Ульбе Босма

Сладкая история мира. 2000 лет господства сахара в экономике, политике и медицине

«Босма наглядно показывает, как товар, который сложно выращивать и который лишен питательной ценности, сыграл центральную роль в развитии европейского империализма, трансатлантического рабства, промышленной революции, экономического протекционизма, а также в постколониальной политике и в деградации окружающей среды глобального Юга. Обширное исследование Ульбе Босмы полно поучительных сведений и мыслей… Это всесторонний и тревожный взгляд на то, как один товар изменил мир» – Publishers Weekly

«Босма рассматривает технические инновации, экономические механизмы и боли мира, подчиняющегося сахарной зависимости. Его взгляд на действительность ошеломляет» – Жюльен Дамон, L'Express.

Временная шкала

500–300 до н. э. Сахарный песок впервые упомянут в Южной Азии

ок. 200 до н. э. Индийский сахар впервые доставлен в Китай

V в. н. э. Сахарный песок впервые изготовлен в Гондишапуре (Персия)

VI в. Сахар начинают производить в Китае

IX в. Сахар производят в Египте и на обширной территории Средиземноморья

XIII в. Культивация сахара становится крупной экономической отраслью в Индии, Китае и Египте

XIV в. Поставки сахара из Средиземноморья приводят к росту европейского рынка

1401 г. Вторжение Тамерлана на Ближний Восток ускоряет гибель египетской сахарной промышленности

1419 г. Португальцы прибывают на Мадейру и создают первый «сахарный остров» в Атлантике

1516 г. Тростниковый сахар из Америки впервые завезен в Испанию

1630-е гг. В европейской торговле сахаром и в сахароварении господствуют голландцы

1640–1670 гг. «Сахарные революции» на Барбадосе и Французских Антильских островах

1766–1769 гг. Таитянский сахарный тростник («Отахейте», «Бурбон») доставлен в Америку и становится там господствующей сахароносной культурой

1791 г. Революция в Сан-Доминго (Гаити). Зарождение кубинской сахарной промышленности

1807 г. В Британской империи запрещена работорговля

1811 г. Наполеон пробует рафинированный свекловичный сахар

1813 г. Эдвард Чарльз Говард изобретает вакуум-аппарат

1830 г. На Яве вводится «система принудительных культур», способствующая стремительному росту производства сахара

1834 г. В Британской империи запрещают рабство. В Индии начинают производить сахар в промышленных масштабах

1846 г. Британский рынок разрешает ввоз «рабского» сахара. Сахарная промышленность в Индии и на Ямайке терпит крах

1879 г. Константин Фальберг изобретает сахарин

1884 г. Обвал цен на сахар приводит к банкротству сахарных заводов, торговцев и банков во всем мире

1897 г. «Закон Дингли» защищает только что начавшееся производство свекловичного сахара в США

1902 г. Брюссельская конвенция запрещает демпинг в торговле свекловичным сахаром

1931 г. «План Чадборна» регулирует мировой сахарный рынок посредством квот

1934 г. Вводится «Американская сахарная программа», уравновешивающая интересы отечественных производителей и государств-сателлитов

1937 г. На смену «плану Чадборна» приходит Международное соглашение по сахару

1952 г. Вступает в силу Соглашение по сахару в Содружестве наций

1965 г. Открыт энзим, позволяющий производить глюкозно-фруктозный сироп

Действующие лица

Франсиско де Аранго-и-Парреньо (1765–1837) – человек, благодаря которому Куба стала крупнейшим в мире экспортером тростникового сахара.

Эдвин Фарнсуорт Аткинс (1850–1926) – бостонский торговец, ставший одним из крупнейших производителей сахара на Кубе и его влиятельным лоббистом в правительстве США.

Франц Карл Ашар (1753–1821) – немецкий изобретатель, разработавший процесс эффективного извлечения сахара из клубней сахарной свеклы.

Уильям Бантинг (1796–1878) – британский предприниматель, создавший низкоуглеводную «диету Бантинга».

Гханшьям Дас Бирла (1894–1983) – основатель индийской промышленной группы Birla и одноименной сахарной компании.

Йоханнес ван ден Босх (1780–1844) – голландский генерал-губернатор Явы. Первым начал использовать «систему принудительных культур», сделавшую остров вторым по величине экспортером сахара в мире.

Жозеф Марциал Ветцель (1793–1857) – инженер-химик и изобретатель выпарного котла – низкозатратной и высокоэффективной системы рафинирования сахара.

Джон Гладстон (1764–1851) – ливерпульский торговец и владелец сахарной плантации в Демераре. По его инициативе в Вест-Индию начали переселять индийцев, заключивших кабальный договор.

Шарль Дерон (1780–1846) – французский химик, пионер в изготовлении свекловичного сахара, а также, совместно с Жан-Франсуа Каем, изобретатель вакуум-аппарата Derosne&Cail.

Жан-Франсуа Кай (1804–1871) – французский промышленник, занимавшийся производством паровых машин, в том числе вакуум-аппаратов Derosne&Cail.

Джон Миддлтон (Джок) Кэмпбелл (1912–1994) – британский политик-лейборист и председатель британской оптовой компании Booker McConnell, торгующей продовольственными товарами. Принимал участие в переговорах, посвященных Соглашению по сахару в Содружестве наций.

Жан-Батист Лаба (1663–1738) – монах-доминиканец, ботаник, владелец плантации в Вест-Индии. Его рассказы о путешествиях по Карибскому региону, собранные в шести томах, дают представление о том, как развивалась сахарная промышленность в тех краях.

Эдвин Ласселлс, 1-й барон Хэрвуд (1713–1795) – представитель династии Ласселлсов, развивших сахарную промышленность на Барбадосе, влиятельный коммерсант, торговавший сахаром, и один из крупнейших плантаторов Вест-Индии.

Хулио Лобо-и-Олаваррия (1898–1983) – кубинский торговец, ставший самым влиятельным посредником в торговле сахаром до своего изгнания в 1960 году.

Уильям Артур Льюис (1915–1991) – экономист, уроженец Сент-Люсии, получивший Нобелевскую премию за новаторскую работу, посвященную вопросам экономического развития и бедности в обществах, основанных на плантационном труде.

Герберт Майрик (1860–1927) – популист, защитник свеклосахарной промышленности в США и издатель журналов, посвященных сельскому хозяйству.

Захария Маколей (1768–1838) – губернатор Сьерра-Леоне, один из основателей британского Общества борьбы с рабством (англ. Anti-Slavery Society) и редактор журнала Anti-Slavery Reporter («Обозреватель борьбы с рабством»).

Джеймс Милн (1815–1899) – шотландский инженер путей сообщения, владелец земель в Индии и один из изобретателей портативной мельницы «Бехейя» наряду со своим партнером Уолтером Томсоном.

Генри Томас Окснард (1860–1922) – уроженец Франции, американский производитель свекловичного сахара и президент «Американской свеклосахарной компании» (American Beet Sugar Company).

Хендрик Конрад Принсен-Герлигс (1864–1953) – нидерландский химик и признанный эксперт в вопросах, связанных с сахаром.

Пьер Пуавр (1719–1786) – ботаник, основатель Ботанического сада Памплемус на острове Иль-де-Франс (современный Маврикий).

Норбер Рильё (1806–1894) – уроженец Луизианы, инженер-химик и изобретатель многокорпусного вакуумного испарителя.

Мануэль Рионда (1854–1943) – кубинский сахарный «барон», уроженец Испании, сооснователь компании Czarnikow-Rionda Company.

Генри Тейт (1819–1899) – основатель сахарной империи Tate & Lyle, а также знаменитой художественной галереи, названной в его честь; лицензировал патент на изобретение сахарных кубиков.

Рафаэль Трухильо (1891–1961) – жестокий диктатор Доминиканской Республики, пришедший к власти в 1930 году и правивший вплоть до своего убийства. Прибрал к рукам практически всю сахарную промышленность страны.

Франсуа-Доминик Туссен-Лувертюр (1743–1803) – предводитель успешного восстания рабов на Гаити и войны за независимость.

Харви Вашингтон Уайли (1844–1930) – американский химик, эксперт по сахару, вдохновитель «Закона о чистоте продуктов и лекарств» (Pure Food and Drug Act, 1906), а также ключевой сотрудник журнала «Идеальное домоводство» (Good Housekeeping).

Уильям Уилберфорс (1759–1833) – ведущий противник рабства в Великобритании и парламентарий, возглавивший законодательную кампанию по запрету работорговли.

Элизабет Хейрик, урожденная Колтман (1769–1831) – британская активистка, выступавшая против рабства, в 1824 году написавшая влиятельный памфлет «Отмена рабства – не постепенно, а немедленно!».

Генри Осборн Хэвемайер (1847–1907) – предводитель третьего поколения американских сахароваров и президент Американской сахароварной компании, известной как «Сахарный трест».

Томас Линкольн Чадборн (1871–1938) – юрист с Уолл-стрит и создатель «Плана Чадборна» (1931), регулирующего мировой рынок сахара.

Адольф Клаус Шпрекельс (1828–1908) – сахаровар немецкого происхождения, организовавший свой бизнес в Сан-Франциско, а также владелец обширных сахарных плантаций на Гавайях.

Джон Юдкин (1910–1995) – британский диетолог, автор нашумевшей книги «Чистый, белый, смертоносный» (Pure, White and Deadly, 1972), предупреждающей об опасности потребления сахара.

Вступление

Чтобы увидеть, насколько важен в нашей жизни сахар, достаточно пройти на кухню, взять с полки несколько попавшихся на глаза упаковок и внимательно прочесть состав: сахар будет почти на каждой этикетке. Сахар радикально изменил наши предпочтения в питании, преобразил человеческие отношения, поскольку его история неразрывно связана с рабством, и привел к масштабной деградации окружающей среды. Все это поражает, особенно если учесть, что сахар вообще не был известен человечеству на протяжении большей части его истории.

Для того, чтобы привычный для всех белый сахар укоренился в нашей жизни, потребовалось немало времени, ведь изготовить его достаточно трудно – гораздо труднее, чем ту же соль. Потребовались изобретательность и терпение, чтобы извлечь из растительного сырья сложную молекулу сахарозы с химической формулой C_12H_22O_11, также известную как дисахарид или сложный сахар, сочетающий сладкие молекулы фруктозы и менее сладкие молекулы глюкозы. Еще двести лет назад белый «столовый сахар» считался роскошью, и изготавливали его в весьма скромных объемах – при этом вручную, затрачивая много денег и массу сил. И только в наши дни внушительных размеров заводы, оснащенные гигантскими дробильными установками, паровыми котлами и центрифугами, позволяют нам всего за несколько часов превращать в сахарный песок целые горы сахарной свеклы или сахарного тростника.

Гранулированный сахар появился не более двух с половиной тысяч лет назад, а белый сахарный песок в известном нам виде – еще позднее, примерно полторы тысячи лет назад. Изобрели его в Азии, и изначально он был роскошью, символом богатства и власти. Сперва он встречался лишь на царских пирах и в крошечных дозах использовался в медицине. Проникнув во дворцы, сахар со временем распространился среди элит в растущих китайских и индийских городах, затем – почти по всей Центральной Азии и Северной Африке, а в дальнейшем достиг и Европы. К XIII веку искусство изготовления сахара получило достаточное развитие, чтобы сделать его важным товаром на всем евразийском континенте. Но именно в Азии, до 1870-х годов остававшейся наиболее крупным центром сахарного производства, началась история сахарного капитализма.

Повсеместный коммерческий успех сахара повлек за собой ряд инноваций в процессе дробления сахарного тростника и кипячения получаемого из него сока, что еще сильнее снизило цену на сахар и сделало его более доступным. В течение последних семисот лет он продолжал набирать популярность, занимая все более значимое место в кулинарных рецептах народов всего мира и в их привычном рационе. В глобальных масштабах сахар начали производить европейцы, и делали они это не на своем континенте – по крайней мере до появления сахарной свеклы. К тому моменту, когда они по-настоящему прониклись любовью к сахару, поставлять его можно было лишь из-за границы, прежде всего из Америки. С этим связана история страшной жестокости, масштабы которой непредставимы: из 12,5 млн африканских рабов, перевезенных в Америку через Атлантический океан, половина, а может, и две трети, была принуждена к работе на сахарных плантациях. Труд на них был намного более тяжелым и смертоносным, чем на плантациях, где выращивали табак или кофе. К концу 1860-х годов, когда Карл Маркс создал свой монументальный труд «Капитал», половина сахара, потребляемого промышленным пролетариатом в Европе и Северной Америке, производилась рабами^1. В середине XIX века сахар был тем, чем в XX столетии предстояло стать нефти: самым ценным экспортируемым товаром «глобального Юга»2. Но в отличие от нефти, производить сахар могла практически любая страна.

Поскольку в эпоху правления Наполеона Бонапарта сахар из стран Карибского бассейна в Европу не поставлялся, альтернативой ему стал свекловичный сахар. Из клубней свеклы можно было извлекать такие же белые сахарные кристаллы – правда, сделать этот процесс настолько же дешевым, как при обработке сахарного тростника, не получалось. Влиятельные свеклосахарные картели в богатых странах убеждали правительства проводить протекционистскую политику, которая не только защищала их от конкуренции с более бедными странами, производившими сахар из тростника, но и позволяла продавать излишки сахара за границу по сниженным ценам. Брачный союз экспансивного мирового капитализма и набирающих силу национальных государств искусственно удешевлял сахар, что позволяло в огромных количествах внедрять его в еду и напитки. Тем не менее в наши дни масштаб и экономическое влияние сахарной промышленности почти не позволяют донести до людей, насколько неэффективен рынок сахара, сколь велики перепроизводство и избыточное потребление этого продукта.

