Пип вскоре надлежало открыть по рекомендации игривой астрономши. Мы собирались открыть ее возле золотой головы Семашко, но вдруг она открылась сама собой. Шкатулка оказалась пуста. Там, правда, лежали одинокая сосновая игла и темная бусина, но они, видимо, попали туда случайно. Я с изумлением смотрел в светлое древесное нутро шкатулки, которая, как выяснилось, не содержала в себе никаких сюрпризов, если не считать сюрпризом ее свежую деревянную пустоту. А впрочем, я не слишком-то и удивился – лукавый и таинственный нрав Нелли Орловой вполне предполагал такие пустотные сюрпризы. При этом картинка, выжженная на крышке коробочки, впервые заинтересовала меня. На первый взгляд, довольно грубое и упрощенное изображение архаической степной кибитки, запряженной парочкой условных лошадок. Кто мог изготовить такую шкатулку, снабдив ее столь скромной картинкой? Одинокий старый татарин развлекался с прибором для выжигания, сидючи на окраине горной деревни? Или задумчивый заключенный выжигал где-нибудь на задворках своей тюрьмы? Или курнувший планчика инвалид непритязательно изощрялся в тусклом свете артельной лампочки? Или непутевый старшеклассник копировал огоньком картинку из старого учебника истории?

Кибитка… Раз шкатулка оказалась пуста, значит, ради тебя, кибитка, передали мне эту вещицу? Сухопутная лодочка степей, куда ты зовешь меня? О каких таких кочевьях собираешься мне нашептать?

Глава пятьдесят третья

Наполеон

Помню, в детстве меня повели в цирк. Это был иноземный цирк, прибывший из дальней страны – из какой не помню. Как и все дети, я обожал цирк. Это обожание и радостное возбуждение довели меня почти до обморока: я трепетал в нетерпении, желая увидеть дрессированных моржей, слонов в церковном облачении, голоногих девочек, вращающихся под куполом и изрыгающих огонь, бородатых дам, чинно обмахивающихся гигантскими веерами, фокусников в черных фраках с напудренными лицами мертвых пиратов, ослепительных всадниц в шлемах Афины, стоящих солдатиком на спине мустанга, который танцует танго.

Кажется, в предвкушении этого похода в цирк я очень опасался, что некое непредвиденное и катастрофическое обстоятельство помешает мне оказаться в эпицентре мироздания (а в те годы я был совершенно убежден, что цирк – это и есть эпицентр мироздания). От волнения у меня даже повысилась температура, но мне удалось успешно скрыть это от моей няни, старой Степаниды, сестры серого ежа.

Более всего мне запомнился номер под названием «Девушка-Наполеон, императрица животных».

Императрицей животных оказалась худенькая девочка с длинными мерцающими черными волосами. Девочка в алом платье (сквозь тонкую ткань проступало уверенное и юркое тело гимнастки) вышла на арену цирка, увенчав свою голову треуголкой а-ля Наполеон.

Вдруг грянули литавры, прокатилась барабанная дробь, и не успели все зрители даже вздохнуть и вскрикнуть, как цирковая арена в одно мгновение заполнилась всеми возможными животными: кошками, мангустами, лошадками лилипутского размера, нервными и смрадными пантерами, дрожащими так сильно, как будто их щекотали изнутри. Казалось, еще секунда – и вся эта толпа животных превратится в хаотическое месиво, состоящее из паники, блеяния, рыка. Состоящее из кровавых поползновений, бегств и неукротимых преследований. Но девочка в треуголке обладала властью над этой массой. Своим угрюмым взглядом она запрещала их опасной и неуправляемой природе выплеснуться вовне. Она не щелкала изукрашенным кнутом, не издавала властных окриков. Она просто смотрела на них, мрачно и даже как будто устало, и этот императорский взгляд заставлял их вращаться по кругу в миролюбивом единстве, почти сливаясь в пестрое и трясущееся кольцо.

Образ этой девочки в наполеоновской треуголке еще долго жил в моем сердце. Я помню череду снов, посвященных загадочной маленькой императрице животных. Эти сны снятся мне иногда и сейчас. Вот и опять мне привиделась Императрица Животных – в чертах ее лица теперь присутствовало нечто от Бо-Пип, она держала в руках красный флаг, а ее черная наполеоновская треуголка, похожая на спину горбатого кита, пенилась белыми и красными плюмажами. Перед ней навытяжку стоял белый заяц в человеческий рост, одетый в белогвардейскую униформу. Уши его были скрыты под высокой меховой шапкой с кокардой забайкальского казачества.

В лапах заяц сжимал солидную папку из темной тисненой кожи, на которой красовался золотой вензель N. Заяц вынул из-под медвежьей шапки роскошную ручку «Паркер» с золотым пером (такими обычно пользуются министры и директора банков) и, открыв папку, наполненную важными документами, подал ее девочке на подпись.

– Спасибо, Петушков, – с достоинством произнесла девочка.

– Всегда к вашим услугам, Императрица, – ответил Заяц по фамилии Петушков, шевеля серебряными усами и глядя в лицо девочки с той военной и вылупленной преданностью, какая украшает взоры старых гренадеров. – Сами изволите видеть: Петушков тут, Петушков там. Мы от службы не бегаем, мы на службе бегаем, Ваше Великолепие!

Девочка спокойно подписала несколько документов и вернула папку Зайцу. И тут произошло удивительное: изо рта Зайца вдруг высунулся длинный тонкий язык, изогнутый спиралью-завитком, как у хамелеона, и этот язык с молниеносной скоростью облизал девочкино лицо и снова вновь исчез под серебристыми усами животного.

Во сне я без труда догадался, почему появился язык хамелеона: потому что слова «хамелеон» и «Наполеон» звучат сходно.

– Вы свободны, Петушков! – сказала Императрица.

– Да здравствует Петушков! Петушков! Петушков! – кричали окрест придворные, маршалы в черных с золотом мундирах и дамы в полуобнаженных платьях.

– Купите петушков! Петушков! Петушков! – разбудил меня звонкий крик маленького татарчонка, который дергал меня за рукав.

Я привстал с белых камней пляжа, что составили ложе моего неожиданного сна. Татарчонок протягивал мне связку полупрозрачных леденцовых петушков на палочках – зеленых, красных, янтарно-желтых, медно-коричневых.

Я обернулся к Бо-Пип, спросить, не желает ли Ее Великолепие леденцовых петушков. Но Бо-Пип рядом не было.

– Нет, не куплю, – сказал я.

– Нет, купишь, – возразил татарчонок, обнажая белые зубы на столь смуглом лице, что оно казалось зеленым. – Купишь, иначе я всем расскажу, кого ты нашел на той платформе.

И татарчонок УКАЗАЛ грязным детским пальцем в море, где в отдалении виднелась покосившаяся платформа.

– Что?! – в изумлении переспросил я.

– Хуй в пальто! – подмигнул татарчонок. – Бери петухов, и я – могила.

Неохотно я приобрел пучок петушков.

– Ну, все, теперь я свой язычок завяжу в узелок! – обещал юркий татарчонок. С этими словами он высунул длинный язык, молниеносно изогнул его в спираль, и затем эта спираль сама собой завязалась в узелок.

Конечно же, все эти трансформации мальчишечьего языка мне просто почудились – слишком уж в растревоженном состоянии пребывало мое воображение, за которым замечали чрезмерную пылкость даже в более заурядных обстоятельствах, чем нынешние. На самом деле татарчонок просто показал кончик языка, сверкнул глазами и удалился вдоль линии прибоя, ловко прыгая с камня на камень. А ко мне уже ковыляла со стороны прибрежных зарослей новая (впрочем, не такая уж и новая) фигура.

Глава пятьдесят четвертая

Бирюзовый американец

В тот миг я вряд ли поверил бы человеку или кукушке, которые вздумали бы крикнуть или прокуковать мне, что не пройдет и пяти минут, как я получу неожиданный подарок. Из разряда таких подношений, которые, с одной стороны, укладываются в определение «редкостный сувенир», с другой же стороны, о таком подарке хочется воскликнуть словами Алисы: «Хорошо, что на день рождения таких не дарят». Подарок этот мне преподнесла судьба, принявшая форму Подъяченко. Кто бы мог подумать, что Судьба явится в образе усатого человечка в тельняшке, с тощими расхлябанными плечами и крупной терракотовой головой? Подъяченко явился из-за рощи сухощавых деревьев, словно старый и вертлявый король Лир, выходящий из театральных кулис на сцену с заплаканным лицом. Бомж-венценосец, утративший свое королевство, но продолжающий задумчиво вертеть в пальцах какую-то вещицу. Задумчиво он приблизился, а вещица в его смуглых и быстрых цыганских пальцах оказалась фигуркой из бирюзы – ростом не выше оловянного солдатика времен Священного Сияния Снежных Республик. Не сказав мне ни сыновнего, ни отцовского, ни матерного слова, Подъяченко сунул мне в руку бирюзовую фигурку и при этом мистически подмигнул.

