Дмитрий Наумов

Спецприключения Миши Шерехова

Спецприключения Миши Шерехова

Книга первая

В песках

Рассвет

Крупные звезды как капли живительной росы на черном бархате мерцали в душной ночи. Ветерок, дувший с моря, не приносил облегчения. Окно, открытое навстречу великой пустыни, соединяло усталую душу майора Шерехова с вековой тоской южного неба.

В резидентуре начинались рабочие сутки. Вся подготовительная работа к этому часу была закончена – бланки проверочных маршрутов по городу были заполнены, аппаратура звукозаписи проверена, экипировка подогнана точно по фигуре резидента.

" Дождались, – с облегчением подумал Шерехов, – из Центра получено "добро" и пожелание успеха… Наконец-то".

Шерехов еще раз вспомнил как нелегко ему было доказать Центру необходимость разработки второй любимой жены местного эмира, вспомнил как впервые пришла к нему эта гениальная мысль и невольно улыбнулся широкой, по-детски доброй улыбкой.

Перед его глазами вновь возникла обстановка торжественного зала Голубого дворца эмира Обдурмана. Сам эмир Ахмад Ахад Аль-Сабах Аль-Амир ибн Сауд встречал гостей хорошо отработанным жестом ото лба к груди и ниже, чем-то напоминающим жест аборигена племени Макваква отдаленного кенийского района Каруме, возвращающегося с хорошей вечеринки в субботний вечер и перед расставанием с друзьями показывающего им, что решение жены не пускать его в родное бунгало в "таком состоянии" он принимать во внимание не будет.

Конец белой чалмы спадал широкой лентой на грудь эмира, скрытую многочисленными боевыми наградами, выданными самому себе за годы непрестанных поисков в песках родного эмирата достойного врага цитадели и оплота всего арабского мира. Сабля темной дамасской стали свисала с портупеи, подаренной эмиру кладовщиком советского посольства дядей Васей по случаю седьмой годовщины восемнадцатой свадьбы светоча и надежды всего Обдурмана.

Везир представлял каждого вновь прибывающего гостя и его супругу эмиру и здесь опытным взглядом психолога-агентурста майор Шерехов отметил живую реакцию Аль-Сабаха на каждую спутницу представляемого дипломата – кадык эмира судорожно дергался и каждый раз суетливым движением он откидывал за спину орден "Святой непорочности". Шерехов был без жены и очень жалел об этом, так как не мог провести оперативный эксперимент и удостовериться в том, что сложные телодвижения эмира не являются следствием халатности придворной няни, уронившей Аль-Сабаха в его детские годы на святые камни мазара прародителя династии, а есть не что иное, как результат неравнодушного отношения ибн-Сауда к прекрасному полу, приобретенного им в отрочестве и так бережно донесенного до своих весьма зрелых лет.

После того, как последний гость и его супруга были представлены эмиру и визирь достал папирусный список имен первых двухсот жен Аль-Сабаха для ответного представления семьи ибн-Сауда дипломатическому корпусу, Шерехов, проведя глубокий квалифицированный анализ, сделал для себя однозначный вывод – эмир по женской части слаб… Причем не просто слаб, как большинство арабских эмиров, а слаб до нервных тиков и обильного потовыделения.

Визирь зачитывал очередное имя и женская фигурка, накрытая паранджой, выходила из боковой двери тронного зала и, шлепая чарыками, по голубому ливийскому мрамору переходила между колонн к двери гарема, над которой горело табло с ярко-красной аварийной надписью на арабском и английском языках "Не входить". Эмир был большим любителем всевозможных технических штучек и задался целью приобщить Обдурман к прелестям научно-технического прогресса. Начал он, как понял Шерехов, с собственного гарема.

Шерехову надо было побыть одному и обдумать мысль, поразившую его в тот момент, когда визирь зачитал имя второй жены из группы любимых жен эмира первой лиги класса "А", на которые был разделен весь гаремный состав этой сексуальной сборной. От профессионального взгляда майора Шерехова не ускользнула та дрожь, которая передернула эмира, когда в боковой двери тронного зала появилась небольшого роста женская

фигурка, накрытая ярко-черной попонкой и по особо сложным телодвижениям Аль-Сабаха, последовавшими за появлением этой черной незнакомки, Шерехов понял, что оперативная удача разведчика наконец-то улыбнулась ему – он нашел ключик к сердцу непреступного эмира Обдурмана.

Спустившись вниз напервый этаж, где располагались коммунальные службы дворца (бани, гардероб, службы общепита гарема и буфет для гостей), Миша уже имел в голове план шифротелеграммы, подготовленный по всем правилам информационно– аналитической работы, основы которой безуспешно пытались привить ему на далекой заснеженной Родине.

Плотно закрыв и зашторив окно, Шерехов включил настольную лампу, достал из сейфа бумаги и, в который уже раз за этот вечер стал перечитывать телеграмму из Центра. Текст телеграммы был знаком Шерехову до боли, приобретенной бессонными ночами в раздумьях о том, как выполнить боевой приказ, не растеряв при этом с таким трудом подобранной и обученной группы бескорыстных помощников. И сейчас, перечитывая заново текст шифротелеграммы, Шерехов чувствовал, как сладкая истома растекалась по телу от сознания того, что он, майор разведки Шерехов, нашел решение сложного вопроса, который сам придумал и поставил перед Центром и разработал оперативно грамотный план, утвержденный Москвой, начало которого назначено на 9.00 местного времени.

"Надо поспать, утро будет трудным", – подумал Шерехов, но из-за стола не встал, а придвинув кипу бумаг, стал перебирать их, отыскивая и откладывая в сторону нужные. Сюда легли бланки проверочных маршрутов по выявлению возможного наружного наблюдения, составленные Шереховым еще в прошлую свою командировку, лист оперативных расходов, еще девственно чистый и расписка особо ценного агента "Али", в конце которой Миша с удовлетворением прочитал еще раз: "О моем сотрудничестве с советской разведкой никто кроме меня и моих родственников знать не будет".

"Али" был особо дорог Шерехову, поскольку работал в банях Голубого дворца Эмира Аль-Сабаха, родственников имел не так много, как другие "штыки", а главное – имел прямой выход на гарем эмира. Сам ибн-Сауд часто доверял "Али" помывку основной части своих жен, будучи уверенным в качестве обслуживания. За полную сохранность своей сексуальной сборной, как часто в шутку эмир называл свой гарем, Аль-Амир не беспокоился – он знал, что еще в раннем детстве на светлом празднике обрезания будущего банщика Голубого дворца мулла хватил "лишку" как до операции, так и во время нее. Так что, начиная с бурных лет отрочества "Али" был лишен некоторых земных радостей.

Шерехов приобщил «Али» к оперативной работе еще в прошлую свою командировку, подставив ему по всем канонам оперативного искусства женщину весьма легкого поведения, не зная, к сожалению, всех вышеизложенных обстоятельств жизни банщика. И когда эта разработка дозрела до логического конца и дала результат прямо противоположный ожидаемому, Шерехов, по согласованию с Центром, завербовал его на идейно-политической основе.

* * *

Работать с «Али» поначалу было трудно. Труднее всего было объяснить «Али», что он, Шерехов, из разведки, а не очередная жертва наркомании. Первые шесть встреч Шерехов посвятил только воспитательной работе, рассказав своему новому агенту краткую историю органов ВЧК-КГБ, их нынешнюю структуру, довел до его сведения наиболее удачные результаты обдурмандийской резидентуры за последние несколько месяцев и охарактеризовав некоторых своих товарищей по работе, работающих под дипломатическим прикрытием в посольстве.

Уже через год "Али" начал активно работать, передавая ценнейшие сведения о работе коммунальных служб зимней и летней резиденций эмира Обдурмана. Ценность этой информации была особо отмечена Центром, поскольку подтвердила данные нашего разведчика-нелегала о том, что эмир совмещает свою летнюю и зимнюю резиденции в одном дворце.

Но все это были цветочки. Время ягодок пришло только сейчас. Шерехов даже похолодел от одной мысли о сложности и важности задания, которое ему предстояло выполнить. Одно лишь успокаивало – в любом случае в конце долгого пути его ждала награда. Правда в случае провала ее получит за него жена, а ему придется отбывать принудительные работы в банях эмира после, естественно, небольшой хирургической операции… Майор Шерехов знал, на что идет.

Собрав листы, сложив их в сейф и опечатав его, Шерехов одел "пинджак" (вид национальной одежды обдурмандийцев) и вышел из кабинета с единственным желанием – уделить несколько минут совершенствованию своей физической подготовки. Привычка, оставшаяся после незабвенных дней учебы в развединституте, гнала майора Шерехова на стадион ежедневно, и избавиться от нее Шерехову было невозможно, как невозможно было избавиться от богатырского храпа, который так не вовремя появлялся у майора на оперативных совещаниях.

Двадцать седьмой круг подходил к концу, когда Шерехов уже точно решил для себя, с каким выражением лица он будет выходить на проверочный маршрут. Сегодня он будет играть скучающего, ничем не обремененного дипломата, вышедшего ознакомиться с новинками детской литературы местных издательств. Технику Шерехов решил с собой не брать – здесь в Обдурмане это было бесполезно – "наружка" общалась между собой при помощи систем зеркал и солнечных зайчиков. Более того, Шерехов решил полностью исключить из своего оперативного гардероба любые предметы, которые могли хотя бы случайно давать солнечные блики. Это было необходимо в целях конспирации, чтобы противник не смог даже заподозрить майора Шерехова в использовании местных образцов оперативной техники.

Перекинув спортивную сумку через плечо, увязая в песке и правой рукой отгоняя надоевшую муху, Шерехов возвращался со стадиона. С далекого минарета раздавались призывы муэдзина к утреннему намазу. Солнце едва окрасило в розовый цвет бездонное небо и утренняя звезда над горизонтом, как далекая надежда манила к себе Шерехова. Что-то радостное скукожилось в душе разведчика, и он громко и озорно крикнул в сторону минарета, что внесло некоторое замешательство в плавный призыв муэдзина, который оборвал молитву на полуслове и, оправившись от шока, стал посылать проклятия в сторону Шерехова.

"Вот разорался старый…, – подумал майор, чье игривое настроение было подпорчено.

Пройдя мимо глиняного забора мечети и обойдя стороной караван-сарай, майор Шерехов подошел к калитке посольства. Опустив руку в расщелину между вторым и третьим камнем высокого посольского забора, Шерехов нажал ручку только ему известного потайного замка. Калитка открылась, и Шерехов прошел во внутренний двор, обсаженный по периметру березами. Как березы прижились в местном климате, для майора было загадкой, пока кто– то из "чистых" не объяснил секрет этого природного феномена. А секрет был прост – чтобы как то материализовать принцип экстерриториальности посольства спецрейсом из-под Рязани самолетом доставили землю, которой покрыли всю территорию посольского двора, убив тем самым двух зайцев – перестали платить эмиру за аренду земли и, посадив березы, создали тем самым душевный микроклимат сотрудникам представительства.

Поднявшись к себе в кабинет, Шерехов разделся, открыл окно, откинув предварительно шторы, и, теребя запонку, стал смотреть на березы.

Город просыпался.

"Надо поспать, день будет трудным," – подумал Миша, но от окна не отошел, а стал перебирать в уме все детали намеченной операции. Экспромт майор не любил и разрабатывал все свои операции с учетом всевозможных "если" и поэтому львиная доля времени уходила у Шерехова на свободный поиск трудностей, могущих возникнуть в ходе проведения операции. В такие минуты казалось, что Шерехов тоскует, вспоминая официальный прием накануне вечером, где чрезмерное увлечение дегустацией вин всегда давало результаты, письменное описание которых могло бы сильно подпортить служебную характеристику сотрудника любого ведомства, но только не сотрудника обдурмандийской резидентуры. Тем более не могло это повредить майору Шерехову, так как все в резидентуре знали, что этот неподвижный, тяжелый и внешне малоинтеллектуальный взгляд скрывал напряженную работу мысли майора Шерехова, который, кстати, на официальных дипломатических приемах всегда придерживался "золотого" правила – не смешивать.

Яркое красное солнце вставало из-за горизонта. Огромное, в полнеба, оно щедро одарило красками купола и башни мечетей, плоские крыши жилых домов и стеклянную глыбу нового здания американской компании по продаже в Обдурмане свинины. Утренний ветерок, еще не утративший своей прохлады, разглаживал широкой ладонью суровые морщины майора Шерехова.

Часы над дверью пробили восемь. Оглянувшись, Миша непроизвольно отметил по всем остальным часам, висевшим здесь же на стене, что сейчас в Москве – девять, в Баку и Ростове – десять, в Свердловске и Алма-Ате – одиннадцать, Ташкенте – двенадцать, на Сахалине и Владивостоке – полночь.

"Пора". – Шерехов решительно зашторил окно.

Решающий удар

Солнце набирало силу. Превратившись из огромного предрассветного диска в маленький далекий круг, брызжущий нестерпимой жарой, оно прогрело землю к девяти часам до марева, лужицей горячего воздуха растекшегося по дороге.

Шерехов вышел на "точку" как и полагалось, так держа в руках последний номер журнала "Советский воин", чтобы легче можно было прочитать хотя бы часть названия. Постояв у входа в караван-сарай минуту или чуть больше, Шерехов переложил в другую руку журнал и медленно пошел к шумевшему рядом базару. Здесь незаметно Шерехов стал осматривать

местный транспорт, пытаясь по признакам, известным лишь ему, определить, какой же из них принадлежит "наружке". Ему показалось, что у верблюда, стоявшего у кяриза, шерсть на горбу стерлась столь сильно, что ничем иным как частой сменой наездника объяснить это было нельзя. На всякий случай Шерехов запомнил номер верблюда, а затем, не доверяя своей памяти, незаметно написал его на белоснежной манжетке, отогнув для этого край рукава строгого шерстяного костюма.

Обойдя огромные мешки, Шерехов вышел на узкий проход восточного базара, такой узкий, что покупатели едва могли разойтись друг с другом, не задевая аккуратной кучкой уложенные на земле апельсины и глиняные горшки, выставленные из гончарной мастерской напротив. Брезентовые навесы скрывали от жары продавцов, которые с отрешенным видом перекладывали свой товар с места на место или из высоких пиал пили зеленый чай.

Дойдя до лавки Кунара-индийца, торговавшего здесь парчой и пряностями, Шерехов при заходе в лавку бросил взгляд "в сторону пройденного пути" и обмер. Весь торговый ряд был заполнен какими-то подозрительными личностями, которые делали вид, что что-то выбирают у прилавков или, что было еще более подозрительным, о чем-то оживленно беседовали с хозяином той или иной лавки. Тревожная мысль колготнулась в воспаленном сознании Шерехова: "Неужели за мной выставили все Управление?!"

Шерехов попытался взять себя в руки. И это ему удалось после того, как он вспомнил, что однажды на "поэлементных" занятиях в развединституте обнаружил в метро седьмой прицепной вагон, битком набитый, как ему тогда показалось, сотрудниками "НН" или как на Сретенке за ним ехал "топтун-камикадзе", мобилизовав для наблюдения за Шереховым асфальтовый каток. Тогда на разборе все закончилось веселым смехом, но здесь, чувствовал Шерехов, одним смехом не отделаешься…

В лавке Кунара Шерехов пробыл недолго – ровно столько, сколько нужно человеку убедиться, что зашел он не туда, куда направлялся. Выйдя из лавки, майор пошел по базару дальше, легендированно останавливаясь то у одного прилавка, то у другого, спрашивая, порой невпопад, у мясника цену на корицу, а у цветочника оптовые цены на виноград. Пройдя вторую контрольную точку и не сделав определенного вывода о наличии "хвоста", Шерехов в отчаянии бросился вон с базара, на ходу переделывая, перестраивая, переигрывая маршрут и легенду нахождения в городе.

Выбравшись, наконец, из лабиринта лавок, лавочек и лавчонок, судорожно сжимая в руке недозрелый, зеленый еще банан, Шерехов махнул первому проходящему мимо такси и взобравшись на высокий горб муниципального транспорта, почувствовал себя в безопасности. Привычка профессионала заставила майора еще раз перепровериться и, перегнувшись назад, он внимательно изучил номер верблюда, который к ужасу Шерехова полностью совпал с цифрами на белоснежном манжете его левого рукава. С трудом, но все же Шерехову удалось довольно спокойно попросить погонщика остановиться у лавки Ахмеда – самого знаменитого магазина Обдурмана, где можно было найти все – от серьезных изданий на политические темы до порнографической периодики.

Обменявшись приветствиями с хозяином, Шерехов как мог объяснил, что ему нужен детский вариант сказок "Тысячи и одной ночи", заранее зная, что в Обдурмане кастрированный вариант этих сказок для взрослых успехом не пользуется и отдельной книгой не издается. Каково же было удивление майора, когда Ахмед из-под прилавка достал книгу сказок в красочном жестком переплете, где на титульном листе внизу было выбито знакомое еще с детства название родного издательства "Советская Россия".

Не успев удивиться тому, что в Советском Союзе он никогда не видел столь красочного издания, Шерехов вышел из лавки, крепко прижимая к груди незабвенный сборник детских сказок "тети Шехерезады", не веря в столь неожиданную удачу. Но недолго пришлось пребывать майору Шерехову в благостном настроении – ему на глаза попался верблюд, чья морда и стертый горб удивительно напоминали морду и горб верблюда, безвременно оставленного Шереховым у лавки Ахмеда. Номер этого верблюда кардинально отличался от записанного на манжете. Тоска вновь охватила душу Шерехова. Он решил еще раз грубо провериться, а затем попробовать оторваться. Вспомнив, что недалеко за барханом когда-то стояла кабина телефона-автомата, Шерехов медленно, стараясь не вызвать подозрение у окружающих, не обращая внимание на насквозь промокшую под костюмом рубашку, по солнечной стороне вдоль высокого дувала пошел на выход из города.

По кривой улочке, опираясь правой рукой на бесконечно длинный забор и перепрыгивая через узкие ручейки помоев, бежавших от двери к двери, Шерехов наконец-то добрался до северных ворот. Пройдя их, он резко развернулся и стал делать вид, что ищет гранитную плиту, которая напоминала, что ворота представляют историческую ценность и охраняются аллахом. Гранитной плиты на воротах не было-Шерехов их перепутал с восточными – но это было уже неважно. Важно было то, что из ворот никто не вышел.

Шерехов прошел под палящим солнцем до заветного бархана, где, как он помнил по прошлой командировке, стояли кабины международных телефонов фирмы "ИТД" и откуда через Катманду можно было позвонить в родной Бердянск.

Бархан был на месте, но кабины не было. Зато была небольшая таблица, где на хорошем английском языке было принесено извинение за то, что переговорный пункт временно не работает, вследствие заноса его песком и далее сообщалось, что после первого же бурана узел будет функционировать вновь. Шерехову стало немного жаль упущенной возможности переговорить с домочадцами, но не в его привычках было долго и сильно расстраиваться и, напевая "вихри враждебные веют…", Шерехов быстрым шагом зашагал к месту встречи.

"Али" был как всегда точен и аккуратен – он появился ровно через полчаса после назначенного времени. Местные мальчишки, которые на углу играли в "альчики", и вначале не обращали внимания на белого господина в строгом черном костюме, к концу вторых пятнадцати минут оставили игру и окружили этого странного европейца, который за полчаса даже в тень не зашел. И стали выпрашивать у него мелочь на щепотку анаши – слабого наркотика местного производства. Разогнав эту "амшару", "Али" долго по-восточному приветствовал Шерехова, расспрашивая его о здоровье матери его детей и двоюродного дедушки детей его матери.

Обсудив все предварительные вопросы, необходимые в начале каждой оперативной встречи и договорившись, что по легенде они познакомились на концерте Стравинского, а разговор на встрече вели о живописи Ренуара, Шерехов тут же перешел к делу, попросив охарактеризовать некоторых из жен ибн-Сауда. "Али" добросовестно выполнил просьбу своего друга, правда, несколько увлекшись несущественными деталями интимного характера, ставшими ему известными по роду службы. И все это время по ходу рассказа "Али" мозг Шерехова лихорадочно работал в одном направлении – как подвести "Али" к мысли о необходимости знакомства его со второй любимой женой эмира. Может быть, сказать, что по его данным она собирает марки и он, Шерехов, хотел бы обменяться с ней монгольской серией о космосе с бахрейнской серией о русском балете?

Рассказы "Али" продолжались уже третий час, когда Шерехов нашел выход – он решил сказать, что безумно влюблен в Чичак – вторую жену эмира– и хотел бы, чтобы он, "Али", организовал ему свидание с милой его сердцу восточной красавицей, чей гибкий стан, небесного цвета шальвары и фиолетовый оттенок паранджи которую уже ночь не дают ему покоя.

Душа похолодела у Шерехова, когда по расширенным зрачкам "Али" он понял, что смысл сказанного им дошел до сознания его верного помощника. Наступил критический момент многолетнего сотрудничества. Как поведет себя "Али"? Сможет ли он переступить ту невидимую грань, у которой будут бороться верность королевской семье и желание скопить за счет советской разведки деньги на нового верблюда? Неподвижный взгляд "Али" как нельзя более красноречиво говорил такому тонкому психологу, каким был майор Шерехов, об острой бескомпромиссной душевной борьбе двух вышеперечисленных мотивов.

Но вот бледность лица "Али" сменилась прежним загаром и в глазах вновь заискрилась живая мысль. Кризис миновал. Хитро улыбаясь, "Али" переспросил Шерехова, правильно ли он понял, что светлое чувство майора к Чичак так помутил его разум, что тот хочет снискать на свою голову гнев самого Аль-Сабаха? А ведь ибн-Сауд в ревности так же страшен как и в любви… Это будет почище международного скандала и одним обвинением во вмешательстве во внутренние, сугубо семейные дела эмира Обдурмана здесь не обойтись. Если Аль-Сабах узнает о связи своей любимой жены с молодым еще мужчиной, дело может принять серьезный оборот, начиная, грубо говоря, кастрацией Шерехова и кончая кастрацией межгосударственных отношений. Подумал ли достопочтеннейший "мейджар Шер-Эль-Хов" об этом?

Несомненно "Али" был прав. Аргументы против он привел с достаточной убежденностью, но отступать было поздно, да и характер задания Центра предполагал работу на грани риска. Не оставалось ничего другого, как довериться "Али" до конца и раскрыть истинную причину необходимости свидания с Чичак. "Али" отнесся с полным пониманием к сложному заданию Центра и через полчаса совместный план действий был оставлен до мелочей, а верному помощнику майора были переданы адреса конспиративных квартир, где это свидание можно было организовать наилучшим образом.

День клонился к закату. Красноватый песок и длинные черные тени как декорации фантастического фильма обрушивали свою тревогу на душу Шерехова, который тщательно вязал узел галстука, готовясь к финальной части своего плана. Да, сегодня должна решиться судьба всех долгих приготовлений. Каким будет этот заключительный аккорд? Сомнения с новой силой поднимались непреодолимым желанием отменить встречу с Чичак… Но надо! Надо!