Как показал в своей классической работе «Сладость и власть» (Sweetness and Power, 1985) антрополог Сидни Минц, история сахара – это наглядный пример того, как потребление, мировое неравенство и современный капитализм являются частями единого масштабного преображения нашего мира^3. История капитализма поистине двулика, как Янус: капитализм привел нас к невероятному материальному прогрессу, но в то же время обрек многих людей на страдания, породил нездоровые модели потребления и разрушил окружающую среду^4. Уже одни только экологические последствия должны были заставить человека пересмотреть подход к производству сахара. В настоящее время ежегодное потребление сахара и подсластителей в расчете на одного жителя Западной Европы в среднем составляет 40 кг, а в Северной Америке этот показатель достигает почти 60 кг. Теперь представьте, что было бы, если бы весь мир начал потреблять столько же сахара, сколько потребляют европейцы. Мировому производству пришлось бы возрасти с нынешних 180 млн тонн до 308 млн тонн. Это привело бы к почти соразмерному росту «поглощаемой» производством сахара земли, поскольку увеличить урожайность и выработку продукции в расчете на акр в наши дни едва ли возможно. И не стоит забывать о территориях, занятых сахарным тростником, из которого потом делают этанол, так называемое биотопливо.

Промышленность, производящая сахар в неимоверных масштабах, стала грозным врагом профессиональных врачей, в течение всего двадцатого века предупреждавших о рисках чрезмерного употребления сахара^5. Человеческий метаболизм эволюционировал в условиях скудной еды, а не обилия калорий, заставляющего страдать современного человека. Сахар уже многим разрушил жизнь, и все идет к тому, что приносимый им вред возрастет еще больше. Частота, с которой у людей диагностируют диабет 2-го типа, напрямую зависящий от потребления сахара, в течение следующих десятилетий также будет расти с угрожающей скоростью^6. В 1999 году Всемирная организация здравоохранения имела все основания объявить ожирение пандемией – и она объявила, хотя большинство людей даже не заметили этого. В конце концов, сахар – не вирус, так что ему позволили и дальше тихо делать свое черное дело.

Эта книга не только о сахаре, но и о его истории, которую творят люди. Это история миллионов тружеников, занятых на всех этапах производства сахара, от полей до заводов. Это история о восстаниях рабов и о протестах современных рабочих, возделывающих сахарную свеклу и тростник, а также о миллионах фермеров, упорно продолжавших производить свой собственный сахар и не желавших отдавать сахарный тростник промышленникам. Кстати, именно промышленники сыграют ключевую роль в истории сахара. Как правило, они вели дела в узком семейном кругу и были уроженцами самых разных стран, хотя те из них, кто занимался выращиванием тростника, часто рождались и воспитывались именно в тропиках. Промышленники одни из первых в мире применили паровую тягу и революционные физические и химические открытия, чтобы изготовить рафинированный сахар. Их поистине можно назвать колониальной сахарной буржуазией, занявшей место в промышленном авангарде своего времени, хотя эта прогрессивность сводилась лишь к узким интересам их класса, в погоне за которыми они создавали огромные картели, беспощадно эксплуатирующие труд рабочих и изничтожающие природу^7. Мы встретимся с представителями важнейших сахарных династий мира: кланом Карими в Египте, венецианским домом Корнаро на Кипре, Ласселлсами на Барбадосе, Хэвемайерами и Фанхулями в США и семьей Бирла в Индии. Список действующих лиц этой истории вы найдете на первых страницах этой книги.

Восхождение сахара – это удивительная история, насчитывающая более двух тысяч лет и охватывающая весь земной шар (важнейшие ее этапы отображены на временной шкале в начале книги). На протяжении веков люди совершенствовали искусство изготовления сахара, раскрывая чудесные тайны химии – и все для того, чтобы принести свою жертву на алтарь коммерции и производства. Сахар, когда-то бывший растворимым «белым золотом», ныне присутствует в любом продукте, какой только можно представить. Такова история человеческой гениальности – мы можем создать нечто более сладкое, чем сама природа, и превратить это в товар массового производства. Повсеместное распространение сахара – свидетельство не только нашего прогресса, но и его темных сторон: эксплуатации, расизма, ожирения и уничтожения мира, в котором мы живем. И поскольку сахар – феномен относительно недавний, нам еще предстоит научиться его контролировать и вновь сделать тем, чем он когда-то был: сладкой роскошью.

1. Сахарный мир Азии

В жаркий сентябрьский день 1826 года молодой офицер Британской армии Роберт Миньян стоял на берегу реки Карун в персидской провинции Хузестан. На много миль вдоль реки тянулись обширные руины, и жители невзрачного городка, в котором с недавних пор поселился Миньян, разбирали эти руины на камни для своих грубых, неказистых, на скорую руку возведенных домов. Из старинных документов (скорее всего, персидских) Роберт узнал, что некогда на месте этих развалин был город, разграбленный в начале XIII века захватчиками-монголами. Теперь перед глазами армейского офицера представали останки древних акведуков и мостов, дворцов и храмов, а также странные объекты, которые ему не сразу удалось опознать: «Повсюду мне встречались нескончаемые груды круглых плоских камней с отверстием посредине, некогда служивших, по-видимому, для измельчения зерна. Впрочем, для этой цели они, пожалуй, были слишком велики, поскольку диаметр их, как правило, составлял четыре, пять или шесть футов. На некоторых также виднелись символы»1. Миньян предположил, что камни не имели отношения к зерну, а использовались на «сахарных мануфактурах» и что на множестве мельниц с их помощью размельчали тростник, произраставший на приречных полях, хотя теперь на месте полей возвышался лес, вернувший себе былые владения. И действительно, Миньян наткнулся на руины сахарной промышленности – когда-то неимоверно важной, но к его времени заброшенной и забытой^2.

В начале XIX века европейским исследователям, историкам, лингвистам и географам стало известно, насколько могущественной была азиатская сахарная экономика и сколь обширные территории она могла занимать. Они уже знали, что сахар, прежде производимый в Индии и Китае, был не хуже – а может, даже и лучше – того, что делали в странах Атлантики, и что продавали его не только по всей Азии, но даже в Европе и Северной Америке. Более того, популярность китайского сахара, проникшего во все уголки Азии, ничем не была обязана европейским торговцам. В своих знаменитых записках о путешествии по Центральной Азии Александр Бёрнс, дипломат, исследователь и современник Миньяна, восторженно описывал один из маршрутов поставок сахара: «Сперва сахар доставляли из Китая в Бомбей, оттуда перевозили в Бушир, а затем отправляли вглубь страны – в Тегеран и на побережье Каспийского моря; там его погружали на корабли, а затем везли через пустыню в Хиву, где он мог встретиться с сахаром из наших вест-индских владений, экспортом которого занимались русские, что и привело к положению дел, при котором американские и китайские товары вступали в конкуренцию друг с другом в самом сердце Азии»3. Так Бёрнс, Миньян и другие разведчики Британской империи переступили границы сахарного мира, намного более древнего и обширного, чем знакомая им сахарная экономика атлантических стран.

Развалины, которые осматривал Миньян, прежде были частью промышленного комплекса, производившего кристаллический сахар и возникшего в V веке нашей эры. В медицинской школе, расположенной в Гондишапуре, недалеко от Ахваза, изготовители сахара в некоторый момент научились кристаллизовать кипящий тростниковый сок: они подняли водородный показатель сока (рН-фактор), добавив в него известь или иную щелочь, не позволявшую сахарозе расщепиться обратно на глюкозу и фруктозу; потом остывающую и затвердевающую массу сгребали в горшки – возможно, с маленькими отверстиями на дне. Через эти отверстия вытекала меласса – побочный продукт сахарного производства, состоящий из частиц несахарозы и некристаллизующейся сахарозы, – при этом белые сахарные кристаллы оставались внутри горшков^4. Сведения о том, как выращивать тростник и извлекать из него сахар, дошли из Ахваза и Гондишапура до дельты Тигра и Евфрата, а потом проникли и в Сирию. В итоге к IX веку н. э. восточное побережье Средиземного моря стало центром культивации сахарного тростника и изготовления тростникового сахара^5. Дальше последовал «разворот на юг», и секрет изготовления тростникового сахара достиг дельты Нила, в скором времени ставшей единственным центром производства сахара как для большей части арабского мира, так и для средневековой Европы. Арабы и берберы распространили это знание в своих средиземноморских владениях, а затем вдоль африканского побережья до Занзибара и Мадагаскара. Дуарте Барбоза, португальский путешественник XVI века, побывавший на Мадагаскаре, своими глазами видел в изобилии произраставший там сахарный тростник, хотя, судя по всему, к тому времени жители острова уже успели забыть, как делать из него сахар^6. Тростник выращивали даже в Восточной Африке – в районе Великих Африканских озер и у подножия Килиманджаро, о чем в своих отчетах свидетельствуют великие исследователи Викторианской эпохи, такие как Давид Ливингстон и Ричард Бёртон.

Индия – место, где все началось…

Когда-то белый сахарный песок был драгоценным лакомством. На протяжении большей части своего существования он оставался предметом роскоши, доступным лишь богатейшим людям на земле. А вот сахарный тростник, напротив, произрастал почти во всех областях Азии, откуда и попал в Северную Африку, Южную Европу и Новый Свет. Чтобы достать и пожевать сладкий стебель, жителям Азии требовался лишь большой и острый нож. Жители деревень срезали стебли в поле, а горожане могли купить их у уличных торговцев. Как отмечал географ Карл Риттер, во всех тропических странах, от Манилы до Сандвичевых островов и Рио-де-Жанейро, дети всегда ходили со стебельком сахарного тростника и жевали его, как конфету^7.

Первый этап обработки тростника состоял в выдавливании из него сока. Эту бесподобную сладость продают в Южной Азии и в наши дни. Свежевыжатый сок тростника нужно выпить в течение суток, поскольку он очень быстро начинает бродить, – но также его можно прокипятить и превратить в твердую массу, которая будет храниться несколько месяцев. Должно быть, крестьяне в северной Индии занимались этим еще тысячи лет назад: они держали сок над огнем, пока он не затвердевал, превращаясь в «гур», неочищенный коричневый сахар, и зимой, по утрам, прежде чем выйти в поле с плугом, каждый раз съедали по большому куску. Такие куски гура высоко ценились – не только как зимний завтрак землепашца, но и как питательные батончики. С его помощью восстанавливали свои силы уставшие паломники, приходившие на ночлег к гостеприимным селянам; куски гура помогали путникам, направляющимся в Центральную Азию, легче дышать на ледяных вершинах Гиндукуша, а в армии они были частью солдатского пайка. Гуром питались даже животные: им кормили лошадей и быков, тащащих повозки в долгих путешествиях, а также вместе с сеном давали слонам в дворцовых стойлах^8.

В северной Индии сбор сахарного тростника, кипячение полученного из него сока и сбор его затвердевшей массы были прочно встроены в сельскохозяйственный цикл региона. Тростник дробили в ноябре, сразу после сбора необрушенного риса или других злаков. Скот и рабочую силу, необходимые для производства сахара, использовали в складчину от пяти до десяти семей – как правило, это были зажиточные селяне, поскольку сахарный тростник был «роскошным злаком» и требовал немалых вложений. Дробилкой для производства сахара тоже часто владели сообща, поскольку мало кто из землепашцев владел достаточным количеством земли, чтобы покупка и содержание такой собственности могло принести им выгоду. Гур мог служить для оплаты всевозможных услуг, которые оказывали друг другу селяне: например, услуг цирюльника, жреца, поэта, плотника или кузнеца. До тех пор, пока гур не выходил за пределы деревни, его, как правило, вообще не покупали за деньги^9.

Деревенский индийский сахар представлял собой липкую бурую массу, совершенно не похожую на привычный нам белый сахарный песок. Как мы уже отмечали, изготавливать такой гранулированный сахар еще в V веке н. э. умели персы, но в северной Индии этим искусством овладели еще раньше – во II веке н. э. Скорее всего, гранулированный сахар был даже старше II века, поскольку санскритское слово «саккара», обозначающее песчаные частички, вошло в употребление между 500 и 300 годами до нашей эры^10. Благодаря обширным контактам Индии и Государства Сасанидов знание о том, как делать гранулированный сахар, достигло персидского Гондишапура, откуда распространилось дальше на запад^11. Если же говорить о восточном направлении, то в Китай индийский сахар мог быть завезен еще в 200 г. до н. э. Восемьсот лет спустя буддийские монахи из Индии проделали долгий путь, чтобы преподать искусство изготовления сахара китайскому императорскому двору, откуда оно распространилось дальше по городам^12.

Хотя белый сахар и стал известен по всей Азии к концу I тысячелетия нашей эры, прошла еще пара веков, прежде чем он успел стать коммерческим продуктом и оказался частью зародившихся капиталистических экономик Евразии, а до тех пор, пока его изготовление требовало больших затрат и усилий, за него продолжали платить золотом. В те времена большинство людей даже не догадывались о существовании сахара, но он и не был им нужен: в их распоряжении находилось огромное количество полностью или по большей части несахарозных подсластителей, таких как мед, клейкий рис и ячмень. На протяжении столетий белый сахар оставался предметом роскоши, символом богатства и власти китайских императоров, индийских раджей, египетских и персидских властителей и, в дальнейшем, европейских монархов и принцев.