– Что это? – спросил я и всмотрелся в свою ладонь.

На пересечении линии жизни, ума и сердца лежал бирюзовый микроистукан, однако весьма тонко вырезанный, – нечто вроде нэцке, видимо, японской или китайской работы.

– Не что, а кто! – молвил Подъяченко тоном человека, много повидавшего в суровой и головокружительной жизни. – Присмотрись, сынок, глядишь, и признаешь, кто это.

Я присмотрелся и с изумлением понял, что это микроскульптурный портрет погибшего Йорка. Мгновенно узнаваемый, виртуозно выполненный. Сине-зеленое личико американца лоснилось, он казался еще более мертвым, чем его собственный мокрый труп, лежащий на бетонной платформе.

– Йорк! – невольно я произнес имя мертвеца. – Вы резали?

– Резал я, а стрелял не я, – сказал Подъяченко, прищурясь. – Все режут, стреляют – такое времечко пошло. Проистекло оно, это времечко наше, из киноэкрана – так из магического зерцала проистекают в обратном движении множественные отражения, решившие отомстить отразившимся телам. Давным-давно истлевшее прошлое стало бесплотным и нетленным, а яд его превратился в луч. Эти призраки, выползшие из луча, живут среди нас, они свернулись рулончиками в наших рукавах. А про мозги наши и сердца – промолчу. Тут Кант и Кафка отдыхают всецело. У меня жизнь была – полная чаша. Семнадцать жен, двадцать восемь детей. Все жили как жемчужины в шкатулочке. А потом явился этот Йорк и убил всех. Ну, что ты будешь делать?! Оставил меня в этом королевском мире одного, как перст. Но вот и на Йорка управа нашлась. Нет больше Йорка. Зато есть ты – новый Йорк. Позвольте отвесить вам земной поклон, господин Нью-Йорк!

Подъяченко молниеносно упал на колени, ткнулся терракотовым лбом в мелкие камни, затем столь же упруго вскочил и с каменным лицом удалился, словно дервиш, удачно провернувший фокус с черной змеей и золотым кольцом.

Немного привыкнув к здешним нравам, я, драгоценный читатель, могу похвастаться тем, что на этот раз остался почти спокоен и только слегка ошеломлен. Моя бровь не дрогнула. Никогда не предполагал, что стану принимать такие удивительные нефритовые дары на пляжах.

– Благодарю за ценный подарок! – торжественно произнес я в пустоту, где нежно лепетало море.

Я, кажется, расхохотался. Вроде бы я напугал этим хохотом даже диких и беспардонных чаек, в панике парящих над моей головой.

Глава пятьдесят пятая

Эйфорический детектив

Как-то раз мы с Бо-Пип, воздав должное всевозможным наслаждениям, решили отправиться в горы. Мы долго карабкались по осыпающимся тропинкам, цепляясь за корявые и колючие ветви, пока не достигли одного древнего места, которое, полагаю, заинтересовало бы археологов. Здесь сохранились, почти полностью поглощенные ландшафтом, остатки реликтовых сооружений. Мы, не будучи археологами, ничего не знали об этих замшелых камнях, кроме того, что некая загадочная сила исходила от них. Мы эту силу отчасти ощущали, отчасти домысливали, – пытаясь найти вкусовой эквивалент для ее описания, мы пришли к выводу, что она напоминает мёд, смешанный с коньяком. Не помню, отведывал ли я когда-либо такую смесь, но вообразить себе вкус этого тяжеловесного коктейля не так уж трудно. Должно быть, фантазия наша истощилась в результате утомления, вызванного восхождением, и мы не смогли придумать ничего более сложного и более убедительного – мы просто изможденно упали на древние камни и лежали, как два креста, широко раскинув руки и зажмурившись. И тут вдруг Бо-Пип повела такую речь:

– Сдается мне, драгоценный Кай, что ты блуждаешь по нашим краям с растопыренными ушами. Все надеешься, пусть даже и в случайном разговоре, услышать нечто чрезвычайно важное. Все ждешь, что кто-нибудь подбросит тебе ключик или отмычку к шкатулке с местными секретиками. Я про тайны наших мест, разумеется. Ну или ключик к шкатулке с твоими собственными секретиками, почему бы и нет? Ты ведь сам не знаешь, какие у тебя есть секретики. Ну или к шкатулке с прозрачными секретиками тех детей, мужчин, женщин, старух, стариков, животных, насекомых, растений, ландшафтов, материалов, вещей, книг, лучей, субстанций, бездн и гладких поверхностей, о которых ты пишешь в своем романе. У нас тебе каждый подарит охапку отмычек, одарит целым букетом ключей. Хочешь услышать нечто тайноведческое, тайнообразное? У нас за такими делами в карман не лезут – ты в этом уже убедился. Только вот надо тебе выслушать еще одного человека – самого себя. А для того чтобы себя услышать сторонним ушком, для этого нужна публика. Поэтому я решила, что ты должен прочитать лекцию.

Меня так изумили эти слова Бо-Пип, что я даже открыл глаза, чтобы увидеть над собой небо с косым обрывком тучи.

– Какую еще лекцию? О чем? Кому?

– О чем хочешь. Это не имеет значения. Я уже обо всем договорилась, всех известила. Твоя лекция состоится через два часа в старом санаторском кинотеатре. Мы как раз успеем дойти туда, если встанем с этих камней через двадцать минут. Усталость после прогулки пойдет лекции на пользу. Тебе не следует быть чересчур сосредоточенным, впрочем, тебе это и не свойственно. Хорошо, если у тебя будет слегка заплетаться язык, ты ведь наглотался самого свежего на свете воздуха. А перед лекцией мы еще успеем зайти в кафе «Степан», где ты выпьешь рюмку коньяка с ложкой мёда. Так надо. Хорошо, если тебя будет немного клонить в сон. Будут все наши – Сигурдов, Подъяченко, Александрова, Симмонс, Ильин, Мартышин, Ландау, Лида Джугашвили, Катя Гестапо, Лаура, Сайде. Надеюсь, придет и Нелли Орлова. Может быть, даже с Еленой Борисовной. Чужих не будет.

– О чем же я расскажу им? Потом… коньяк с мёдом… не пробовал, но звучит как нечто для простуженных.

– Ты не простужен, но этот напиток придаст тебе отчасти простуженный вид. Произносящий лекцию должен быть слегка влажен, как бы распарен. Иначе лекция может показаться суховатой.

Мне ничего не оставалось, кроме как ошарашенно подчиниться этому удивительному плану. Бо-Пип проявила себя как четкий организатор. Правда, мы все же немного опоздали на лекцию – задержались чуть-чуть на древних камнях, увлекшись поцелуями.

Когда мы вошли в полузаброшенный открытый кинотеатр, где последний фильм показали, наверное, лет десять тому назад, все, кого упомянула Бо-Пип, уже сидели на длинных, рассохшихся синих скамейках, поджидая нас. Даже Елена Борисовна была здесь. Даже татарчонок с пляжа притулился на боковой лавке с петушком на палочке в смуглых руках.

Кинотеатр выглядел так, как будто его давно уничтожили, но он вдруг воскрес украдкой вместе со своими облупленными стенами и выцветшей надписью КАССА над разбитым вдребезги окошком. После рюмки коньяка с мёдом (действительно, поразительное оказалось сочетание) я выглядел так, как и желала Бо-Пип: распаренный, с влажным лбом, с отягощенными веками, с полудремотным румянцем на щеках. Напиток настроил меня на растроганный и умиленный лад: обозревая присутствующих, я внезапно осознал их как свою семью, как самых близких и родных мне существ. Я почти не знал этих людей, я познакомился с ними совсем недавно и, в общем-то, это знакомство вполне можно было отнести к разряду мимолетных. Я понятия не имел о свойствах их душ, я ничего не ведал об их прошлом и настоящем, об их занятиях, об их вожделениях и страхах. И, тем не менее, я воспринимал их так, как будто прожил с ними бок о бок всю свою жизнь, делясь всеми горестями и радостями и всецело пользуясь ответным доверием. Они, в свою очередь, взирали на меня благожелательными, теплыми, блестящими очами.