* * *

Шерехов аккуратно сложил паранджу, положил ее в атташе-кейс, щелкнул замками – она пригодиться ему при заходе на женскую половину конспиративной квартиры, расположенном в богатом особняке ректора местного теологического университета. Хозяина этого особняка Шерехов привлек к сотрудничеству под «чужим флагом», выдав себя за иранца-шиита, верного последователя имама Хомейни, зная заранее, по наводке о жгучем желании ректора порвать с опостылевшим ему ханифитским мазхабом суннитского толка. Слабое знание арабского языка и почти полное незнание языка фарси майором Шереховым никак не насторожило профессора, так как язык фарси профессор знал еще хуже, но всей душой принимал Шерехова за иранца, так как последний никак не мог быть арабом с таким жутким произношением горлового звука «каф». Да, «каф» Шерехову действительно не давался, да и где взяться этой способности к горловым звукам, если плавные, широкие песни родного Бердянска не оставляли юному Мише Шерехову никаких сомнений, что в этом большом прекрасном мире нет места другим звукам и другим языкам, а тем более такому варварскому как арабский…

Но судьба распорядилась иначе – папа смог устроить сына только в Институт стран Азии и Африки, и Мишина молодость была загублена сиро-ливанским диалектом.

Но как бы там ни было, ректор работал с Шереховым активно и с желанием, собирая для майора наводки на своих студентов и передав треть своего особняка под конспиративную квартиру и сейчас майор Шерехов выходил на проверочный маршрут, имея окончательной целью этот двухэтажный особняк на кривой улочке в западной части столицы Обдурмана.

Сумерки быстро сгущались, и Шерехов с трудом угадывал в неясных тенях разведчиков "НН", которых темнота заставила работать Секретно вплотную. В ответ на это Шерехов стал грубо проверяться – это дало положительный эффект – двое из бригады не выдержали строгого в упор взгляда майора и растаяли в быстро сгущавшихся сумерках.

Дойдя до места отрыва, Шерехов ногой толкнул стеклянные двери турецких бань и, не раздеваясь, через парную прошел в бар, а оттуда через боковой выход на глухую узкую улочку, куда свет даже днем проникал с трудом, а ночью впору было открывать фотолабораторию. Шерехов отсчитал вправо двести пятнадцать шагов, повернул налево, наугад перепрыгнул через арык с помоями и, зайдя за стену бокового дома, включил фонарь. Идти стало легче и, спустя полчаса Шерехов был на месте.

Ночь вступила в свои права, опустив звездный полог над усталой раскаленной за день пустыней. Над горизонтом, угадываемом в едва уловимой смене сочно фиолетово-черных красок, вставала луна, припудрив золотым светом верхушки барханов, застывшими волнами накатывающихся на спящую столицу Обдурмана. Подойдя к традиционно низкой калитке, Шерехов дважды условно поскреб по шершавой поверхности дувала. Дверь почти бесшумно открылась и, пригнувшись, майор шагнул в черный проем. В темноте сквозь широкие листья инжира светились окна дома, путеводным маяком указывая проход к парадному входу. Хорошо отработанным жестом завсегдатая ресторанов Шерехов протянул влево руку, безошибочно найдя широко оттопыренный в его сторону карман слуги. Золотой динар тускло блеснул в темноте. Калитка закрылась и Шерехов, стараясь ступать как можно тише, раздвигая низкие ветки инжира, направился к дому.

К встрече все было готово – на восточном ковре дымился плов, лепешки вавилонской башней возвышались на белой скатерти и аппетитные фрукты дополняли этот восточный колорит. После долгих приветствий и похвал всевышнему Шерехов рассказал хозяину, как обстоят дела у Хомейни, как дела в Куме и Реште, каковы цены на базарах Тегерана и каковы стратегические планы руководства в борьбе с этим безбожниками-иракцами. Шерехов не скрывал ничего, что он смог почерпнуть из материалов ТАСС, регулярно поступающих в советское посольство, и хозяин был счастлив, что приобщился к событиям в стране истинно правоверных мусульман. Сделав омовение, сели обедать. Ели молча, как принято на Востоке и ближе к полуночи с трапезой было закончено. Затем был традиционный кальян и, наконец, усталый, но довольный встречей ректор оставил Шерехова наедине со своим желанием решить сегодня ночью все свои проблемы.

Накинув паранджу, Шерехов черной молнией кинулся на женскую половину дома. Здесь на первом этаже в маленькой уютной комнате его уже ждал "Али". Приподняв край черного покрывала, Шерехов одними глазами спросил своего помощника, как обстоят дела и "Али" также одними глазами показал, что все готово и, кивнув головой, пригласил следовать за собой. Пройдя по узкому коридору, "Али" откинул полог, скрывавший потайную дверь, и пропустил Шерехова вперед.

Яркий свет юпитеров больно ударил Шерехова по глазам…

Светлый путь

Прохладный октябрьский день легким ветерком гулял по Москве, обрывая желто-коричневые листья и неся их по улице Горького как памятные медали недавно шелестевшего зеленого лета. Низкие серые тучи несли на своих плечах холод скорой зимы, спеша куда-то на юг как перелетные птицы. В редких разрывах туч небо далекими голубыми прогалинами радовало душу Шерехова, который медленным шагом, не по-московски, прошел мимо здания концертного зала имени Чайковского, затем мимо кондитерского вниз к Красной площади.

На противоположной стороне улицы, под аркой, сразу за магазином "Малыш" длинная очередь загораживала от пытливого взгляда Шерехова прилавок со множеством картонных коробок с одной стороны прилавка стоявших аккуратными брикетами и кучей набросанные с другой. По длине очереди Шерехов безошибочно определил, что завезли "дефицит", но что конкретно отсюда было трудно разглядеть. Все тем же медленным шагом Шерехов прошел мимо магазина радио и фототоваров и с удивлением обнаружил еще одну очередь с возвышающимися над ней знакомыми уже картонными ящиками. Подойдя ближе, он с удивлением и радостью обнаружил в ящиках зеленые еще бананы. Красно-белые "сердечки" с черной иностранной надписью на каждом банане и адрес отправителя на коробках вызвал у Шерехова прилов радостного возбуждения, а цена, выставленная на прилавке, теплой волной пронеслась в душе. Непрошеная мужская слеза навернулась на глаза. Да, нет ничего более приятного и возвышенного, чем видеть плоды своего нелегкого труда, и Шерехов простил себе эту минутную слабость.

"Уже продают, – с гордостью подумал он, – уже, значит завезли".

Воспоминания теплой рекой разлились по всему телу.

Люди подходили к прилавку, выбирали бананы покрупнее и пожелтее, целыми гроздьями укладывая их на чашу весов. Люди платили, прятали бананы в хозяйственные сумки и авоськи и никто не обращал внимания на товарища в темно-зеленом плаще, с теплотой народного контролера в глазах наблюдавшего за ходом бойкой торговли. А ведь это ему они обязаны тем, что сегодня вечером смогут удивить своих маленьких "бармалейчиков" экзотическими фруктами, на продажу которых совсем недавно страны-экспортеры нефти наложили эмбарго…

Руки нескончаемой чередой опускались в ящик, задерживаясь там недолго. Карусель зелено-желтых бананов через весы и хозяйственные сумки мелькала перед глазами Шерехова, чистой родниковой водой вороша приятные воспоминания о том душном летнем вечере в далеком пустынном Обдурмане, когда под светом голубых юпитеров пришел его звездный час. Этот долгожданный час, как и всякая настоящая человеческая радость, пришел до удивления неожиданно, но в этой сюрпризности и была, наверное, вся невысказанность, все торжество момента, вся квинтэссенция оперативного мастерства и долгих ночей упорной работы.

Сейчас, вспоминая все происшедшее и глядя как бы с высокой горы всех былых тревог, можно было позволить себе легкую иронию и снисходительную улыбку над всеми напрасными страхами, сковывающих оперативный экспромт, но тогда, когда яркий свет юпитеров ударил по глазам майора Шерехова, эта гора предыдущих просчетов показалась Шерехову его Голгофой…

Войдя в ярко освещенную комнату, наспех, как потом отметил Шерехов, переоборудованную в конференц-зал, майор инстинктивно отшатнулся, но легко, по-дружески подталкиваемый своим верным помощником, вышел на середину импровизированной сцены. В зале было человек двадцать, все как и он, Шерехов, накрытые паранджой, кто с головой, а кто просто набросив ее на плечи. Застрекотала киноаппаратура и, как по команде включились репортерские диктофоны.»Али", вытянув правую руку вперед, призвал к тишине, а затем на чистом испанском языке начал что-то долго объяснять, показывая иногда рукой на Шерехова. Затем, вдруг перейдя на арабский, закончил свое выступление словами: "И после всего вышеупомянутого я призываю вас, дорогие соотечественники, приложить все усилия, все свое журналистское мастерство, чтобы послужить отечеству. Запомните, Колумбия не простит нам упущенной возможности". Помолчав несколько секунд, "Али" добавил:

– Господа, прошу задавать вопросы представителю Внешторга господину Шерехову!

Вопросам не было конца. Спрашивали о заинтересованности Внешторга в закупках обдурмандийских бананов, о масштабах возможного импорта, о предполагаемых закупочных ценах…

Спустя полчаса Шерехов шел неспешным шагом рядом со своим помощником и слушал рассказ "Али", хроникой уходящего в историю событий, раскрывающихся под волшебным звездным небом родины сказок "Тысячи и одной ночи". "Али" оказался вовсе не "Али", а капитаном колумбийской разведки Хосе Мартинесом, работающим здесь под "крышей" банщика и уже который год руководившим нелегальной резидентурой в Обдурмане. Хосе рассказал как легко, воздушно легко работалось ему с Шереховым, как проникся к нему истинной симпатией и как решил не рисковать жизнью Шерехова, когда тот прочитал ему шифровку с заданием Центра прорвать банановое эмбарго стран-членов ОПЕК. Хосе предусмотрел все – и всевозможные осложнения в случае провала, и возможную выгоду для своей страны, если Внешторг будет закупать колумбийские бананы. Да, конечно, эта пресс-конференция была для Шерехова неожиданностью, но кто давал гарантии, что разработка второй любимой жены эмира даст желаемый результат? А здесь почти стопроцентная гарантия – завтра в колумбийских газетах будет опубликовано интервью, общественное мнение будет подготовлено м бананы, подобно Гольфстриму, широкой рекой потекут за океан.

От здания Моссовета открывался чудесный вид на Кремль. Далекая Спасская башня сияла рубиновой звездой. Как хотелось бы подполковнику Шерехову иметь золотое подобие этой звезды на своей груди, но сегодня в торжественной обстановке в послеобеденный час он, Шерехов, получит награду не менее почетную – Орден "Дружбы народов" за тонко проведенную операцию по налаживанию экономических связей с Колумбией, звание Героя, кто знает, ждет его в следующей, полной опасностей и волнений, наполненной героикой трудного хлеба разведчика, долгосрочной командировке, где его опыт и мастерство, приобретенное в Обдурмане, позволит проводить еще более дерзкие операции.

Книга вторая

У самого синего моря

В путь

Серый дом, стоящий в центре города, привлекал внимание проходящих отсутствием архитектурных излишеств. И это было неудивительно – в классическую эпоху принятия решений общество было далеко от демократических выкрутасов даже в области архитектуры. Строгие колонны у главного входа серого дома не оставляли сомнений в принадлежности архитектурного шедевра к присутственным местам, а серьезные лица его посетителей лишь подтверждало мнение прохожих.

В месте этом и присутствовал с девяти утра до девяти вечера подполковник Шерехов М.Н., решая в силу своего богатого опыта вопросы государственной важности. Редкий вопрос новой политической власти страны обходился без того, чтобы поставить Шерехова в известность о том, что вопрос такой существует. Поставки грузовых вагонов в некогда братские республики, гуманитарная помощь новых друзей новой России, проезд делегации из города-побратима Киото в город-побратим Париж через город-побратим Мухосранск – все становилось информационным достоянием строгого серого дома.

Временами Шерехова охватывал производственный зуд и административный экстаз, и он задавался вопросом – сколько вагонов, почему итальянская тушенка, на какую полосу в мухосранском аэропорту будут принимать побратимов. Но товарищи, также приходящие в присутственное место к девяти утра в этом случае говаривали: "Миша, успокойся, не для этого ты здесь".

И правда, Миша по штатному расписанию должен был ловить шпионов. Так уж получилось, что с разрушением основ некогда большого государства разрушились, казалось незыблемые, основы профессионального благополучия Шерехова и ему пришлось из разведки перейти в контрразведку. Правда, с повышением в должности. Теперь он руководил подразделением, о важности которого даже он боялся задуматься. Здесь ему пришлось забыть арабский, и вспомнить кое-что из испанского, тоже некогда успешно забытого. Но трудности Мишу не пугали, тем более, что глубокое знание этого красивого языка здесь и не требовалось. Вполне достаточно было своему проверенному "штыку" позвонить и с экспрессией в голосе спросить: "Эрнанд, бля! Комо экстаз?" И на его малопонятный ответ заметить: "Экстаз бьен? Ну что ж, буйно!", – после чего составить информационную справку о политических аспектах оперативной обстановки в Андалузии. Секреты мастерства познаются только с опытом агентурной работы. А опыт Шерехова никогда не подводил.

Собственно говоря, и история эта началась с того, что только благодаря своему опыту Шерехову поручили дело особо деликатное, которое другого бы поставило в весьма затруднительное положение, а Мишу только раззадорило.

Однажды утром, когда сейф еще не был открыт и Шерехов просматривал газеты на предмет какого-нибудь скандала, а напарник гонял на компьютере очередного "геппера", Мише позвонил Начальник. Если бы в то утро Шерехов мог предвидеть все последствия этого звонка, то он проявил бы больше прыти, собираясь под ясные очи руководства отдела. А не стал бы по дороге заходить к знакомым и друзьям обменять видеокассеты, и послушать свежий анекдот, а заодно "стрельнуть" хороших сигарет – свои он курить бросил не из-за экономии, а из-за принципа.

Когда он, наконец, переступил порог кабинета Начальника, стрелки настенных часов приближались к одиннадцати.

– Заходи, спринтер! – обрадовался Шерехову Начальник

Удобно расположившись за "Т"– образным столом темного благородного дерева, Шерехов небрежно бросил перед собой видеокассеты и папку с исполненными документами, докладывать которые ему приходилось Начальнику с периодичность смены лунных фаз и небрежно, но с уважением во взгляде спросил:

– Ну, Михайлыч, опять вагоны с сахарным песком?

– Нет, Миша, теперь дело серьезное, – вздохнул Михайлыч и передал Шерехову шифровку на которой красным карандашом была выведена страшная буква "К". Для несведущих буква "К" не означала ничего. Но все сотрудники оперативного управления знали, что буква "К" – это литера контрольного документа, исполнение которого отслеживалось специально подготовленными всем своим богатым жизненным опытом и интеллектом людьми. И люди эти обязательно спросят с человека, которому будет расписан такой страшный документ: "Доложите нам!" И спрашивать будут так каждый день, пока измученный напряжением мысли работник увядшим голосом выдавит из себя номер справки рожденной им в муках оперативного творчества, напрочь перекрывающей требования ненавистного листка с литерой "К".

Итак, перед Шереховым лежала шифровка из одного южного приморского города необъятной России, известного своими черными ночами. И из этой шифровки следовало, что вот такими черными ночами хитрый и коварный враг не только сам пересчитывал вагоны с гуманитарной помощью, идущие из России в братские республики, охваченные братскими разборками друг с другом, но и подговаривал некоторых несознательных российских граждан помогать им в этих подсчетах. Причем враг был так хитер и коварен, что черными ночами при пересчете вагонов не пользовался фонарями, а определял их общее количество, считая на слух парные стуки вагонных колес на стыках рельсов. А белыми днями враг отсыпался и вел благопристойный образ жизни, чем и выделялся от остальных граждан – от честных тем, что днем отсыпался, а от нечестных тем, что вел благопристойный образ жизни.

Враг попал в поле зрения местных чекистов, и спустя полгода встал вопрос, что с ним делать в условиях демократии, гласности и всепрощенческой братской любви российского народа к остальным братским и сестринским народам, которые, впрочем, умело скрывали свои горячие чувства к России под лозунгами самоопределения и независимости от опостылевшей им "империи". И совет чекисты южного города спрашивали у Москвы. А в Москве единственно правильный ответ мог дать только Шерехов, это было известно даже Начальнику, собственно поэтому, Миша и прощал себе некоторые вольности в обращении с руководством. Дочитав шифровку, Шерехов уже был готов дать совет, подкупающий своей новизной, но Михайлыч, поняв, что сейчас опять начнется оперативный экспромт" крупного специалиста по гуманитарной помощи", поспешил взять инициативу в свои руки.

– Не спеши, Миша, подумай, а, главное, – здесь Начальник потупил глаза, – собирай вещи, придется ехать к коллегам в Сочи.

"Ща!", – хотел было возмутиться Шерехов, но вовремя сообразил, что ехать надо к морю за государственный счет, жить и кушать надо будут тоже за деньги налогоплательщика и тут же выразил готовность ехать на помощь сочинским коллегам.

Вопрос был решен и Шерехов, встав достаточно резко, чтобы в очередной раз опрокинуть стул, побежал оформлять аванс, задаваясь одним вопросом: "Сколько? Сколько брать? Сколько брать денег?»

Сборы в дорогу были недолгими. Укладывая в большую спортивную сумку пару белья, чистую рубашку, носовой платок и бритвенные принадлежности, Миша в радостном возбуждении чуть не забыл главное – плавки. Последний раз он их одевал в песках Обдурмана, греясь на раскаленных барханах громадного пляжа, окружавшего столицу полуостровного государства на многие сотни верст. Не удивительно, что плавки Мише пришлось поискать – они лежали на дне старого, не разобранного с той самой десятигодичной давности командировки, чемодане вперемешку с ластами, маской, трубкой и водолазными грузами. Все это перекочевало в спортивную сумку, и сборы были закончены.

Жена Шерехова, привыкшая как настоящая жена контрразведчика к неожиданным отъездам мужа, процесс прощания не затягивала. Только на пороге спросила: "Ты скоро назад?" и, не дождавшись ответа, плотнее закрыла дверь. Ни слезинки, ни вздоха.

"Повезло с женой!" – с гордостью за себя подумал Миша.

* * *

Спустившись вниз и выйдя из подъезда, Шерехов увидел на лавочке двух приятелей, которые проживали в одном с Мишей доме и с которыми он нередко делил минуты субботнего отдыха. Было видно, что приятели начали делить минуты отдыха уже с утра – речь одного из них была еще внятная, но громкая, жестикуляция другого была сумбурная, но выразительная. В недалеком прошлом это были ответственные сотрудники закрытого оборонного НИИ, сейчас же эти славные представители научной элиты работали на погрузочно-разгрузочных работах одного из товариществ с ограниченной ответственностью, куда они оба ушли, «клюнув» по простоте своей душевной на приписочку в конце этого товарищества, которая гласила, что оно, это товарищество, «закрытого типа». Оба интеллектуала сразу смекнули, что это не что иное как секретное прикрытие начавшего бурно развиваться процесса конверсии. Прозрение наступило довольно быстро, но поскольку платили в товариществе раз в десять больше, чем в родном НИИ, то они решили остаться, отдавая вопросам перехода к цивилизованной конверсии все свободное от погрузочно-разгрузочных работ время.

Завидя Мишу, приятели несказанно обрадовались.

– Мы тут обсуждаем перспективу директивного решения конверсионной программы аэрокосмического комплекса России, – пояснил один из них и душевно заглянул в глаза Шерехову.

Миша понял, что паузу долго держать нельзя – не на работе – еще подумают, что проблема конверсии его не интересует, и сделав умное лицо, Шерехов решил вставить свою лепту в процесс разработки конверсионной программы ослабевающей России.

– У меня есть свое виденье этой проблемы, – издалека начал он, – и если вы не против, основные тезисы я могу сформулировать хоть сейчас".

– На хер! На хер! – закричали пьяные интеллигенты, доставая третий стакан.

Миша сразу погрустнел. То ли от того, что уважаемое общество не захотело выслушать его тезисы, то ли от того, что ему надо было уезжать и он не сможет дослушать окончание высоконаучного диспута, но он погрустнел и пробормотал что-то вроде "Я не могу, мне ехать надо", чем вызвал к себе неподдельный интерес собеседников, которые в один голос заорали:

– А вот и тост созрел – на посошок!

Понимая, что вслед за "посошком" пойдут другие, подкупающие своей новизной, тосты из серии "на ход левой ноги", Миша залпом выпил "посошок", и ушел по-английски, не попрощавшись.

Добравшись муниципальным транспортом на работу, Шерехов, прежде всего, зашел к своему приятелю, который совсем не случайно занимал высокий пост Заместителя Начальника, и в чьи обязанности входило напутствовать и отправить Шерехова в дорогу. Дернув условным манером ручку двери, Миша своим ключом открыл замок и войдя в кабинет обнаружил то, что и надеялся обнаружить. Во главе стола сидел хозяин кабинета, он же Заместитель Начальника, он же просто Анатолий Евгеньевич, человек столь скромный, что даже сутулился, стараясь скрыть свое преимущество – стройность по-аполлоновски скроенной фигуры. По обе стороны маленького, но гостеприимного стола сидели боевые соратники из братского коллектива.

Как понял по выражению лиц боевых соратников Миша, шло закрытое совещание. Анатолий Евгеньевич совещался, как обычно, по телефону, напрягая сократовский лоб и растягивая слова, вставляя в конце каждой фразы неопределенный артикль "бля". Соратники совещались между собой за бутылкой "Херши", закусывая сайрой и скромными тефтелями, полученными в продпайке.

Судя по радостной реакции соратников на его появление, Шерехов понял, что совещание без него проходило довольно сухо. Поздоровавшись с соратниками и шепотом спросив их, какой вопрос слил фигуру Евгеньевича с трубками в известную скульптуру Лакоона, он услышал неопределенно равнодушное: "Кремль, одно слово", после чего присел к столу. Совещание продолжилось, и Шерехов довольно быстро вошел в круг обсуждавшихся вопросов, поскольку они касались всех и каждого и посвящены были одному – зарплате. Разговоры о ее повышении ходили уже давно и недавно это свершилось, но оперсостав морально не был готов к свершившемуся факту и пребывал теперь в крайней растерянности. Никто не знал, что делать с такой уймищей денег. Некоторые, правда, сообразили сразу и фирменные магазины "Сони" и "Хитачи" осиротели без товаров за два дня. Но это были единицы, а основная масса оперработников, имея в своих двухкомнатных виллах по два-три телевизора, по три холодильника и видеомагнитофоны во всех помещениях, вплоть до санузлов, просто физически не могла разместить новую бытовую технику. Те же проблемы были и с личным автотранспортом – ставить автомобили уже было негде. Поскольку ни на что другое фантазии не хватало, а деньги все прибывали, народ загрустил. Дошло до истерик – многие коллективы большого серого дома уже стали сочинять текст обращения к Президенту с просьбой прекратить хотя бы на время выплату денежного содержания офицерам.

Соратники обсуждали совместный план по правильному вложению денежной массы. Один из соратников предложил всем купить, входящие в моду пальто из кашемира, но был подвергнут обструкции, поскольку на его фигуре, высокой и стройной, оно сидело как литое, но он не подумал о простых рядовых оперработниках. Глубокий декольтированный вырез и длинные полы предложенного друзьям на примерку кашемира создавал образ чекиста, с любовью описанный мастером журналистского пера Е. Альбац в перестроечной газете "Московские новости", образ выпущенного под залог из психушки маньяка с комплексом Наполеона. Для полноты картины не хватало только пыжикового треуха, прикрывающего пытливый взгляд разбросанных по лицу глаз.