Сегодня сахарный тростник или свеклу можно превратить в белый сахарный песок за несколько часов, но до середины XIX века на это уходили недели, а тайнами ремесла владели лишь немногие. В некоторых индийских княжествах изготовление белого сахара оставалось привилегией власть имущих еще во времена Фрэнсиса Бьюкенена (1762–1829), шотландского путешественника, врача и ботаника. Он сообщает нам о местных правителях, имевших при своем дворе личных сахароделов, которые работали по тайным рецептам, передаваемым от отца к сыну на протяжении многих поколений^13. Все же Бьюкенен сумел описать разнообразные методы получения сахара, которые ему довелось наблюдать во время путешествий по Индии, – от выдавливания мелассы из мешка, начиненного неочищенным сахаром, до закладывания сахарной массы в глиняные горшки с дырочками на дне. Чтобы убрать оставшуюся мелассу, индийские сахаровары клали поверх массы неочищенного водоросли; стекавшая с них вода вымывала из сосудов мелассу, которая растворялась легче образующихся кристаллов сахара^14. Примерно треть изначальной массы оставалась на дне сосуда в виде белого сахара. Остальная часть сахара тоже годилась в пищу для людей и скота, а также для перегонки крепких напитков.

Уличные торговцы продают сахарный тростник. Ява, ок. 1915. Стебли сахарного тростника пользуются популярностью и сегодня – это сладкое лакомство продается во всем мире

Рафинадные заводы получали сахар через посредников, которые ходили по деревням, осматривали росший в полях тростник и платили за него наперед крестьянам. И хотя этот аванс выдавался на полгода вперед под 17–20 %, крестьяне все равно были рады такому дополнительному доходу, поскольку затрат они почти не несли, а свой гур делали в мертвый сезон, когда все остальные злаки уже были собраны^15. Собираемый на полях тростник, служащий сырьем для изготовления сахара, состоял из большого количества быстро гниющих волокон. Отделяя эти волокна от стеблей тростника на городских рафинадных заводах, индийские мастера получали достаточно чистый беспримесный сахар, известный как кхандсари или кханд, который можно было хранить годами. Так сахар стал частью индийской рыночной экономики.

Марко Поло обнаружил процветающее коммерческое производство сахара в Бенгалии, где в изобилии рос сахарный тростник. Его путешествия пришлись на конец XIII века – к этому времени тростник уже выращивали на всей территории северной Индии, а в Дели расположился крупный сахарный рынок. Фируз-шах Туглак, султан Бенгалии, распространил культивацию сахара еще дальше, когда во второй половине XIV века распорядился прорыть каналы в долинах Инда и Ганга^16. Спрос на сахар стремительно возрастал, создавая потребность в новых способах обработки тростника: в Бенгалии, где его по старинке давили руками, появилась дробильная мельница, жернова которой вращал скот. Некоторые из древнейших мельниц сохранились до наших дней, на их каменных ступах иногда можно найти великолепные резные украшения. Благодаря касте сахароваров изготовление сахара в Индии имело свою четко организованную структуру^17. Рафинирование стало профессией, торговля процветала, и сахарный капитализм прочно укоренился в городских областях Индии, простираясь от городских рафинадных заводов, где он появлялся на свет, до глубинки, где у крестьян в обилии закупался тростник.

Торговля сахаром приводила к росту экономики в деревнях, и ко времени путешествий Марко Поло там уже существовали и монетизация, и наемный труд^18. Если определять капитализм как непрерывное превращение труда и природы в выгоду, осуществляемое частными предпринимателями, то индийская сахарная отрасль была к нему очень близка.

Сначала индийцы торговали сахаром, пользуясь сухопутными маршрутами. Караваны уходили в Центральную Азию, тянулись через земли всего современного Афганистана сначала в Герат, а затем в Кандагар и Кабул, главный центр торговли Индии с Центральной Азией, а оттуда – дальше, в Бухару и Самарканд – те земли, где находится современный Узбекистан. Среди товаров, прибывающих вглубь Центральной Азии и даже территорий современного Туркменистана, был очищенный леденцовый сахар^19.

Зона торговли росла, и сахар все чаще возили морем – так получалось дешевле. В XVI столетии Барбоза писал, что из предмета роскоши сахар превратился в самый главный товар Бенгалии. Франсуа Бернье, придворный врач индийского императора из династии Великих Моголов, в XVII веке писал, что тростник произрастал вдоль всего Ганга, уходя на пятьсот километров вглубь материка. По рекам Бенгалии шли лодки, нагруженные сахаром разной степени очистки, мелассой и алкогольными напитками. Этот сахар сгружали на корабли, уходящие в море, и везли на юг, на Цейлон, и к западному побережью Индии, откуда велась активная торговля с Персидским и Аденским заливами^20.

Бенгалия была не единственной областью Индии, со времен Марко Поло расширившей производство сахарного тростника. Нидерландский топограф Йоханнес де Лат, посетивший в XVII веке Южную Азию, сообщал, что многие тысячи квадратных миль пахотной земли от Агры до Лахора питала обширная ирригационная система, позволявшая возделывать там многие растительные культуры – в особенности сахар^21. Тростник рос и в индийской Виджаянагарской империи, или империи Карната, раскинувшейся от восточного до западного побережья южной части Индии. Действительно, древние надписи подтверждают, что на орошаемых участках этой земли тоже выращивали сахар^22. Как и в Бенгалии, появлению технологии дробления в южной Индии способствовало увеличение спроса на сахар. Здесь широко использовались мельницы с двумя горизонтальными валками, позволяющие избежать попадания тростниковых волокон в добываемый сок и, таким образом, сделать его чище, чем при помощи ступы и пестика, которыми продолжали пользоваться на севере Индии. Впоследствии через португальский анклав Гоа в Индию пришло еще одно новшество: мельница с тремя вертикальными валками, изначально появившаяся в испанских и португальских колониях в Америке. Это нововведение дало южным частям Индии еще больше преимуществ в сахарной отрасли^23.

Как писал аббат Бартелеми Карре, эмиссар и разведчик французского короля Людовика XIV, лучший индийский сахар продавался в португальском форте Васаи неподалеку от нынешнего города Мумбаи. Его с огромной выгодой экспортировали в Персию и Аравию. Главную роль в его продаже играли Сурат и Камбей (Камбат) – знаменитые портовые города, расположенные на северо-западном побережье Индии. Много сахара делали в регионе Гуджарат, вглубь материка от Сурата, как сообщал в 1670-х годах Джон Фрайер, врач, работавший на Ост-Индскую компанию. В Ахмадабаде, одном из городов Гуджарата, на заводах производили целые головы порошкового белого сахара. Их отправляли на запад к берегам Хадрамаута, откуда караваны перевозили их вглубь Аравийского полуострова. Тот сахар, который увозили на восток, достигал Малакки, откуда его далее распространяла гуджаратская торговая община^24. Этой индийской разновидности сахара – кхандсари – предстояло наполнить европейские рынки в XIX веке. При широкой поддержке англичан, выступавших за отмену рабства, тонкая струйка из огромной массы произведенного в Индии сахара достигла Британских островов и стала альтернативой «рабскому» сахару из Вест-Индии, производство которого все более осуждалось британским обществом.

Китайская сахарная торговля

Когда ученый и путешественник Ибн Баттута, бербер из Магриба, прибыл в Китай – вероятно, это произошло в 1346 году, – он заметил, что в стране в изобилии произрастает сахарный тростник, не уступающий египетскому, а возможно, даже превосходящий его^25 (Ибн Баттута имел право сравнивать, поскольку посетил обе страны). Его свидетельства подтверждает Марко Поло, вспоминающий, что в китайской провинции Фуцзянь располагались самые обширные в мире земледельческие угодья, и сахарный тростник, который там выращивали для торговли, уже начинал теснить рис^26. В правление династии Сун (960–1279) потребление сахара в Китае распространилось не только при императорском дворе, но и среди широких масс. Его применяли в медицине, добавляли в выпечку и напитки, использовали как консервант. В эпоху Марко Поло сахар часто можно было встретить и на страницах китайских кулинарных книг, и в форме кондитерских изделий – например, съедобных скульптур. Продавцы леденцов стали привычным явлением в городской жизни Китая. Сахар был доступен даже в деревнях, правда, там он оставался деликатесом и использовался лишь по случаю праздников. Более чем за столетие до того, как Марко Поло посетил Китай, леденцовый сахар, привезенный из провинции Фуцзянь – особенно из города Фучжоу – уже продавали в Камбодже, Таиланде, Шривиджае (Суматра), северных городах Малакки и, возможно, даже в Японии^27.

Как и в Индии, расширение торговли сахаром в Китае привело к появлению менее трудоемких способов производства. В XIV веке они пришли на смену совершенному мастерству, развившемуся во времена династии Сун, когда китайские сахаровары делали кристаллический сахар прямо из сиропа. Они рубили сахарный тростник, очищали его, раздавливали в мягкую кашицу и кипятили ее до того, как выдавить сок. Кипячение раздавленного тростника позволяло сахарозе выйти через клеточные стенки стеблей. В завершение сок процеживали через кусочек ткани, получая необычайный по чистоте сахар, и оставляли его на пару недель, за которые на сахаре вырастали большие, прозрачные и почти белые сахарные кристаллы. Эти кристаллы очень ценились при дворе династии Сун, и за ними велась настоящая охота^28. Но когда Марко Поло посетил Китай, такое трудоемкое производство уже не поспевало за растущим рыночным спросом. Поло писал, что городские производители очищали грубый коричневый крестьянский сахар при помощи древесного угля – способ, пришедший в Китай из-за границы, по предположению ученых – из Египта^29. Эта технология могла с легкостью попасть из Египта в Китай благодаря широким контактам, установленным между китайским государством и Арабским халифатом еще в VII веке. Китайские корабли доходили до самого Персидского залива, а персидские и арабские купцы, в том числе торговцы сахаром, владели усадьбами в Кантоне (Гуанчжоу)30.

В эпоху правления династии Мин (1368–1644) в китайской провинции Фуцзянь производство сахара увеличилось еще сильнее, пытаясь поспеть за ростом городов в обширной области к югу от реки Янцзы, некоторые из которых уже насчитывали более ста тысяч жителей. Торговцы ездили по селам и платили крестьянам, чтобы те растили для них тростник. Тем временем росли и рынки в Юго-Восточной Азии. Португальцы начали торговать сахаром с Японией, за ними последовали и голландцы. Рост торговли повлек за собой рост инноваций, призванных ускорить отделение мелассы от кристаллов сахара. Аналогично индийскому способу отделения кристаллов от мелассы, при котором поверх сахарной массы, образовавшейся в конических горшках, клались водоросли, в Китае использовали глину, из которой, отделяя кристаллы от мелассы, медленно сочилась вода. Вслед за Китаем этот способ начали использовать в средиземноморских и атлантических землях. В Европе белый рафинированный сахар, очищенный таким способом, применяли главным образом как консервант для фруктов, поскольку иногда он сохранял в себе запах глины^31.

На юго-востоке Китая – в центре сахарного производства в поздний период династии Мин (начало XVII века) – дробилка с деревянным валком сменила бегунковую мельницу с двумя каменными жерновами. Примерно как и в спорах о печатном станке, «высокое жюри» до сих пор не может решить, пришел ли этот новый тип мельницы из Китая в Европу, или же попал из Европы в Китай вместе со священниками-иезуитами. Впрочем, вполне возможно, что китайцы и европейцы создали эти мельницы независимо друг от друга^32. В любом случае дешевые китайские дробилки, легко поддающиеся транспортировке по дорогам и рекам, успешно прошли испытание временем, и вскоре китайские мигранты распространили их по всей Юго-Восточной Азии.

Поскольку объемы производства росли, а дрова начинали заканчиваться, процесс кипячения тоже претерпел радикальные перемены. Пытаясь понять, как уменьшить затраты на топливо, китайские сахаровары установили батарею котлов на верхней части жаровой трубы, ведущей от костра к дымоходу. Сучета Мазумдар предполагает, что это устройство, или по крайней мере прототип «многопроемной печи», вскоре скопировали голландцы, которые, должно быть, видели ее в действии на Яве. Сначала голландцы использовали ее на своих плантациях в Бразилии, откуда она и распространилась по всем странам Карибского бассейна^33. Вообще технологии, связанные с сахаром, в XVII веке поразительно быстро преодолевали любые представимые культурные границы, а если новые мельницы или иное оборудование не перенималось, это, как правило, было обусловлено серьезными экономическими, а не культурными причинами.

Обширные угодья, отведенные под сахарный тростник, а также улучшенные методы измельчения и кипячения сделали китайскую провинцию Фуцзянь крупным экспортером сахара в Юго-Восточную Азию^34. Другой точкой экспорта была Япония, познакомившаяся с сахаром еще в VII или VIII веке – еще в тот момент, когда его завезли послы китайских императоров из династии Тан и буддийские жрецы – вероятно, для медицинских целей. Потребление по-настоящему возросло, когда португальцы в XVI веке начали завозить в Японию леденцы, карамель и печенье и когда сахар стали добавлять в традиционные рисовые пирожки и клецки^35. В начале XVII столетия, стремясь извлечь максимальную прибыль из растущего спроса на сахар в Японии, флот из сотни китайских кораблей игнорировал запрет династии Мин на торговлю сахаром и ежегодно выгружал до трех тысяч тонн в Нагасаки – единственном японском порту, куда китайскому флоту было разрешено заходить^36.