– Дорогие друзья, – начал я, отдавая себе отчет в чрезмерной расслабленности своего голоса, – последнее время я занимаюсь разработкой нового литературного жанра, которому присвоил название «эйфорический детектив». Конечно, вы можете возразить мне, что в огромном массиве детективной литературы, безусловно, можно встретить повествования, либо пропитанные эйфорией, либо провоцирующие ее проявление в душах читателей. Вы будете определенно правы, возразив мне таким образом. Однако, осмелюсь предположить, если я попрошу вас назвать конкретные литературные произведения, действующие в этом направлении, то вы в первый момент испытаете легкое замешательство и вряд ли порадуете меня молниеносным и уверенным ответом. С другой стороны, вы можете с полным на это право заявить, что любой хороший детектив по своему эйфоричен. Я согласен с этим гипотетическим замечанием, и все же, говоря о новом литературном жанре, я имею в виду нечто принципиально иное, чем те ощущения уюта, увлеченности, удовлетворения или даже ликования, которые способен обеспечить своим читателям хороший детектив. Прежде всего тот новый эйфорический детектив, над чьими чертежами и эскизами я корплю и бережно склоняюсь в те часы, что благосклонны к такой работе, никак не может, просто даже не имеет права быть хорошим детективом. Он обязан быть плохим детективом, даже очень плохим. Сам принцип детективности должен, согласно моей идее, обрушиваться и гибнуть у вас на глазах, дабы обеспечить вам тот особый вкус эйфории, который я имею в виду. Тщательно срежиссированный когнитивный оргазм, составляющий катарсический потенциал классического детективного повествования, в данном случае не может состояться. На смену ему должна явиться гирлянда оргазмов иного происхождения. Я предвижу новые возражения с вашей стороны: разве эйфория должна становиться целью литературного процесса? И даже если да, то никак не может идти речь об эйфории в чистом виде. Пусть будет эйфория, скажете вы мне, но пусть она будет смешана с болью. Пусть она станет следствием боли или ее преддверием. Ведь вы толкуете, как я осмелюсь предполагать, о боли познания, о той святой и почитаемой боли, которую обязана вызывать изрекаемая правда. Вы говорите о тех пробуждающих болевых сигналах, в которых (и в этом вы незыблемо убеждены) в высшей степени нуждаются как отдельная человеческая душа, так и общество в целом. С болью, с мучительным усилием приходит в мир новое, и с болью оно пробивает себе дорогу. С болью, с терпкими сожалениями, испытывая страдательные сомнения, уходит старое. С болью совершаются рождение и смерть. Да, так оно и происходит в мире организмов, будь то психических или физических. Но вы – современные люди, и разве вы не стремитесь к анестезирующим препаратам, сталкиваясь с медицинским страданием? Разве вы отказываетесь от услуги зубного врача, когда он предлагает вам обезболивающую инъекцию перед началом своей работы? Если вы откажетесь от этих инъекций, то ваша боль не только истерзает вас, но и помешает специалисту сосредоточенно поработать над вашим зубом. Но когда вы общаетесь с литературным текстом, с кинофильмом, с произведением современного искусства, вы непременно постараетесь доказать себе и другим, что обезболивающие вам не нужны: вы согласны и даже желаете страдать ради правды, ради совершенствования, ради прогресса, ради информации, ради обновления, ради самосохранения, ради моды. Но идет ли в этих случаях речь действительно о боли или все же скорее о своеобразных карго-культах, карго-ритуалах, изображающих и инсценирующих эту боль? В эпицентре большинства детективов располагается убийство. Событие болезненное и влекущее за собой болезненные последствия. В эпицентре детектива лежит мертвое тело. Пользуясь языком интеллектуальных условных обозначений, назовем этот минус-объект «телом американца». Я не имею в виду исторические ссылки. Хотя детективный жанр и родился в Америке под легким или же, наоборот, тяжелым пером гениального Эдгара По, но первыми жертвами этого жанра стали обитательницы и обитатели Парижа. А первым убийцей в истории жанра стала обезьяна, играющая в парикмахера. Двое из присутствующих в этом кинозале недавно одарили меня. Мне преподнесли две вещи, и я с благодарностью и душевным волнением принял эти дары. Что же это за дары? Вот они перед вами, дорогие друзья. Прошу вас сосредоточиться, если только состояние сосредоточенности не вызывает у вас стихийного отторжения. В настоящий момент прошу вашего особого внимания: я извлекаю из кармана куртки два небольших объекта. Вот они перед вами: шкатулка и статуэтка, вырезанная из синевато-зеленого камня, цветом и фактурой напоминающего бирюзу. На самом деле это нефрит, вне всякого сомнения… Шкатулка была подарена мне пустой. Точнее нет, в момент дарения в ней находились бусина и сосновая игла. И я подозреваю, что эти микрообъекты оказались в шкатулке не случайно: их поместили в шкатулку из суеверных соображений. У нас не принято дарить пустое. Если дарят коробочку, кошелек, любую закрывающуюся емкость, непременно кладут внутрь монетку, конфетку, записку или еще какую-нибудь мелочь. Это устраняет действие дурной приметы: подаренная емкость, изнутри совершенно пустая, – к бедности, к оскудению. Так считают в народе. Как поступить, если желаешь поднести шкатулку, свободную от какого-либо содержимого, но не вызывающую дурных мыслей о накликанной бедности? Положить туда бусину и сосновую иглу, то есть нечто выглядящее так, как если бы оно оказалось там случайно. А что же статуэтка? Вырезана в восточном стиле. И цвет камня, и стиль резьбы – все напоминает о японских нэцке или же о китайских фигурках, вырезанных из нефрита. Но при этом, рассматривая эту статуэтку, убеждаешься в том, что изображен современный человек, в костюме, при галстуке, и при этом человек европейской расы, с удлиненным лицом и широкой улыбкой.

Эти вещицы – дары. Но при этом они – улики. Или псевдоулики. И в то же время они призваны указать на наличествующее алиби. Это сочетание в одном объекте двух противовекторных функций, функций улики и алиби, превращает эти вещицы в то, что по-английски называется controversial objects – «противоречивые объекты». Они не просто обладают двойным смыслом, но один их смысл противоречит другому. Некоторые авторы предпочитают в таких случаях говорить о парадоксальных объектах. Говорят даже о материализации оксюморона.