Предложение второго соратника всем купить кожанные куртки тоже не прошло – решили не путать чекистский дар с рэкетирской яичницей. И тут был найден неожиданный ход – купить два ящика "Херши", торт и пирожные и провести вечер за чашкой чая в кругу друзей. А на остальные деньги всем купить по ваучеру и куда-нибудь вложить. На том и порешили, разлив остатки напитка по стаканам.

" День задался", – икнув, подумал Шерехов и тут же опять загрустил, вспомнив, что ему сегодня уезжать в командировку. Озадачив Анатолия Евгеньевича по поводу машины в аэропорт, Миша вышел из кабинета, чтобы еще раз перед отъездом просмотреть шифротелеграммы.

Просмотрев бумаги и выписав в записную книжку данные, которые ему могут пригодиться, Шерехов подумал о том, что пришло время сказать соратникам последнее "Прости" и выехать во Внуково. Он вышел из кабинета, прошел в конец коридора в комнату, где сидели его сотрудники и, собрав остатки серьезности, произнес пламенную речь, суть которой сводилась к простой формуле: "Скоро не ждите". Мысленно вычеркнув один из пунктов своей программы, Миша пошел дальше и зашел в машбюро, чтобы предупредить "сестринский коллектив" о том, что несколько дней "сестры" могут отдохнуть от его постоянных просьб, перепечатать в очередной раз правленый документ.

Шерехову нравилась спокойная деловая атмосфера машбюро, где в зарослях лимона, домашней березы и растений, экзотические названия которых для Миши было запомнить совершенно невозможно, стоял большой квадратный стол, за которым с раннего утра собирались все сотрудницы бюро. За партией покера они вели продолжительные беседы о пользе инфляции для госбюджета, обсуждались виды российских актеров на ежегодное присуждение "Оскара" или решались совсем уже прозаические и мало кого интересующие вопросы о возможном присвоении сотрудницам машбюро воинских званий и получении по этому случаю модельной кирзовой обуви.

Войдя в комнату и поздоровавшись со всеми в свойственной ему манере полевого офицера, случайно из окопов попавшего в салон великосветского женского клуба, Шерехов сразу приступил к основному вопросу, дабы не затягивать горькие минуты неожиданного прощания. Объяснив, куда он едет, Шерехов поставил вопрос ребром – что привезти на нужды коллектива, а что – в личное пользование. Вопрос решился практически сразу: на нужды коллектива было решено привезти трахикарпус Форчуна (что в переводе с латыни означало большую сочинскую пальму), а в личное пользование Шерехова попросили вернуться самому живым и здоровым, чем вызвали у Миши слезы умиления. Он сразу вспомнил выдержку из своей последней аттестационной характеристики: "Пользуется любовью и уважением товарищей". Действительно, Мишу любили и уважали и он этим пользовался.

Когда все формальности были закончены и Шерехов с тяжелой спортивной сумкой шел по коридору к лифту, который должен был спустить его на первый этаж к выходу у серых колонн, из кабинета выскочил Анатолий Евгеньевич, размахивая пистолетом.

– Миша, штатное оружие забыл, – с надрывом в голосе крикнул он и смахивая неожиданную слезу заспешил к ожидавшему его Шерехову.

"Настоящий друг, – подумал Шерехов, – если кого куда пошлет без оружия, то потом страдает и мучается".

Сцена прощания друзей у лифта вызывала сочувствующие взгляды проходящих сотрудников – к этому времени уже половина управления знала, куда едет Шерехов, но поскольку вопроса конспирации в присутственном месте придавалось большое значение, то все делали вид, что это их не касается, хотя каждый думал: "Но мы-то с вами знаем…"

Трудная дорога

Черная оперативная «Волга», гремя разболтанными крыльями и оставляя далеко позади все иномарки, приближалась к аэропорту «Внуково». Перед поворотом к зданию аэропорта в глаза Шерехову бросился огромный плакат: "Летайте самолетами авиакомпании «Внуковские авиалинии». Чуть ниже на плакате такими же большими буквами эта фраза была написана по-английски с одним лишь изменением – чтобы такое хорошее, по-русски гордо звучавшее название «Внуковские» также звонко звучало по-английски, местные дизайнеры его сократили до приемлемого английскому глазу «Внук эйрлайнз». Шерехов хмыкнул и подумал, что не удивится, если завтра где-нибудь на вокзале обнаружит рекламную надпись: «Дед энд Бабка рейлвэй стейшн».

За этими мыслями он не заметил, как машина проскочила по аллее и подкатила к старому зданию аэропорта. Оформление билета и багажа заняло несколько минут, еще несколько минут ушло на переговоры с милицией о проходе в самолет с оружием. Удостоверение подполковника госбезопасности совершенно никак не подействовало на стражей общественного порядка и только честные, открытые глаза и убежденность

Мишиного голоса заставили милицейского старшину проникнуться доверием к Шерехову и понять, что ему в Сочи можно без плавок, но без пистолета нельзя.

В самолет он входил одним из последних, нашел свое кресло у иллюминатора и, пристегнувшись, стал ждать взлета. Большой, комфортабельный самолет славной авиакомпании "Внук эйрлайнз" оторвал его от земли и пробираясь через облака дал возможность Мише полюбоваться красотами любимого города с высоты птичьего полета.

" Хорошо, что люди не птицы, – порадовался Шерехов, – иначе бы, не видать любимому городу этих незагаженных белых фасадов и зелени, обрамляющей геометрически правильные московские кварталы".

Мысли Шерехова самостоятельно бегали в заданном им направлении, в то время как его глаза выискивали среди облаков фигурки невиданных зверушек.

Самолет, проскочив зеленые холмы, неожиданно завис над водной гладью Черного моря. Развернувшись к городу своим левым бортом, стал медленно снижаться, дав возможность перейти Шерехову к своим первым профессиональным обязанностям – изучению местности, где должны проходить главные события его командировки.

"Если что, – просчитывал Миша, – уходить будут морем. Надо предупредить пограничников, вызвать с базы подводную лодку и пару сторожевиков… Хорошо, что я взял ласты".

На всякий случай Шерехов стал считать количество кораблей на рейде и так увлекся этим занятием, что не заметил, как самолет миновал береговую полосу и тут же коснулся земли, плавно качнув пассажиров. Миша пришел в радостное возбуждение, предчувствуя начало трудного, но благородного дела.

В Адлеровском аэропорту его ждала новенькая белая "Волга", которая по шоссе, тянувшемся вдоль моря, повезла Шерехова к мозговому центру будущей операции – в Управление по городу Сочи. Мише хотелось уже в машине выяснить некоторые подробности, но строгий взгляд сопровождающего сразу вернул его в суровую реальность происходящего и он вспомнил о последних словах начальника отдела: "Миша, это так конфиденциально, что… Ты меня понял?"

Шерехову не оставалось ничего другого как любоваться прекрасным пейзажем, пробегавшим за окнами автомобиля. Большие сочинские пальмы, камелии, кипарисы в сочетании с синей гладью моря создавали совершенно неповторимый колорит и успокаивали разбитую вдрызг Мишину душу. Он решил не поддаваться этим волшебным краскам и чтобы приехать в Управление собранным и оперативно злым представителем центра стал читать дорожные указатели, во множестве своем стоящие вдоль дороги. Особенного ничего он не встретил, но грунтовка, убегающая вдаль от основного шоссе с указателем "Голубые дали" его порадовала и до конца пути он не мог успокоиться и все думал, что же дали "голубые" и кому.

Подъехав к зданию, больше напоминающего типовую городскую школу, Шерехов с сопровождающим поднялись на второй этаж, где их уже ждали. Пожав всем руки и представившись, Миша по праву представителя Центра сел рядом с начальником Управления, ожидая разворота дальнейших событий. Присутствующие очевидно тоже ждали того же и внимательно смотрели в глаза представителя Центра. Обычно так смотрят в цирке на фокусника, который должен из шляпы достать чудо в перьях.

"Они чего-то ждут от меня", – догадался Миша и, собравшись с мыслями, сказал фразу, заготовленную еще в Москве: "Начнем, товарищи!"

Вздох облегчения пронесся по комнате, все вдруг как то расслабились, многие достали сигареты, а товарищ в углу, склонившись к соседу, стал ему на ухо досказывать анекдот, который был прерван приходом Шерехова.

Выдержав паузу, начальник Управления призвал всех к тишине и кратко ввел в курс дела присутствующих, еще раз напомнив, что начало операции по захвату сотрудников братской спецслужбы назначено на завтрашнее утро, сразу после прихода на работу младшего оперсостава. Собственно на этом совещание и закончилось. Попросили остаться только начальника отдела контрразведки, который, собственно, и заварил эту кашу и одного из молодых сотрудников, которого Шерехов вначале принял за местного вышибалу, приглашенного на закрытое совещание с тем, чтобы он зычным голосом на любой стук в дверь кричал "Занято!"

Оставшись в кабинете вчетвером, начальник Управления, обращаясь к Шерехову, сказал: "Устраивайтесь сейчас в гостинице, а завтра утром с девяти и начнем. Сергей Антонович, – он показал на "вышибалу", – поможет вам устроиться и будет с вами постоянно для поручений в ходе всей операции". Затем отдав последние распоряжения начальнику отдела о подготовке всех необходимых документов для подписи у прокурора, отпустил всех.

По пути в гостиницу Шерехов с начальником отдела, которого он уже просто звал "Николаич", несколько отстали от Сергея, который легко тащил большую спортивную сумку Миши, и переговаривались на отвлеченные, но важные темы. Прежде всего, Шерехов поинтересовался своим новым помощником. Внешне он ему понравился сразу – лицо, необезображенное интеллектом выражало брезгливое снисхождение к окружающим его людям и, очевидно, к событиям, происходящим во время, отведенное для ежедневного трудового подвига в стенах Управления.

– Парень он неплохой, – понизив голос, ответил Николаич на Мишин вопрос, – любимец женщин, да и вообще не дурак выпить, покутить. Но после шести, Миша, ты его сильно не задерживай – у него с девяти вечера по расписанию работа над телом.

"Зачем работать над таким телом?" – подумал Шерехов, оглядывая высокую, атлетически сложенную фигуру идущего впереди Сергея, – "Ноги, правда, толстоваты, но это, пожалуй, даже достоинство", – а вслух спросил: «А в каком спортзале он работает над своим телом?"

Николаич хмыкнул:

– Ты не понял, Миша. У него по расписанию работа над очередным женским телом. Работает где попадя, но чаще его можно найти на "конспиративной квартире" – я потом оставлю тебе туда телефон".

– Он с виду такой заторможенный, – продолжил Николаич, – в компании ему цены нет – пьет как лошадь и при этом куражится, девчонкам нравится его подход к вопросам межличностного общения и вообще…

Николаич неопределенно махнул рукой.

Шерехов внутренне порадовался за себя – не всегда ему в командировках везло с помощниками. Но здесь случай был особый.

" Этот малый, видать, только с виду дурак немалый, а так, судя по отзывам Николаича, парень с изюминкой. Надо в ходе операции парня поберечь, – заботливо и ласково подумал Шерехов, – а то враги оторвут ему изюминку, а мне потом сочинские подруги оторвут за это голову".

За разговорами и пересудами дошли до гостиницы. Гостиница Шерехову не понравилась сразу – в холле было много коммерсантов из Турции, а в номере, куда они поднялись, отсутствовало основное, что по вечерам и утрам успокаивало Шерехова – горшок. Он находился в конце коридора и Миша с тоской представил, как утром он будет пританцовывать в длинной очереди обитателей третьего этажа. Николаич сразу

понял скепсис представителя Центра и, похлопав Мишу по плечу, ободрил его:

– Если операция продлиться больше двух дней, переселим тебя в "Жемчужину". А сейчас располагайся и к шести будь готов – я заеду за тобой и мы вместе поужинаем".

"Ну что ж, это уже кое-что", – с удовлетворением подумал Шерехов.

Апофеоз

Ресторан, куда они приехали втроем, располагался вдали от города на берегу моря в маленьком одноэтажном домике. Время было вечернее, и все столики были заняты, но Николаич смело прошел через зал и открыл дверь в небольшой кабинет, где все уже было готово к приему гостей. Стол был заставлен салатами, тонко нарезанными кусочками буженины, куриными окорочками и ломтями лаваша. В углу стола стояли бутылки водки и фруктовой воды.

"Удачно зашли" – подумал Миша и мысленно потер руки.

Николаич взял на себя роль хозяина стола и одновременно тамады. Первые три рюмки ушли с перерывом в тридцать секунд и Шерехов порадовался тому, что и здесь свято чтут традиции и не дают гостю заскучать с первых же секунд.

Сама собой стала складываться приятная интеллигентная беседа – о погоде, о молодежной моде, но говорить о работе было еще рано – слишком мало было выпито.

Только после третьей распитой бутылки разговор, наконец, приобрел привычный чекистский характер и Шерехов, наконец, смог рассказать Николаичу и своему помощнику о своих прикидках по этому весьма серьезному делу.

– Я бы не стал торопиться с их арестом, – начал Миша, – что толку, посадим этих, приедут новые и будут поосторожнее. Мне кажется, что им не надо мешать. Пусть работают, а мы посмотрим.

Мишина идея сильно порадовала Сергея – для него открывалась реальная перспектива быть как бы при деле и в то же время не делать ничего. Но радость его была омрачена категоричным заявлением Николаича о том, что решение о задержании всей разведгруппы уже принято, так что придется поработать.

– В том числе и после шести, – многозначительно закончил начальник отдела.

Сергей налил себе стакан водки и молча выпил. Лицо его приобрело прежнее скучающее выражение. Тягостную паузу Миша решил разрядить старой комсомольской песней. Озорно глядя то на Николаича, то на Сергея он взял верхнюю ноту из "Комсомольцев-добровольцев" и хотел в песне напомнить, что "надо верить, любить беззаветно", однако энтузиазма у своих товарищей он не увидел и закончил песню на первом же куплете.

Видя, что вечер может закончиться на грустной ноте, Шерехов разлил водку по стаканам и произнес пламенную речь за успех общего дела. Николаич уронил скупую мужскую слезу. А Сергей, вдруг ни с того ни с сего, фальшивя и надрывая голосовые связки, громко запел:

– Едут новоселы с рожей невеселой, кто-то у кого-то свистнул чемодан!

"Слава Богу, Разошелся народ", – решил Миша.

Он хотел подхватить эту старую комсомольскую песню про целинников, но услышав ее продолжение в исполнении своего помощника, быстро протрезвел и подумал, что если в общем зале услышат эту блатную интерпретацию славного гимна целинников, то вечер может закончиться разборкой с милицейским нарядом.

Тему вечернего концерта надо было срочно менять и Шерехов, стараясь перекричать Сергея, хлопая в ладоши, выдвинул новый тезис дружеского вечера:

– Надо выпить за любовь!

Реакция Сергея была необычна. Он прекратил песню и, глядя пьяными глазами на Шерехова, заявил:

– Все! Поехали, нас уже ждут!

– Кто? – с живым интересом спросил Миша.

– Ах, баловник, – отозвался Сергей, – сам же с собой девочек из оперативного управления привез и хотел от нас скрыть! Все знаем: гостиница "Сочи", 237-й номер, Лена, Наташа и Нина. Я сам их размещал и уже договорился на вечер, – хитро прищурился помощник.

– Я – пас, – икнул Николаич.

А Шерехов, понятия не имея о ком идет речь, сделав загадочное лицо игриво хмыкнул:

– Ничего от вас не скроешь.

У Миши началась борьба мотивов. С одной стороны не хотелось ударить в грязь лицом перед помощником, а с другой – не хотелось начинать большое дело с пошлого "курортного" романа.

– Нет, – сказал, наконец, Шерехов, – "руссо туристо облико морале".

– Был "морале", – настаивал Сергей, – станет "аморале"

– Ладно, – сломался Миша, – по бутылке шампанского и в койку".

– Вот это другое дело, – неправильно истолковав последние Мишины слова, обрадовался помощник.

Забрав остатки шашлыка и холодную уже курицу, все вместе вышли к оперативной машине, поджидавшей их у входа в ресторан. Дорога до города заняла минут пятнадцать. Выйдя из машины, Миша и его помощник попрощались с Николаичем и прошли в гостиницу на второй этаж. Около 237-го Шерехов вдруг вспомнил, что шампанское-то они и не взяли с собой.

– Не беда, – ответил Сергей, – сейчас спустимся все вместе на пляж "Маяк", там все будет.

Он громко постучал в дверь и, услышав "войдите", прошел в номер.

– А вот и мы, – с порога закричал помощник, в то время как Шерехов, прислонившись к косяку, тоскливо думал о завтрашнем утре – организм Шерехова обычно плохо реагировал на шампанское после водки.

После недолгого процесса знакомства все вышли из гостиницы и по лестнице спустились на пляж. Сергей преобразился, всю дорогу был весел и находчив, подтверждая в глазах Шерехова репутацию, данную ему Николаичем.

Вечер прошел в романических тонах под луной и аккомпанемент морского прибоя. Шампанское быстро возымело эффект и Миша к двум часам ночи был, что называется, в состоянии плаща, но не позволил упасть в глазах новых знакомых, отплясывая под музыку "Пет-шоп бойз" странный танец, напоминавший со стороны краковяк с явно выраженными элементами эпилепсии.

Вернулся Миша в гостиницу в третьем часу ночи, не помня уже процесс затянувшегося прощания, и сразу же решил доложить Анатолию Евгеньевичу о том, что прибыл он нормально и приступил к своим обязанностям. Набрав домашний номер телефона своего друга, и дождавшись, когда через пять минут в Москве подняли трубку, Миша, собрав остатки трезвости, сказал условную фразу: "Это прачечная?"

– Херачечная, это министерство культуры, – также условно ответил ему раздраженный заспанный голос.

– Все нормально, – обрадовался Шерехов и положил трубку.

Исполнив до конца свой долг, Миша позволил сну сломать его по пути к дивану.

* * *

Утром Мишу не радовали ничего – ни солнышко, вставшее из-за зеленых холмов, ни прекрасный вид морской глади сквозь листву неувядающих магнолий, ни светлый образ гребчихи в легкой, слишком легкой спортивной форме проводящей утреннюю разминку на балконе, расположенном как раз напротив номера Шерехова.

Миша грустил. Грусть его была бы светлой, если бы не головная боль, ломившая виски и затылок. Миша долго сидел на диване, обхватив голову, пока не вспомнил о том, что перед отъездом щедрая рука отдельского реаниматора (в эти секунды Шерехов с огромной душевной теплотой вспомнил Анатолия Евгеньевича) положила в его спортивную сумку бутылку "Смирновской".

Первые сто грамм пошли трудно, но Шерехов проявил принципиальность и не пошел на компромисс со своим больным организмом. Миша знал, что после ста пятидесяти организм будет его благодарить, и чтобы благодарность эта наступила, как можно быстрее, последние пятьдесят грамм он выпил сразу же, как только выпил первые сто.

Душевное равновесие дало Шерехову возможность трезво взглянуть на часы с тем, чтобы понять, что в его распоряжении полчаса для того, чтобы побриться, умыться и отстоять очередь в конце коридора, прежде чем он будет корректировать весь ход сложной операции.

Ровно в девять он вошел в кабинет начальника управления, надеясь, что не очень опоздал. Однако его ждало разочарование – кроме начальника управления и Николаича никого не было.

"Уже всех отправили на дело», – с неприязнью подумал Миша.

Но он ошибся – просто так рано работать здесь не привыкли, ждали прихода младшего оперсостава.

Ближе к десяти кабинет начальника управления, наконец-то, наполнился веселыми молодыми голосами. Быстренько сформировали группы захвата. Миша, чувствуя, что может остаться "киснуть" в кабинете, напросился в группу, которая должна была выехать в сторону аэропорта и, по задумке оперативного штаба, захватить двух из пяти представителей "братской" спецслужбы. Энтузиазм Шерехова был воспринят собравшимися по разному. Основная масса оперсостава с одобрением восприняла желание представителя Центра личным примером показать "как это делается", но помощник Миши, чувствуя в какое болото его тянет шеф, не удержался от красноречивого жеста, крутанув пальцем у виска. Но решение было принято в пользу Шерехова и Сергею пришлось идти за оружием и бронежилетом, одевать который ему пришлось только один раз в своей оперативной жизни, когда Сергею вздумалось оказать неотразимое впечатление на очередную знакомую.

День этот Сергей вспоминать не любил – заниматься любовью в бронежилете было очень неудобно, а снять его ему не позволил восхищенный взгляд подруги.

Через полчаса две белые "Волги" выехали из ворот гаража и на полной скорости помчались к Адлеру. В головной машине, где сидел Шерехов, царило веселое возбуждение. По рации, в перерывах между передачами "Европы-плюс" они слышали обо всех передвижениях "Жигуленка" в котором двое уже обреченных разведчиков ехали в аэропорт. Вылетев из туннеля оперативные машины стали догонять "Жигули", одновременно увеличив между собой дистанцию. Первая "Волга" обогнав "Жигули" резко затормозила. Вторая оперативная машина пристроилась сзади и как только все три машины встали из оперативных "Волг" высыпалась вся группа захвата, кроме Шерехова и его боевого помощника. Миша никак не мог отцепить ремень безопасности, а Сергей без команды ничего никогда не делал.

Когда, наконец, Шерехов отстегнулся и вылез из машины оба славных разведчика стояли в позе писающих мальчиков, оперевшись руками на крышу "Жигулей". После недолгой процедуры проверки документов и оружия, оба разведчика были помещены в белые "Волги". Шерехову и его помощнику мест не хватило и, постояв минут пять на опустевшем шоссе, Миша предложил добраться до управления в пустующем "Жигуленке". Сев за руль и включив зажигание, он попросил Сергея пристегнуться.

– Уже лет десять не сидел за рулем. – Пояснил Миша.

Сергей, выскочил из машины, крикнув, что доберется до места на такси.

– Может быть, ты и прав, – пожал плечами Шерехов и нажал на газ.

До управления Миша добрался минут за десять, изрядно поцарапав машину о столбы, частоколом стоявшим вдоль дороги. Поднявшись наверх, Миша отстегнул бронежилет, прошел в кабинет.

Допрос задержанных уже подходил к концу. "Сломались" они уже по дороге в управление и теперь остались только формальности. Оба разведчика готовились к самому худшему и Миша, решив их как– то поддержать, хлопнул одного из них по плечу и сказал:

– Не огорчайтесь, обменяем вас на ящик "Мукузани".

Лучше бы он промолчал, потому что оба славных представителя разведки решили, что с них требуют "откупного" и в два голоса стали предлагать Шерехову весь букет грузинских вин в неограниченном количестве прямо сейчас, только бы им дали спокойно убраться восвояси.

«Да, плохо у них со "стебом", – подумал Миша и по осуждающим взглядам присутствующих пожалел о своей неудачной шутке.

После такого неудачного подключения Шерехова к тонкой следственной работе желание Миши съездить на еще одно задержание было воспринято на "ура". Все уже поняли по первому успешному задержанию, что Шерехов отличный опер, все знает, но в процесс не вмешивается.

На этот раз предстояло ехать в Лазоревскую. Дело обстояло серьезней, чем при первом захвате, поскольку кроме штатного оружия в машину погрузили подводные ружья и акваланги. На вопрос Шерехова о столь серьезной подготовке, руководитель группы пояснил, что одного из разведчиков будут брать с поличным в лодке. Миша еще хотел спросить кто такой "поличный", но руководитель уже убежал к другому

оперативному автобусу, куда грузили большие металлические шары с шишечками.