Несомненно, в Юго-Восточной Азии и на индийских равнинах Ганга в XVII веке производилось намного больше сахара, чем в европейских атлантических колониях. В отличие от стран Атлантики, там никогда не появлялись рабовладельческие анклавы, – впрочем, за одним заметным исключением. В начале XVII века крупнейшая колония, экспортирующая сахар, вопреки ожиданиям, находилась не в Атлантике, а неподалеку от Китая – на острове Тайвань. Появлению этого нового игрока на рынке сахара предшествовала история непростой борьбы. В те времена жители Юго-Восточной Азии страдали от тяжкого гнета, создаваемого коммерческим производством сахара и других злаков. В итоге этот регион, являясь на тот момент самым густонаселенным в мире, утратил стабильность: у земельных арендаторов накопились долги, и в 1620-х и 1630-х годах толпы крестьян восстали против землевладельцев-эксплуататоров. Выбивая почву из-под ног династии Мин, они проложили дорогу для ее преемников – правителей династии Цин^37. Волнения в Юго-Восточной Азии обернулись серьезной проблемой для Голландской Ост-Индской компании, которая планировала покупать там сахар и затем продавать его в Японии. В 1609 году она стала единственной европейской компанией, сумевшей получить разрешение сёгунов из рода Токугава, военных правителей Японии, на заход в порт Нагасаки. Теперь же ей пришлось прибегнуть к альтернативной схеме, превратившей Тайвань в один из самых важных сахарных рубежей доиндустриальной эпохи. После того как голландцы закрепились на этом малолюдном и плодородном острове, его правитель начал культивацию сахарного тростника и привлек китайцев, к тому времени уже имевших большой опыт в его выращивании. Голландцев прогнали с острова в 1662 году, но именно их инициатива в итоге привела к тому, что Тайвань стал крупнейшим в мире экспортером сахара. В начале XVIII века более тысячи мельниц производили там примерно шестьдесят тысяч тонн сахара, что намного превосходило объемы Бразилии, крупнейшего и недосягаемого производителя сахара на берегах Атлантики в ту эпоху. Как и на всех плантациях и рудниках Юго-Восточной Азии, на Тайване в процессе выращивания были задействованы организованные в группы мигранты с материкового Китая, также известные как kongsi^38. Для измельчения тростника землепашцы формировали кооперативы, участники которых объединяли свой рогатый скот, чтобы вращать жернова мельниц. В случае, если в изготовление сахара вовлекались предприниматели, они заключали контракты с группой крестьян от пятидесяти до ста человек, и те приносили свой тростник на их мельницы. В обеих моделях на вершине цепочки стояли «оптовики», заведующие экспортом сахара и риса в материковый Китай^39.

Сахарная мельница. Из книги Лю Ши Ци «Иллюстрации диких деревень Тайваня» (Illustrations of Taiwan Savage Villages) (1744–1747). В начале XVIII века Тайвань был крупнейшим экспортером сахара

К середине XVII века тайваньский экспорт находился в застое. Тем временем возобновилось производство сахара в провинции Гуандун. Он стал одним из самых важных – а может, и важнейшим – товаром китайской каботажной торговли, в рамках которой его продавали и покупали наряду с хлопком. Небольшие объемы сахара переправляли через Индийский океан, а кое-что достигало даже Европы. В XIX веке в провинциях Гуандун и Фуцзянь сахар оставался более распространенной и коммерчески выгодной сельскохозяйственной культурой, чем рис. В некоторых округах провинции Гуандун сахарный тростник выращивали по меньшей мере в каждой второй семье^40. Все же, несмотря на интенсивность коммерциализации, сахар, как и в Индии, оставался «крестьянским растением», и, в отличие от мира Атлантики, тростник выращивали и измельчали на разных участках. Поскольку главной причиной частых восстаний против династии Мин было закрепощение мелких землевладельцев, императоры династии Цин стремились защитить этот слой населения, не допуская появления крупных сахарных хозяйств, хотя, безусловно, это не мешало росту коммерциализации производства в глубинке и эксплуатации самих крестьян.

Эксплуатировать крестьян городским капиталистам позволяли ссуды с высокой процентной ставкой, низкие цены на сахарный тростник и устойчивые цены на его помол и кипячение. Торговцы отправляли в села посредников, которые осматривали росший в полях тростник, предлагали крестьянам аванс за его продажу и зачастую сами организовывали команды по его молочению и кипячению. Когда урожай тростника был готов, его стебли относили с полей на берег реки, где сахаровары, как пишет путешественник XVIII века Чарльз Густав Экеберг, строили «бамбуковую хижину с циновками, в одном конце которой устраивали печь с двумя огромными железными котлами, а в другом – ровный широкий пол, выложенный досками, по которым ходили два быка, волоча угловатый валок из твердой древесины»41. В таких условиях производства очень кстати пришлись мельницы с двумя валками: легкость и простота конструкции позволяли торговцам переправлять их на поля по небольшим водным каналам.

В то время как рафинадным заводам Северной Европы постоянно приходилось жечь дрова, торф и даже уголь, чтобы в процессе кипячения сахара выводить из него частицы несахарозы, китайские мастера, не располагающие такими объемами топлива, высушивали и отбеливали сахар на солнце. Благодаря их искусству и изобретательности китайский сахар сохранял свою ценность на мировом рынке даже в XIX столетии.

Япония, с другой стороны, смогла адаптировать сахарную отрасль к выбранной ею политике изоляции. Ее правители, обеспокоенные растущим потреблением сахара в стране, старались поощрять производство внутри страны и установили «потолок» импорта сахара. В начале XVIII века японский сёгун завладел архипелагом Рюкю – цепочкой островов, расположенных между Тайванем и Японией, на которых к тому времени уже возделывали сахар китайцы, – и призвал жителей этих островов поставлять сахар на японский рынок. Кроме того, сёгун приказал ввезти с этих островов семена сахарного тростника и засеять ими японские южные острова с наиболее теплым климатом^42. Остров Сикоку, находящийся на юге Японии, прославился благодаря тому, что на нем делали васанбон – мелкозернистый сахар, добавляемый в сладости. Для его получения мастера опускали в воду неочищенный сахар, завернутый в кусок ткани, и месили в воде до тех пор, пока из него не выходила вся меласса. Проделав это трижды, они в течение недели просушивали сахар, затем смешивали его с рисовой мукой, придавали определенную форму и подавали получившееся лакомство на десерт. На чайных церемониях участники клали эти сладости (вагаси) в рот перед тем, как сделать глоток горького чая. В те времена сахар в приготовлении блюд еще не использовался, поэтому его потребление не превышало двухсот грамм на человека в год. Так Япония в течение почти всего XIX века смогла обходиться без импорта сахара^43.

Китайский сахар в Юго-Восточной Азии

Китайские землепашцы, выращивающие сахарный тростник, не только преодолели морской путь до Тайваня – со временем они расселились по всей Юго-Восточной Азии. Китайские торговые сети помогли земледельцам из перенаселенных округов юго-восточного Китая распространить искусство изготовления сахара как по земле, так и по морю^44. К тому моменту в большей части Юго-Восточной Азии уже существовала торговля сахаром, но его непосредственное производство, по всей видимости, началось именно после того, как китайские мигранты познакомили местных жителей с технологией измельчения и рафинирования^45. Как отмечалось выше, в материковом Китае сахарный тростник был культурой, выращиваемой крестьянами в сельской местности, интегрированной в цикл выращивания риса и связанной с городскими рафинадными заводами. Но на Тайване и в Юго-Восточной Азии, по крайней мере изначально, все обстояло совсем иначе: там начали возникать сахарные плантации, объединяющие в себе поле и мельницу. Для работы на таких плантациях китайские мельники, поселившиеся, к примеру, на острове Ява, или нанимали рабочих при посредничестве предводителей местных общин, или просто использовали рабский труд. В последнем случае китайские мигранты выполняли роль надсмотрщиков и управляли работой дробильного и кипятильного оборудования^46.

Расширение китайского сахарного хозяйства за океан продолжалось в течение всего XIX века и достигло даже Гавайев. Вслед за капитаном Куком, который посетил Гавайские острова в 1778 году и стал первым европейцем, ступившим на эту землю, туда устремились китайцы, торговавшие сандаловым деревом. В 1892 году на одном из кораблей, занятых в этой торговле, на Гавайи попали мельница и котлы, которыми также владели китайцы, заключавшие браки с гавайскими женщинами и получавшие там землю. Впрочем, Гавайи стали финальной точкой в длинной истории распространения китайского сахарного производства, начавшегося задолго до того, как первые европейские корабли достигли Восточной и Юго-Восточной Азии. Миграция китайских сахароделов и земледельцев, возделывавших сахарный тростник, могла идти полным ходом уже в то время, когда Ибн Баттута посетил Фуцзянь и отметил, что из провинции начали вывозить все больше сахара.

Вероятнее всего, первой областью, освоенной китайцами за пределами своей страны, были острова Рюкю, в XIV веке превратившиеся в оживленный центр китайской торговли. За ними последовали материковая Юго-Восточная Азия и западная оконечность Явы. Через китайских мигрантов, селящихся на Филиппинах, сахар попал на большой остров Лусон, лежащий дальше на севере, но, по всей видимости, это произошло не раньше начала XVI века, когда туда уже прибыли испанцы^47. Под испанским правлением китайские поселенцы ограничились рафинированием и повторной упаковкой сахара с какой-нибудь из тысяч маленьких мельниц, дробивших его каменными валками и, как правило, приводимых в движение рогатым скотом^48. В Маниле китайские торговцы готовили этот сахар на экспорт на так называемых farderias (местах, где сушили и паковали сахар). Благодаря британским и американским торговцам объемы сахара, экспортируемого с Филиппин, с 1789 по 1831 год возросли в четыре раза и достигли более тринадцати тысяч тонн – этот показатель был сравним с показателями среднего карибского производителя, такого как Барбадос^49.

Китайские сахарные владения были разбросаны по всей Юго-Восточной Азии, и большая часть их продукции обеспечивала международную сахарную торговлю. Так, благодаря китайским иммигрантам, изготавливавшим сахар, Сиам стал поставщиком сахара для Голландской Ост-Индской компании^50. Пьер Пуавр, знаменитый французский ботаник, посетивший Кохинхину – южную часть современного Вьетнама – в 1749–1750 годах сообщал о процветающей там китайской сахарной промышленности, производившей, по его оценкам, 46 тысяч тонн сахара ежегодно. Скорее всего, эти цифры преувеличены, но он, несомненно, имел возможность лично лицезреть изобилие этой отрасли, обслуживающей расширяющийся китайский рынок^51. Через несколько десятилетий после визита Пуавра политические волнения и военные конфликты привели к резкому упадку производства в Сиаме и Кохинхине, и к началу XIX века эти области производили уже не более нескольких тысяч тонн неочищенного коричневого сахара^52. Тем не менее, тысячи землепашцев, спасающихся от насилия и голода, мучавших в те годы Юго-Восточную Азию, перебрались в Сиам, чтобы возродить его сахарную промышленность^53. Епископ Жан-Батист Паллегуа, служивший в Сиаме в должности апостольского викария, писал о десятках сахарных плантаций, которыми там владели китайцы. Он вспоминал, что в одном из таких поместий видел двухвалковые дробилки из железного дерева и два огромных сарая, в которых примерно двести работников изготавливали потрясающий белый сахар^54. К концу 1850-х годов сахар стал главным продуктом сиамского экспорта, ежегодные объемы которого на рынках от Северной Америки до Германии составляли около двенадцати тысяч тонн. Интересно, что таких цифр удалось добиться, используя простые традиционные мельницы, ведь первые дробилки на паровой тяге появились в Сиаме лишь несколько лет спустя – в 1860-х годах. Таким образом, китайский сахар сохранял популярность на мировом уровне даже после того, как промышленная революция существенно изменила облик мирового сахарного производства^55.

Европейцы довольно высоко оценивали работу китайских сахароделов. Пьер Пуавр был впечатлен китайскими мельниками, увиденными им в Кохинхине, а также теми объемом и качеством сахара, который они изготавливали по намного более выгодной цене, чем производители в странах Карибского бассейна. Это заставило Пуавра прийти к выводу, что свободный рабочий может произвести вдвое больше сахара, чем раб в Новом Свете, и потому в 1749 году он выступил за ввоз китайских работников и ремесленников на Маврикий^56. Другое поместье с китайскими рабочими в 1777 году организовал на западе Суматры Генри Ботэм, плантатор, изначально пытавшийся сколотить состояние в Вест-Индии, но глубоко расстроенный теми унижениями, которые ему пришлось наблюдать в отношении рабов. Его эксперимент привлек много внимания – помимо прочего, им заинтересовался комитет британского парламента, в котором тогда шли дебаты об отмене рабства. Ботэм был приглашен на заседание парламента, где похвалил китайские артели и подтвердил их способность прилежно работать без надзора – совсем не так, как рабы в Вест-Индии^57.

Вскоре после того, как Ботэм организовал плантацию на Суматре, Британская Ост-Индская компания позвала китайских сахароделов на Пинанг – остров неподалеку от Малакки, недавно приобретенный ею. Вскоре примерно две тысячи китайских мигрантов (вероятно, из провинции Гуандун) уже трудились на полях и обрабатывали сахарный тростник в прочных и удобных каменных сараях, а после каждого сезона помола возвращались домой с полными карманами денег^58. Число рабочих все возрастало, и вскоре они перебрались с Пинанга на Малакку, осушили болота в провинции Уэлсли и начали возделывать сахар там.

Конечно же, этот пример Британии подали голландцы. Едва ступив в 1596 году на яванскую землю, они сразу поняли, какую огромную выгоду могут принести их новорожденной торговой империи китайские сахароделы. На рынке провинции Бантен, расположенной на западной оконечности острова, они увидели сахар, а в городе под названием Джакарта – китайские мельницы, на которых делался арак – похожий на ром напиток, изготавливаемый из забродившего сока сахарного тростника^59. Не теряя времени, Голландская Ост-Индская компания внедрилась в местную сахарную торговлю. Она стерла с лица земли древнюю Джакарту, заменив ее своей азиатской столицей – Батавией, и вскоре первые пятьдесят тонн сахара отправились с берегов Явы в Амстердам. Этот сахар изготавливали в областях к югу от Батавии, выделенных чиновниками Ост-Индской компании для китайских помольщиков тростника. К началу XVIII века сахар для Голландской Ост-Индской компании изготавливали уже по всему северному побережью Явы, и наряду с кофе он стал одним из главных товаров, которыми торговала Голландия после того, как сократилась ее прибыль от продажи специй.