Наличие таких объектов я считаю чрезвычайно существенным моментом в структуре эйфорического детектива. Парадоксальный объект представляет собой своего рода печать, удостоверяющую переход эйфории на качественно новый уровень. В отличие от радости, которая соответствует распространению света по горизонтали, соответствует ровному свечению или блику, порою оборачивающемуся грандиозной вспышкой, эйфория строится по модели восхождения, она обладает ступенчатой структурой, стремящейся к экстазу, то есть эксстазису, к оставлению некогда обретенного статуса ради восхищающего, но и рискованного воспарения. Эйфория, как вам прекрасно известно, есть состояние хрупкое, чреватое падениями, абстиненциями, инфляциями. Последнее слово – инфляция – Карл Густав Юнг употребляет в качестве термина, обозначающего опустошенное, обесценивающее, нисходящее движение духа, скатывающегося вниз после достижения высочайших экстатических пиков. Само слово «восхищенный» означает «похищенный сверху», украденный богами. Я позволю себе напомнить вам известную картину «Похищение Ганимеда». Орел Зевса похищает младенца Ганимеда, подхватывает его и возносится к небесам. В ответ на это младенец Ганимед буквально обоссывается от ужаса. Струйка его мочи, ниспадающая вниз, изливающаяся на покидаемую землю, уравновешивает воспаряющее движение орла. Еще более прославленное полотно, вам хорошо знакомое, принадлежащее кисти Питера Брейгеля Старшего, изображает падение Икара, еще одно инфляционное низвержение, следующее за эйфорическим пиком. Брейгель изображает это событие в качестве маргинального происшествия, в качестве эксцесса, совершающегося в укромном уголке развернутой панорамы, посвященной крестьянскому и охотничьему труду. Все эти труды подчинены сезонным циркуляциям, временам года, а событие, выпадающее из этого величественного и смиренного круговорота, оставляет на память о себе лишь жалкое зрелище чьих-то обнаженных ножек, шевелящихся в море. Эти ножки, как лапки раздавленного насекомого, вздрагивают на обочине ритуального повествования, хотя можно предположить, что эти ножки – не что иное, как боковая кнопка, микрорыжачок, запускающий ход сезонной круговерти. Возможно, Икар вовсе не тонет, просто он сучит и перебирает своими нагими ножками в морских водах, взбивая их. Разрешите мне напомнить вам о ныне редком и отчасти устаревшем слове «пахтание» – этим словом некогда обозначался процесс взбивания молока с целью превращения его в масло. В русских переводах некоторых сакральных староиндийских текстов встречается выражение «пахтание миров» – боги взбалтывают, взбивают миры, сообщая им большую плотность, переводя их из одного агрегатного состояния в другое. Из всего вышесказанного я позволю себе сделать очевидный вывод: эти два полотна, посвященные Икару и Ганимеду, представляют собой великолепные примеры эйфорического детектива. О чем здесь идет речь? О сложных отношениях между Уликой и Алиби, не иначе. Сейчас я пишу одну из завершающих глав романа о детстве, который случилось мне задумать на волне восторженного смущения. Этот роман призван доказать, что эйфорический детектив – это метажанр, способный принимать форму самых разных литературных текстов: он может явиться в форме биографии, в форме личных воспоминаний, в форме сборника сказок, в форме хип-хопа и даже в форме матерного стишка, нацарапанного на стене. При великолепной поддержке и деятельном участии присутствующей здесь Бо-Пип я сейчас работаю над главой, посвященной дружбе-вражде двух опытных следователей, двух выдающихся криминалистов, связанных узами застарелого соперничества. Один из них англичанин по имени Джаспер Йеллоу, другой – русский по имени Сергей Курский. В какой-то момент оба следователя, соревнующихся в разгадке самых запутанных криминальных тайн, становятся отцами двух очаровательных дочерей. Русский криминалист дает своей дочери имя Улика. Его британский коллега нарекает свою дочь именем Алиби (Алабай в английском произношении). Девочки растут, переписываются, время от времени встречаются – то в Лондоне, то в Москве. После того как им обеим исполняется тринадцать, между этими девочками вспыхивает лесбийская страсть, которую они вынуждены скрывать от своих проницательных отцов. Дело это нелегкое, но и девочки не лыком шиты. Отцы сами воспитали в них острый ум и виртуозную увертливость. Тем временем другой герой моего повествования, которому также недавно исполнилось тринадцать, занят придумыванием псевдонима. Этот мальчик обожает роман Томаса Манна «Волшебная гора», посвященный явлению, которое автор называет «герметической педагогикой». В особенности мальчуган очарован одним из персонажей этого романа, таинственным голландцем, носящим имя Питер Пепперкорн. Подросток решает придумать себе псевдоним, сходный с этим именем. Одним из безусловно детских поступков является изобретение псевдонима. Готовясь к совершению этого детского поступка, малолетний герой укрепляет на стенах своей комнаты два изречения, два афоризма, два слогана, им же самим и придуманные. Эти изречения должны помочь ему в выборе псевдонима, как он полагает. Первое изречение представляет собой идеальную математическую формулу, но вы должны простить моего героя за его неукротимое стремление к обсценной лексике – это влечение органически присуще сознанию тринадцатилетних. Итак, изречение звучит так:

«Если сумму пизд сложить с суммой хуев, то мы получим общую сумму жоп».

Второе изречение он укрепляет напротив первого, на противоположной стене комнаты. Изречение звучит так:

«Заглядывая глубоко в себя, человек находит ответы на вопросы, которые ставит перед собой общество».

Заручившись поддержкой этих двух изречений, мальчик составляет список имен, перекликающихся с фамилией Пепперкорн.

Пепперберг

Пепперман

Пеппергольд

Пепперштейн

Пепперштольц

Пеппершпигель

Пепперштерн

Пеппербург

Пеппершлаффен

Пеппермарк

Пеппермилх

Пепперштрауб

Пепперминц

Пеппербаум

Пеппербух

Пеппервальд

Пепперкёниг

Пепперцвигель

Пеппероэ

Пеппермюллер

Пепперблинк

Пеппераух

Пепперштоллер

Пепперминт

Пеппергайст

Пеппергриффель

Пепперграуфен

Пеппергланц

Пеппергворн

Пеппербалт

Пеппервинтер

Пепперштаугенворн

Пепперкрик

Пепперлихт

Некстати погрузившись в летаргическое перечисление предполагаемых псевдонимов своего героя, я почувствовал, что мое сознание слегка поплыло. Бо-Пип давно уже крепко спала, свернувшись крендельком на синей лавке, – самый свежий на свете воздух сморил ее. Одной своей рукой я касался ее теплых волос. Остальные мои слушатели тоже мирно задремали – кто-то склонился слегка набок, как подмоченный весной снеговичок. Кто-то скрывал уснувшие глаза под стеклами очков, кто-то уронил голову на грудь. Только татарчонок не спал, блестя в наступившей синей полутьме своими черными глазами. Он все еще лизал леденцового петушка на палочке, хотя недолго оставалось ему лизать: от петушка оставался жалкий обмылок, уже более ничем не напоминающий птицу.

И тут, когда благоухающий воздух словно бы на миг застыл между синим сумеречным светом и вечерней тьмой, где сияли только редкие фонари санаторского парка, – в этот миг в заброшенном кинотеатре появился еще один человек.

Он тихо вошел и сел на самую дальнюю скамью. Я не мог не узнать его – это был тот самый высокий и тощий старик, которого я видел на веранде отеля в день своего прибытия в это благословенное приморское селение. В наступившей темноте я не мог различить выражение его лица, но мне показалось, что стиль его одеяния изменился. Хотя я не помнил, как он был одет в тот первый день, но, кажется, тогда он вполне мог сойти за отдыхающего, остановившегося на ночь в благоустроенном отеле.

Теперь же он оделся скорее в стиле местных стариков: на голове татарская тюбетейка, торс облечен в старую солдатскую гимнастерку с подвернутыми рукавами, непритязательные штаны также подвернуты почти до колен, оставляя на виду тощие темно-смуглые голени, напоминающие две худосочные палки. На ногах растоптанные сандалии. Люди, одетые таким образом, обычно надзирают за лодками или продают семечки и креветок в газетных кульках. Не видя толком его лица, я ощущал, что он пристально смотрит на меня со своей отдаленной скамьи, и от этого взгляда, от этого появления я окончательно впал в завороженное состояние и все продолжал, словно под гипнозом, бормотать уже совершенно поплывшие варианты псевдонимов, предназначенных для детского персонажа:

Пепперужас

Пепперблеск

Пепперэлектрификация

Пепперкоммунизм

Пепперхуй

Пеппертреск

Пепперкосмос

Пеппертрип

Пепперони

Пеппертропинка

Пепперморе

Пеппершелест

Речь моя в тот момент уже давно вершилась под эгидой бреда, но неведомый старик продолжал внимательно смотреть на меня и даже совершал еле заметные одобрительные кивки своей длинной головой, словно бы усматривая в моих помутненных словах некий скрытый и чудовищный смысл.

Глава пятьдесят шестая

История триумфальной арки

И потянулись за днями дни. Грубич приходил ко мне каждое утро, сидел в кресле у стола, пил кофе, требовал, чтобы комиссия отвергла навязанный извне проект Шпина. Я сомневался. Вскоре, однако, мне принесли пакет с проектом триумфальной арки, созданным Шпином. Да, сознаюсь, я испытал некоторое волнение, когда разворачивал на своем письменном столе огромный, сложенный во много раз лист бумаги желтоватого цвета. Бумага на сгибах протерлась и грозила разорваться, вообще лист был потрепанный, захватанный руками и производил впечатление старинного. Однако мне пришлось забыть про все эти детали, когда я увидел сам проект. Это было нечто ужасное. Сразу бросалось в глаза, что сделано это непрофессиональной, неумелой рукой. Да что там профессионализм – арку просто нарисовали! И нарисовали весьма скверно и небрежно. Она напоминала собой то ли перекошенный резной шкаф, весь рассохшийся и готовый вот-вот разъехаться в разные стороны, то ли некоего слона на толстенных ногах, но слона, настолько накренившегося в одну сторону, что не оставалось никаких сомнений, что он сейчас испустит дух. Гораздо больше внимания, чем самому сооружению, автор уделил украшающим его скульптурам. Эти фигуры, довольно странного вида, были тщательно прорисованы, кое-где на полях даны даже отдельные, более крупные изображения некоторых из них. Весь лист испещрен надписями, сделанными совершенно неразборчивым почерком. Видимо, это был почерк самого Шпина. Множество поправок, целые столбцы кое-где яростно вымараны, строчки льются и сверху вниз, и снизу вверх. Надписи, сделанные красными, синими, черными и зелеными чернилами, перемешивались друг с другом и создавали нечто вроде причудливого орнамента, не лишенного даже абстрактной красоты. Однако, как я ни старался, я не смог разобрать ни одного слова. Я вообще не особо хорошо разбираю почерка. Единственная надпись, которую удалось без труда прочитать, сделана ровным, четким почерком в самом углу: «Генеральный проект триумфальной арки номер двенадцать утверждаю». И под этой фразой подпись лица настолько высокопоставленного, что у меня неприятно закружилась голова. Однако мое недоумение по поводу этой резолюции было велико. Во-первых, совершенно непонятным оставалось обозначение «генеральный проект». Такой эпитет, на мой взгляд, не мог быть применим к проекту никому не известного архитектора, который даже не был представлен на рассмотрение Комиссии. Во-вторых, меня удивило, что арка называлась «номер двенадцать». Прежде мне казалось, такого типа триумфальных арок еще не проектировали.