Миша вдруг вспомнил о своем боевом помощнике, так и не добравшемся до управления. Зайдя в комнату дежурного, Шерехов оставил для Сергея записку, где в максимально конспиративной форме давал ему указание на рейсовом автобусе при оружии и в бронежилете, ластах и запасными баллонами выехать в Лазоревскую по адресу: Морская, 138 и быть там не позднее 16.00 перед самым началом операции. Миша еще хотел написать кого они будут брать, но подумал, что это уже будет нарушением конспирации.

* * *

По дороге в Лазоревскую Миша попросил водителя притормозить у гостиницы, откуда он вышел, чтобы не терять драгоценного времени уже в ластах и маске. Судя по восхищенным крикам оперсостава, идея Шерехова переодеться в номере вызвала бурное одобрение. Гордо шлепая по асфальту ластами, Миша мысленно просчитывал ситуацию на предмет квалифицированного десантирования из автобуса. Оперативная работа ему тем и нравилась, что заставляла нестандартно подходить к стандартным ситуациям. Садясь в машину, он зацепился ластой за порог и если бы не чьи-то руки, Миша мог бы вместе с телом уронить и свой авторитет, что конечно бы смазало общее положительное впечатление о представителе Центра.

Разместившись поудобнее, Миша полностью ушел в себя, не обращая внимания на красоты, открывающиеся по обе стороны серпантина. Миша думал о том, что едет он к пику своей оперативной славы.

"Где, если не здесь, когда, если не сейчас", – в горячке предстоящего боя, забульбенисто колдобился изощренный оперативный ум Шерехова.

У Лазоревской машины разделились. Головная машина ушла по улице Морской, а две другие проскочили дальше к выступающей в море береговой косе и остановились в зарослях уютного пихтового леса. У высокого обрывистого берега стояли наготове два белых катера. На один из них стали перегружать все оборудование, привезенное в микроавтобусах. Осторожно по легкому качающемуся трапу опергруппа стала переходить на катера. Шерехов, переполняемый молодецкой удалью, решил с высокого берега прыгнуть на корму одного из катеров. Аккуратно, чтобы не задеть ластами камни, лежащие у берегового обрыва, Шерехов подошел к обрыву и, размахнувшись, сиганул вниз. Борт катера просвистел у него возле правого уха, и он камнем пошел ко дну. Отчаянно работая ногами, Шерехову удалось вынырнуть и рукой зацепиться за шпангоут. Свесившийся вниз командир группы удивленно смотрел на Мишу.

– Воду проверяешь? – спросил он.

– Ага! – едва переводя дыхание, ответил Шерехов.

– Ты бы хоть бронежилет снял, – помогая Мише влезть на борт, сказал командир.

Шерехов сел на борт, широко расставив ноги. Вода сбегала с бронежилета, лужей растекаясь под Мишей. Оперативники заканчивали погрузку на катера глубоководных мин, а командир группы по рации запрашивал местонахождение объекта. Объект был на месте – в километре от береговой линии. По данным подводной контрразведки он с помощью спиннинга передавал разведанные на борт неопознанной подводной лодки.

Оба катера рванули с места в карьер, оставляя пенный след за кормой. Всей группе захвата была объявлена пятиминутная готовность. Шерехов, сдуваемый ветром, натягивал поверх бронежилета акваланг и пристегивал к поясу штатный "ПМ".

Маленькая точка на горизонте стала быстро увеличиваться в размерах. Спустя несколько секунд два белоснежных катера подрулили к ботику, на корме которого стоял растерянный разведчик. Стараясь перекричать шум двигателей, командир группы захвата, поставив руки раструбом, кричал, что сопротивление бесполезно и только чистосердечное признание может облегчить участь арестованного. Оперсостав уже был готов идти на абордаж ботика, когда произошло невероятное – разведчик, схватив заранее приготовленный акваланг, прыгнул в море. Некоторая растерянность поразила всю опергруппу, что, впрочем, никак не сказалось на Шерехове. Натянув маску на лицо, он последовал за исчезающим в морской глубине разведчиком.

Движение ко дну получалось у Миши очень неплохо, но попытки как-то приблизиться к преследуемому Шерехову практически не удавались. Сосредоточившись на фигуре уплывающего шпиона, Шерехов не заметил, как достиг дна и шлепнулся на борт подводной лодки. Оперативная смекалка подсказывала ему, что надо рукой закрыть перископ, чтобы враг не заметил ни своего связника, ни самого преследования. Однако перебраться к рубке ему мешала тяжесть бронежилета. Попеременно снимая лямки акваланга Миша наконец-то освободился от груза, что привело к весьма нежелательному результату. Став без дополнительного груза необычайно легким для такой глубины Шерехов стал резко всплывать, едва успевая через загубник глотать очередную порцию кислорода. Впрочем, такой поспешный подъем и спас ему жизнь, поскольку на катерах в кутерьме гонки никто не заметил исчезновение Шерехова и по приказу командира группы захвата опера стали забрасывать подводную лодку глубинными бомбами, сталкивая их с борта ногами.

Лавируя между падающими вниз железными шарами, Миша опрометью бросился наверх – взрыв хоть одной такой "штучки" оказал бы на него неизгладимое впечатление. Миша помнил, как в далеком голубом детстве в любимом городе Бердянске он бросал в пруд маленькие подобия глубинных мин и затем собирал на поверхности богатый урожай бердянской корюшки. Сейчас же оказаться в роли корюшки с вспухшим животом Мише показалось довольно глупым, хотя и героическим окончанием его славного жизненного пути.

Момент взрыва первой мины совпал с моментом выхода Шерехова к водной поверхности. Скорость Мишиного подъема сложилась со скоростью взрывной волны, и славный подводный контрразведчик ракетой вылетел из воды под строгим углом наклона как раз в сторону катера. Автоматически Миша отметил, что тангаж и рыскание у него в норме и через несколько секунд он "штатно" закончит полет, приводнившись где-то в районе ближнего катера. Расчет оказался верным и с криком "поберегись" Миша осуществил мягкую посадку, шлепнувшись ластами и еще одним местом, не прикрытым дополнительными амортизирующими материалами на корму оперативного катера.

Последнее, что помнил Шерехов – это бурное восхищение команды, которая позабыв обо всем, стала неистово аплодировать столь удачному окончанию боевой операции.

Эпилог

В адлеровском аэропорту Шерехова провожали как героя. Кавалькада машин выехала на летное поле к трапу ожидавшего уже авиалайнера. Из грузовика достали большую сочинскую пальму, а из белой «Волги» слегка перебинтованное тело Миши и все это внесли в самолет. Пробка из-под шампанского вылетела в потолок, частично нарушив герметизацию авиалайнера. Хрустальный звон бокалов, слезы и слова благодарности за то, что «хоть приехал» смешались в Мишиной голове веселым шумом.

Спустя несколько минут красавец ИЛ бежал по взлетной полосе, а Шерехов все пытался понять тайный смысл прощальных слов Николаича: "Миша, я тебя очень прошу, никому не рассказывай – не поверят. Скажи лучше, что попал под винт теплохода – это реальней".

Самолет завис над водной гладью и Шерехов непроизвольно отметил, что на рейде у славного города Сочи не хватает одного белого иностранного катера.

Книга третья

Операция «Голубой лев»

«О, Париж! О, Мишель!»

Зима заканчивалась. Еще неделю назад казалось, что осевшие грязные сугробы и вмерзший в лед мусор так и будут вечно корябать глаза, а птицы уже никогда не будут селиться от мусорных бачков дальше двух метров. Но прошло несколько дней, и с теплым южным ветром пришла уверенность, что конца этой снежной канители осталось ждать недолго.

Шерехов ждал прихода весны не только как всякий нормальный, уставший от холодов и зябкого ветра, человек, но и как офицер контрразведки, патриот и ответственный сотрудник спецподразделения. Весной просыпался большой коллектив серого дома в центре столицы, писались различные планы и приводились в соответствии с приказами вопросы взаимодействия отделов центрального аппарата и отделов контрразведки на местах. Места были разные – от милого, утопающего в зелени садов Урюпинска до далеких, покрытых вечной мерзлотой снежных холмов Шпицбергена. Оперсотрудники строчили планы совместных действий с теми органами, которые были ближе им по духу и по рабочим ситуациям, связанным с конкретным выполнением своего служебного долга.

Шерехов давно вынашивал идею выполнить свой служебный долг где-нибудь за пределами родного любимого государства, но случай, этот коварный случай, все никак не предоставлял такую возможность. А на Шпицберген Миша ехать не хотел. И в Урюпинск тоже.

Но Миша умел ждать как охотник – сидел на своем номере с заряженным бердашом в руке, веря в удачу. И дождался. Еще в середине зимы, когда вера в живительную силу горячего всепобеждающего солнца уже почти угасла его вызвал Начальник и понизив голос до шепота спросил: " В Париж поедешь?"

В силу своей природной скромности Шерехов даже не спросил, на какой срок надо ехать, а тут же согласился. И теперь, с приходом весны, он, как и многочисленная когорта оперсотрудников, строчил рапорта, совместные планы и чертил схемы с одной только целью – выполнить свой долг на далеких, пленительных полях. На Елисейских.

Задача была не из простых – проследить канал утечки из родного Отечества голубой ртути – последней причуды российских ученых, придумавших ее для использования в производстве компьютеров девятого поколения. Материалы, которые поступали на стол Начальнику, однозначно говорили о том, что ртуть утекала из российских компьютеров на далекий Запад и оседала где-то в районе Булонского леса. Шерехову предстояло проверить достоверность этой информации и вернуться из Парижа по маршруту ее доставки, то есть пройти обратный путь этой бесценной выдумки отечественных Ньютонов.

Да, зима уходила. Денег, как всегда, не было и пришлось, прежде всего, искать спонсора, который грудью прикроет финансовые прорехи некогда могущественной службы. Шерехов проявил чудеса изобретательности и к концу второй недели отработки важного правительственного задания нашел человека, который взял бы на себя решение сложного финансового вопроса. Последнее препятствие на пути реализации крупного проекта перекрытия канала утечки голубой ртути было устранено. Дело осталось за малым – найти второго человека, который в сложный оперативный момент смог бы прикрыть в меру широкую, но в дальнем зарубежье неприкрытую спину "зубра" российской контрразведки. С этой задачей Шерехов справился тоже довольно быстро – оформление документов было решено начать на двух офицеров – Шерехова и Иванова, отвечающего в сером доме за правильность пролетов иностранных воздушных судов над закрытым районом от деревни Кукуево до населенного пункта Нижний Створ.

Оформление документов подходило к концу. Паспорта были оформлены в один день, и оставалось только ждать визу, которую французская сторона обещала сделать в течение одной недели. Но прошла неделя, затем вторая и нервное напряжение достигло пика – срывалось важное правительственное задание. Все попытки как то стимулировать российский МИД путем объяснения важности стоящей задачи упиралось в непонятные проволочки французов, которые нашим мидовцам пытались объяснить, что паспорта с проставленной печатью несуществующего уже департамента распродажи имущества Западной группы войск не имеют достаточной силы. Пришлось идти по другому пути и оформить паспорта с другой серией и другой печатью, объяснив французским партнерам, что едут достойные представители российских спецслужб, чья деятельность на французской земле будет только способствовать расширению добрых партнерских отношений. Французы вняли настойчивым просьбам охотников за голубой ртутью и дали визу за два часа до отлета самолета из Шереметьево.

Ранним весенним утром, когда прохлада ласкала молодые маслянистые листки тополей, машина доставила двух славных контрразведчиков в вожделенное место всех российских граждан – в аэропорт Шереметьево-2, где даже грузчики разговаривают по-английски, а стеклянные двери при входе в аэропорт устроены таким образом, что их не надо толкать ногой и придерживать толстым командировочным чемоданом. После непродолжительного общения с таможенной службой и милой дамой со строгими пограничными глазами контрразведчики проследовали в самолет.

Полет продолжался недолго – где-то около трех часов. Ближе к посадке Шерехов стал внимательно всматриваться в рельеф местности, стараясь отыскать в иллюминаторе знаменитую Эйфелеву башню. Башню он не нашел, но дороги, которые окутывали Париж в знаменательный паучий кокон, он обнаружил сразу и понял, что находится в Европе, где дороги являются показателем добротной цивилизованной жизни.

Самолет пробежал по длинной посадочной полосе, такой длинной, что у Шерехова возникли сомнения в том, что самолет действительно продвигается к аэропорту Орли, а не добирается обратно до порта приписки в Шереметьево, что говорится, на своих двоих. Но все закончилось красивым жестом местных таможенников, которых контрразведчики встретили после длинного пути по подземному коридору с бегущей дорожкой и которые, небрежно взглянув на паспорта и визы, шлепнули штамп, пожелали хорошего времяпрепровождения в Париже. Дальше были шикарные салоны автомобилей, улицы Парижа, удивившие своей чистотой и необычностью архитектуры, которая возвращала истинных ценителей прекрасного, каковыми по праву считались Шерехов и Иванов, в их любимое столетие, в девятнадцатый век к работам Моне и Ренуара.

* * *

Разместившись в гостинице, которая, как оказалось позже, располагалась в легендарном районе художников, философов и проституток, объединенных, очевидно, какими-то общими внутренними проблемами, два представителя славных российских спецслужб решили посвятить первые дни своего пребывания на французской земле изучению жизни простых парижан и, бросив вещи в номере гостиницы, на метро отправились на знаменитые Елисейские поля.

Первое, что обнаружил наметанный взгляд Миши, выйдя из парижского метро, была небольшая рекламная вывеска с русским текстом, где парижанки всех времен призывали "новых русских" требовать в парижских бутиках презервативы. Без них парижанки, очевидно, знакомиться с "новыми русскими" не желали. Первое же движение Иванова приобрести средства знакомства были пресечены недвусмысленным жестом Шерехова, который мог означать только одно – торопиться не надо. Прозорливость Миши была потрясающей, поскольку изделия N 2 парижской фирмы имени госпожи Помпадур друзьям во Франции так и не пригодились.

Шагая по Елисейским полям в новых спортивных костюмах от Кардена контрразведчики небрежно, как того требовала легенда пребывания в Париже умудренных опытом и уставших от загранпоездок госслужащих, обращали внимание на несущественные мелочи парижской жизни. Друзей ничто не удивляло – ни великолепие архитектуры, ни огромное количество кафешантанов, ни французский бомж, который недалеко от Триумфальной арки в новых тертых джинсах и модном велюровом пиджаке, распевая и размахивая шикарной седой шевелюрой, что-то выпрашивал у прохожих.

– Французские клошары, – со знанием дела бросил Шерехов.

– Да, действительно, кошмар! – поддержал Иванов.

Так, ведя непринужденную светскую беседу, друзья добрались до площади Триумфальной арки, от которой улицы Парижа разбегались лучами. Дважды обойдя по кругу Трумфальную арку и так и не выбрав дальнейшее направление движения, они ввели в полное замешательство парижских филеров и дали богатую пищу для размышления целому управлению наружного наблюдения по городу Парижу и Парижской области на все четыре дня своего пребывания во французской столице.

Вечерело. Надо было принимать какое-то конкретное решение. Так много было соблазнов, так много хотелось посмотреть, что друзья решили не спеша обдумать дальнейший план действий, для чего разменяв тонкие полосочки американских долларов на большие, как носовой платок, франки, сели тут же, недалеко от арки, пить пиво. Мальчонка, подбежавший принять заказ, сначала был несколько обескуражен и смущен редкостным диалектом английского языка, с которым к нему обратился Шерехов в связи с незнанием французского. Но маленькое недоразумение было быстро, в течение получаса, устранено и мальчонка понял, что господам нужно две кружки светлого пива. Если в продаже нет "Жигулевского" или "Очаковского", то, черт с ним, пусть будет "Тюборг". Объяснить мальчонке, что еще нужны орешки было практически невозможно. Попытки Шерехова пояснить как-то издалека, что такое орешки и его рассказ о том, что в лесу

живут белки, которые на зиму собирают маленькие зерна, привели только к одному – мальчонка понял, что господа в спортивной форме только что вышли из леса, возможно из Булонского, где ловили маленьких зверьков, возможно белок, которые занимались сбором зимних запасов, возможно желудей. Но все, что не делается – к лучшему. Иванов, который долго поворачивал голову от Миши к мальчонке и обратно, не выдержал и на хорошем русском громко спросил:

– Етиш твою мать, у вас и рыбы нет?

– О, фиш, фиш! Ес! – также громко заорал мальчонка и через минуту принес шикарную красную рыбу в зеленых листах салата.

Иванов благостно посмотрел на Шерехова, – Миша, будь проще– по-русски они понимают еще с восемьсот двенадцатого года, – и с вожделением запустил руки в рыбу.

Друзья в целях конспирации не обсуждали никаких производственных вопросов, отдавшись целиком и полностью прелестям светлого пива, теплому парижскому вечеру и созерцанию французских красоток. Причем с каждой новой выпитой кружкой комментарии после созерцания были все более откровенными. Шерехов от парижанок ожидал большего. Знакомый не понаслышке с такими древнесексуальными выражениями как сексопильность и либедо, он вставлял их и к месту, и не к месту, приводя коллегу в экстаз своими тонкими, корректными замечаниями. Миша, как тайный эротоман, любил обсудить некоторые прелести женской фигуры и пофантазировать на отвлеченные темы. В тот день, что говорить, Мишу понесло. Мулатки, креолки, просто иссиня-черные девицы, во множестве рассекавшие Елисейские поля в поисках, по меткому Мишиному замечанию, "либеды" не вписывались в положительные оценки достоинств, а сексопильность белых парижанок проигрывала тем же креолкам по многим, известным только Шерехову, параметрам. Эта игра продолжалась бы достаточно долго, если бы не происки французских спецслужб, которые, очевидно, решили пойти по проторенному пути всех известных спецслужб и в кульминационный момент не подсадили за ближайший столик девицу, чьи взгляды на жизнь не совпадали с высокоморальным обликом российских контрразведчиков. Шерехов и Иванов переглянулись многозначительными взглядами, расплатились с мальчонкой и пошли вниз по полям, стараясь найти ту заветную дырочку в тротуаре, которая в Париже называется входом в метро.

Ночь опустилась над столицей мира. Уютные изящные фонари вылизывали светом тротуары, выложенные замысловатым узором хорошо подогнанных камней. Цветы у кафешантанов отбрасывали фантастические тени, создавая впечатление джунглей, и друзья после изрядной дозы заморского пива шли в этих джунглях почти на ощупь. Поиски парижского метро увенчались успехом спустя полчаса, поскольку несколько раз друзья опускались в подземные гаражи, принимая хорошую мраморную отделку въездов за вход в метро. Каждый раз, выходя назад из подземных гаражей, Шерехов и Иванов натыкались на любопытные взгляды "простых парижан", делающих вид читающих под фонарем рекламные объявления в газете "Пари Матч" запоздалых путников. Контрразведчики прибыли в гостиницу далеко за полночь, изрядно проветрив мозги на перепутанных станциях пересадки, таких сложных для неизвращенных умов российских граждан, что друзья уже решили, что никогда они не смогут выйти на свою фиолетовую линию.

Взяв у портье ключи и на крохотном лифте, поднявшись в свой маленький, но уютный номер под самой крышей, друзья блаженно растянулись на кроватях. О работе не могло быть и речи, но Шерехов взял себя в руки и с усилием оторвал голову от подушки. Время оставалось не так много, а к операции еще и не приступали. По сложившейся за годы трудной работы Шерехов решил обдумать план предстоящей операции у открытого окна. Теплый ночной воздух Парижа был наполнен незнакомыми запахами, волнующими и чужими. Где-то рядом сверкала огнями Пляс-пигаль, у входов в бордели на Мулен руж сутенеры хватали за руки прохожих иностранцев, стараясь привлечь их внимание большими цветными фотографиями с подсветкой, на которых дамы всех расцветок показывали искусство владения своим и чужим телом. Шерехова это не пугало и не волновало – он был полностью погружен в собственные мысли, где с большим трудом нащупывал пути реализации правительственного задания.

У Миши была лишь одна зацепка – связь одного из задержанных в Краснодаре отцов "ртутной" мафии. Только описание внешности с характерным шрамом на тыльной стороне правой ладони и приблизительное место его появления в Париже – маленькое кафе "Артуаз" недалеко от Сите – центрального района, лежащего у берегов Сены. Все!

Возможно, завтра по каналам обусловленной телефонной связи Центр даст какие-то дополнительные сведения, но сегодня надо было на ощупь лепить план завтрашних действий. Подойдя к столу и из своего рюкзачка достав подробный план Парижа, на котором были отмечены все пункты забегаловок "Макдонолдса" (так надо было по легенде), Шерехов стал изучать центральные районы Парижа в поисках кафе "Артуаз". Он полностью ушел в план и мысленно бродил по уютным улочкам Парижа, как чей-то сдавленный крик за окном отвлек его. Подойдя к открытому окну и выглянув во внутренний дворик, Шерехов обнаружил на площади внутреннего дворика лежащее навзничь тело и рядом с ним стропы скалолаза.

"Вот и первая жертва еще не начавшейся операции!" – с горечью подумал Миша. – "Французская сторона, конечно, сделает вид, что это был простой трубочист в столь позднее время подрабатывающий на крышах Монмартра, но мы-то с вами знаем…"

Шерехов вернулся к столу, достал бутылку водки, налил полный стакан и мысленно помянул неизвестного французского героя спецслужб, не пожалевшего жизни для выполнения задания контрразведки.

"Господи, – захмелев, подумал Миша, – попросили бы, я бы и сам им показал эту карту с "Макдонолдсами". Шерехов нагнулся над картой и неожиданно для себя тут же уткнулся в крохотную точку с обозначением "ARTOIS". Выполнив на сегодня все свои планы, Миша, закрыв на всякий случай окно, не заметив как чуть не зажал пальцы второго скалолаза, раздевшись прошел в ванную комнату.

* * *

Утром Шерехов не стал огорчать напарника рассказами о ночных приключениях во внутреннем дворике гостиницы, а сразу решил ввести Иванова в курс предстоящих событий. Им предстоял завтрак, прогулка по городу в сторону центра и поиск нужного кафе. Но перед этим надо было связаться с Центром. Шерехов взял телефон и, мастерски набрав код Москвы, сказал условную фразу в трубку. Трубка ответила голосом бодрым и радостным, но явно не по коду, заранее обусловленному. Вместо набора цифр из Москвы посыпались вопросы о том, как там Париж и на месте ли Эйфелева башня. Если бы не знакомый Шерехову голос в трубке он бы подумал, что попал не туда. Но забота об Эйфелевой башне, очевидно, входила в общий план разговора и спустя несколько минут Миша, наконец, получил искомые цифры, переведя которые в нормальные слова выяснил, что «объект» будет в «Артуазе» сегодня после пяти вечера.