Вышеописанное производство сахара на Тайване в каком-то смысле являлось следствием китайско-голландского сотрудничества на Яве. В 1636 году губернатор Тайваня, назначенный на эту должность Голландской Ост-Индской компанией, призвал жителей материкового Китая эмигрировать на Тайвань, пообещав им освобождение от налогов на четыре года и право владения землей на острове. Донесение этой вести на материк было поручено Су Мингану, предводителю китайской общины в Батавии – столице голландских владений на Яве. Он был уроженцем провинции Фуцзянь и близким другом основателя Батавии генерал-губернатора Яна Питерсзона Куна. В 1636 году Су Минган продал свой роскошный особняк в Батавии, чтобы организовать на Тайване сахарные плантации, а также взять на себя обязанности посредника Голландской Ост-Индской компании в провинции Фуцзянь, в чем он, судя по всему, не добился большого успеха. Тем не менее, 1640-е годы были ознаменованы непрерывным притоком на остров мигрантов, мельниц и досок для ящиков, в которых хранился сахар^60. Проблема заключалась в эксплуатации, которой прибывающие мигранты подвергались со стороны китайских торговцев, организовавших производство сахара на Тайване и взимали чрезмерные процентные ставки за свои ссуды. Последней каплей стала жестокая засуха, случившаяся в 1652 году: работники плантаций подняли бунт, жестоко подавленный голландцами, убившими от 2500 до 4000 плохо вооруженных мятежников. Еще один бунт был поднят китайцами в 1661 году, когда на Тайвань вторгся Чжэн Чэнгун, известный европейцам как Коксинга. В этом вторжении китайцы сразу увидели возможность избавиться от своих голландских угнетателей^61.

В очередной раз голландцам пришлось признать, что попытка положиться на китайских дельцов и мигрантов была подобна попытке прокатиться на тигре верхом. В то же время производство сахара к югу от Батавии намного превосходило запросы Голландской Ост-Индской компании, оставившей за собой исключительное право его покупки. Батавия продолжала привлекать так много китайцев, что местные голландцы все сильнее начинали тревожиться. Слухов о заговоре, замышляемом китайскими мигрантами, было достаточно, чтобы привести голландцев в настоящее бешенство, результатом которого стала печально известная резня, устроенная в Батавии в 1740 году.

Тем не менее это страшное деяние не положило конец производству китайского сахара на Яве: спустя тридцать лет объемы продукции не только восстановились, но и достигли рекордно высокого уровня – от четырех до пяти тысяч тонн, – и могли бы стать еще больше, если бы сахароделам не пришлось столкнуться с нехваткой природных ресурсов, вызванной истощением почвы и недостатком древесины на острове^62.

Азиатский сахар преодолевает океан

Европейские торговые компании играли второстепенную роль в азиатском мире производства и торговли сахаром, но эта роль была прибыльной, поскольку его продажа и потребление достигали в Азии довольно крупных масштабов. Особенно активное участие в этой торговле принимала стремительно растущая Голландская Ост-Индская компания, превратившаяся в мультинациональное торговое предприятие, для которого европейские рынки уже не были столь важны. Небольшая доля азиатского сахара доходила и до Европы, но по большей части тот сахар, который брали на борт голландские корабли, не попадал на европейские рынки, где его очень ждали, а обменивался в других частях света на различные товары: сначала – на специи, а потом – на чай и костяной фарфор. Голландская Ост-Индская компания имела возможность поставлять сахар разного качества для разных рынков. Например, низкокачественный бенгальский сахар она привозила в Японию, в то время как в Сурат приходили корабли с высококачественным сахаром, изготовленным китайскими помольщиками в окрестностях Батавии^63.

Персия была еще одним крупным и важным рынком и для Голландской, и для Британской Ост-Индских компаний, совместно перевозивших сотни тонн кхандсари из Бенгалии и позже – сахара из Батавии. Но их вовлеченность оказалась временной, и в течение XVIII века продажи сахара, осуществляемые Голландской Ост-Индской компанией в районе Красного моря и Персидского залива, сократились, открывая дорогу торговцам из Гуджарата в западной Индии. Они перевозили не только растущие объемы сахара из собственной глубинки и из Бенгалии, но и сахар, производимый на Яве и даже на Филиппинах. Корабли под самыми разными флагами выгружали свой сахар в Бендер-Аббасе, у самого входа в Персидский залив, а потом шли в Басру^64.

Растущие объемы сахара также поставлялись во многие шербетные (лимонадные) дома, существовавшие во всех крупных городах Османской империи. Некоторые из таких городов, например Багдад, были настоящими мегаполисами с населением более чем в полмиллиона жителей^65. Тем временем французские торговые дома, особенно те, что располагались в Марселе, привозили карибский сахар в Смирну, Измир, Стамбул и Алеппо, а к концу XVIII века – и в Персию, куда он попадал вместе с сахаром из Индии и Египта. Бóльшая часть карибского сахара, вероятнее всего, представляла собой мусковадо (тростниковый темный сахар с большим содержанием патоки), который был намного дешевле, чем египетский сахар высокой степени очистки. Цена имела значение, поскольку сахар становился все более востребованным в связи с растущим потреблением кофе^66. В то же время русские рафинадные заводы экспортировали обработанный карибский сахар вглубь Центральной Азии. Его высоко ценили богатые покупатели, что позволяло ему конкурировать с сахаром, прибывающим с караванами из Индии^67.

На рубеже XVIII–XIX столетий азиатская сахарная торговля уже не занимала в исторических записях столь же заметного места, как ведущаяся в то же время атлантическая торговля, но сохранившиеся свидетельства позволяют нам утверждать, что ее роль не ослабилась. Например, экспорт сахара из Индии в США, Великобританию, Персию и Аравию к 1805 году составлял примерно двадцать тысяч тонн. Пятнадцать лет спустя из одной лишь Калькутты примерно 12 800 тонн шло в Австралию и в такие далекие порты, как Кейптаун, а семь тысяч тонн – в Великобританию^68. Помимо Ямайки и Кубы, ни один из карибских островов не экспортировал в то время свыше десяти-пятнадцати тысяч тонн. В дополнение к возрастающим объемам, предназначенным для рынков Европы и США, сахар в значительных количествах перевозился из Бомбея в многочисленные порты, расположенные вдоль западного побережья Индийского океана, и дальше – к берегам Красного моря, откуда персидские купцы довозили его до Туркменистана на севере, а арабские торговцы – до Мозамбика на юге^69.

В оживленном порту Бомбея сахар в начале XIX века с точки зрения стоимости был самым главным предметом торговли. Так же обстояли дела и в Камбее, расположенном на территории современного Гуджарата, где ежегодный импорт сахара различной степени очистки мог составлять до двенадцати тысяч тонн^70. Сахар, прибывающий в Бомбей, поступал не только из Бенгалии, но и из Китая – примерно 6600 тонн в 1805 году – и продавался вдоль Малабарского берега. Мадрас и Калькутта и сами экспортировали значительный объем сахара самого разного качества – и в то же время импортировали высококачественный леденцовый сахар из Китая и часть сахара из Батавии^71. Сколь бы странным ни казался характер этой торговли, идущей крест-накрест, она прекрасно удовлетворяла потребности самых разных покупателей, предпочитавших сахар разной степени очистки и производства – китайского или индийского.

«Сахарные пояса» юго-восточного Китая с легкостью обеспечивали ему широкую торговлю по земле и морю. В начале XIX века британские и американские корабли ежегодно закупали несколько тонн сахара в Кантоне, а в 1831 году Британия приобрела там целых 7500 тонн^72. Китайские торговцы поставляли свой сахар на рынки, расположенные далеко на западе, например в Яркенде, лежащем на границе Гималайских гор. Пинанг, Батавия и Кохинхина экспортировали сахар, изготовленный китайскими помольщиками, в Индию, в том числе в гавань Калькутты. В еще одну новую торговую точку – Сингапур – шли корабли с китайским сахаром из Сиама, Кохинхины и, вероятно, Батавии. Оттуда торговцы везли сахар вдоль восточного побережья Малайского полуострова к архипелагу Сулу, что находился к северу от Борнео. Наконец, через Бомбей китайский сахар достигал самых отдаленных областей Центральной Азии^73.

До последних десятилетий XIX века экспорт сахара из юго-восточного Китая, Тайваня, Сиама и Индии продолжал процветать. Тайваньский экспорт достиг небывалых высот благодаря растущему спросу в Японии, в Австралии, на рафинадных заводах в Гонконге и даже в Калифорнии^74. В 1854 году на Тайване была основана американская фирма Robinet&Co. – первое западное предприятие со времен изгнания с острова Голландской Ост-Индской компании. Фирма экспортировала сахар в Калифорнию до тех пор, пока Клаус Шпрекельс, ведущий специалист по рафинированию в Сан-Франциско, не построил в 1870-х годах свою собственную плантаторскую империю на Гавайях. В некоторых районах провинции Гуандун в юго-восточном Китае 90 % экспорта приходилось на сахар – не в последнюю очередь благодаря тому, что в некоторых приморских городах появились современные сахарные заводы. Знаменитая гонконгская торговая компания Jardine Matheson, имеющая офисы в различных городах Китая и в Японии, в 1869 году открыла рафинадный завод в Хуанпу и несколькими годами позже еще один, в Шаньтоу (Сватоу), а также построила третий завод в Гонконге, где к тому времени влиятельная фирма Butterfield&Swire Taikoo уже создала свой гигантский рафинадный комплекс. Так китайский сахар, покупаемый у крестьян, но все чаще проходящий очистку на промышленных предприятиях, сохранял конкурентоспособность на мировом рынке до самого конца XIX столетия^75.

2. Сахар идет на запад

Полторы тысячи лет назад, когда искусство изготовления сахара проникло из Индии на восток – в Китай, – оно распространилось и на запад – вначале в Персию, а оттуда – в Месопотамию, к восточным берегам Средиземного моря и далее в Египет. С VIII века, когда сахар попал в дельту Нила, его культивация постепенно двинулась вдоль реки и охватила весь Верхний Египет. Двести лет спустя Египет был главным поставщиком сахара и для мусульманских, и для христианских стран. Тысячи мелких землевладельцев выращивали сахарный тростник, как правило, наряду с другими культурами. Под него были отведены тысячи гектаров, каждый из которых ежегодно мог приносить от одной до двух тонн сахара-сырца. Воду для возделывания брали из Нила, а когда река мелела, волы вращали водяные колеса, приводя в движение оросительные каналы. Грязевые плотины, образующие свод вокруг полей сахарного тростника, служили защитой от мышей^1.

Когда сбор тростника заканчивался, египетские крестьяне относили его или к чиновнику халифа (позже – султана), или прямо к назначенному правительством владельцу отжимного пресса^2. Египетские сахарные мельницы – одни из древнейших мельниц, подробные описания которых дошли до наших дней. На самом деле они были идентичны оливковым мельницам, которые использовались еще с античных времен и оснащались горизонтально расположенным нижним камнем, на котором вертикально располагался еще один, поворачиваемый при помощи тягловой силы, вращающей горизонтальный брус. Поскольку такие орудия не могли давить целые стебли, тростник сперва приходилось чистить и резать на мелкие кусочки. Получившийся в процессе отжима жмых сгребали в корзины и ставили под каменный вал, чтобы выдавить остатки сока, который потом, перед кипячением, процеживался через кусок ткани. Получавшуюся в результате сахарную массу клали в конусы с маленькими дырочками сверху и переворачивали, позволяя вытечь мелассе. Возможно, что изначально такой способ получения сахара появился в Персии, а затем был усовершенствован в Египте. Кроме того, перевернутые конусы покрывали слоем влажной грязи, которая оказывала такой же эффект, как глина или водоросли у китайских и индийских сахароделов, – стекающая с них вода способствовала отделению мелассы. На городских рафинадных заводах полученный сахар растворяли в воде, смешанной с молоком и яичным белком, таким образом очищая его^3.

В крупных египетских городах стояли десятки заводов, служивших для производства белого сахара, имеющего повсеместную и очень высокую ценность. Караваны из сотен верблюдов, везущие до полутора сотен тонн сахара, отправлялись из Египта в другие области арабского мира^4. Эта торговля зиждилась на мастерстве искусных сахароделов и в особенности на Карими – влиятельной торговой сети, состоявшей в основном из мусульман, но также включавшей в себя и несколько евреев. Зачастую оставаясь выходцами из довольно скромных семей, Карими, которых историк Элияху Аштор изобразил настоящими буржуа, сперва контролировали торговлю специями и рабами, а потом занялись и торговлей сахаром, иногда даже покупая или организовывая свои собственные сахарные заводы^5. Их сеть расширялась вместе с производством сахара в Египте, а затем – вместе с территориальными завоеваниями султанов-мамлюков, пришедших к власти в XIII веке. При мамлюках высококачественный сахар, и так уже в изобилии производившийся в долине и дельте Нила, начали изготавливать на востоке средиземноморского побережья и в Иорданской долине.

С приходом крестоносцев в Левант (восточное побережье Средиземного моря) начался двухсотлетний период, сыгравший ключевую роль в знакомстве Европы с сахаром – до этого момента он почти не был известен в христианском мире. Рыцари Тевтонского ордена, тамплиеры и госпитальеры отбирали поля сахарного тростника у мусульман возле Триполи (территория современного Ливана) и в Тверии (территория современного Израиля). Они быстро превратили сахар в источник крупных доходов и обеспечивали с его помощью свои ордена, созданные римским папой для похода на Иерусалим. Кроме того, госпитальеры использовали сахар при лечении своих пациентов^6.