Да, не спорю, я находился в тот период под сильным влиянием Грубича. Его авторитет в архитектурном мире считался неоспоримым во времена моего студенчества. Нам сложно порой бывает отрешиться от святынь нашей молодости, и хотя с тех пор Грубич в моем восприятии прошел длинный путь превращений, от недосягаемого солнца до обрюзгшего и всех раздражающего старика, обивающего пороги моего кабинета, и все же я не мог отказать Грубичу в уважении, поэтому принимал близко к сердцу его колкие замечания относительно Шпина и его проекта. Самого Шпина я никогда в жизни не видел, особо ничего о нем не знал (кроме того факта, что он достаточно молод) и представлял его себе пронырливым выскочкой, что неизвестными мне путями заручился влиятельными покровителями на самом верху, в астрономически высоких сферах, при мысли о которых меня начинало немного тошнить – не сильно, но как-то особенно мерзко. При этом, всматриваясь в проект Шпина, я отчетливо понимал, что он не только лишь выскочка и эскалированный карьерист, но еще и настоящий сумасшедший: об этом буквально вопила каждая черточка, каждая деталь, каждая точка его проекта. Это обстоятельство дополнительно усложняло ситуацию. Я не знал тогда о прошлом Шпина, не знал, что он пришел в архитектуру из военной инженерии, не знал о его поразительных открытиях в сфере совершенно новых материалов и строительных технологий – я не повинен в своей неосведомленности: военные, на которых прежде работал Шпин, сами окружили его прежние достижения такой плотной завесой секретности, что ни я, ни прочие члены Комиссии даже не подозревали, с кем мы имеем дело, столкнувшись с такой экстравагантной фигурой, как Шпин. Я-то, грешным делом, думал, что Шпин пользуется покровительством своих родителей или родственников (о которых я, впрочем, ничего не знал), или, того хуже, он пользуется тайной развращенностью некоторых представителей высочайшей власти, опираясь на свою достаточно смазливую внешность. Меня смущала его манера носить свежий цветок в петлице пиджака: я полагал, что человек, называющий себя современным архитектором, не имеет права на такие формы самоукрашения, оставшиеся в глубоком прошлом. В то же время, всматриваясь в немногочисленные фотографии Шпина, изредка появляющиеся в архитектурных журналах, я приходил к выводу, что он вряд ли может быть эфебом, услужающим какой-либо из заоблачных персон: в его фавническом личике присутствовала какая-то особая угрюмость, даже скованность, не вяжущаяся с мыслью об альковных утехах, его бледный и маленький рот, кажется, даже не подозревал о явлении, называемом улыбкой, а под его прозрачными и неприязненными глазами пролегали столь глубокие изможденные тени, особенно неожиданные на столь молодом лице, что это заставляло меня тревожно вопрошать, обращаясь к моей собственной интуиции, не находится ли Шпин в подчинении у тяжеловесных и жестоких веществ, чье воздействие подспудно и неторопливо разрушает его организм, не так давно сделавшийся объектом интереса со стороны архитектурного сообщества. В силу вышеизложенных причин я относился к Шпину, мягко говоря, с предубеждением и немало способствовал, должен признать, распространению пренебрежительных суждений о нем и его проекте среди членов Комиссии. Все же я, как ни крути, являлся официальным председателем этой Комиссии, и уважаемые архитекторы и специалисты, входящие в ее состав, просто-напросто не могли, да и не имели морального права слегонца отмахнуться от моего мнения. Тем более, как я уже сказал, проект Шпина выглядел столь уродливо и непрофессионально, изготовлен был с такой вызывающей небрежностью, что мне не потребовалось прилагать особых усилий к утверждению негативного отношения к этому проекту среди членов Комиссии. Итак, Комиссия почти полным своим составом готова была решительно отвергнуть этот проект в тот ожидаемый миг, когда его официально представят на наше рассмотрение. Не могу описать всю степень изумления, охватившего нас всех после того, как мы узнали, что проект Триумфальной Арки не только лишь одобрен наверху, но более того – уже приступили к строительству. Старейшие члены Комиссии (к которым относился и Грубич) посчитали себя оскорбленными не на шутку. Их мнением не просто пренебрегли – над их мнением, можно сказать, надругались. Надругались над их авторитетом, над их заслуженными сединами – они почувствовали, что некто невидимый и всемогущий с наслаждением плюнул в их старые лица, исполненные опыта и искреннего стремления служить до последнего вздоха своему любимому делу.

Более молодые посмеивались в коридорах. Они называли Арку Шпина «Горе луковое», они не верили, что это нелепое и при этом гигантское сооружение вообще сможет выстоять, – инженерные расчеты если и проводились, то нам их не показывали, и на том замызганном рукодельном плане, который мы имели возможность созерцать, Арка выглядела (как я уже отмечал) настолько перекошенной, настолько разъезжающейся и как бы пошатнувшейся, что это порождало уверенность в том, что она рухнет и распадется на части, прежде чем строители закончат свою работу. Наши острословы успели прозвать ее Пизанской Аркой, добавляя в это словосочетание букву «д» то чаще, то реже – в зависимости от настроения острящего.

Они не знали (да и не могли знать), что, проектируя свою Арку, первопроходец Шпин опирался на такие материалы, о которых мы и слыхом не слыхивали, а соответственно обратился к предельно новаторскому методу строительства и к не менее беспрецедентному расчету самой конструкции – все это он испробовал и обкатал перед этим на строительствах закрытых военных сооружений, им спроектированных. Мы этих сооружений не видели, о существовании их не знали – поэтому не наша вина, что горько смеялись мы над этим проектом и не верили в его осуществимость.

Вскоре мы узнали, что Арка готова. В кратчайшие, можно сказать, в пугающе сжатые сроки ее возвели на окраине Москвы, в местности, где раскинулся один обширный и недавно построенный микрорайон. И сразу же после того, как эта новость достигла наших ушей, нам позвонили сверху и сообщили, что в назначенный день все мы (то есть все члены Комиссии) обязаны приехать на осмотр Арки. За нами даже прислали специальный автобус, и нас, не скрою, несколько напугало и смутило то обстоятельство, что в этом автобусе, кроме водителя и нас, оказалось еще несколько человек в темных плащах-болонья. Они сидели поодаль друг от друга, с демонстративно отрешенными лицами. Все мы прожили всю нашу жизнь в советской стране, поэтому нам не требовалось гадать, что это за люди и что означает их присутствие.

То ли по причине особенного оцепенения, которое мы читали во взглядах этих людей в плащах, то ли денек выдался пасмурный и невеселый, но в дороге все подавленно молчали. Кое-кто из молодых пытался поначалу шутить и подтрунивать над общей нелепостью ситуации, но шутки и смешки быстро увяли в этом дребезжащем автобусе – в основном по вине Грубича, который сидел, сгорбившись, закрыв лицо морщинистыми руками: униженный, раздавленный, разочарованный старик. Все мы знали, что он посвятил много лет разработке своей версии этой Арки. Он начал эту работу еще в конце пятидесятых годов, будучи начинающим архитектором. В те времена его называли гордостью молодой советской архитектуры. Его проект Арки был лаконичен и прост той возвышенной простотой, что отличает подлинные шедевры. А он все шлифовал и гранил этот архитектурный алмаз, добиваясь совершенной отточенности. Но годы шли, строительство Арки все откладывалось. Грубич старел, но все же продолжал надеяться. Проект Берберова тоже был по своему неплох, даже очень неплох. Если Грубич замыслил великолепный образец архитектурного минимализма, обреченный стать знаменательным событием в истории зодчества двадцатого века, то проект Берберова не казался столь амбициозным. Берберов вроде бы не стремился к созданию шедевра, но задуманная им Арка была радостной, веселой, поистине праздничной – она действительно передавала дух детства. Ведь речь шла о возведении триумфальной арки, посвященной советскому детству. Ну или, лучше сказать, посвященной детству вообще. Предлагались разные названия этого проекта: «Триумф детства», «Торжество советского детства», «Счастливое детство» – ну и прочее в этом роде. И вот теперь, когда до строительства Арки наконец дошло дело, теперь, когда она наконец построена после десятилетий волокиты и сомнений, – как же так вышло, что она возведена про проекту Шпина: самому нелепому, громоздкому, тяжеловесному, самому безумному из всех проектов Арки, которые когда-либо создавались?