Делать в номере больше было нечего и, захватив свои рюкзачки, контрразведчики спустились на первый этаж, где уже подавали завтрак – горячий кофе с молоком, французские булочки, джем и сыр. Быстро позавтракав, друзья вышли на уже прибранные улицы Парижа. Последние уборщики в зеленых комбинезонах убирали шланги и щетки, дамы с маленькими пикантными собачками позволяли своим питомцам тут же гадить на еще невысохшие тротуары. Обходя, как мины, свежие кучки контрразведчики стали подниматься вверх, в сторону Пляс-пигаль, а затем, не задержавшись на ней, пошли дальше по крутой мраморной лестнице к красивому белому храму, стоявшему на холме, с которого весь Париж был как на ладони. Надо было определить диспозицию на местности.

Подъем занял около получаса и был записан Шереховым как плановое занятие физкультурой. Обойдя несколько раз этот необычный католический храм и, повосхищавшись стройностью и своеобразной восточной красотой его шпилей, друзья подошли к краю площадки, с которой утренний Париж в голубой дымке смотрелся как на экране широкоформатного кинотеатра величественно и красиво. Чтобы не привлекать внимание посторонних, Шерехов в полголоса объяснял Иванову, где они сегодня будут проверяться и куда выйдут на встречу с объектом.

Обратный путь прошел гораздо быстрее и спустя несколько минут друзья уже спускались в парижскую подземку. Пройдя через турникет и соориентировавшись у карты, они вышли на нужную им платформу, к которой через несколько секунд подошел чистенький бело-зеленый поезд парижского метро. Привычно уже дернув за крючок двери вагона, вспомнив вдруг неожиданно для себя фразу из "Красной шапочки" – "Тир ля шовиет э ля бобинет шера" (Дерни за веревочку, дверца и откроется), Шерехов уверенно вошел в вагон и, не обращая внимания на присутствующих дам, упал в кресло. Машинист дал короткий гудок, хлопнули двери и поезд тронулся. Миша подумал о том, как быстро он вошел в парижскую жизнь и как уверенно уже ориентировался в подземке. На восьмой остановке друзья вышли из вагона и поднялись наверх. Перед их взором открылся величественный вид Эйфелевой башни. Огромные ажурные лапы уверенно опирались на мощные каменные опоры, красные лифты поднимали желающих взглянуть на Париж с высоты птичьего полета на три площадки, площадь которых уменьшалась прямо пропорционально высоте подъема. Под башней гулял народ, стараясь попасть под благостную тень этого "восьмого чуда света". Шерехов с Ивановым встали в хвост длинной очереди и довольно быстро добрались до кассы. Билеты взяли на самую верхнюю площадку, чем сразу и возгордились – почувствовали себя совершенно "новыми русскими", бросающими на ветер драгоценную валюту. Набившись в лифт как селедка в бочку два славных контрразведчика вместе с другими туристами с замиранием в сердце стали наблюдать, как через ажурные опоры башни земля стала удаляться со скоростью взлетающего аэроплана.

Город открывался в новом ракурсе неожиданно красивым и строго спланированным. Где-то уже далеко несла свои воды Сена и машины неслись по набережной маленькими букашками. Лифт остановился на второй площадке, и друзья смогли насладиться видами Парижа со всех сторон башни. Спешить им было некуда, до вечера времени было больше, чем достаточно и, ведя светскую беседу, они обошли площадку по периметру. Друзьям предстояло подняться еще на самый верх, и они встали в хвост очереди на лифт, рядом с которым Шерехов с удивлением обнаружил выкорябанные серп и молот, а рядом криво нацарапанный автограф "Вася".

"Ай да Вася, ай да сукин сын!" – с гордостью за соотечественников подумал Миша.

Выйдя из лифта на верхнюю площадку, Шерехов почувствовал, что его слегка покачивает, хотя был полный штиль. Шире расставляя ноги, он подошел к краю площадки, рукой показал Иванову место расположения кафе "Артуаз" и стал обсуждать маршрут отхода на случай осложнения операции. Рядом ходили люди, которых заподозрить в принадлежности к спецслужбам было просто невозможно по одной простой причине – все они были китайцами и разговаривали как-то по-китайски. Проведя привязку к местности друзья решили спуститься вниз и потихоньку пройти к месту проведения операции. Спустившись вниз и затерявшись в толпе китайских туристов, контрразведчики быстрым шагом по Марсовому полю направились к Лувру. Обойдя Дом инвалидов, они вышли к мосту Александра третьего, на котором с обеих сторон стояли огромные медные скульптурные группы темно-зеленого цвета. Проходя мимо одной из них, Шерехов обратил внимание на уже немолодую супружескую пару, которые поочередно крутили большой палец правой ноги статуи. На недоуменный взгляд Миши женщина улыбнулась и как мальчишке объяснила, что есть поверье – если покрутишь этот палец у статуи, то обязательно вернешься в Париж еще раз. Шерехов тут же перевел фразу Иванову, после чего два славных представителя компетентных органов также поочередно стали крутить волшебный палец. Теперь уже Миша наткнулся на недоуменный взгляд проходящей молодой женщины и радостно объяснил суть древнего французского поверья. Мадам тоже покрутила. Пальцем у головы. И проследовала по мосту дальше. Настроение Шерехова было испорчено сразу, и он в сердцах вслед уходящей даме показал средний палец правой руки.

Друзья подходили к кафе, фиксируя обстановку. Вдоль набережной Сены у своих огромных, зеленого цвета открытых ящиков, стояли букинисты, предлагая различную печатную продукцию. Прохожие медленно двигаясь вдоль этих развалов все больше смотрели на раритеты, но были и такие, которые за отдельный листок из журнала полувековой давности отдавали по сто франков. Друзья тоже сделали заинтересованные лица, не забывая о своей основной миссии – фиксировать все, что на их взгляд имело какую-нибудь оперативно значимую нагрузку. Вот проехал "Пежо" зеленого цвета, девушка на мотороллере лихо его обошла, нарушая правила. Шерехову это показалось подозрительным, но оснований для паники пока не находилось и вот так озираясь по сторонам друзья подошли к месту назначения.

Кафе "Артуаз" находилось на бульваре, выходящем на набережную Сены как раз за мостом "Де Салли" и представляло собой типичную французскую забегаловку с отдельной стойкой для любителей французского вина, английского джина, португальской мадейры и американского бренди. Русский букет вин, портвейнов и горячительных напитков отсутствовал полностью, за исключением "Столичной", которую здесь в Париже наливали пипеткой как в аптеке из-за несуразных цен. Рядом со стойкой уютно стояли аккуратные маленькие столики на двоих и на четверых. У входа в кафе под навесом также были выставлены столики. По границам этого маленького летнего уголка располагались большие кадки с пальмами и фикусами.

Друзья решили зайти в кафе пораньше, выбрать столик поудобней и дождаться основных посетителей не привлекая к себе внимания. Сев в углу и заказав себе два "Шабли" с сезонным салатом контрразведчики продолжили вчерашний разговор на Елисейских полях, прерванный безудержным интересом французских спецслужб к их скромным персонам. Тема, однако, вышла из обозначенных рубежей и перешла от разговора просто о женщинах к женщинам замужним. После двух бокалов хорошего вина Шерехов задался вопросом, почему из милых, улыбчивых, внимательных, добрых, с чувством юмора девиц после замужества выходят сварливые, занудливые, скупые, безо всякого намека на чувство юмора бабищи. А главное, задавался вопросом Шерехов, где тот волшебный ключик, который смог бы законную бабищу, хотя бы на время превратить в тех милых девиц, которые даже при неудачной шутке своего "бой-френда" закатывались до икоты до свадьбы и при аналогичной ситуации в семейной жизни, в лучшем случае, при людях обзовут своего благоверного козлом и скажут что-то на счет своей мамы, которая ее о чем-то предупреждала. На пьяный вопрос Иванова о том, что их такими делает возможно обыденность жизни и суетливость бывших "бой-френдов", а ныне "благоверных", занятых только своими проблемами и забывающих на ужине подливать в бокал своей "козлихе" хорошего красного вина, Шерехов только иронично улыбнулся и замолчал, время от времени делая из бокала маленькие глотки.

"Да, – размышлял Миша, – формально все так. И обыденность заедает, и внимания уделяешь меньше… Однако почему-то в день зарплаты все-таки происходят приятные метаморфозы. А уж если ты приехал из загранкомандировки, то, бывает, что и праздничный ужин приготовят и встретят без надоевшей косынки, прикрывающей завтрашнее уродство, которое называется гордым звонким именем – прическа. А уж если ты принес домой денежную премию, позволяющую в своих пределах купить кроме теплых, на ватине, нежно-голубых штанов "а-ля выходное белье к врачу – геникологу еще и ночную рубашку, задирать которую до нужных пределов мужу придется как в многосерийном фильме на радость "козлихе" в течение трех с половиной недель после естественных женских слабостей, то есть надежда на то, что на общем собрании женсовета благоверная попросит снять с повестки ранее ей же поднятый вопрос о лишении "козла" звания "любимый муж".

За тягостными раздумьями о сложностях совместного бытия Шерехов не заметил, как кафе наполнилось посетителями, и наступил час прихода "объекта". Теперь необходимо было найти человека со шрамом на внешней стороне правой ладони. Миша решил начать поиск с простого, но испытанного приема – почаще заказывать вино непосредственно у бармена и в процессе такого челночного движения от стола к стойке и обратно осматривать посетителей.

На шестой "ходке" Шерехову повезло. В компании трех мулатов сидел относительно белый человек с ярко выраженными чертами "лица кавказской национальности" или сицилийца – загорелый, с черной окладистой бородкой и носом с характерной южной горбинкой. Ладонями он обнимал большой бокал и только слепой не смог заметить зарубцевавшийся шрам на правой руке. Сердце Шерехова тревожно забилось, но он, сдерживая свою радость, заставил себя дойти до своего столика, не разлив "шабли". Ткнув под столом ногой товарища, начавшего было кемарить, Миша глазами показал Иванову свою находку.

Друзья стали действовать по ранее утвержденному плану. Прежде всего, необходимо было привлечь внимание "сицилийца" и контрразведчики стали разговаривать достаточно громко, добавляя в свою интеллигентную речь выражения, почерпнутые ими в академическом издании доктора филологии, посвященному сложным вопросам русского мата. Знания академических изданий, подкрепленные личным опытом общения с подчиненными, дал несколько неожиданный результат – на друзей стали посматривать с некоторым неудовольствием посетители кафе, как за ближними, так и за дальними столиками. Все, кроме "сицилийца". Порадовавшись такому успеху и выпив еще пару бокалов, контрразведчики решили продолжить оперативный эксперимент, развив его до масштабов офицерской посиделки.

Для привлечения внимания объекта в ход пошли тарелки с салатом и недопитое "шабли", вылитое на светлое платье дамы приятной во всех отношениях, сидевшей с мужиком совсем уж неприятным за соседним столиком. Разговор с мужиком завязался непринужденный, но не интеллигентный. Все попытки Шерехова объяснить французу, что такое "недостойное" поведение вызвано исключительно оперативной необходимостью и что перед ним стоят не просто какие-то придурки, а старшие офицеры спецслужб привело только к одному – друзей под белые руки вывели на воздух. Операция была на грани провала и требовала каких-то неординарных решений. Шерехов, опыт которого позволял выйти из всех "нештатных" ситуаций, сразу же нашел выход. Он послал Иванова к заднему выходу из кафе, а сам, спрятавшись за кадку с фикусом, стал ждать выхода "сицилийца". Ждать было тяжело, "шабли" давило на все нервные окончания и хотелось, как то разделить приятную тяжесть в голове и неприятную внизу живота. Переминаясь с ноги на ногу как непоеный конь, Шерехов тем не менее пост не покидал. Спасительная темнота упала на город, и темные тени фикуса подсказали Мише единственный вариант решения этой сложной задачи.

Блаженное чувство разлилось по всему телу, и жизнь вновь заиграла всеми цветами рекламной радуги, вселяя надежду на успешное окончание операции. Вдруг кто-то осторожно похлопал Шерехова по плечу.

– Черт, – ругнулся Миша, – как собакам, так и в Париже в кадку с фикусом можно, а как…,– и обернулся в ожидании самого худшего.

Перед ним стоял элегантный мужчина в характерном для всех спецслужб сером костюме и понимающе улыбался Шерехову.

– Месье, – начал он, – разрешите представиться, комиссар полиции Жак Верден.

– Очень приятно, – машинально ответил Шерехов.

– Мы вас потеряли сегодня с утра, – начал француз и только сейчас до Миши дошло, что тот говорит на русском почти без акцента, – и если бы не бармен, который позвонил после начала вашей операции, мы бы вместе с вами упустили Сержа – того парня, который вас интересует. Он интересует и нас, мы давно за ним следим, – пояснил Верден, – но вы чуть не спутали наши карты. Но вы нам и помогли. Дело в том, что пять минут назад он с сообщниками захватил вашего коллегу и теперь у нас есть основания его арестовать и провести квалифицированный допрос.

– Как захватил? – ошалело спросил Миша.

– Очень просто. Через черный ход кафе он вышел с сообщниками и обнаружил вашего коллегу, с которым вы их спугнули вашими откровениями по поводу истинной причины нахождения в Париже. Он понял, что приехали вы за ним, и ему ничего не оставалось как через вашего приятеля выяснить все подробности. Сейчас они повезли его к себе на базу и, наверно, начнут пытать.

– Как пытать? – искренне удивился Шерехов.

– Способы известные – утюжок, два электроконца к третьему, живому, – комиссар взмахнул рукой в вечернее парижское небо.

– Что же делать? – неожиданным дискантом спросил Миша.

– Да нет проблем, – улыбнулся Верден, – оперативная машина рядом, группа захвата уже направилась вслед за Сержем и мы по связи сейчас узнаем, на какую базу повезли вашего товарища. Остальное дело техники. Если вы захотите присутствовать на допросе и задать интересующие вас вопросы-милости прошу.

* * *

Коллеги прошли к синему «Ситроену» в котором уже сидел водитель и еще один оперативник в таком же сером костюме. Разместившись поудобней на заднем сидении Шерехов стал наблюдать, как комиссар связывался со своей оперативной группой. Также как и в конторе Шерехова Верден достал из автомобильного бардачка телефонную трубку, назвал номер телефона и затем минут пять о чем-то беседовал со своим телефонным визави.

– Все, вопросы все решены, – Верден повернулся к Мише, – сейчас едем на Пляс-Пигаль, это недалеко от вашей гостиницы. Там в притоне мамаши Кураж у них есть подвальное помещение, где и должно все произойти.

Машина тронулась с места и быстро набрала скорость. Водитель, очевидно, хорошо ориентировался в городе и через десять минут они подъезжали к сияющей огнями реклам и витрин знаменитой Пляс-пигаль. Улица была заполнена туристическим автобусами. У каждого входа в бордель стояли бритоголовые мальчики, выполняющие, очевидно, роль зазывал.

Выйдя из машины, Шерехов потянулся в предчувствии начала операции, но комиссар несколько остудил его ожидания.

– Вам придется отвлечь на себя этих бритоголовых. Займите их разговором, а мы с опергруппой проникнем в помещение", – и показал на вход с ярко горящими из-за подсветки фотографиями уж слишком фривольного вида.

– Понял, не дурак, – крякнул Миша и пошел в направлении указанного борделя.

Изображая из себя праздно шатающегося туриста, Шерехов медленно направился к входу и тут же был схвачен за рукав одним из зазывал.

– Зайди, не пожалеешь! – настойчиво тянул бритоголовый.

– Отстань! – в несдержанной народной манере по-русски отшил его Миша.

– О, русский, давай-давай! – уже по-русски продолжил зазывала.

– Товар покажи, – небрежно бросил Миша.

– Это другой разговор, – и бритоголовый исчез в двери на несколько минут.

Вышел он не один, а с девицей, смотреть на которую на трезвую голову было можно, но с трудом.

– Она работать начала еще в 812-м? – с издевкой в голосе на английском спросил Шерехов.

Дальнейший монолог Миши представлял собой сборную солянку русской и английской пурги, которую гнал Шерехов, лишь бы оттянуть время и дать возможность пропустить оперативную группу внутрь и закончил коронной фразой: "Я столько не выпью"

– Питье за счет заведения, – все, что мог привести как контраргумент бритоголовый.

В ходе общения с представителями одной из самых уважаемых профессий Шерехов видел как опергруппа проникла в помещение и оборвав разговор неспешно пошел по улице дальше, а минут через пять по обратной стороне Мулен руж проследовал до "Ситроена" и по-хозяйски сел рядом с водителем. Он был бесконечно горд своим участием в столь сложном мероприятии, как обезвреживание бандитской группы и считал свою миссию в Париже более чем удачной.

Через пятнадцать минут без особого шума парами стали выходить французские оперативники и яркие представители французских криминальных структур. Они, скрепленные наручниками, издалека напоминали небольшую, но дружную группу педерастов, любовно державшие друг друга за руки. После посадки в стоящие рядом автомобили и возвращения Вердена решили ехать в комиссариат. Уже отъехав от борделя, Шерехов вдруг вспомнил о своем товарище.

– А Иванов где? – несколько возмущенно спросил он комиссара.

– Вместе со всеми, – весело ответил Верден, – мы же не можем нарушать правила игры. Он у нас пошел как один из этих. Не беспокойтесь, в ходе допросов мы его оттуда изымем.

«Да, нехорошо получилось, – подумал Миша, – я, понимаешь, здесь, а он, понимаешь… Хотя он тоже едет на "Ситроене". Пусть особо не переживает, вечером выпьем, посмеемся вместе. Кстати, надо бы Вердена пригласить в номер, у нас еще кое-что осталось".

Все перепитии оформления задержания и хода допроса были достаточно скучны и вписывались в рамки обычных процессуальных действий. Задержанных оформили по статье "Неосторожное групповое изнасилование", Иванова "изъяли", а с "Сержем" решили побеседовать на следующее утро, оставив его на ночь в камере с двумя неграми из конкурирующей с ним криминальной группировки. На обеспокоенность Шерехова о возможном негуманном обращении с "Сержем" этих двух и, не дай Бог, летальном исходе такой исторической встречи, Верден только хмыкнул и процедил сквозь зубы:

– Они по другой части. Голова у него завтра будет свежая, болеть будет только… – и неопределенно махнул рукой.

– Что будет болеть? – не понял Шерехов и повернулся к Иванову.

– Такое впечатление, что никогда в органах не работал или хотя бы кино про "это" не смотрел", – зло огрызнулся Мишин товарищ.

– А, ты в этом плане…,– наконец-то догадался Шерехов.

На удивление, Вердена они уговорили достаточно быстро, что очень порадовало Мишу. Подготовка стола заняла не больше десяти минут, и коллеги рассевшись на банкетках, уже поднимали тост за содружество спецслужб. Вторая рюмка водки, по русскому обычаю, была поднята с тридцатисекундным перерывом. Третья ушла вдогонку по французскому обычаю смешанная с шампанским. О работе решили не говорить, а весь вечер посвятить сугубо интимным проблемам немолодых уже мужчин. Вторая бутылка "Столичной" уже подходила к концу, когда Шерехов решил завести светскую беседу о межличностных отношениях на берегах древней прекрасной Сены.

Начал он издалека, вспомнив романтические истории французских писателей, прочитанные им в далекой юности и продекламировал несколько строк из Бодлера и Луи Арагона, чем безмерно удивил как французского, так и российского коллегу. Жак пребывал в изумленном молчании до следующей стопки "Столичной", после чего начал тоже весьма издалека:

– Слухай сюды. Дело было так. Жили они в нашем городе. Очень друг друга любили. Да время пришло ему в армию идти. Отправили его в Алжир. Письма он писал ей сердечные, всем кварталом читали…"

– Стоп! – вдруг вскричал Миша, – ты откуда русских анекдотов нахватался?

– Каких анекдотов? – не понял Верден, – я же тебе хотел историю из "Шербургских зонтиков" рассказать.

– Не надо мне из "зонтиков, – разозлился вдруг Шерехов, а сам подумал: "Нигде правду не услышишь, впаривают, понимаешь, про чужую любовь, а своим, сокровенным, не делятся". И добавил уже вслух:

– Черт с вами, давай о работе поговорим.

Разговор затянулся до раннего утра и имел большое "прикладное" значение для всех. Шерехов прослушал лекцию по организации оперативного процесса в местных парижских комиссариатах, в общем плане понял критерии французов при подборе агентуры и сделал для себя далеко идущие выводы о системе оперативных учетов. Француз же не понял ничего из того, что ему рассказали доблестные контрразведчики. Он понял, что в российских спецслужбах, в их количестве, системе взаимодействия и приоритетах в работе не разобралось бы все сообщество западных разведок, и сделал вывод, что в этом то и сила россиян. Это привело его к грустной мысли о том, что как и прошлый советский КГБ ФСБ России также непобедим, потому что не появились на Западе столь умные головы, которые были бы способны разобраться в этом коварном узле ФСБ-СВР-ФПС-ФАП-СИ-СБП-ФМС-СБД-СБФС-БМП-БРДМ-УВД-СОБР-ОМОН-ОПОН-ЛОМОН-ОХЛОМОН. Голова у Вердена пошла кругом и он понял, что пора собираться домой.

Прощались долго. Стояла теплая парижская ночь. Мелкие французские буржуа спали спокойным безмятежным сном. Улица была тиха и пустынна. У тротуаров, уткнувшись носами в парапет, дремали маленькие французские автомобили. Рекламные огни вполнакала освещали тротуар у выхода из гостиницы. Обнявшись троекратно, соратники обмочили свои щеки обильной мужской слюной. Расставаться не хотелось. Верден, проникшись самыми добрыми чувствами к российским коллегам, вдруг неожиданно встрепенулся и с надеждой в голосе, внятно, с расчетом на взаимопонимание спросил:

– Может, на "круг" пойдем?

– Пойдем, – ничуть не удивившись тому, что и здесь, в Париже, оперработники имеют свой "круг", ответил Шерехов.

– Надо "лакирнуть" – согласился Иванов.

"Круг" французских "оперов" располагался на площади Сланч, недалеко от Пляс Пигаль и в конце улицы Мулен Руж, что было предельно удобно, так как часто после "круга" французские оперработники, как и их российские коллеги после московского "круга" часто продолжали ночной кураж в местах, помеченных на картах ёмкой абревиатурой к/к (конспиративная квартира). А у французских коллег этих к/к на Мулен Руж было предостаточно.

Пешком дорога заняла не больше пятнадцати минут. Коллеги в полголоса распевали то "Подмосковные вечера", то "Париж" и к четырем утра были уже на месте. Выбрав столик в уже полупустом кафешантане и, взяв по два пива, друзья начали долгий разговор о своем, о мужском. Шерехов с теплотой в голосе рассказал о редком таланте своей жены не переживать сильно при отъезде мужа в командировки, особенно в долгосрочные. Иванов поведал о необыкновенных глазах москвичек, в которых он всегда читал одно желание – отблагодарить его, Иванова, за то, что он есть на свете. А Верден вдруг неожиданно признался, что его Илона уехала на Лазурный берег с его другом Полем.

"Высокие отношения", – подумал Миша и представил себе, как бы он реагировал в такой ситуации. Ему стало по-мужски жалко Жака и он, не сдерживая своих чувств, обнял Вердена. Так они просидели до пяти, после чего, ощущая утреннюю прохладу и несколько протрезвев, решили немного поспать.

Верден уехал на такси, а друзья пешком не спеша спустились к гостинице и, поднявшись в номер, рухнули на кровати, не раздеваясь.