Госпитальеры и тамплиеры расширили производство сахара в Леванте и Иорданской долине, заставили пленных мусульман работать на полях и усовершенствовали промышленную технологию его изготовления. Вода подавалась к водяным колесам по каналам с достаточной скоростью и в достаточном объеме, чтобы вращать тяжелые жернова. Вместо того чтобы класть изломанные стебли в мешок и вновь помещать их под вал, как делали в Египте, раздавленный тростник отправляли в особое помещение, под пресс, позволяющий получать из жмыха еще больше сока. Затем сироп кипятили в больших медных котлах, до тех пор, пока он не кристаллизовался, и клали кристаллы в уже прекрасно знакомые нам конические горшки. Множество таких горшков затем были найдены археологами во время раскопок. Им также удалось установить, что крупные сахарные заводы в древности действовали на окраине Акры, или Акко, столицы Второго иерусалимского королевства, основанного крестоносцами в 1192 году^7.

Крестоносцы лишились сахарного производства в Леванте в 1291 году вместе с последними отнятыми у них завоеванными территориями, но это не остановило поставки сахара в Европу. В правление мамлюков экспорт из Египта и зависимых от него стран достиг новых вершин, несмотря на папский запрет на торговлю с мусульманскими народами. Венеция и Генуя или уклонялись от соблюдения этого запрета, или покупали у Ватикана отпущение грехов^8. Мамлюкский султанат вместе с влиятельными египетскими семьями продолжили развивать «сахарный пояс» в Иорданской долине^9. Александрия утвердилась в своем статусе центрального узла, объединяющего торговлю пряностями из областей Индийского океана, торговлю сахаром из Египта и товарами, экспортируемыми из Европы. «Франкские» купцы (итальянцы, французы и каталонцы) вели в Александрии дела под защитой султана, который в 1327 году без колебаний отправил в город армию, чтобы подавить восстание против европейских торговцев, по всей вероятности спровоцированное Карими для подавления иностранных конкурентов^10.

Тем временем Венеция и Генуя нашли других поставщиков помимо Египта. Все больше сахара к ним начинало поступать с Кипра: крестоносцы возделывали там тростник еще с тех пор, как остров завоевал Ричард Львиное Сердце. После того как в 1291 году крестоносцев прогнали из Леванта, остров стал крупным поставщиком сахара на европейский рынок. Многие торговцы из разных итальянских городов заключали свои сделки в кипрской Фамагусте. Короли Кипра из династии Лузиньянов получали от экспорта сахара значительный доход, хотя со временем им пришлось уступить генуэзцам и венецианцам большую часть экономического влияния^11.

Одна из ветвей знаменитой, богатой и влиятельной семьи Корнаро смогла приобрести обширные владения на острове взамен на ссуды, которые она предоставляла Дому Лузиньянов, понесшему неподъемные траты в боях с Мамлюкским султанатом и из-за этого впавшему в долги. В этих владениях, расположившихся неподалеку от деревни Пископи, Корнаро в 1361 году основали большую плантацию^12. К выращиванию и сбору сахарного тростника было привлечено от трехсот до четырехсот работников, что сделало плантацию одним из крупнейших агропромышленных предприятий Европы того времени. Археологи воссоздали сложно устроенные водяные мельницы, работавшие на Кипре. Сердцем такого комплекса была центральная мельница, получавшая воду из акведука, который заканчивался напорным каналом, приводящим в движение водяное колесо. После помола на классической мельнице с жерновами раздавленный тростник вновь отжимали уже на другой, водяной мельнице, где поворачивались два меньших камня с горизонтальным верхним жерновом. Как и крестоносцы в Акко, Корнаро очищали свой сахар на месте, для чего они импортировали из Венеции медные котлы^13. Венецианский паломник, посетивший эти владения на пути в Иерусалим, поражался огромным объемам сахара, выходившим с мельницы, которых, как ему казалось, хватило бы всему миру^14.Венецианский путешественник очевидно преувеличивал: процветание кипрских плантаций не мешало торговле сахаром между владениями мамлюков и европейскими торговцами. Несомненно, она получила тяжелый удар, когда в 1348 году «Черная смерть» достигла Египта и унесла жизни от трети до половины населения страны. Многие поля сахарного тростника были заброшены, а сложные оросительные системы обветшали^15. Набеги кочевых пустынных племен нарушили сельскохозяйственный цикл региона, а засухи привели к тому, что водяные колеса остановились. Из шестидесяти шести мельниц, действовавших в сахарном центре Египта, лишь девятнадцать продолжали производить сахар после первой волны чумы. В других областях Египта, где изготавливали сахар, положение было не менее драматичным^16.

Впрочем, производство сахара в Египте восстановилось, и экспорт в Европу снова расцвел после того, как делегация из Венеции и Генуи в 1370 году заключила соглашение о перемирии с султаном Каира. Ватикан даровал европейским купцам папское разрешение на торговлю с Каиром и Сирией – привлекательным источником дохода для церкви. Мамлюкские правители по-прежнему благосклонно относились к европейским торговцам, некоторые из которых даже научились бегло говорить по-арабски. Коги – корабли, способные преодолевать большие расстояния и располагавшие более просторными трюмами, чем галеры, – придали этой торговле дополнительный импульс. Благодаря ним торговые отношения генуэзцев с Александрией затмили торговлю всех прочих европейских наций; кроме того, эти торговые отношения, использующие для перевозки товаров коги, были напрямую связаны с Англией и Фландрией, откуда в Левант привозили белье. Именно в эти годы генуэзские купцы заложили основу для своей экспансии в страны Атлантики^17.

Эта экспансия последовала за перемещением производства в сторону западного Средиземноморья, произошедшего в результате серьезного упадка в жизненно важной сахарной экономике мамлюков в XIV столетии. Тюрко-монгольские отряды Тамерлана вторглись в Иорданскую долину и в 1401 году разрушили великий Дамаск. Тем временем изменения климата привели к новым засухам, а вернувшаяся чума резко сократила объем сельскохозяйственного производства. В попытке укрепить свои пошатнувшиеся доходы путем создания монополий (в том числе и на сахар), мамлюкские султаны ликвидировали независимых торговцев и производителей сахара, тем самым лишившись энергичной «сахарной буржуазии»18. Когда-то процветающая сахарная экономика Ближнего Востока потерпела крах, и, несмотря на то что египетская сахарная промышленность вновь восстановилась в XVI веке, торговля сахаром с христианским миром закончилась^19.

Раскопки завода по очистке сахарного тростника. Куклия-Ставрос, Кипр. В конце XIII и в XIV веке средиземноморский остров был крупным производителем тростникового сахара, достигавшего Европы благодаря итальянским купцам

Разрушение, произведенное «Черной смертью» и вторжением Тамерлана, имело ключевое геополитическое значение, поскольку возвещало об отделении Европы от азиатской сахарной экономики^20. Европейские торговые дома начали расширять существующие зоны сахарного производства и искать новые. Венецианцы пытались культивировать сахарный тростник на Крите, в Королевстве Кандия, славившемся экспортом зерна и вина, но сахар там так и не прижился. Напротив, старые места производства сахара, основанные столетия назад еще мусульманами, были возрождены с более заметным успехом. В результате арабских завоеваний в западном Средиземноморье в VII веке производство сахара распространилось по западному Магрибу, проникнув в Испанию и на Сицилию. По тому же пути технология, созданная в Персии и Египте, пришла на Пиренейский полуостров^21. Небольшие количества сахарного тростника выращивали, например, в андалузском мусульманском королевстве Гранада, где он служил источником дохода для местных правителей, построивших знаменитый дворец Альгамбра. Генуэзские купцы распространили товары, экспортируемые из портовых городов Гранады, на все еще небольшом, но быстро развивающемся европейском рынке^22. На восточном побережье Испании, в королевстве Валенсия, установился процветающий «сахарный пояс», обеспечивающий рынки южной Франции и даже южной Германии.

Еще одним важным производителем сахара стала Сицилия. В XIII веке Фридрих Барбаросса, прославленный немецкий император и крестоносец, державший на Сицилии свой двор, возродил на острове уже угасающую культивацию тростникового сахара, начатую там арабами тремя столетиями ранее. Для этого он нанял сирийских сахароделов, поскольку, лично принимая участие в крестовом походе, своими глазами видел, насколько изощренного уровня достигло производство сахара в Леванте^23. Скромное производство сахара на Сицилии получило новую жизнь, когда упадок египетской сахарной промышленности побудил богатых сицилийцев делать крупные вложения в свои сахарные поместья. Поднялись акведуки, позволяющие орошать поля и обеспечивать водяную энергию для помола на значительном расстоянии от берега^24. На мельницах использовали те же самые жернова, при помощи которых выжимали масло из олив еще со времен Римской империи. Известные как siculi trapetum, они применялись по всему Средиземноморью. Поскольку на Сицилии не хватало рабочих для возделывания и измельчения тростника, землевладельцы привозили работников из самых разных уголков мира – даже с территории современной Албании^25.

Если в Египте, Леванте и на Кипре сахар был ничем не хуже производимого в Китае и Индии, в западном Средиземноморье он при своей низкой цене был и на порядок менее качественным^26. Для перевозок на галерах это представляло немалую проблему, поскольку неочищенный сахар, производимый в Средиземноморье, занимал примерно вдвое больше места, чем очищенный, из-за чего его транспортировка на дальние расстояния становилась непомерно дорогой. Впрочем, коги позволили превратить в выгодный бизнес доставку сравнительно неочищенного сахара на очистительные заводы северной Италии, северной Европы и в, частности, Антверпена. К середине XV века, всего через несколько десятилетий после краха египетского «сахарного пояса», эти корабли также начали привозить сахар в Европу сахар с Мадейры. Началась Атлантическая эра.

Закат Средиземноморья

Путь Европы к тому, чтобы стать центром мирового капитализма, берет начало в Средиземноморье, и в этой капиталистической симфонии сахар взял на себя роль первой скрипки. Вместе с тем история сахара показывает, что европейский капитализм зародился как часть намного более обширной евразийской системы. От Шаньтоу до Сурата и от Каира до Антверпена купцы загружали свои корабли или караваны все возраставшими объемами сахара. В международную сахарную торговлю вовлекались купеческие сословия из Китая, Индии, Египта и испанской Малаги. Эта торговля преодолевала религиозные различия и даже наполняла казну Ватикана благодаря папским разрешениям на торговлю сахаром и продаже отпущения грехов за нее же. Торговые отношения между Персией, Египтом и Левантом с одной стороны и Венецией, Генуей, иными европейскими городами с другой стороны процветали до начала XV века. Упрочнение мастерства сахароделов на Пиренейском полуострове, португальские открытия в Атлантике и генуэзская торговля на дальних расстояниях сыграли ключевую роль в появлении сахара в мире Атлантики.

В XIV столетии на дальних маршрутах, связанных с торговлей сахаром, господствовали влиятельные группы купцов, подобные вышеупомянутым Карими. Чтобы взять под контроль торговые пути, устранить конкуренцию и увеличить выгоду, эти купцы, взявшие на себя роль местной городской буржуазии, постепенно создавали региональные торговые сети – феномен, который будет появляться в истории сахара снова и снова. Представителей важных семей отправляли в заморские порты, чтобы те руководили торговлей сахаром. Семья Хумпис, которая доминировала в торговле сахаром в Валенсии, сделала своей экономической и политической базой Равенсбург, но в то же время присутствовала и в Авиньоне – крупном городе, в котором некоторое время располагался папский престол. Семья Хумпис играла ведущую роль в работе Великой Равенсбургской торговой компании, представляющей собой слияние нескольких семейных групп, распространивших свое влияние в южной Германии^27. Как и представители других, не столь известных торговых сетей, семья Хумпис и их партнеры упрочили свои монополии посредством родственных связей, расширенных и застрахованных при помощи браков.

Тем не менее объединенная экономическая мощь этих семейных сетей не сделала их менее зависимыми от политики и капризов могущественных правителей. Клан Карими испытал на себе их силу, когда под влиянием климатических изменений, чумы и нашествия Тамерлана мамлюки ужесточили экономический контроль над торговлей сахаром. Их торговая политика привела к тому, что экономический центр Европы стремительно сместился от Средиземного моря на север, а растущие объемы сахара направились с Мадейры прямо в Брюгге и Антверпен^28. Португальские и испанские дворы стали главными действующими лицами в новой эре капитализма, направленной в сторону Атлантического океана и пронизывающей его. Великая Равенсбургская торговая компания была распущена, и семья Хумпис осела в глубинке, став аристократами-землевладельцами.

Прямое вовлечение дворов Лиссабона и Мадрида в международное производство сахара и торговлю сахаром было знаком перемен. Из-за высокой коммерческой ценности сахар был товаром геополитической важности. В отличие от зерна, оливкового масла и вина, его очистка и продажа жестко контролировалась правящими элитами, которые, несмотря на свою власть, сохраняли зависимость от торговых сообществ, обеспечивавших им капитал и доступ к отдаленным торговым точкам^29. Так, во времена правления мамлюков султаны Египта сотрудничали с Карими и франкскими купцами, государства крестоносцев – с венецианцами и генуэзцами, мусульманское королевство Гранада – с Генуей, а королевство Валенсия – с Великой Равенсбургской торговой компанией. Генуэзские купцы помогли спастись принцам Насридов, а венецианская семья Корнаро даже обрела королевскую власть над Кипром благодаря своим финансовым связям с правителями острова – Домом Лузиньянов. Точно так же испанские и португальские христианские короли знали, что только заручившись финансовой поддержкой Флоренции и Генуи, они смогут развить сахарную промышленность на Мадейре и Канарских островах и отгружать сахар в порты Фландрии^30. На Канарских островах португальцы и генуэзцы, за которыми следовали каталонцы и флорентийцы, поддерживаемые Вельзерами и Фуггерами – могущественными банкирами из Аугсбурга – подали пример как владельцы сахарных участков. И хотя сами фламандские купцы не владели участками на Канарских островах, их корабли свободно заходили в местные порты и загружались там сахаром^31.