Но когда мы вышли из автобуса и я наконец увидел Арку воочию – я был потрясен. В первый момент даже дыхание перехватило, а руки мои словно бы на миг сделались плавниками, которыми я пытался разгребать холодный воздух окрест моего тела, – так дрожит и дергается брошенная на землю рыба. Я знал, что Шпин задумал грандиозное сооружение, но я никак не ожидал, что Арка окажется настолько огромной. Она вздымалась так высоко над домами спального района, что эти дома (десятиэтажные, двенадцатиэтажные) казались порослью грибов у ног пьяного слона. Ничего подобного я прежде не видал, хотя и немало поездил по миру, пристально всматриваясь в самые необычные создания архитекторов.

Нашего прибытия уже поджидала небольшая группа официальных лиц, которые немедленно – и в довольно настойчивой форме – предложили нам подписать документ, манифестирующий наше одобрение в адрес возведенного сооружения. Сама по себе вся эта ситуация казалась неслыханной, оскорбительной: членам Комиссии предлагалось одобрить Арку post factum, уже после окончания ее строительства. Предлагалось принять ее как совершившийся факт. Времена стояли переломные, советский мир близился к своему концу. Будоражащий запах надвигающейся свободы многим тогда щекотал ноздри, поэтому семнадцать членов Комиссии отказались поставить свои подписи под этим странным документом. Семь человек подписали документ. Подписал его и я – сделал это почти не задумываясь, почти механически, не замечая осуждающих и даже изумленных взглядов моих коллег. Их изумление мне вполне понятно: к тому моменту я успел зарекомендовать себя одним из наиболее яростных противников проекта Шпина. Но лицезрение Арки произвело на меня настолько странное и мощное впечатление, что рука моя сама вывела мою подпись на предлагаемом документе. Теперь, когда Арку многие считают чуть ли не двенадцатым чудом света, эту мою подпись возвеличивают как проявление широты взглядов, эту подпись рассматривают иногда даже как героический поступок. Другие, впрочем, продолжают думать, что моя подпись стала проявлением трусости и конформизма.

Особому осуждению я подвергся за эту подпись в последующие месяцы – и все из-за гибели Грубича. На следующий день после нашей поездки на окраину Москвы в специальном автобусе Грубич умер. В последние годы его жизни я знал его неплохо и могу засвидетельствовать, что он действительно бывал крайне рассеян и забывчив. Так что я вполне допускаю, что он по оплошности оставил включенной газовую горелку на своей кухне. Все окна оказались герметично закрытыми, но и это обстоятельство не кажется мне столь уж удивительным: осень выдалась холодной в тот год, а Грубич боялся сквозняков.

Мне жаль, что я не успел толком попрощаться с ним. В последний момент, когда все уже залезали в автобус, Грубич подошел ко мне, кажется, хотел что-то сказать, но я завороженно смотрел на Арку. Грубич тронул меня за рукав, пробормотал что-то себе под нос, а затем повернулся и грузно потопал к автобусу.

Я не вернулся в центр города вместе со всеми в этом автобусе. Людям в темных плащах, которые кидали на меня вопросительные взгляды, я сказал, что мои знакомые недавно получили квартиру в одном из новых домов этого окраинного микрорайона и я собираюсь навестить их. Услышав эти слова, темные плащи потеряли ко мне интерес, загрузились в автобус и укатили восвояси вместе с членами Комиссии. Разъехались и официальные лица в своих черных легковых автомашинах. Я остался в одиночестве.

До самой ночи я блуждал по спальному району, взирая на Арку из разных его точек, стараясь ухватить все возможные ракурсы. Пообедал в местном кафе (их все еще называли «стекляшками» в тот год). Совершенно не помню, что я там ел и что пил, – все внимание мое поглощала Арка, отлично видимая сквозь стеклянные стены кафе. Утолив голод, продолжил свои кружения. Да, я кружил вокруг Арки, медленно сужая круги. Я приближался к ней настолько неторопливо, насколько мог, проходя между новыми домами, детскими садами, поликлиниками, школами, аптеками, тонкими молодыми деревьями, которые недавно высадили в рыхлый грунт, расположив длинными рядами, видимо, надеясь на то, что с годами эти деревья разрастутся, окрепнут и образуют тенистые аллеи. Пока что еще все здесь оставалось необжитым, диковатым, пустотным. Даже дети, играющие в песочницах, сохраняли отчасти удивленное выражение лиц. Но постепенно наступал вечер, в новостройках зажигались окна, сообщая району некоторое подобие уюта. Занавески и абажуры окрашивали окна в разные цвета, хотя почти в каждую из этих теплых картин добавили прохладный мазок телевизора.

К полуночи я наконец приблизился к Арке вплотную, подошел к одной из ее слоновьих ног. Их было четыре, и все они, как я уже говорил, как бы несколько разъезжались в разные стороны. Ощущение неустойчивости, неуверенности в том, что ты видишь, и неуверенности в том, что это нечто не рухнет в следующий момент, – эти ощущения достигают максимальной остроты в случае творения Шпина. Сейчас, когда Арку принято обожествлять, когда данное сооружение сделалось одним из магнитов, притягивающих в наш город изумленных туристов со всего мира, когда изображения Арки в качестве знака Москвы потеснили собор Василия Блаженного, Большой театр и Спасскую башню Кремля, – сейчас говорят о необарокко, о постмодернизме и сюрреализме, о влиянии тонконогих мамонтов и растекающихся хронометров, давно уже ставших китчем, говорят даже, что архитектор взглянул на пышность и аллегоричность московских станций метро сталинского периода «как бы сквозь призму LSD».

С тех пор я познакомился со Шпином, и мне трудно представить себе этого человека под воздействием ЛСД. Шпин оказался трезвенником, к тому же ипохондриком. Он склонен преувеличенно заботиться о своем здоровье, он пьет талую воду и смертельно боится глютена. Но воображение у него богатое – да уж, этого у него не отнимешь.

Когда я подошел к Арке, вокруг было безлюдно, темно. Обычно здесь кучкуются подростки, скейтеры катаются на своих досках и совершают кульбиты, кто-то танцует, кто-то обжимается… Среди юной поросли нет-нет да и встретишь ветерана в орденах, сидит, словно мухомор в молодой траве, трясет своей бахромой, втирает в неокрепшие уши какие-то ржавые байки.

Но в тот первый вечер у подножия Арки никто не кружился, не целовался, не танцевал, не нашептывал ворчливые маразматические речи. Я заметил только одного человека, который стоял, задрав голову, и рассматривал Арку. Вначале мне показалось, что это ребенок – мальчик лет двенадцати. Но потом я подумал, что время чересчур позднее для детей. Действительно, приблизившись, я убедился в том, что это хрупкий мужчина несколько детского сложения, в строгом черном костюме. Тигровая лилия, разляпистая, неуместно развратная, щедро роняющая охапки оранжевой пыльцы, пламенела в его петлице, максимально контрастируя с худощавой замкнутостью его лица, с мрачностью не вполне обжитой городской окраины. Я узнал Шпина. Я подошел, представился, пожал его маленькую холодную руку. В свете ночных фонарей, которые он сам же и спроектировал, я увидел слезы в его глазах. Утром того дня я видел слезы в глазах Грубича – мутные, старческие слезы поражения. Теперь я наблюдал слезы победы – чистые, как живые кусочки стекла.

– Вы совершили нечто невероятное, – искренне произнес я. – Мне пока что трудно оценить масштаб содеянного вами, но я всецело ощущаю на себе шокирующее воздействие вашего искусства. Это потрясает.