* * *

Утро, судя по дикой головной боли, не предвещало ничего хорошего. Контрразведчики проснулись достаточно поздно, чтобы идти на завтрак, и первым и единственным их желанием было привести в строгое соответствие разбегавшиеся в разные стороны мысли. На очередном изгибе крутой алкогольной спирали Шерехов поймал мысль о том, что без дозированного воздействия на организм он будет бегать за убегающими мыслями достаточно долго, а главное, безрезультатно. Идея разового дозированного воздействия на общее состояние организма привела Иванова в восторг, и ради её реализации он даже достал из неприкосновенного запаса бутылку «Столичной». На столе нашли кусочки засохшего хлеба и зачерствевшего сыра и как два истинных интеллектуала, обозвав все это пиршество «завтраком аристократа», выпили по первой. Шерехов сидел на стуле, прислушиваясь к реакции любимого тела. Вот тепло побежало по груди, постепенно поднимаясь к голове, без особых усилий достигло подбородка и остановилось. Иванов понял все без слов и не замедлил налить еще. После второй Миша почувствовал, как начали гореть щеки и уши, но сосуд тела еще не был наполнен живительной энергией и он попросил Иванова не тянуть, поскольку уверенности в опорно-двигательном аппарате еще не ощущал. Третья легла в лоно любимого организма как в давно ожидаемое, согретое прекрасным женским телом, ложе и доставило истинное удовольствие ценителям прекрасного мироощущения.

Не успели друзья насладиться новыми ощущениями обновленных тел, как в дверь постучали. Шерехов без вопроса открыл дверь, поскольку предполагал увидеть того, кого увидел. На Вердена было страшно смотреть. Серый цвет лица оттеняла свежая сорочка, а тяжелый взгляд над набухшими мешками говорил о том, что в Париже не владели тонким искусством поправлять здоровье народными средствами. По сравнению с розовощеким Шереховым Жак выглядел как покойник.

– Жак, что случилось? – искренне удивился Миша, – что произошло?

– Не спрашивай, – Верден тяжелой походкой прошел в номер.

Увидев бутылку водки, передернулся и широко раскрытыми глазами посмотрел на друзей, – Как вы можете?

– И ты сейчас сможешь, – сказал уже веселый Иванов и налил Вердену рюмку.

Взмахнув руками, как крыльями, Жак закричал: "Нет! Нет!", а затем под ласковыми, заботливыми взглядами друзей взял её и молча выпил.

Иванов налил еще. Подумав, он разлил остатки водки в две другие рюмки и сказал сказочный по красоте тост, тост откровение, тост-бомбу.

– Будем! – сказал Иванов, и друзья с радостью опрокинули рюмки.

Через пять минут на Вердена было приятно смотреть. Куда девалась бледность лица и суетливые движения рук! Перед друзьями стоял яркий представитель французских спецслужб – спокойный, уверенный в себе человек с горящими хищным огнем глазами. Шерехов для сравнения посмотрел на свои глаза в зеркало и тоже увидел в них блеск, правда скорее горячечный, чем хищный, но это его не расстроило ничуть. Блеск он и есть блеск.

Верден сказал, что машина ждет у подъезда и пора ехать в комиссариат. Друзья привели себя в порядок и надели выходные серые костюмы, что привело в восторг Жака – теперь все трое выглядели совершенно одинаково, как цыплята из инкубатора. Закрыв дверь, спустились вниз и отдав ключ сели в "Ситроен". Водитель с удивлением посмотрел на Вердена, и не мог понять причину удивительных перемен в его самочувствии и внешнем виде.

"Неужели и Верден стал баловаться "травкой", – мелькнула у него шальная мысль и, глядя в зеркало заднего вида на этих безудержно веселых русских, добавил про себя, – хотя с кем поведешься…"

А друзьям были действительно хорошо и, похлопывая друг друга по плечу, они громко поздравляли себя с выполнением ответственного задания Родины.

В комиссариат они приехали, как говориться к "шапочному разбору". Следователь уже заканчивал допрос Сержа и вызвал конвоира сопроводить задержанного в камеру. Верден сориентировался сразу, и попросил следователя оставить их одних с задержанным на несколько минут. Серж сидел на краешке стула, понурив голову. Он уже во всем сознался и просил следователя больше не отправлять его в камеру к "этим двум". В его скромной позе чувствовалась ночная усталость. Жак торжествующе взглянул на Шерехова и по-русски сказал: "Продолжим".

– Гражданин начальник, я уже все сказал, век воли не видать, – от вчерашней уверенности Сержа не осталось и следа.

– Гражданин Жерар, он же Бронк, он же Ашот Карапетян, он же Папишвили, он же "Мохнатый", поскольку вы остаетесь здесь, мы с вами еще разберемся, но у моих коллег, – Верден рукой показал на Иванова и Шерехова, – один вопрос. Кто в России, где и через кого доставляет вам голубую ртуть?

– Вы и это знаете? – застонал "Мохнатый".

– Мы еще много чего знаем, не уходите от ответа", – Жак вел допрос в классической манере французских следователей.

И тут полилось. Шерехов не успевал записывать адреса и явки, пароли и описания внешности. Одно лишь стучало в голове – начало долгого пути утечки голубой ртути находилось в Сочи.

"Почему Соч? За что? – красной нитью проходило болью воспоминаний о прежней командировке в южный город.

Через двадцать минут конвоир увел арестованного в новую одиночную камеру совершенно измочаленного допросом Вердена и три усталых оперативника вышли на свежий парижский воздух. Миссия была выполнена, можно было со спокойной душой уезжать домой. Все было хорошо, но Шерехова беспокоило то, что надо опять ехать в Сочи, город прекрасный во всех отношениях, но пугающий его своим непредсказуемым развитием оперативной мысли при реализации конкретных дел. После последней командировки к теплому Черному морю Мише пришлось восстанавливаться в течение трех месяцев и это отложило на его психику определенные эмоции, которые положительными можно было назвать с очень большой натяжкой.

Вечерний рейс из Парижа с аэропорта Шарля де Голля отправлялся точно по расписанию. Друзей провожал весь комиссариат. Тосты, произнесенные в ресторане, не оставляли сомнений в том, что приезд российских контрразведчиков оставил в душах французских соратников неизгладимое впечатление. Верден рыдал перед трапом и просил сфотографироваться на память. Обмен адресами и оперативными телефонами завершил процесс прощания. На душе у Шерехова было тепло и грустно. Когда еще судьба подарит возможность ступить на прекрасную землю Франции. Сев поближе к иллюминатору, он долго еще махал уплывающим внизу полям и буковым рощам Подпарижья. Но мыслями Миша уже был в Сочи, поскольку знал, что заедет в Москву всего на несколько дней, и то только для того, чтобы согласовать все тонкости реализации непростого дела. В этом был весь Шерехов, не успел вылезти из одной переделки, тут же попадал в следующую. Опер с большой буквы.

«И вечный бой, покой нам только снится»

Небо над Москвой было необычайно чистым. Его голубизна до рези в глазах проникала в тревожную душу подполковника Шерехова. Хотелось расправить крылья и с прощальным криком журавля набрать высоту в этой прекрасной лазури. "Чому я ни сокил, чому не летаю?» – вспомнил из старой песни слова Миша, хотя прекрасно осознавал, что пройдет несколько минут, и он будет там, в этой манящей высоте. Билеты трепыхались в руках, и трап стоял у самолета родных Внуковских авиалиний.

Как и предполагал Шерехов, после прибытия из Парижа в Москве он задержался на три дня и теперь вновь отправлялся в полет в прекрасный город Сочи, где, как известно, необычайно черные ночи. Вот в этой черной ночи Мише и предстояло сделать свое светлое дело. Вернее сказать доделать, поскольку никому кроме него не доверили завершение операции по задержанию группы лиц, безжалостно выкачивающей из родного отечества голубую ртуть. Операцию спланировали достаточно детально. Так детально, что предложили выезжать в Сочи под легендой отдыхающего "нового русского" и настояли на том, чтобы рядом с ним находился спецагент контрразведки, капитан Воронцова, которой в обязанность вменялось прикрытие Шерехова под видом его жены. Линию поведения Воронцовой разрабатывали тщательно, но оставалась масса вопросов, поскольку руководство как-то уходило от отработки линии поведения капитану в период с двенадцати ночи до восьми утра на все семь дней операции. В оперативный паспорт Шерехова поставили штамп о заключении брака с гражданкой Шереховой (в девичестве Воронец) и обоим "супругам" присвоили фамилию мужа Шрейдер, чем окончательно запутали не только Мишу, но и сочинское управление, в которое направили шифровку с просьбой обеспечить автономную работу спецгруппы.

Вероника была видной стройной девушкой с большими грустными глазами. На инструктаже она постоянно обращалась к Шерехову не иначе как "товарищ подполковник" и на все замечания Миши односложно отвечала "Есть" и "Так точно", что придавало определенную пикантность в отношения будущей "супружеской пары". После инструктажа Шерехов пригласил Веронику в ресторан и в течение пяти с половиной часов с помощью хорошего грузинского вина и медленных танцев готовил своего будущего партнера к решению сугубо оперативных вопросов. Они наконец перешли на "ты" и Миша с благодарностью вспомнил своих преподавателей по оперативной психологии. При прощании Миша неожиданно для себя сделал Веронике комплимент, сказав, что у неё прекрасные глаза, на что она, посмотрев в темнеющее вечернее небо, с грустью ответила: "Я это уже слышала", чем окончательно заинтриговала "товарища подполковника".

Они встретились в аэропорту перед самым оформлением билетов. Стоя у стойки оформления багажа, Миша сделал попытку обнять Веронику и встретив её твердый капитанский взгляд, сразу же отдернул руку.

"Боже мой, так войти в роль жены за какие-то сутки", – Шерехов был неприятно поражен, но ничего не сказал, и молча так и шел рядом до самого трапа самолета.

Полет прошел в полном молчании. Шерехов читал утренние газеты, а Вероника дешевый любовный роман, какими завален весь Кузнецкий мост. Периодически Миша искоса посматривал на Веронику и думал, что эта поездка будет, пожалуй, потрудней, чем прошлая, когда о женщинах и подумать было некогда. А здесь целую неделю в одном с ним номере будет находиться красивая молодая женщина…

"Да, товарищ подполковник", "Нет, товарищ подполковник", "Как прикажите, товарищ подполковник", – Миша ухмыльнулся шальной мысли, – "А если действительно прикажу?" Шерехову вдруг стало совсем тяжело, и он встал с кресла.

– Вы куда, товарищ под…, – Вероника осеклась под строгим взглядом Шерехова.

– По нужде, Ника, по малой", – достаточно строго отрезал Шерехов.

Вероника покраснела и отвернулась к иллюминатору.

К подъезду к гостинице "Жемчужина" Шерехов уже полностью овладел собой и, выставив напоказ тяжелую золотую цепочку на шее, полученную в спецфонде на время проведения операции, стоял у стойки регистрации приезжающих уверенный в себе, гордый и надутый как индийский петух.

– Ваш номер 716, господин Шрайдер, ключи возьмете у дежурной по этажу, – девушка у стойки регистрации протянула две визитки и хихикнула.

Поднявшись наверх, Миша отдал дежурной визитки, получил ключи и вместе с Вероникой направился по коридору в сторону их номера.

– Одну минуту, – вслед ним сказала дежурная, – сейчас горничная закончит уборку.

Дверь в номер была открыта, горничная заканчивала последние приготовления. Миша вошел в номер, поздоровался и поставил сумки. Сменив полотенца, горничная улыбнулась и пожелала успехов.

– Успехов в чем? – не понял Миша

– В работе. Вы же на мероприятие приехали? – Шерехов от неожиданности присел на кровать.

– Да ладно, что уж там, в 716-м только такие и останавливаются, – небрежно бросила горничная и пошла дальше по коридору.

– Приехали, товарищ капитан, – покачал головой Миша, – и это называется работа в автономном режиме, тут уже всю обслугу предупредили, чтобы они чаевые не выпрашивали, работнички.

Шерехов понял, что придется работать по варианту N 2. Вариант N 2 предусматривал вызов еще двух спецагентов, которые никак не проходили по официальным документам и должны были обустраиваться в Сочи совершенно самостоятельно. Связь с ними должна быть восстановлена по паролю, хотя Шерехов их лет пятнадцать знал в лицо. Расположившись в номере, Миша набрал домашний номер телефона одного из них и услышал знакомое до боли "Алле", после чего, вздохнув, сказал:

– Сыррож, ты как ваще?

– Нормальненько! – ответил бодрый голос.

– Дружок, придется выезжать! – как можно бодрее произнес Миша.

– Что, уже? – удивление в голосе не скрыла даже междугородняя связь.

– Да, предупреди Евгения, и завтра я вас жду в аэропорту. Устраиваться будете самостоятельно. Докладывать никому не надо, поступаете в мое распоряжение.

– Понял, шеф, пошел собирать вещи", голос был не слишком грустным и Миша понял, что народ был к такому развитию событий готов.

Шерехов положил трубку и, как бы, между прочим, сказал, что неплохо было бы сходить на пляж, так сказать, в рамках отработанной легенды. Вероника сразу согласилась и стала доставать из сумки необходимые принадлежности. Миша тоже порылся в сумке, достал плавки, полотенце и пошел переодеваться в душ. Через десять минут они вышли из номера в соответствующем пляжному сезону виде и, спустившись на лифте вниз, прошли на пляж гостиницы "Жемчужина". Расположившись на свободных лежаках и раздевшись до купальных костюмов, контрразведчики стали отрабатывать легенду – Шерехов сразу побежал в пивной бар "Морской", а Вероника схватилась за недочитанный роман о чужой, но красивой любви.

Вернувшись с пивом и раками, Шерехов предложил Веронике выпить пиво и закусить раками, на что капитан контрразведки, отложив в сторону книгу, согласилась съесть раков, но к пиву не прикоснулась. Миша загрустил окончательно, но как истинный джентльмен не стал настаивать, уступив раков женщине, оставив себе только пиво. Его попытки придать совместному отдыху канву нормальных межличностных отношений ни к чему не привели. Прогревшись на солнце, Шерехов решил предложить даме пообедать, тем более, что деньги, выделенные на проведение операции, находились в его руках. Суточные позволяли двум контрразведчикам взять по два салата и пакет апельсинового сока, что Мишу совсем не устраивало. Переодевшись, Миша и Вероника прошли в кафе "Русалка", что находилось над пляжем, заказали небольшой, но сытный обед и под свою ответственность Шерехов заказал бутылочку хорошего грузинского вина.

Чтобы как то начать разговор Миша, как бы, между прочим, напомнил Веронике о приезде двух спецагентов. Ника неопределенно махнула плечом и молча продолжала обедать. Также молча она восприняла тост Шерехова за начало проведения сложной, неординарной операции, молча стукнула свой фужер о Мишин и, сделав глоток, поставила его на стол.

"Кремень! – с восхищением и тихой душевной тоской подумал Миша, а вслух спросил, – Вероника, что-то тебя беспокоит?

– Каждому индивидууму свойственно отрицать теории парадоксальных иллюзий, но Ваши… прости, твои попытки самокопания в поисках найти точки психологических контактов на основе сексуальных комплексов Зигмунда Фрейда с использованием нетрадиционных способов психологического воздействия с помощью банальных подходов меня не восхищают! – подняла Вероника свои прекрасные глаза на Шерехова.

"Господи, она сама-то поняла, что сказала?» – неподдельно удивился Михаил.

А вслух произнес классическую фразу из незабвенных Ильфа и Петрова:

– Я хочу добиться того же, чего добивался друг моего детства Коля Остенбакен от подруги своего детства, польской красавицы Инги Зайонц– он хотел взаимности!

– Ну, что же, по крайней мере, откровенно! – Вероника впервые улыбнулась

Окончание обеда прошло в более теплой обстановке и "супруги" спланировали свой вечер достаточно интересно.

После обеда было принято решение поехать кататься на пароходике и переодевшись в номере, они отправились на пристань. Пароходик с претензионным названием "Мечта" отошел от пристани и миновав волнолом, вышел в открытое море. Миша оказался в своей стихии и под ласковое покачивание развлекал Веронику разговорами из своей богатой оперативной практики, причем старался сделать это с достаточной самоиронией. Он с радостью отметил, что ему удалось удачно пройти между Сцилой сухого повествования в стиле оперативных сводок и Харибдой самоуничижительного ерничества.

Погода была великолепной, море своей лазурью успокаивало и вселяло романтические мечты. Полтора часа прошли как одна минута и с пароходика они сошли почти друзьями. Потом была прогулка по приморскому бульвару, маленький уютный ресторанчик на "Маяке" и долгое

сидение в креслах на балконе своего номера. Шерехову было слишком хорошо, чтобы еще думать о работе, и он весь вечер рассказывал анекдоты, которые, как он про себя отметил, Нику не оставили равнодушной.

* * *

Утром он проснулся от ощущения, что произошло что-то очень хорошее в его жизни и он спросонья, потянувшись, улыбнулся своей доброй, широкой улыбкой. Вдруг он вспомнил вчерашний день и, повернув голову, с облегчением отметил, что все это ему не приснилось. Вероника спала на соседней кровати, укутавшись в простынь. Он тихо встал, набросил на себя халат и вышел на балкон покурить. Кольца дыма медленно поднимались в свежем утреннем воздухе и исчезали под дуновением легкого бриза.

Вскипятив воду Шерехов, приготовил себе утренний кофе и с наслаждением, сидя в кресле, выпил его, добавив остатки ликера (голландского "Болса", полученного на спецскладе специально для проведения операции).

Вероника проснулась через полчаса и несколько удивленная тоже вышла на балкон. Мише показалось, что взгляд ее был очень теплым, в ее глазах отражалось утреннее небо и какое-то легкое недоумение. Шерехов это расценил по-своему.

– Да, мы в Сочи и нечему тут удивляться. Ты кофе будешь?

– Буду. Но я другому удивляюсь. Я вот думаю, что не Остенбакен ты, Миша, не Остенбакен.

– Да, я Шрейдер, – смутился Миша, – а на счет Остенбакена ты напрасно, спешка тут ни к чему, у нас еще шесть дней.

Потом, помолчав, добавил:

– И пять ночей…

Позавтракав, они отправились в аэропорт встречать прибывающих спецагентов. По дороге Миша купил цветы и бутылку шампанского.

– Цветы тебе, а шампанское для встречи, – Шерехов улыбнулся и вдруг неожиданно предложил Веронике, – а давай мы их разыграем. Ты встретишь их в аэропорту и скажешь, что меня срочно вызвали в Москву, и они поступают в твое распоряжение".

– Давай, – согласилась Вероника, – только как я их узнаю и почему они должны поверить?

– Я их тебе покажу, а при встрече ты назовешь пароль. Они должны сказать ответ, после чего я посмотрю на этих спецагентов, которые не соориентируются в такой сложной обстановке".

* * *

Самолет прибыл вовремя и через витраж Миша показал Веронике двух подтянутых, в костюмах и при галстуках молодящихся «плейбоев». Сам Миша вышел из зала встреч и приготовил фотоаппарат, чтобы запечатлеть удивление на лицах прибывших друзей.

Вероника, подойдя к спецагентам, интенсивно поворачивающим головы в поисках Шерехова, как можно спокойней спросила:

– Вы в составе туристской группы "Рикон?

Спецагенты удивленно переглянулись и Сергей совсем не по паролю ответил:

– Да нет, девушка, мы по делу…

А затем, что-то вспомнив, добавил:

– Группа "Рикон" летит следующим рейсом.

И тут же задал вопрос, не задать который он не мог:

– А Михаил где?

– Его вызвали в Центр. Срочно. Поступаете в мое распоряжение! – Вероника едва сдерживала смех.

– Я готов, – Евгений отодвинул плечом Сергея.

– Я собственно тоже, – отпихнул его Сергей.

Подхватив спортивные сумки, они вышли из зала и тут же были ослеплены вспышкой Мишиного фотоаппарата.

– Ну что, козлы, – Миша был в ударе, – увидели капусту и заблеяли в два голоса. Не надейтесь, не развлекаться приехали, работать!

Выйдя на привокзальную площадь, все вместе подошли к пустующему у маленького кафе столику, и с шумом открыв бутылку шампанского, выпили за прибытие. В ходе разговора спецагенты уяснили себе, что добираться они будут самостоятельно и как только расположатся в гостинице, позвонят по указанному номеру. Расставались ненадолго. Евгений поцеловал руку Веронике, а Сережа тихо спросил у Шерехова кто же она такая. Миша, неопределенно махнув головой, сказал, что всех тонкостей операции он раскрывать не может. Пока. На этом и расстались. По дороге из аэропорта Вероника сказала Мише, что она помнит Евгения, когда он еще работал в линейном отделе. И Сережу тоже помнит с тех времен, когда он занимался вопросами зашифровки интересов контрразведки в других организациях.

– Отдел кадров, не меньше, – почему то с неприязнью подумал Шерехов, – всех помнит. Хороши спецагенты.

Добравшись до гостиницы и выйдя на балкон, Шерехов достал сигареты и стал ждать звонка. Минут через тридцать позвонил Сергей, и Миша назначил им встречу в пивном ресторане на берегу моря. Вероника сказала, что пройдет по городу, а Шерехов, прихватив пистолет и нацепив куртку, отправился на встречу со спецагентами.

* * *

Когда он подошел к назначенному месту, то увидел, что заказ уже сделан – на столе стояли кружки со светлым пивом и огромная плошка креветок. Друзья встретились так, будто не видели друг друга, по крайней мере, целый год. Сев за столик таким образом, чтобы контролировать вход и одновременно вид на море, Миша взял в руки кружку, отпил и причмокнув, одобрил выбор спецагентов. Сережа, взмахом руки подозвал официантку и попросил повторить заказ.

– Вам что, суточные дали немеренно? – спросил Миша.

– Один раз живем! – классически ответил Серега.

Сидя за столиком, контрразведчики стали обсуждать тонкости планируемой операции, причем Сергей постоянно отвлекался, демонстративно рассматривая красивые ножки официантки. С каждым новым глотком пива взгляды становились все более откровенными. После третьей кружки Сергей делал неоднократные попытки встать для продолжения более близкого контакта с так понравившейся ему девицей, но каждый раз его попытки были пресечены Шереховым, который уже заметил, что официантка предупредила местного вышибалу о весьма фривольных взглядах и репликах в ее адрес со стороны одного из посетителей. На все резоны Шерехова Сергей отвечал весьма односложно:

– А легенду поддержать?

– Успеешь еще. Проявишь себя в лучшем виде. Сегодня идем на дискотеку "Торнадо", там и покутишь.

Шерехов уже не знал как и выбраться из положения, поскольку Серега кроме комплиментов весьма сомнительного достоинства стал вставлять в канву своих размышлений вслух сакраментальную фразу "Как я это дело люблю!"

Пиво было допито, креветки съедены и, слегка подталкивая Сергея, друзья стали отходить к выходу. Но тут, как назло, Сергей увидел двух девиц, сидящих за столиком у самого выхода из ресторана и попеременно снимавшие друг друга фотоаппаратом, стараясь захватить в объектив береговую линию.

– Надо помочь, – Сергей вырвался из-под опеки "группы сопровождения" и рванул к столику.

Он был необуздан как ураган и за две минуты наговорил столько, что ему тут же доверили фотоаппарат и стали позировать оптом и в розницу. Попытки друзей оторвать его от этого занятия, несмотря на все их ужимки и прыжки, успехом не увенчались.