В отличие от Индии, Китая и Египта, производство сахара в христианских королевствах предполагало не труд отдельных крестьян, а эксплуатацию крупных поместий. Движущей силой этой отрасли было тесное сотрудничество между купцами и правителями, и в непрестанном поиске плодородной земли и воды выращивание сахара потеснило сельскохозяйственные культуры и виноградарство. Самые могущественные деятели средневекового христианского мира сошлись в борьбе за драгоценные природные ресурсы, зачастую приводящей к вмешательству царских особ и даже папы римского. Так, самому понтифику пришлось разрешать конфликт, возникший между тамплиерами и госпитальерами, которые управляли земельными участками возле Акры и соперничали за воду, необходимую для работы мельниц и возделывания сахарного тростника^32. На Кипре семье Корнаро, имеющей фамильные владения возле деревни Пископи, приходилось яростно бороться с госпитальерами с соседней плантации за воду из близлежащей реки. В результате этого противостояния была уничтожена часть сахарного тростника, принадлежащего венецианцам, что, должно быть, спровоцировало кризис в отношениях между королем из дома Лузиньянов и его венецианскими спонсорами^33.

В христианских средиземноморских сахарных поместьях мельницы строились непосредственно в самом поместье, а производство зависело от завезенных работников – опять же, в отличие от материкового Китая и Индии, где мельницы привозили на поля, а не возводили на месте. На Мадейре мелкие землевладельцы выращивали сахарный тростник для капиталистов, владевших мельницами, но со временем последние вытеснили первых в борьбе за сокращающиеся природные ресурсы^34. На Канарских островах, где источники воды были довольно скудными, испанское правительство, стремившееся превратить обретенную в ходе завоеваний колонию в центр сахарного производства, отказалось отдавать землю с доступом к воде капиталистам, не имеющим средств на постройку мельницы.

Крупные земельные наделы, имеющие доступ к воде, должны были гарантировать владельцам сохранение юрисдикции над рекой от ее источника и до самого моря^35. Сахарный капитализм повлек за собой неустанную борьбу за ресурсы, которая, как правило, заканчивалась подчинением или изгнанием мелких землевладельцев, а также объединением полей и мельниц. Он зародился в бассейне Средиземного моря, перешел на восточные острова Атлантики и достиг наиболее радикальной формы на маленьких островах Карибского моря. В отличие от нематериковых китайских сахарных плантаций, также практикующих объединение поля и мельницы, в средиземноморском регионе и на восточных атлантических островах основной движущей силой такого объединения стала конкуренция за скудные природные ресурсы – и в особенности за воду.

Карибский комплекс сахарных плантаций, столь часто называемый революционной главой в истории европейского капитализма, своими корнями глубоко уходил в эту более древнюю средиземноморскую капиталистическую форму производства сахара, при которой мельница, стоявшая на плантации, являлась центральным звеном, монополизировавшим природные ресурсы и нанимавшим свою собственную рабочую силу. Карибские плантации были итогом многовековой передачи знаний. Сахароделы проделывали путь из Египта и Сирии на Кипр и Сицилию, откуда их знания и искусство проникали в Валенсию и достигали Мадейры. Португальские специалисты по обработке сахара научились своему искусству у мусульман Андалусии и привезли его на Мадейру и Канарские острова. Вместе с технологией передавалась и терминология: сицилийское слово trapetto (мельница для помола олив) превратилось в валенсийское trapig, а впоследствии – в trapiche, распространенное в атлантических владениях Испании и Португалии^36.

Если говорить о технологиях, то основные черты атлантической сахарной промышленности прежде уже были развиты на средиземноморских островах. Археологи смогли воссоздать процесс работы сахарных заводов на Кипре благодаря описанию карибских плантаций, дошедшему из XVIII века^37. Акведуки и системы каналов увеличивали сдавливающую силу водяных мельниц, а удобрения применялись на полях сахарного тростника по всему бассейну Средиземного моря, от Египта до Сицилии, Андалузии и Канарских островов^38. В Египте, где уже к началу XIV века почти не осталось деревьев, в качестве топлива использовали пальмовые листья, багассу (высохший раздавленный сахарный тростник) и в особенности солому. Такой материал, играя роль альтернативного топлива, позволял сберечь рощи, риск потери которых очень беспокоил мамлюков – правителей Египта^39.

Таким образом, в средиземноморском и атлантическом производстве сахара наблюдается существенная преемственность. Совпадает и их история: до конца XVIII века рост производительности в сахарной промышленности оставался медленным и постепенным процессом; затраты на транспортировку были высокими, и поэтому экологически и климатически уязвимые регионы с давней традицией производства сахара продолжали выращивать тростник дольше, чем того можно было бы ожидать. Несмотря на серьезные природные ограничения и стремительный рост производства сахара в Бразилии, предприятия на Канарских островах и Мадейре продолжали делать сахар на протяжении всего XVI века^40. В Египте производство сахара оживилось в XVIII веке, причем по своему качеству он по-прежнему мог конкурировать с карибским. Точно так же производство сахара продолжалось вдоль южного побережья Испании и на Кипре, хотя по сравнению с египетским его роль была незначительна^41.

Настоящий разрыв между системами производства сахара в Средиземноморье и Атлантике произошел из-за торговли африканскими рабами. Рабство на плантациях Средиземноморья оставалось скорее исключением, чем правилом, даже после того как волны «Черной смерти» вызвали серьезный недостаток рабочей силы. После разрушительного восстания, поднятого в IX веке тысячами порабощенных восточных африканцев, возделывавших сахарный тростник и поддерживавших оросительные каналы в дельте Евфрата, риск помещения больших групп рабов на поля стал слишком очевидным. На египетских тростниковых полях и мельницах, что было мудро, не использовался рабский труд, и на самом деле в рабах даже не было необходимости^42.

Крестоносцы отправляли на свои тростниковые поля военнопленных, но лишь как дополнительную рабочую силу. На Кипре трудились прежде всего свободные или подневольные рабочие, хотя в более поздние времена Черная смерть, должно быть, вынудила поместья прибегнуть к рабскому труду на более систематической основе^43. В Марокко крестьян заставляли выращивать сахарный тростник и работать на мельницах, но рабский труд как таковой, судя по всему, там не использовался. В Валенсии рабов можно было встретить на полях, но они никогда не были преобладающей рабочей силой^44. На восточных атлантических островах рабство тоже никогда не лежало в основе сахарных плантаций. На Мадейре и на Канарских островах тростник по-прежнему выращивали мелкие землевладельцы и арендаторы-издольщики, а труд африканских рабов иногда использовался на мельницах. Только на Сан-Томе, необитаемом острове неподалеку от побережья Западной Африки, труд африканских рабов применялся в XVI веке на сахарных плантациях примерно так же, как на американском континенте^45.

От лекарства до деликатеса

История белого кристаллического сахара началась в царских дворцах. Когда же сахар достиг широких масс, он, как правило, использовался в качестве лекарственного ингредиента^46. Так произошло в Индии, Персии, Китае, Египте, а впоследствии и в Европе. Средневековые фармакопеи и инвентарные описи аптек восхваляли сахар и в персидском, и в христианском, и в мусульманском мире. Вера в исцеляющую силу сахара запечатлелась в учениях грека Галена, жившего во II веке нашей эры и считавшего сахар одним из способов уравновесить состояния нашего тела. Благодаря культивации сахара его медицинская философия распространилась на запад, а на восток – в Китай – она попала через контакты китайцев с арабами^47. Европа познакомилась с ней через очень авторитетный медицинский сборник греческого врача Павла Эгинского, составленный в VII веке, а также через арабский мир – благодаря трудам Авиценны и Константина Африканского^48.

К тому моменту в Европе уже знали, что мед помогает при тяжелом кашле, и поскольку в чистом виде сахар еще слаще, чем мед, его стали считать еще и более полезным. Более того, поскольку человеческое тело легко впитывает сахар, сахарную воду использовали при лечении хронической диареи. Наряду с сахарной водой сиропы, а также конфитюры стали лекарственными средствами, широко используемыми для облегчения болей в животе и респираторных заболеваний^49. Сахар щедро применялся в госпиталях в арабском мире от Каира до Пиренейского полуострова, и, конечно же, госпитальерами в Иерусалиме. Вильгельм Тирский, летописец крестовых походов, в конце XII века описывал сахар как «весьма необходимый для здоровья людей»50. Несомненно, он имел в виду способность сахара спасать жизни людей при серьезных проблемах кишечника. Во время странствия по Месопотамии в XVII веке французский врач Бартелеми Карре пришел к выводу, что шербеты – лимонады из розовой воды, лайма и граната – лучшее лекарство против инфекций, вызванных загрязненной водой^51. В его опыте нет ничего необычного, поскольку путешественники всегда встречаются с новыми бактериями и вирусами, к борьбе с которыми их организм оказывается неприспособлен. В Индии, Центральной Азии и арабском мире из сахарной воды, или розовой воды, постепенно стали делать напитки, ставшие предшественниками лимонада. Изначально они ценились только как источники наслаждения и были доступны лишь самым богатым и могущественным людям, но со временем потребление сахарной воды достигло широких масс. Смешанные со льдом, шербеты превратились в сорбеты, и в Италии их готовили уже в XVII веке^52. Поданные к столу сладкие деликатесы свидетельствовали о высоком статусе хозяина дома и стали неизменным элементом королевских аудиенций и дипломатических приемов. Например, в Персии никакой церемониальный въезд или отбытие великого правителя не обходилось без сладостей^53.

Впрочем, самым причудливым применением сахара было изготовление скульптур, для которых он служил прекрасным строительным материалом. Европейские путешественники, посещавшие Китай в XVI веке, сообщали, что высокие сановники выставляли сахарные скульптуры на своих пирах^54. В Египте халифы и их преемники, мамлюкские султаны, приказывали выставлять сахарные скульптуры, украшавшие их пиршественные залы, во время исламских праздников. Например, халиф из династии Фатимидов в конце рамадана организовал на улицах Каира процессию с диорамой из семи замков и 152 фигур, сделанных из литого сахара-рафинада. Мамлюки тоже любили демонстрировать свое сахарное богатство, иногда столь хвастливо – как на свадьбе сына султана в 1332 году, – что это встречало неодобрение со стороны влиятельных каирских улемов. Османские правители в Стамбуле выставляли сотни подобных сахарных скульптур при своем дворе – скорее всего, эту практику они переняли у своих предшественников-византийцев^55.

Европейские принцы последовали этой традиции. Правитель Перуджи украсил свой свадебный пир роскошными скульптурами животных, сделанными из сахара. Наверное, еще более захватывающими были скульптуры на прощальном банкете Екатерины Медичи перед ее свадьбой с королем Франции Генрихом II, а когда их сын, Генрих III, в 1574 году посетил Венецию, его принимали с не меньшими роскошью и сахарными украшениями, ставшими плодом совместной работы архитектора и аптекаря. К этому времени началось производство сахара в Атлантике, и искусство создания сахарных скульптур распространилось на север, а также на запад Европы. Великолепие этого искусства было отмечено Брюссельским двором на свадьбе Алессандро Фарнезе и португальской принцессы Марии, сыгранной в 1565 году^56.

Пьер Поль Севин. Пиршественный стол с трилистниками, устроенный для кардинала Леопольдо Медичи (1667) изображает сахарные скульптуры, украшающие стол аристократа. Украшение стола при помощи литого сахара-рафинада на протяжении веков было светской практикой, распространенной в кругах европейских, средиземноморских и китайских сановников

Потребление сахара вышло за пределы аристократического круга сперва в Китае и Индии, а затем в Египте, где тростниковый сахар выращивался еще с XII века. Когда Ибн Баттута, ученый и исследователь из берберского Магриба, о котором мы упоминали в первой главе, в XIV столетии посетил Китай и Египет, он уже встречал сахар на городских рынках. Возможно, он даже видел, как каирские торговцы вывешивают на витринах своих лавок всевозможные сахарные леденцы за два месяца до начала праздника Рамадан и не спешат убирать их вплоть до его торжественного окончания, Ид аль-Фитра^57.

В то время в северной Европе сахара практически не было. В 1226 году английский король Генрих III попросил мэра Уинчестера приобрести для него три фунта сахара в Александрии, «если только удастся его получить». Пятьдесят лет спустя импорт из Египта и Леванта и с Кипра значительно вырос, и сахар начал поступать в богатейшие дома Англии килограммами^58. Со временем увеличивающиеся объемы сахара достигли северной Европы через венецианских, генуэзских, флорентийских и равенсбургских купцов^59. Европейские аристократы начали жадно потреблять сахар, заставивший, в частности, правителей из династии Габсбургов страдать от болезненного кариеса^60. У королевы Англии Елизаветы I к концу жизни были черные зубы, что, согласно сообщению немецкого посла при ее дворе, было прямым результатом потребления сахара. К тому времени уже было известно, как сахар влияет на зубы, и французский аптекарь Феофил де Гарансьер, который большую часть жизни работал в Англии, назвал сахар проклятием, которое было бы лучше отправить обратно в Индию^61.