– У меня было счастливое детство. Очень счастливое, – произнес Шпин. – Этой Аркой я оплатил свой долг – долг благодарности. Мне говорят, что Арка слишком огромна. Но и благодарность огромна. Счастье и веселье – не одно и то же. В детстве счастье наполняло меня целиком, но я не смеялся, не играл с другими детьми, даже не улыбался – считался мрачуном, угрюмиком. Меня критикуют за тяжеловесную аллегоричность. Да, в моей Арке нет той простодушной леденцовой радости, которая присутствует в проекте Берберова. Проект Грубича я даже обсуждать не хочу, это полный шлак, а вот проект Берберова – талантливая вещь. Но все же я считаю, что моя Арка лучше берберовской. Пусть я не ощущал в детстве той непринужденной радости, которую считают неотъемлемым свойством детей. Но зато я вполне ощущал всю значительность детского космоса, всю его грандиозность. Ощущал галактический размах в лопатке для пересыпания песка, в двуцветном мячике, в жестяном стаканчике, предназначенном для вылепливания куличиков. Втряхивание малыша в колготки, поедание заскорузлой корочки с раненого локтя собственной руки, отвращение к пенкам, плавающим на поверхности жидкого какао… Помните песочницу? По глазам вашим бесстыжим вижу, что помните. Да и как не помнить? Она и сделала нас строителями. Нас с вами хлебом не корми, дай только наследить цементом на строительной площадке. Цементные натоптыши – вот это нам лучшая награда. А что есть строительная площадка, как не та же песочница? Бывалыча, как замесишь песочка с водичкой полное ведерко, да еще и с клоуном, изображенным на ведерке… Моя Арка выглядит как сама непрочность, как воплощение неустойчивости. Я пытался создать ощущение колосса на глиняных ногах. Положа руку на сердце, иногда кажется, что она просто слеплена из говна и что завтрашний ливень смоет ее с лица земли, как страшный или же нелепо-прекрасный сон. Все это видимость, боевой камуфляж. В этой постройке заложена неслыханная прочность. Новые материалы, новые технологии – все из военного мешка. Если кто-либо задастся целью уничтожить это строение или хотя бы нанести ему существенный урон – этот человек или эти люди столкнутся с колоссальными трудностями. Арке не страшен артобстрел, не страшны взрывы, ее не пробить чугунным ядром. В наших краях вроде бы не бывает землетрясений. Но случись здесь серьезное землетрясение – Арка выстоит. Я не предоставлял мои расчеты на рассмотрение вашей Комиссии и сделал это осознанно. Это засекреченные материалы. Но если вы взглянете когда-нибудь на мои расчеты, вы увидите совершенство, шедевр. Говорю без ложной скромности. Не для себя делал – для страны. Наше детство пусть покажется всем зашкафным, косолапым, карапузочным, панамочным, мешковатоштанишечным, облезлосандаликовым, трусишкообоссанным, чебурашечным, крокодилогенистым, радионянистым, какаопеночным. Но это – фасад. А внутри – стратегический алмаз. Даже если въебут по полной программе, заокеанскими серьезными малышками, после которых не остается ничего живого, – Арка выстоит. Скульптуры, может быть, оплавятся местами, но незначительно. При массированном ударе возможны разломы земной коры, разверзнутся глубокие расщелины. Арка сползет вниз, осядет, но форму не потеряет. Сохранится. Возможно, самоинсталлируется в качестве китежеобразного элемента в подземном нефтяном озере. Донесет наше с вами детство до такого далекого будущего, какое и помыслить-то страшно. Какие там инопланетные археологи будут рассматривать наших палладиевых чебурашек, котят, колобков? Не ведаю, да и не мое это дело. Моя задача – донести информацию на максимальной хронотопической дистанции. Надеюсь, с задачей я справился. – Шпин внезапно по военному кивнул и исчез в темноте.

Он оказался сумасшедшим, как я и предполагал. Но это не умаляет его гениальности.

Возможно, Андрей Рудольфович Шпин и хотел бы изучать согдийские наречия или же, наоборот, жить у моря, в Уэско или Каглиане, ходить босиком по белой соли, слушать музыку чаек, зачитываться прозой Вашингтона Ирвинга и Дугласа Годи, ночью, под защитой москитной сетки, рисовать портреты Эмилии Дулиттл, но так вышло, что он был этническим немцем, родившимся в Северном Казахстане. Основную часть своей жизни он провел на закрытых от внешнего мира военных территориях в Сибири, Северо-Восточной Азии, там учился, работал, строил. О его глубоком увлечении центральноазиатским буддизмом я узнал несколько позднее. В любом случае его отношение к скульптуре явно несет на себе печать дальневосточных представлений – отзвуки многофигурных храмовых рельефов. Впрочем, древнегреческие и римские скульптурные идеалы в нем также не угасли. Грубич в своем минималистическом проекте Арки предполагал полностью обойтись без скульптур, Берберов собирался использовать их легко и ненавязчиво, воздушно, превращая Арку в лес, состоящий из витражей и флюгеров. Но не таков был Шпин. Его страсть к монументализации, его гигантомания, его восторженный садизм, его бесконечное, почти непереносимое сострадание ко всему уходящему – все это заставляло его стремиться к тому, чтобы каждый эфемерный волосок или лепесток исчезающего советского детства был отлит в материалах ужасающей прочности, обещающих на много миллионов лет пережить не только лишь человечество, но и постчеловечество. Казалось, стоит ему закрыть глаза – и он сразу же переносился в это мифическое будущее, в одичавший, обрушившийся, безлюдный мир подземных нефтяных озер и гигантских разломов земной коры. И там, в этом мире, только лишь его сооружения, поразительным образом не растворенные желудочными соками будущего, станут бессмысленно свидетельствовать о минувшем, никому не нужные, и именно в глубинах этой ненужности черпающие свое величие.

Я уже упомянул о Древней Греции, о Нике Самофракийской. Точнее нет, о Нике я еще не упоминал, но придется упомянуть, говоря о центральной фигуре Арки, о венчающем, воспаряющем, царящем скульптурном теле. Поначалу немало нареканий вызвала безумная дерзость Шпина, преобразовавшего доминирующую гигантскую женскую фигуру, возвышающуюся над фронтоном Арки (как бы вырастая ввысь из этого фронтона и внезапно опровергая законы его соразмерности), – фигуру, явно аналогичную Нике или же Родине-матери, какой мы все знаем ее по великолепному мемориалу на Мамаевом кургане… Итак, дерзость Шпина преобразовала эту тотемную женскую фигуру в фигуру Лисы: впрочем, Шпин-ваятель сохранил тот надвигающийся напор, ту атакующую динамику, что присуща телам Ники и Родины-матери: женское тело Лисы (безусловно женское, человеческое тело) надвигается на зрителя, облепленное сдуваемым назад платьем: мощная грудь, откинутые назад плечи, непререкаемая поступь, но над всем этим – лисья голова, ощеренная, охваченная охотничьим ликованием, запрокинутая. И на носу у Лисы – сияющий Он, Гигантский Золотой Шар, вбирающий в себя с высоты отражение всей Москвы, вплоть до далеких мерцающих рубиновых звезд над Кремлем.

В солнечные дни этот Шар пылает так ярко, что невозможно обратить взоры в сторону Арки – его называют Солнцем Москвы.

Справа и слева от фигуры Лисы, на плечах Арки, расположены еще два золотых объекта, составляющие вместе с Верховным Колобком некий Золотой Треугольник. Два объекта, близкие к Колобку по своей сути, по своей природе – Репка, к которой приклеилась гирлянда тянущих персонажей. И Золотое Яйцо Курочки Рябы. Ослепительный протокосмос. Боковые колонны Арки увенчаны четырьмя черными Тянитолкаями, на которых восседают фигуры четырех великих врачей, четырех самоотверженных айболитов, чьи исследования пролили определенный свет во тьму коллективного детства, – Павлов, Фрейд, Семашко, Сеченов. Ниже тянется так называемый крокодиловый фриз: там, по всему периметру Арки, стоят одинаковые, вытянувшиеся в струнку Крокодилы Гены. Они стоят плечом к плечу, тесно сомкнувшись, в длинных своих пальто, и над столицей торчат их длинные детализированные лица, сообщающие Арке окончательную узнаваемость древнего анималистически-тотемного храма.