Сидя на бордюре, отделявшем бульвар от пляжа, Евгений с Шереховым выкурили по три сигаретки и обсудив планы на вечер, решительно встали и вновь войдя в ресторан, извинившись перед дамами, объяснив им, что через десять минут уходит пароход, подхватили Сергея под руки и молча вывели на бульвар. Настроение Сергею это не испортило, поскольку, как он доложил, девицы "железно" должны ему звонить в восемь вечера.

– А вдруг это подстава? – чрезмерно зло спросил Шерехов.

– Вот вечером и "расколем", – чрезмерно весело ответил Сергей.

– Профессионал! – сквозь зубы процедил Евгений, и было непонятно, кому было адресовано это едкое замечание.

До морвокзала шли молча. Также молча посмотрели на расписание прогулочных катеров и пошли в обратный путь.

– Ты хоть узнал, как их зовут? – первым не выдержал Шерехов.

– Не помню, – беззаботно ответил Сергей.

– Профессионал! – теперь замечание Евгения явно адресовалось Сергею.

Подойдя к гостинице, Шерехов предупредил спецагентов, чтобы они к десяти вечера были готовы к мероприятию в дискоклубе "Торнадо" и пошел к себе в номер. Номер был пуст и Мише это тоже было неприятно, с раздражением он подумал, что с такими спецагентами до ума дело не доведешь. По привычке он вышел на балкон, сел в кресло и стал думать о том, как выходить из ситуации. В дискоклубе "Торнадо" им предстояло провести если не всю, то половину ночи и определить лиц, на которых дал информацию "Мохнатый".

* * *

Вероника пришла ближе к восьми вечера, усталая, но довольная. Что бы как то начать разговор Шерехов сообщил ей, что сегодня она должна быть готовой идти в ночную смену. Вероника удивленно вскинула брови и Михаил, чтобы расставить все точки над "и" сразу же добавил, что придется работать ночью в дискоклубе «Торнадо».

– И в чем же будет заключаться работа? – довольно игриво спросила Ника.

– В том, что тебе придется быть рядом со мной и фиксировать действия отдельных посетителей. Я о работе говорю, – пояснил Шерехов.

– Да я, собственно, тоже только о работе и думаю, – улыбнулась Вероника, и Миша так и не понял где здесь ирония, а где правда.

Шерехов взглянул на часы и, вспомнив, что Серегины девицы должны были звонить ровно в восемь, подошел к телефону, прокашлялся и набрав номер телефона Сергея и Жени, весело посмотрел на Веронику.

– Алле! – раздалось в трубке.

– А Сережу можно, – Шерехов неожиданно для Вероники стал разговаривать женским голосом.

– Да, слушаю вас! – Миша слышал, как у Сергея в зобу дыханье сперло.

– Это Алла! – произнес первое, что пришло Михаилу в голову.

– Да, Аллочка, я слушаю вас!

– Как и обещали, звоним в восемь вечера и стоим рядом с гостиницей "Жемчужина".

– Я уже бегу! – бросил трубку Сергей, а Шерехов не ожидая такой быстрой реакции на свою шутку, чертыхнулся и как бы сам себе сказал – Пусть побегает вокруг гостиницы.

На вопрос Вероники, что же произошло, Шерехов рассказал о девицах из пивного ресторана и сознался, что хотел разыграть Сергея.

– Ну и что же ты расстроился, шутка же удалась, – успокоила Вероника.

Шутка действительно удалась, но совсем в другом плане. Через десять минут раздался телефонный звонок в мишином номере и Евгений, степенно расставляя слова, доложил Шерехову, что девицы уже у них в номере, и они ждут Шерехова с Вероникой, чтобы познакомиться и определиться на вечер.

Поднявшись на один этаж выше, Михаил и Вероника постучали в дверь восемьсот пятого номера. Дверь открыли почти сразу, и Шерехов понял, что к визиту девиц уже готовились – маленький столик был уставлен закуской и фруктами. Сергей ходил кругами вокруг столика, поправляя салфетки. Евгений, вошедший в роль хлебосольного хозяина, кормил одну из девиц с ярко выраженными чертами восточной красавицы очищенным бананом и при этом умудрялся вести непринужденный светский разговор с другой – субтильного вида молодой особой с длинными волосами.

"Прощай удачное завершение операции, – с тоской подумал Шерехов, а вслух произнес:

– И кого же это нам ветер морской занес?

Евгений, оторвавшись от вечернего кормления, представил двух особ женского пола: "Алла" (кивок в сторону субтильной), "Гюльнара" (кивок в сторону восточной красавицы).

Шерехов, подумав про себя, что и здесь его не подвела интуиция, и он чудесным образом угадал имя одной из них, решил представить себя, и Веронику сам и как-то странно покачав головой, то ли одобряюще, то ли осуждающе, сказал:

– Руководитель группы "Рикон" Шрейдер и моя жена Вероника! – сделав красивый жест в сторону Ники.

– Миша, – вдруг встрепенулся Сергей, – мы решили здесь немного посидеть и спуститься вниз в ресторан".

– А "Торнадо? – прошипел Шерехов.

– Потом пойдем в "Торнадо", – беззаботно ответил Сергей.

За столом шел непринужденный разговор. Миша исподволь старался прояснить ситуацию с пришедшими девицами. Он выяснил, что прибыли они на отдых в Сочи из далекого прекрасного города Воткинска, что в Удмуртии и им здесь все нравиться, особенно та столовая, где они познакомились.

– Какая столовая? – не понял Миша.

– Ну, та, что на берегу моря, где пиво дают! – дожевывая апельсин, непринужденно ответила Алла.

"А она с юмором". – хмыкнул про себя Шерехов.

Вопрос о том, где же девушки работают, остался без ответа. Обе как-то замялись, и Шерехов сразу понял, что это не "подстава", иначе вопросы легендирования были бы отработаны до конца. Мише сразу стало весело на душе, и он простил Сергею его экспромт с этими девицами. Аперитив подошел к концу. Все были исключительно довольны, кроме Вероники. Она, как и любая женщина, несколько болезненно отреагировала на то, что так много внимания уделяется "этим провинциалкам" и чтобы как то её успокоить Миша, нагнувшись, на ухо шепнул ей: "Я же должен был прояснить все про них".

– Ты бы еще телефоны их прояснил, – с сарказмом ответила Ника.

– Этим займутся Женя с Серегой", – успокоил её Миша.

Шерехов неожиданно вдруг подумал о том, что оперативное мероприятие становится похожим на легкий пикник, хотя вмешаться в процесс он уже не мог. Веселой компанией все спустились вниз и, пройдя по внутреннему дворику, прошли в летний ресторан. Заказав ужин, продолжили разговор. Теперь очередь выяснять принадлежность оперработников к той или иной организации пришла девицам, и они взялись за это дело очень рьяно. Легенда, которую разработали в Центре, в основном срабатывала, но отдельные моменты недоговоренности остались. Опираясь на основные принципы конспирации, Шерехов старался все больше отвечать вопросом на вопрос, переводя всё в шутку.

Выпито уже было достаточно, и сдержать рвение двух молодцев, изящно гарцевавших вокруг своих знакомых с желанием поделиться крутизной своего предназначения в Сочи, Миша смог только одним способом. Он отвлек внимание всей компании на кардебалет, выступавший на нижней площадке другого летнего ресторана, проход в который ограничивался наличием входного билета, приобретаемого тут же за весьма наличную круглую сумму. Кордебалет сверху был виден очень плохо, и друзьям оставалось наблюдать всполохи эстрадных прожекторов и выход танцовщиц за кулисы. Стало обидно. Вероника, которой тоже захотелось увидеть танцы, сопровождаемые световыми спецэффектами, нагнувшись к Шерехову, прошептала:

– Сходи с Женькой, договорись с охраной, чтобы нас так пропустили, не платить же пол "лимона", а мы подойдем чуть попозже.

Чтобы сделать Нике приятное, а главное, поднять свой авторитет в её глазах, Шерехов пнул под столом ногой Евгения и, махнув головой, сказал:

– Разговор есть.

Отойдя в сторону, Миша рассказал задумку Вероники, которая тут же была принята на "ура" и они вдвоем спустились вниз к закрытой калитке нижнего ресторана, где как два атланта по бокам стояли милиционеры. Достав свои удостоверения и перейдя на конфиденциальный шепот, Шерехов стал рассказывать охране, какая страшная тайна доверяется им в связи с тем, что группа сотрудников контрразведки под видом загулявших посетителей должна посетить этот весьма закрытый объект для наблюдения за коварным, но ничего не подозревающим "объектом", который сидит вон там (кивок головой в середину летнего ресторана).

Милиционеры, поняв важность правительственного задания, распахнули калитку, куда быстро просочилась основная группа в составе Сергея и трех девушек, и заняли столик недалеко от маленького симпатичного бассейна, на противоположной стороне которого под шатром как раз и выступал кардебалет.

Чтобы как то поддержать на ходу выдуманную легенду Миша с Евгением продолжили разговор с милиционерами, перейдя к вопросам вполне прозаичным, но оперативно важным. Разговор коснулся как общей криминальной ситуации в прекрасном городе Сочи, так и денежного содержания работающих здесь на подхвате сотрудников сочинской милиции.

Вдруг глаза одного из стражей порядка стали округляться от удивления, и он сдавленным голосом спросил:

– Это ваш в бассейн полез?

Миша, повернувшись к бассейну, успел только отфиксировать красивый жест Сергея, раздетого до трусов, стоящего уже по колено в воде и передающего Веронике свои раскошные в тонкой золотой оправе, очки. В следующее мгновение под аплодисменты присутствующих посетителей ресторана Серега поплыл в сторону кардебалета.

– Это он внимание объекта отвлекает, – все, что мог придумать Шерехов.

– Ребята, мы так не договаривались, а если сейчас эта пьяная публика последует его примеру, – лейтенант широким жестом обвел "публику", – Вынимайте его из воды немедленно.

Женя с Михаилом бросились в ресторан и, подбежав к бортику, стали звать Серегу так, как звал старик золотую рыбку. И как в случае со стариком, эта золотая рыбка подплыла к бортику, но спросить сакраментальную фразу о том, что же, нужно "старче" не успела, поскольку была выловлена друзьями и доставлена к столику. Вода стекала на кафель пола

летнего ресторана, лужицей растекаясь под столом. Подошла восхищенная официантка и спросила, что "Ихтиандр" будет заказывать.

– Мне бы согреться, – постукивая зубами зацыганил "Ихтиандр".

– Водка, две бутылки, – записала официантка, – Что будете брать из горячего? Советую жареную каракатицу в винном соусе. Настоящая тайская кухня".

Ошалелый любитель водных процедур поинтересовался, кто готовил каракатицу и, получив ответ, что в ресторане повар – живой таец, заказал на всех кучу каракатиц.

Накинув на голые плечи свой клубный пиджак, Сергей пытался согреться изнутри, увеличивая дозы потребления алкоголя. Вечер подошел к концу, о "Торнадо" уже не могло идти и речи.

Поднявшись в номер, Шерехов, скинув свитер, прошел на балкон и, закурив, стал всматриваться в ночное море. Вероника сзади накинула на него рубашку и, обняв Мишу, укоризненно сказала:

– Замерзнешь.

Шерехов поцеловал её в щеку и спросил:

– Тебе сегодня понравилось?

– Конечно, только Серега хороший такой был, слава Богу, что все обошлось, – Вероника помолчала, а потом добавила, – с "Торнадо", конечно, облом? Да, все переносится на завтра.

Заварив кофе, они еще посидели в креслах на балконе, болтая о всякой ерунде. Звезды проглядывали сквозь редкие облака. Луна поднялась уже высоко, и ночной город выглядел как на рекламной фотографии туристического агентства – таинственный и манящий в райские кущи рододендронов, каштанов и пирамидальных кипарисов. Внутренний голос подсказал Мише, что в такую дивную ночь надо говорить только о любви и, придвинув свое кресло к креслу Вероники, он стал говорить Нике какие-то нежности из серии "Дорогая, я подарю тебе звезду". Вероника слушала внимательно, изредка улыбаясь, а затем, нагнувшись к Мише, сказала:

– Пошли спать, Остенбакен ты мой.

Миша ждал Веронику, накрывшись простынью. Казалось, что никогда не наступит тот момент, когда она вернется из душа. Но вот, точеная фигура подошла к окну, зашторила окно, и через мгновенье Шерехов ощутил прохладу её тела. Повернувшись на бок, Миша в темноте нашел губы Вероники и стал целовать их жадно, с упоением. Рука ощутила упругие выпуклости тела, а левая нога, работая совершенно автономно, стала искать возможность проникнуть в те места, описанию которых посвятили всю свою жизнь восточные поэты. Кровать жалостливо скрипнула, затем еще раз и уже не умолкала до утра.

* * *

Утром Мишу разбудил телефонный звонок. Подняв трубку, чуть осипшим голосом он спросил в трубку:

– Алле?

Тихий далекий голос на обратном конце провода произнес:

– Миша, где здесь ближайший пивняк? Ты же здесь все знаешь.

– Пивняк не знаю где, а полечиться можно в ближайшей кафешке, в "Русалочке". Но это не раньше, чем через час.

На том конце провода раздался стон. Миша вспомнил, что у него в холодильнике стоят две бутылки пива, и сказал, что он сейчас подойдет. Оставив Веронику досыпать, Шерехов, одевшись, поднялся на этаж выше и, вытянув в руках бутылки пива, ногой постучал в дверь. Евгений, замотанный в простыню, увидев Шерехова, протянул к нему руки и с криком «Отец родной, спаситель!", бросился за пивом. Простыня соскочила, обнажив его худой живот и дымку светлых волос на тонких ногах. Миша, зайдя в номер, обнаружил лежащего голышом на кровати лицом к стенке Серегу.

– Вы чего это тут? – недоуменно спросил он.

– Да вот, всю ночь приставал с гнусными предложениями, называя меня Аллой, – усмехнулся Женя, – успокоился только тогда, когда я пообещал ему, что он этой ночью может познать редкое счастье дефлорации, если не отстанет.

Шерехов потрепал Сергея по плечу:

– Вставайте, граф, Вас ждут великие дела!

И протянул ему открытую бутылку запотевшего пива. Сергей, сначала приложив бутылку ко лбу, стал затем жадно уничтожать её содержимое. По скорости опустошения бутылки он мог запросто войти в книгу рекордов "Гиннеса". Через несколько минут все было кончено и со спецагентами можно было начать говорить о работе.

Но тут раздался телефонный звонок, Евгений взял трубку и, изменившись в лице, стал очень мило разговаривать, очевидно, с красивой девушкой. Затем сказал, что "они" уже спускаются и, положив трубку, стал натягивать джинсы.

– А ты что сидишь? – зашипел он на Серегу, – они нас уже внизу ждут".

– Народ! – тут уж Шерехов возмутился, – Вы на работу приехали или на пикник?

– Ну, шеф, позавтракать то можно, – Сергей смотрел на Шерехова сквозь стекла своих замечательных очков.

– Хорошо, идите завтракать. Но в двенадцать чтобы стояли у пристани на пляже "Жемчужины".

– Есть! – в два голоса вскричали спецагенты.

В двенадцать Шерехов с Вероникой, как и положено отдыхающим, в купальных костюмах лежали на лежаках недалеко от небольшой пристани, к которой на полной скорости, разгоняя волны, причаливал и вновь уходил в море зеленый катер с прекрасным мощным японским двигателем. Миша уже успел познакомиться с капитаном этого замечательного судна и пообещал ему прокатиться на его "коньке-горбунке". В начале первого Ника толкнула Мишу в бок и показала в сторону приближающихся спецагентов. Те, естественно, были не одни – восточная красавица и субтильная были рядом. Они увидели Мишу с Вероникой и, махая, направились в их сторону. Шерехов отметил, что спецагенты были уже "хороши" и решил провести секретное совещание в нестандартной обстановке, без всех подруг и на этом совещании обговорить основные моменты операции, которую во что бы то ни стало, надо было провести сегодня ночью.

Девицы стали раздеваться тут же у лежаков, спецагенты оказались скромнее и удалились в раздевалку, откуда один из них вышел в модных трусах чуть ниже колен, а другой в плавках, рекламной паузой выпиравших определенные прелести мужского тела.

– Друзья! – с пафосом воскликнул, – а не сходить ли нам за пивом?

Идею поддержали сразу и мужчины пошли в сторону бара "Морского", где по дороге Шерехов сообщил спецагентам, что совещание он решил провести на борту скоростного катера. Расчет Шерехова был прост – катер за двадцать минут прокатит их до Дагомыса и обратно на пляж "Жемчужины" и они за двадцать минут смогут обсудить все перипетии операции в "Торнадо". Идея прокатиться на катере была воспринята положительно, а запланированное совещание весьма сдержанно, но спецагенты отличались редкой дисциплинированностью и спорить с шефом не стали.

Набрав пива и раков, друзья вернулись к дамам и тут, как бы, между прочим, Миша пригласил друзей покататься на катере. Девушки приняли приглашение и на свой счет, после чего Шерехов в довольно грубой форме сказал, что им это противопоказано, потому что мужчины выдержат это испытание скоростью, а в женском организме могут произойти непредсказуемые изменения, последствия которых могут отразиться на дальнейшем процессе зачатия. Девушки прониклись Мишиной заботой и вослед субтильная прокричала:

– Придатки себе не застудите!

Одев красные спасательные жилеты и сфотографировавшись "на прощанье", контрразведчики спустились с пирса в катер, и расселись ближе к баку, готовясь к серьезному разговору. Мотор взревел, и катер вышел на курс. Шерехов несколько не ожидал такого разворота событий, поскольку не только рта нельзя было открыть, но просто удержаться на гладком сидении составляло больших трудов. Однако поскольку отходить от принятого решения он не привык, Миша стал проводить секретное совещание. Держась крепко за борт катера Шерехов, открыл совещание. При первой попытке сказать что-то вразумительное ветер на скорости чуть не оторвал ему правую щеку, и он успешно с помощью своей ладони смог закрыть рот, думая о том, что прыжки катера на мелких волнах никак не способствуют проведению серьезного разговора о мероприятии. Единственное, что он смог прокричать в рёве мотора это заранее заготовленная фраза, что сегодня ночью они идут в "Торнадо", на что спецагенты добросовестно закивали головами. Дальнейшее совещание проходило в молчании, сопровождавшемся всхлипами и откровенными жестами, означавшими, что более оригинального обсуждения производственных вопросов спецагенты не видели и вряд ли увидят.

До Дагомыса они долетели за десять минут, провожая обезумевшими взглядами пробегавшие далеко за бортом зеленые берега Большого Сочи. Лихой разворот позволил плечом зачерпнуть в спасательный жилет прохладную морскую воду и в обратный путь, взлетая на каждой волне и пролетая над водной гладью до следующей волны. Катер домчал друзей до "Жемчужины" и пристал к пирсу. На дрожащих ногах контрразведчики поднялись на берег, на ходу сбрасывая жилеты. Упав на лежак, Шерехов закрыл глаза. Вероника, нагнувшись, тихо спросила Мишу, как прошло совещание. Шерехов показал ей большой палец правой руки и произнес:

– Они согласны.

На большее не хватило сил.

За время прогулки на катере девушки расправились с раками, оставив в кружках теплое пиво. Дегустировать напиток не было никакого желания и друзья молча взахлеб выпили по кружке. Призывы восточной красавицы пойти искупаться повисли в воздухе и Евгений жестом, показал, что они будут не против, если девицы поплавают самостоятельно, чем вызвал явное неудовольствие своих знакомых. Пока девицы резвились у берега контрразведчики потихоньку пришли в себя, и Сергей высказал общий восторг прогулкой сакраментальной фразой "Ну, блин, ваще!", чем успокоил Шерехова, который стал уже сомневаться в правильности своего решения провести совещание на борту скоростного лайнера.

До обеда они пролежали на пляже, так и не войдя в воду. Пообедали опять же в "Русалке" и Шерехов отдал распоряжение до пяти вечера отдыхать, так как ночь предстоит трудная. Договорившись встретиться с девицами в восемь вечера у входа в дискоклуб, спецагенты убыли в апартаменты. Миша с Вероникой тоже поднялись к себе и выпив по чашке кофе,

легли отдыхать.

* * *

Сборы в дискотеку заняли немного времени. Спустившись вниз на набережную, контрразведчики прошли по ней до концертного зала «Юбилейный», где у входа в «Торнадо» встретили Гюльнару и Аллу и все вместе прошли в еще полупустой темный зал дискотеки. Выбрав столик в углу зала, обеспечив себе общий обзор, друзья заказали джин с тоником и за непринужденным разговором стали дожидаться остальных посетителей. Зал потихоньку стал заполняться. Диск-жокей начал свою долгую ночную службу. «Море света и ураган звука» как и обещала реклама, был полностью соблюден – восторг танцев временами напоминал сцену из старой сказки «Вальпургиева ночь», где одну из основных ролей участников шабаша взял на себя Сергей. Танцевать Шерехову было несколько неудобно – пистолет стучал по ребрам и не давал полностью отдаться экстазу современных ритмов. Миша после двух медленных танцев с Вероникой и двух быстрых уже без партнерши решил, что свой вклад в развитие танцевального искусства свободной России он сделал и перешел к созерцанию обстановки в танцевальном зале. А в зале тем временем появилась группа стриженных ребятишек в спортивных костюмах, которые сели за заранее заказанный столик и стали что-то обсуждать. Из-за «урагана звука» конечно, ничего не было слышно, но этого и не требовалось – по приметам Шерехов определил того, ради которого они приехали в Сочи. Оставалось только ждать. Ждать окончания их совещания, а затем проследить куда же пойдет «объект».

"Объект" просидел в клубе почти до трех ночи, и только врожденное чувство ответственности не дало Шерехову возможность уйти из "Торнадо", не выполнив свой долг. Девушки ничего не подозревая, веселились, периодически разминаясь джином с тоником. Спецагенты, почувствовав напряженность Шерехова, вели себя достойно, даже в танце не упуская "объект" из поля зрения. Группа за наблюдаемым столиком закончив разговор, позволила себе несколько расслабиться в диких плясках и только один "объект" потягивал пиво, всем своим видом показывая, что он мужчина серьезный и его не интересуют эти резвости на полянке. Ближе к трем он встал, ни с кем не попрощавшись, и направился к выходу. Шерехов сказал Евгению, что он ждет их у выхода, взял под руку Веронику и вышел вслед за "объектом". Тот по-дружески попрощался с дежурившим у входа милиционером и медленно пошел вниз по ступеням. Шерехов, изображая пьяного, цепляясь за Веронику, последовал за ним. Отпустив "объекта" метров на десять, Миша сказал Нике, что если тот сядет в автомобиль, она запомнила номер, а сам прыгнул в кусты, чтобы успеть выйти на пляж "Маяк" раньше "объекта". Пробираясь через кусты, Шерехов услышал, как взревел мотор и выбежав на набережную успел заметить отъезжавший "Мерседес" с бело-красными белорусскими номерами. На его счастье фонари светили достаточно ярко и цифры номера просматривались достаточно хорошо. Достав из куртки записную книжку, Миша записал номер автомашины и пошел навстречу Вероники. Они без слов поцеловались, поздравив себя с удачей. Определить владельца машины и выследить его место проживания, было делом техники, которой займется завтра сочинская служба.

Миша с Вероникой стали вновь подниматься вверх к входу в дискоклуб, откуда должны были выйти спецагенты. Они вышли минут через пятнадцать, веселые и довольные собой, что не помешало спросить у Михаила, каков результат его наблюдения.

– Все нормально, – Миша был в прекрасном расположении духа, – Теперь можно и расслабиться!

Миша и сам не ожидал, что все пройдет так прозаически просто. Просто, как все гениальное. Напряжение, которое держало его последние дни сразу куда-то ушло и ему захотелось гулять до утра, о чем он не преминул тут же сообщить друзьям. С криком "Гулять до утра!" народ в обнимку спустился на набережную. Вдалеке слышались звуки музыки и все, не сговариваясь, пошли на шум веселящейся тусовки.

На берегу моря был уютный пятачок с маленьким баром и столиками, стоявшими тут же, у берега. Шерехов заказал на всех две бутылки водки и сосиски, много сосисок, а Серега тут же у какой-то бабушки, ночного махаона (назвать ее ночной бабочкой у Сергея не повернулся язык) купил всем девушкам букеты цветов. Восточная красавица и субтильная до конца не понимали причину безудержного веселья друзей, но общее веселое

настроение передалось и им. Разлив по пластмассовым стаканам водку выпили за успех какого-то абсолютно безнадежного дела. Веселую кампанию тусовка приняла как родных и продолжила танцы под зажигательную музыку "E-Tipe". Две бутылки водки улетели в десять минут, и Сергей взял еще две. Попытки достать шампанское не увенчались успехом – в баре была только водка и сосиски, но и это не испортило общего настроения. Сергей резвился вовсю и в резвости своей, взяв чей-то букет, бросил его далеко в ночное море, а затем, скинув пиджак и рубашку, туфли и сделав попытку снять брюки, которая, впрочем, не удалась, бросился в море за букетом. Периодические водные процедуры, очевидно, вошли у Сергея в добрую традицию и уже не вызывали у друзей отрицательной реакции. Под общие одобрительные крики Сергей с букетом в зубах, скользя на камнях, выбрался на берег и как мокрый ласковый щенок протянул его Алле. С брюк стекала вода и присев тут же на камень, Сергей делал отчаянные попытки их снять. Отчаянные попытки закончились почти успешно, не считая маленькой детали – вслед за брюками Серега сделал попытку снять и все остальное, но ему разрешили снять только мокрые носки. Чтобы согреть Сергея, Евгений взял еще водки и общий праздник продолжился с новой силой.

Накинув на плечи рубашку и пиджак, Сергей пошел в общий круг танцевать и тут Шерехов с удивлением обнаружил, что он пользуется большой популярностью у каких-то ребятишек, которые все пытались пристроиться к Сереге, хотя музыка, несшаяся из динамиков никак "Леткой-енькой" назвать было нельзя. Такого бардака Шерехов позволить никак не мог и силой увел Сергея назад к столику, чем вызвал у "ребятишек" явно неудовольствие.

Над морем всходило солнце, стало совсем прохладно и было принято решение отправиться в гостиницу. Прихватив мокрые брюки и носки, букеты и остатки водки, друзья медленно пошли в сторону "Жемчужины". На входе стоял заспанный метрдотель, который от удивления даже не спросил визитки, а только пробормотал, увидев полуголого Серегу:

– Бывает.

Усталые, но довольные все поднялись на восьмой этаж. Переодевшись в сухое, Сергей окончательно согрелся и потребовал продолжения банкета, но поддержки не получил. Решили выпить на посошок и ложиться отдыхать. Выпив по рюмке, вышли на балкон и вдруг как все счастливые, которые часов не замечают, Серега отстегнул браслет своих наручных часов и с высоты восьмого этажа отправил их в долгий последний полет.

– Дискобол ты наш, – с уважением проговорил Евгений, – что еще метнём?

– В них отрицательной энергии много, – ничуть не смутившись, ответил Серега.

Шерехову вдруг безумно захотелось спать, и он решил взять инициативу на себя:

– Друзья, наш вечер заканчивается…

– Какой вечер, – возмущенно воскликнул Серегей, – Утро уже!

– Тем более, наш утренник заканчивается, – заупрямился Шерехов.

– А я требую…, – Сергей не успел досказать фразу, как усталость свалила его, и он повалился на подушку.

– Требовательный такой, – Вероника от усталости не смогла сдержать раздражение.

Чтобы не продолжать спор, Шерехов, взяв Веронику за руку, сказал, что они пошли отдыхать и просил до часу дня не беспокоить. Добравшись до своего номера, Миша с Никой расстелили кровати и без сил свалились спать.

* * *

Ближе к часу дня Шерехов проснулся и не сразу понял, где он находится. Оперативное мероприятие давалось ему с большими физическими перегрузками. Он понял, что радость общения может перейти в весьма грустные нотки, и решил, что лучший выход из создавшегося положения будут своевременные проводы спецагентов домой. Тем более что работа была завершена, остальную часть работы должна доделать сочинская служба.

Приняв душ и побрившись, Шерехов написал записку Веронике и пошел в Управление, где он хотел встретиться с Николаевичем, а заодно позвонить в Москву и доложить, что задание Родины выполнено. Выйдя из гостиницы и поднявшись наверх по лестнице, Миша мимо Зимнего театра направился в Управление, где на входе был остановлен строгим прапорщиком, на которого удостоверение Центрального аппарата ФСБ и добрый взгляд строгих Мишиных глаз не возымели никакого значения. После разъяснений Шерехова, что он идет к заместителю начальника сочинской службы, к самому Николаевичу (!) прапорщик позвонил и передал Николаевичу, что к нему пришел какой-то подполковник Шерехов, а затем, выслушав ответ, с сожалением пропустил его в здание.

Беседа с Николаевичем продолжалась около часа. Шерехов ввел его в курс дела, передал номер автомобиля "объекта", а заодно попросил сделать два билета спецагентам на завтрашнее утро, поскольку операция в части их касающейся была закончена, и им надо было возвращаться в родные пенаты. О своем отъезде Миша не сказал ни слова, поскольку впереди было еще два дня нормального сочинского отдыха, а результаты захвата

"обьекта" он хотел получить на месте, а не в своем московском кабинете. Николаевич понял все и, составив план оперативных мероприятий по установке и захвату "объекта", они расстались весьма довольные друг другом. На выходе прапорщик снизошел до того, что отдал Шерехову воинскую честь, в которой Миша не очень то и нуждался.

Спустившись в гостиницу, Шерехов обнаружил, что Вероника уже проснулась. Миша вкратце рассказал ей содержание разговора с Николаевичем и сообщил, что завтра состояться проводы спецагентов домой, а они остаются в Сочи еще на два дня, чем, как показалось Шерехову, обрадовал Нику. Затем они решили позвонить Сереге и Жене. Трубку взял Сергей и попросил их подняться.

Было около трех часов дня. В номере друзей присутствовали все "фигуранты" ночного похода. На Мишин вопрос о срочном вызове в номер, Серега ответил, что он заказал обед в номер и, неплохо было бы пообедать. Минут через двадцать раздался стук в дверь и официант в строгом черном смокинге вкатил тележку с обедом. Перечисление заказанных Сергеем блюд и их расстановка на маленьком журнальном столике заняло еще около десяти минут, после чего все молча приступили к трапезе. Обед так бы и прошел в тягостной тишине, если бы не две бутылки "Смирновской" поданных тут же в заказе. После третьего тоста, посвященному хорошему завершению всей операции Миша сообщил, что спецагенты улетают завтрашним утренним рейсом, чем вызвал неудовольствие как подруг, так и самих спецагентов. Но обиды держались недолго, поскольку было принято вечер посвятить прощанию с прекрасным городом Сочи. Прощание было назначено на восемь вечера, а до этого решили сходить на пляж.

Шерехов полностью отдался своим чувствам, оставив где-то далеко производственные вопросы. Он был само обаяние. Вероника купалась в его внимании и смеялась каждой шутке строгого подполковника, думая, что осталось всего два дня, а затем…

А что затем? Шерехов и сам не знал, что потом и старался не думать об этом, ему было слишком хорошо, чтобы еще думать о чем то. Море ласково набегало на берег, отражая на своей глади предзакатное солнце. Хорошее грузинское вино и острая кухня не оставляли места для грустных мыслей. Вероника, казалось, тоже не думала ни о чем, кроме сегодняшнего теплого южного вечера, но временами ее взгляд становился каким-то далеким и задумчивым. Шерехов расценил поначалу это по-своему, и ему казалось, что это начало какого-то большого чувства, которое рождается здесь на теплом ласковом берегу теплого моря. Но здесь психолог изменил Шерехову, и как погребальный колокол прозвучала задумчивая фраза Ники: " А Володя сейчас отдыхает в Евпатории…" Все перевернулось в душе Миши, и он понял, что его обаяние ничто по сравнению с памятью о каком-то Володе. Шерехов тут же пожалел, что так рано отправил домой спецагентов. До их с Вероникой отлета были еще целые сутки, и Миша теперь с болью думал о том, что ему предстоит провести еще одну ночь наедине с Никой. Он налил себе полный стакан "Мукузани" и молча выпил. Налил еще один и снова выпил. Вероника поняла, что сказала что-то лишнее и сидела притихшая. Миша вспомнил вчерашний день, затянувшиеся проводы Сергея и Жени, которые никак не хотели уезжать в аэропорт и улыбнулся внезапно возникшей мысли о странностях оперативной судьбы, которая бросает его от Парижа до Сочи и от уверенности в своих силах и возможностях до опустошенности и неуверенности в завтрашнем дне.

Оплатив ужин, Шерехов сказал Нике, что пора возвращаться в гостиницу. Она молча встала, взяла свою сумочку-рюкзачок и они стали подниматься к "Жемчужине". В номере Миша включил телевизор и вышел на балкон. Прекрасный вид открывался до самого Адлера. Где-то уже далеко уходил в сторону турецкого берега белый теплоход. Мише было грустно. Он закурил и в это время раздался телефонный звонок. Шерехов вернулся в номер и взял трубку. Звонил Николаевич. Сообщил, что операция завершена и по результатам он отправит шифровку в Москву. Шерехов попрощался с Николаевичем и пригласил приехать его в столицу.

– Разве только за орденом, – посмеялся в трубку Николаевич, – завтра я заеду вас проводить, тогда и поговорим.

Шерехов сидел в кресле и смотрел за изменяющимся цветом облаков, которые медленно ползли по небу. Вероника вышла с двумя чашками кофе, одну из которых поставила на подлокотник Мишиного кресла. Они молча выпили кофе и так же молча долго сидели, боясь нарушить тишину. Миша чувствовал, что очень устал за последние дни и никак не мог вернуться в свое нормальное состояние самоиронии, где он находил спокойствие и силы спокойно жить дальше. Он постарался вспомнить вчерашний день, когда он вместе со спецагентами пришел выкупать билеты на авиарейс и реакцию Сереги, когда, войдя в аэрокассы, он увидел девицу в юбке, едва прикрывающей бедра. Реакция была столь неоднозначна, что кассирша, женщина уже немолодого возраста, увидев падающего в экстазе Сергея и поддерживаемого с двух сторон Шереховым и Женей, просто свалилась с высокого кассового стула в диком необузданном смехе. Вспомнив этот эпизод, Мише стало полегче, и он улыбнулся своей широкой доброй улыбкой. Ника оценила это по-своему и тихо сказала ему:

– Миша, не надо из всего делать далеко идущих выводов. Это было задолго до тебя, и придавать такое большое значение глупым словам не стоит. Миша подумал, что чувственные мелочи все время корректируют его жизнь и пожалел, что операция по голубой ртути не произошла несколько лет назад, чтобы сегодня он мог рассчитывать на то, что это о нем было бы сказано: "А Миша отдыхает сейчас в Сочи".

Миша взял себя в руки, обнял Веронику за талию и, поцеловав ее в бедро, сказал древнюю римскую фразу: "Вернемся к нашим баранам". Реакция Ники была несколько неожиданной. Она, обидевшись, тихо проговорила:

– Зачем же ты так о своих друзьях?

– Да я все о работе, а не о друзьях, – весело сказал Михаил, – нам с тобой отчет надо писать. До часу ночи пишем отчет, а затем долго, до утра его печатаем. Договорились?

– Договорились, Остенбакен ты мой, – улыбнулась Вероника.

Из письма пациента психоневрпологического диспрансера

«Колян, привет. С оказией передаю тебе привет из домика отдыха. Здесь у нас все ништяк. Кормешка сносная и обращение уважительное. Днем процедуры – ширялово и колеса после теплой ванны, а по вечерам прикольные сказки рассказывают. Вчера вот про нас, наркошек, читали. Сказка называется “Золотой’ глючит”. Короче, там три криминальные группировки ищут партию наркоты под названием “Золотой”. Главный герой там – Буратино. Врач сказал, что это излечившийся наркоман. Правда лечение проходило тяжело и чувак совсем задубел. Короче доктор сказал, что Буратино – это антропоморфный дедромутант и после курса лечения в ихней клинике тащится только от полироля. Так вот, в детстве этому Буратине его папа-Карло рассказал, что если достать этот наркотик “золотой”, то глючит так, что как в театре улетаешь. То есть реально – сидишь вроде как у нарисованного на холсте очага, а эффект такой, что находишься в ложе Бенуа. Но он не один такой умный – этот Буратино. Про “Золотой” узнали еще две группировки – обе кавказские. У одной там персюк какой-то Кара-Бас и при нем старый “ширяльщик” Дуремар (его так прозвали, потому что с “дури” никак слезть не мог), а вторую группировку возглавляет подруга одна – она подсела на химически активных вытяжках из мальвазии и зовут ее – Мальвина, а при ней армянские ребята – “ары” – Аратемон и Аралекин. А за пивом там сбегать – Пьеро какой-то. Но самое забавное – партия наркоты на самом деле была припрятана у бабки какой-то, такой старой что все ее за глаза называли черепахой. На самом деле очень давно она была девушкой папы Карло, поскольку оба в свое время подсели на травку, то естественно, чисто внешне выглядели через несколько лет несколько старше своего возраста и поэтому к ней приклеилось погонялово – “Черепаха Торчила”. Вобщем, там долгая такая история. Там за Буратиной полиция гонялась – она была вся на корню куплена Кара-Басом, но кончилось все хорошо. Бабка Торчила признала в Буратине своего внебрачного сына и слила всю партию ему, а он на вырученные бабки прикупил казино и там теперь армянские ребята во главе с Мальвиной по вечерам такие сквозняки устраивают – полный улет.

Ладно, Колян, мне пора на процедуры. Вечером письмо допишу. Врач обещал еще одну историю рассказать про пациентов ихней клиники, которые сидели на тяжелых наркотиках и превратились вообще в овощи. Сказка называется – Чиполино. Там, я чувствую, глюки посерьезнее будут. Пока. Твой Петюня».

2009 год, Омутищи, дача

Бессонница в летнюю ночь

Тиха российская июньская ночь. Особенно в далекой глуши под Покровом во Владимирской губернии. Соловьи, трясогузки и другие райские птицы угомонились до утра и маленький садик, окружающий старую двухэтажную дачу, во всем великолепии своих шести соток погрузился в таинственную тишину. Изредка долетали отголоски знаменитой электрички “Москва – Петушки”, эхом повторяя гудки электровоза, разгоняющего переходящую в неположенном месте лесную дичь.

Ритуально покряхтев после долгого рабочего дня на приусадебном участке, легли спать в своей двуспальной кровати, привычной, но неудобной. После ортопедического итальянского матраца, который своей шикарной текстурой покрывал кровать в нашем подмосковном доме, матрац на дачной кровати напоминал о временах позднего социалистического реализма – что достал, тому и рад. Хотя, что мешает поменять его на итальянского собрата? Правильно, лень матушка…

День прошел по годами установленному плану – Ирина занималась садом, пропалывая сорняки и пересаживая в тень цветы, которые, на её взгляд, на солнце долго жить в правильном ритме не могли и отцветали слишком быстро. Я занимался дровами и автомобилем – источником нашей свободы в передвижении по родному Отечеству. Правда, в этот раз работы у Ирины было побольше. Она вырыла куст жасмина, чтобы посадить его перед входом в наш подмосковный дом, набрала несколько крупных гладких камней, разбросанных когда-то для декора по дачному саду, и набрала три мешка гумуса всё для тех же целей приведения в должный вид, образовавшийся вокруг нового дома маленького полисадничка.

Ирина перед сном традиционно стала читать последний номер “Каравана”, а я, надев матерчатые очки, прихваченные из самолета (в длительных рейсах их там выдают вместе с носками и берушами), стал медленно погружаться в сон. И вижу я перед собой дивную картинку – стою я в центре белоснежной ротонды. На мне длинная, подпоясанная кушаком атласная рубаха, на ногах юфтевые сапоги и жена рядом в сарафане и кокошнике, расшитом стразами. А внизу, насколько хватает глаз – заливные луга и где-то там, далеко-далеко угадывается маленькая березовая роща. Красота!

И вдруг жена говорит:

– Мало земли взяли.

– Да, – отвечаю я, – ещё бы пару гектаров было бы неплохо прикупить.

– Ты о чем? – голос жены вырывает меня из дивного сна. – Я говорю, земли мало взяли, Трех мешков гумуса не хватит. В следующий раз из силосной ямы надо ещё набрать.

Вот ведь как работа на участке захватывает! И перед сном благоверная все о саде, все об огороде, неуёмная моя. Спи уже,

возьмем мы землю, возьмём. В следующий раз. Сейчас багажник уже полный.

Сон синим туманом стал окутывать сознание. На горизонте появился заливной луг.

– Ты спишь? – спрашивает жена. – Я только хотела тебе сказать, что ту дырку под лестницей, куда Дуся залезла в прошлый раз, я заделала камнями.

Тут требуется пояснение. Дуся – это наша младшая кошка – Дульсинея Нуаровна (в просторечии – Дуся). У нас две кошки. Большая – Кассиопея Нафаньевна (дома – просто Кася) и её дочь – Дуся. Насмотревшись по телевизору демонстраций в защиту всяческих прав и свобод, обе переняли ту же манеру Болотной площади – стали требовать свободу выхода из дома в приемлемое для них время с правом возвращаться в дом опять же по их желанию. Требования сопровождались скандированием в два голоса и несанкционированными попытками убрать ограждения в виде двери в садик. Я, как представитель административных органов нашего дома, пытался вести с ними переговоры, но, затем, махнув на всё рукой, пошел навстречу их требованиям и выпустил их в садик погулять. Старшая кошка, как политически грамотный боец, добившись от меня желаемого и погуляв по окрестностям, победно вернулась к кормушке. Младшая же, дура неопытная, ушла в своих политических требованиях так далеко от дома, что искали мы её целый день. И только соседка напротив ближе к вечеру, когда нашему отчаянию не было предела, сказала нам, что видела, как Дуся залезла под лестницу у парадного входа. Мы на радостях с пакетиком сухого корма и криками “Кис-кис” бросились к этой злосчастной дырке под лестницей и выманили её на свет Божий. Это уже позже мы поняли, что Дуся, таким образом, решила отметить День партизана и подпольщика, о существовании которого мы узнали из вечерних новостей.

Так вот, жена мне в ночи и говорит:

– Я, – говорит, – дырку эту под лестницей заделала.

А я ей сквозь сон и говорю:

– Напрасно, – говорю, – ты это сделала. Она-то эту дырку знает и в следующий раз в экстренных случаях спрячется там от собак или ещё от кого. А так дырка будет заделана и она от удивления может растеряться.

– Да, – говорит жена, – Ты прав, камни надо убрать.

Встает, надевает халат и выходит из спальни.

Тут до меня доходит, что мы-то на даче, а дырка под лестницей в нашем подмосковном доме. А это очень далеко – сто с лишним километров отсюда. Да и потом ночь кругом.

И я, проснувшись окончательно, кричу ей вдогонку:

– Ира, ты куда, подожди до утра. Утром разберешь.

Жена вернулась из кухни со стаканом воды, и в её взгляде я прочитал, что моя реакция на её слова была несколько неадекватная.

– Князь, где твой дом, а где Кура! – закончила мизансцену жена классической фразой из “Ханумы”. Я только развел руками, признавая свою неправоту.

Выпив воды, жена легла и наконец-то выключила настольную лампу. Заснула она быстро, я это понял по её ровному дыханию. Ко мне же сон не шёл. Все попытки вернуться на заливной луг ни к чему не приводили. Да ещё этот матрац из далекого социалистического прошлого никак не хотел принимать форму моего тела, выставляя напоказ свои неровности. Через полчаса моих бесконечных ёрзаний я понял, что и сам не засну и жене спать не дам. Встав в ночи, я перешел в большую комнату и улегся на диване, на ощупь, отыскав плед и натянув его на ноги. В голову лезли мысли никак не связанные благостным мироощущением субботнего вечера (вернее, ночи). В голову лезла всякая ерунда из разряда “почему люди не летают”.

Так прошло ещё полчаса. Вдруг среди тишины ночи я услышал, что кровать в спальне скрипнула, и в пятне дверного проема увидел силуэт жены. Она, не включая свет, прошла через большую комнату на кухню. – Наверное, бедная, так заработалась, что жажда мучает, – подумал я, поворачиваясь на другой бок. Через несколько минут опять же в темноте, жена вышла из кухни и стала подниматься по лестнице на второй этаж. (На втором этаже у нас небольшая комната с кроватью и диваном, где ночуют дети или друзья, когда остаются на даче на ночь.) Ира включила свет, и он сверху через лестничный проем проник в большую комнату. Я проснулся окончательно, тем более что Ирина что– то наверху явно искала, судя по шумам, Было слышно, как она открывала шифоньер и поднимала диванную лежанку.

Я понял, что и здесь, на диване, не засну. Решил, что лучше вернуться в спальню. Раз Ирины там нет, то и мешать я ей не буду. Я перешел в спальню и лег в кровать на свое место. Шум сверху прекратился, и я стал медленно погружаться в сон. Заливные луга стали проступать сквозь синий туман. Жена стояла рядом в сарафане, но уже без кокошника.

И вдруг – бац! Солнце ярким пятном разогнало чудное видение. Я проснулся и открыл глаза. На пороге стояла жена в позе радостного археолога, нашедшего пропавший артефакт. Люстра под потолком горела всеми шестью лампами.

– Ты где был? – радостно – восхищенно спросила Ирина, – Где можно спрятаться на маленькой даче, да и зачем? Я полчаса рыскаю по дому, заглядываю под кровати, в шифоньеры и шкафы. Смотрела даже в комоде. Где ты был!?

В три часа ночи я ей подробно изложил ход событий, заверив её, что и в мыслях не было прятаться. Так получилось. И пора бы уже спать.

Легли. Но уже в половину пятого из окна полились трели соловья и, поскольку, форточка была открыта, вся спальня наполнилась чудесными звуками птичьего пения. Тут уже не до сна. Тут слушать надо.

– Что ж они так орут, – сквозь сон пробормотала жена. Не любит она, когда её по утрам будят. Ну, спи, спи, родная.

Content

Дмитрий Наумов
Спецприключения Миши Шерехова

Спецприключения Миши Шерехова

Книга первая В песках

Рассвет

Решающий удар

Светлый путь

Книга вторая У самого синего моря

В путь

Трудная дорога

Апофеоз

Эпилог

Книга третья Операция «Голубой лев»

«О, Париж! О, Мишель!»

«И вечный бой, покой нам только снится»

Из письма пациента психоневрпологического диспрансера

Бессонница в летнюю ночь