Под «крокодиловым фризом» располагается единственный уровень Арки, где задействовано стекло. Из обрывков разговоров со Шпином, которые я уже цитировал, очевидно, что он избегал хрупких материалов. Глядя издали, можно подумать, что это терраса, где скрывается обзорная площадка или ресторан. Но это не так. За этими стеклами работают особые машины, вырабатывающие туман. Туман стоит за стеклами, а в нем ряды почти невидимых в тумане изваяний. Это Ежи, Ежи-в-Тумане, еще одна категория божеств советского детства. Всех божеств не перечесть, да и зачем? Фотографии этих скульптурных групп вы можете обнаружить в каждом туристическом проспекте. Впрочем, не все изваяния и скульптурные группы, украшающие Арку, пользуются популярностью. Есть и такие, какие не найдешь в туристических проспектах. Невооруженным глазом их не разглядеть, они скрываются на высоте, таятся среди других изваяний – только сильный бинокль или подзорная труба разрешат вам увидеть их. Говорят о жестокости некоторых скульптур, особенно неуместной в случае Арки, воспевающей счастливое детство. Некоторые особенно въедливые созерцатели обнаруживают якобы даже не вполне пристойные изображения среди рельефов. Не знаю, я ничего такого не замечал. Людям с развращенным воображением всюду мерещится нечто порочное. Птицам виднее – они часто навещают карнизы и капризные фризы Арки. Спят там, устало спрятавшись между каменными и металлическими телами. Они, эти птицы, хотели бы, чтобы все люди сделались статуями. Тогда птицы заполнят города. А люди спокойно и бесстрастно станут взирать на мир сквозь застывающие ручейки зеленоватого гуано, стекающие по их бессмертным лицам.

Глава пятьдесят седьмая

Начала

Все началось с чайной серебряной ложечки, которую я нашел в темном углу буфета…

В один из летних дней своего пребывания на даче Иван Игнатьевич проснулся с очень странным ощущением…

Настало время подробно и обстоятельно рассказать о событиях, предшествующих исчезновению из порта Койт двухмачтового судна «Салембо»…

Мы вышли в путь рано утром. Дорога вилась между густо обвитыми зеленью, источенными червем, совсем почерневшими столбиками, чья угрюмая и столь неуместная среди весенней беспечности настороженность служила последним, еще не исчезнувшим напоминанием о…

Любезный читатель, открывая впервые эти страницы (пусть даже и несколько пожелтелые от времени, а может, и вовсе обветшавшие), помни о том, сколько страстей, сколько печалей, радостей, пепла и восторгов, сколько восхищения и ужаса, сколько пленительной дрожи и мистического оцепенения…

Это было суровой зимой сорок второго. Младший лейтенант вышел из землянки и, поеживаясь от резкого леденящего ветра, быстро пошел по направлению к темно и неясно вырисовывающейся вдали…

– Дорогой мой Платон Андреевич, что же это вы сидите совсем один и никакого интереса ни к чему не проявляете? Отчего это? – Сумарокин весело хлопнул Сугодбина по плечу…

– Случалось ли вам когда-нибудь проходить ночью по нашему лесу? Нет? А вот мне приходилось. – Мой гость помолчал, словно припоминая подробности какой-то давно случившейся истории, потом усмехнулся, потер переносицу стареющей рукой и продолжал…

Я поклялся убить его, да, я этого не отрицаю. Я принес эту клятву давно, лет восемь тому назад – прекрасно помню, как это было: стоял холодный дождливый ноябрь, и в кабинете собирались топить еловыми поленьями, но тут вдруг раздался истошный отвратительный крик, от которого кровь застыла у нас в жилах, и в комнату вкатился крошечный стремительный клубок, покрытый красновато-бурым мехом…

У Евгения было моложавое, невеселое лицо и длинные, спускающиеся на лоб волосы. Человек он был молчаливый, но физически развитый и мог шутя пробить кулаком не слишком прочную дверь санаторской палаты…

С ранних лет мне приходилось заботиться о заработке, который давал бы мне возможность учиться в гимназии…

Однажды, поздно вечером, когда Фредди уже собирался запирать ставни…

Своего мужа Наталья Яковлевна Туманова всегда считала человеком сумасбродным, но такого…

Рекомендуем книги по теме

Мифогенная любовь каст

Павел Пепперштейн, Сергей Ануфриев

Сноски

1

Дома творчества (писателей, художников, композиторов, актеров и прочее) возникли в СССР на заре тридцатых годов и явились следствием создания централизованной системы творческих союзов, олицетворяющих собой советскую практику управления культурой. Предполагалось, что представители творческих профессий, в отличие от прочих трудящихся, стремятся сочетать работу и отдых. В любом случае эти блаженные заведения являли собой «кормящую», «заботливую», «материнскую» сторону управления культурой.

Читателю может показаться забавным, что эти дома творчества вызывают в моей душе столь же трепетные и восторженные чувства, какие вызывали дворянские и аристократические усадьбы в сердцах Аксакова, Набокова или кн. Феликса Юсупова, – чувства, щедро выплеснувшиеся на страницы их сублимированных воспоминаний. Забавно, но так оно и есть. Возможно, дома творчества вызывают даже более нежные чувства – все же статус хозяина или же хозяйского отпрыска есть разновидность бремени (пусть сладкого, но бремени), а у социалистических домов творчества не было хозяев, кроме абстрактного (в глазах ребенка) государства и не менее абстрактных (в тех же глазах) союзов творческих работников. – Здесь и далее прим. автора.

2

В пизду идет Жан-Поль Сартр, если не ошибаюсь. Туда ему и дорога! Меня всегда тошнило от его «Тошноты».

3

Деятельность общественной организации в Российской Федерации запрещена. – Прим. ред.

4

Речь о белом хомяке, чье полное имя – Иммануил (см. главу «Животные»). Примечание особо значимое в свете того обстоятельства, что нашего друга Андрея Монастырского, одного из столпов московского концептуализма, все его близкие (иногда и не особо близкие) знакомые называют Моня, а в минуты душевного подъема или же эссенциальной нежности – Монечка.

Content

Павел Пепперштейн
Бархатная кибитка: Роман о детстве

Глава первая Роман на море

Глава вторая Около молока

Глава третья Double childhood

Глава четвертая Стремление к синему домику

Глава пятая Весы

Глава шестая Вещи

Глава седьмая Призрак мечты

Глава восьмая Стихи и рисунки моей мамы

Глава девятая Социализация в детских коллективах

Глава десятая Детские страхи

Глава одиннадцатая Поезд в рай

Глава двенадцатая Бессмертный Гарри

Глава тринадцатая Ночью

Глава четырнадцатая Степан

Глава пятнадцатая Диван

Глава шестнадцатая История дождевой капли

Глава семнадцатая Доплыть до платформы

Глава восемнадцатая Иностранцы

Глава девятнадцатая Вымышленные иностранцы

Глава двадцатая Торт

Глава двадцать первая Животные

Глава двадцать вторая Кенгуру

Глава двадцать третья Я – Бо-Пип

Глава двадцать четвертая Место силы

Глава двадцать пятая Белая ночная бабочка

Глава двадцать шестая Случай в монастыре

Глава двадцать седьмая Библейская долина

Глава двадцать восьмая Лицо паука

Глава двадцать девятая Ветер

Глава тридцатая Деньги. Орел и змея

Глава тридцать первая Кружок Юрия Матвеевича

Глава тридцать вторая Переделкино

Глава тридцать третья Импровизированное эссе

Глава тридцать четвертая Собака и овощи

Глава тридцать пятая Медиум и сомнамбула

Глава тридцать шестая Охотник

Глава тридцать седьмая Сестры Берг

Глава тридцать восьмая Мой четвероногий друг

Глава тридцать девятая Дегтярный переулок

Глава сороковая Масонская ложа

Глава сорок первая Заходер

Глава сорок вторая Второе детство

Глава сорок третья Меланхолия в детской коммунистической сказке

Глава сорок четвертая Хитрый портняжка

Глава сорок пятая Маленькое красное солнце

Глава сорок шестая Пражские персонажи

Глава сорок седьмая Старая граница

Глава сорок восьмая Два письма из Праги

Глава сорок девятая Прощание с Брежневым

Глава пятидесятая Сватовство майора

Глава пятьдесят первая Пустое «я»

Глава пятьдесят вторая Спаси!

Глава пятьдесят третья Наполеон

Глава пятьдесят четвертая Бирюзовый американец

Глава пятьдесят пятая Эйфорический детектив

Глава пятьдесят шестая История триумфальной арки

Глава пятьдесят седьмая Начала

Рекомендуем книги по теме

Сноски