У европейцев, не имеющих королевских кровей, кариес, по-видимому, тоже начал появляться в XVI столетии. Во время путешествий Колумба через Атлантический океан едва ли пять тысяч тонн сахара ежегодно достигало европейских рынков, но в следующем веке этот объем утроился, а к началу XVIII века Европа импортировала примерно шестьдесят тысяч тонн сахара^62. Сколь бы малым ни было это количество по сравнению с производством в материковом Китае, Бенгалии и Пенджабе, оно все же имело значение, если учесть, что общее население Западной Европы было намного меньше, чем население Китая и Индии. Но даже в XVIII столетии для большей части Европы сахар еще не был чем-то обыденным. Распространенным подсластителем к кофе и чаю был мед, до тех пор, пока он оставался дешевле импортируемого тростникового сахара.

Белый сахар тоже встречался большинству европейцев не так уж часто, с наибольшей вероятностью – в форме конфитюров или кондитерских изделий. Слова, обозначающие их в английском языке, происходят от французского confiserie (досл. «соединять»), которое, в свою очередь, восходит к итальянскому colleazione, что значит роскошное и дорогое собрание сладостей^63. В Европе, как и во многих других частях мира, пекари поняли, что при изготовлении кондитерских изделий и выпечки работать с сахаром легче, чем с медом^64. Но единственным местом в Европе, наслаждающимся изобилием сахара, была богатая Республика Соединенных провинций, где в начале XVII столетия рафинировали половину сахара, поступавшего в Европу. Здесь сахарные скульптуры, некогда украшавшие столы аристократов, стали популярным зрелищем на торжествах, устраиваемых богатыми простолюдинами. В 1655 году муниципалитет Амстердама запретил столь демонстративное потребление сахара, но этот запрет был попросту проигнорирован, несмотря на высокий штраф в сотню гульденов, который составлял половину ежегодного жалованья рабочего. Для голландских граждан праздники Святого Николая и Богоявления, ухаживания, свадьбы и крещения были непредставимы без весомого количества сахара. Его потребление не ограничивалось городскими жителями – богатые фермеры приглашали своих соседей, чтобы отметить крещение ребенка, и щедро угощали их сахаром^65.

Рецепты выпечки и других блюд, включающих в состав сахар, распространялись широко по всей Евразии и американскому континенту, часто сразу же вслед за завоеваниями. Довольно бедная арабская кухня обогатилась, когда в 750 году Аббасиды пришли к власти и расположили столицу своего халифата в Багдаде, прежде бывшем частью кулинарно утонченной и сахаролюбивой Персидской империи. Османская кухня со временем стала плавильным котлом, соединившим в себе традиции приготовления сладостей двух миров, персидского и арабского, и сделавшим праздник Ид-аль-Фитр, также известный как Ураза-байрам, «сахарным пиршеством»66. Обогащенная таким образом арабская кухня при помощи своих сладостей произвела настоящую революцию повсюду от Багдада до Пиренейского полуострова. Испанцы и португальцы привозили в свои колонии искусство приготовления маленьких сладостей и выпечки, достигшее зрелости в арабско-андалусийской традиции; испанские и португальские монастыри с их пристрастием к сладостям распространили это искусство по всей Латинской Америке, на Филиппинах и в колониальных поселениях в Южной Азии; в испанских городах, основанных в Америке, уличные торговцы продавали сладости и пирожные начиная с XVII века, а вскоре сахар стал привычным товаром и в бакалейных лавках^67.

Если говорить о восточном направлении, то португальцы донесли искусство изготовления кондитерских изделий до самой Японии. Так называемые сладости южных варваров – слово «варвары» относилось к европейскому происхождению торговцев, – нашли там своих преданных покупателей, особенно в качестве дополнения к чайной церемонии. Из Японии изготовление кондитерских изделий проникло в Сиам. Мария Гуйемар де Пинья (1664–1728), или Мари Гимар, как ее называют во Франции, была той, кто познакомил сиамскую кухню с сахаром. Она была женой Константина Фалкона, канцлера сиамского короля, казненного вместе с монархом во время дворцового переворота в 1688 году. Мария научилась готовить блюда японской и португальской кухни у матери, японки-католички, сбежавшей из страны во время гонений на христиан. В Сиаме потребление сладостей точно так же мало-помалу вышло за ворота королевского дворца и в течение XVIII века распространилось по улицам Бангкока^68.

Несмотря на распространение по всему свету, для большинства стран сахарный тростник оставался всего лишь одним из доступных подсластителей. В Индии наряду с пальмовым и тростниковым сахаром также использовался сахар, получаемый из фруктов и цветов, хотя последний, по всей вероятности, был особым лакомством, а не повседневным продуктом^69. На самом деле в малайском мире пальмовый сахар по-прежнему преобладал среди всех других видов даже после того, как китайские иммигранты познакомили местных жителей с сахарным производством. В Персии, несмотря на то что царский двор и зажиточные горожане были заядлыми потребителями сахара, в обычных семьях предпочитали местные подсластители, такие как мед, финики, виноград и манна^70. В Бухаре (на территории современного Узбекистана), а также по всей Центральной Азии и арабскому миру сок винограда, дыни и других фруктов, а также сок таранджабин — медвяная роса, оставляемая насекомыми из семейства цикадок, – потреблялся чаще, чем тростниковый сахар^71. По словам Ибн Баттуты, во владениях мамлюков плоды рожкового дерева, широко выращиваемого в окрестностях Наблуса, высоко ценились как подсластитель и экспортировались в Каир и Дамаск^72. Даже в Османской империи, где сахар, наряду с кондитерскими изделиями и леденцами пользовался большой популярностью, он все же не был распространенным товаром. Здесь был в изобилии доступен виноградный сироп, даже более дешевый, чем мед, который, в свою очередь, был вдвое дешевле сахара. Ситуация изменилась лишь в конце XVIII века, после того, как в Турции появился карибский сахар^73.

Народам доколумбовой Америки тоже было знакомо множество сладостей, изготавливаемых из различных фруктов. Ацтеки, например, делали сироп, получаемый из кукурузы. В своем письме Карлу V Кортес сообщал, что этот сироп был так же сладок, как тростниковый сахар, хотя это кажется маловероятным; Должно быть, он содержал глюкозу, но не столь сладкую, как сахароза, получаемая из сахарного тростника^74.

Ближе всего к глюкозе в умеренном поясе был кленовый сироп. С незапамятных времен коренные американцы, населявшие окрестности Гудзонова залива и говорящие на языке алгонкинов, добывали кленовый сахар, просверливая отверстия в стволах клена весной, когда жидкости поднимаются от корней вверх и скапливаются в коре дерева^75. В умеренном климате мед, а также глюкозные сиропы из ячменя или сорго были самыми распространенными подсластителями, знакомыми крестьянам. В северном Китае их употребляли в пищу еще тысячи лет назад – и продолжают употреблять до сих пор. Наконец, общества, выращивающие рис, часто изготавливали свои сладости из клейкого риса, смешанного с сахаром^76. Все эти подсластители обладали собственным вкусом, обогащающим местные блюда, и продолжили свое существование даже после того, как в XX столетии белый кристаллический сахар покорил большую часть мира.

Сахар в городской и индустриальной Европе

К середине XVIII века сахар стал частью городской потребительской культуры практически во всем мире. Благодаря изобилию сахара, привозимого с Тайваня, а также восстановлению сахарного производства в юго-восточном Китае потребление сахара и изготовление кондитерских изделий к середине XVIII столетия переместилось вдоль китайского побережья в Шанхай и расположенный по соседству город Сучжоу^77. В Европе сахар оказался в распоряжении городского среднего класса, поскольку его ежегодное производство на американском континенте к 1750 году превысило отметку в 150 тысяч тонн, а к 1790 году выросло еще на 60 %. Ежегодное потребление сахара в Западной Европе в расчете на душу населения поднялось с крошечной величины в 87 грамм в 1600 году до 614 грамм в 1700 году и до 2 килограмм накануне Великой французской революции^78. К началу XIX столетия потребление сахара в Европе приблизилось к уровню Китая, где оно варьировалось от 1,5 до 2,5 килограмм на душу населения. Тем не менее до Индии Европе было по-прежнему далеко: там в среднем потребляли 4 килограмма сахара-сырца в год^79.

К XVIII веку потребление сахара распространилось из европейских буржуазных городских кварталов в более простые районы, а в Британии и Республике Соединенных провинций – даже в сельскую местность. Низшие классы, которые по-прежнему не могли позволить себе кристаллический сахар, довольствовались патокой (то есть мелассой)80. Множество больших бочек с мелассой прибывало не только в Британию, но и в тринадцать британских колоний в Северной Америке, где ее потребляли практически без ограничений^81. В Западной Европе и Северной Америке сахар стал распространенным ингредиентом кулинарных книг. Быстро увеличивалось число руководств, посвященных приготовлению сладостей, мороженого, мармелада и десертов. Все больше сахара применялось для изготовления кондитерских изделий и леденцов, сливочной помадки и марципана, состоящего из сахара и измельченного миндаля. В Северной Америке центром изготовления сладостей стала Филадельфия, благодаря искусству поселившихся там голландских и немецких иммигрантов. Особенно искусными в выпечке мучных кондитерских изделий оказались женщины-квакеры: они создавали настоящие кондитерские шедевры, и их творения занимали свое место на обеденных столах высшего общества города.

Газетные объявления сыграли свою роль в том, что Филадельфия стала «столицей сладостей»82.

По мере распространения сахара все чаще звучали предупреждения докторов об опасности его потребления. Они писали о его негативном влиянии на обмен веществ и указывали на риск возникновения кариеса, цинги и даже легочных заболеваний^83. Заметную роль среди критиков сахара сыграл доктор Стивен Бланкарт, который с гневом обрушивался на коричневый сахар и сиропы (вероятно, патоку), потребляемые обычными людьми. Он утверждал, что лучшие доктора в Республике Соединенных провинций уже не прописывают для лечения сахар и сиропы и даже настаивают на том, что им не место на полках аптек. Кроме того, он настоятельно рекомендовал соблюдать умеренность в потреблении сладостей, сделанных на основе сахара, таких как миндальное печенье, марципан, «банкетные буквы»84 и засахаренный миндаль – все, что так любили в Республике Соединенных провинций. И, наконец, он предупреждал, что чрезмерное потребление сахара приводит к ожирению и цинге у детей^85.

Отдельное внимание привлекали возбуждающие свойства сахара, но ему все же удалось избежать осуждения со стороны церкви, не говоря уже о прямом запрете, как запрет на алкоголь в исламе. Для католического духовенства излишество в потреблении сладостей было простой невоздержанностью и, следовательно, считалось несерьезным грехом; в любом случае, большинство людей могли позволить себе сахар лишь в крошечных количествах^86. Требования к умеренности, провозглашенные ранней (протестантской) буржуазной культурой Просвещения, по всей видимости, оказались строже, но и здесь сахар считался намного меньшей проблемой, чем, например, чрезмерное пьянство. Более того, что бы ни говорило духовенство, поток изысканной выпечки, пирожных и кондитерских изделий был неостановим. Искусство приготовления сахарных скульптур литьевым способом попало от королевских дворов к сахароварам, а секреты этого мастерства стали доступны на полках книжных магазинов.

Во Франции Антонин Карем, повар верховного дипломата Шарля Мориса де Талейрана и царя Александра I, вывел выпечку на совершенно новый уровень. Его книга Le Pâtissier pittoresque («Красочное руководство по выпечке») (1815) была лишь одной из длинного перечня работ, посвященных этому искусству и начавшихся с книги Le cannameliste français («Французский кондитер»), опубликованной Жозефом Гилье в 1768 году. К этому времени потребление табака, кофе и чая распространилось по всей Западной Европе как среди мужчин, так и среди женщин. Эти тропические способствующие возбуждению товары диктовали новые стандарты потребления и модели торговли, создавая новую, глобальную экономику и формируя новые, космополитичные кулинарные обычаи. Сахар был частью культуры чаепития в Англии и чайных церемоний в Киото и Эдо, где кондитерские изделия, сделанные из мелко помолотого васанбона, отлично подходили к горькому чаю^87.

Между тем, потребление сахара в расчете на душу населения в разных частях Евразии значительно различалось. Первое место занимала Индия, за ней следовали Китай, Персия и Османская империя, а Европа значительно отставала^88. Если в одних регионах Европы люди вообще никогда не видели сахара, то для других он уже стал довольно привычным. В Австрии потребление сахара по-прежнему ограничивалось только жителями Вены, а в Республике Соединенных провинций полная ложка сахара в чашке кофе была обычным делом даже для сельской местности. В Британии сахар стал особенно популярен, и его потребление в расчете на душу населения поднялось с пяти фунтов в 1700 году до более чем шестнадцати фунтов в 1775 году, – такого уровня потребления, сравнимого разве что с Индией, не достигла ни одна страна ни в Европе, ни в мире^89. Помимо состоятельных слоев населения, сахар также начали потреблять и в зарождающихся промышленных центрах Британии, где значительно вырос размер жалованья, а также в сельской местности, где в бакалейных лавках с начала XVIII века начали накапливаться значительные запасы сахара. В то время в Британии были десятки тысяч или, возможно, даже больше ста тысяч таких магазинов^90.

Во Франции, напротив, потребление сахара оставалось главным образом привычкой горожан, отчасти потому, что сельское население там было гораздо беднее, чем в Британии, и потому, что более теплый французский климат позволял в изобилии выращивать и другие подсластители помимо сахара. Парижане определенно привыкли к сахару, и накануне Великой французской революции его ежегодное потребление в расчете на человека могло составлять примерно двадцать три килограмма^91. Придя в любое из шестисот с лишним кафе или домой парижане любого общественного положения могли выпить свой утренний кофе с молоком и небольшим количеством сахара^92. Когда в 1792 году в Париже случилось восстание, люди, как хорошо известно, протестовали в том числе и против удвоения цен на сахар, сильно отразившемся на их повседневной жизни^93. Утверждение, согласно которому парижские рабочие вплоть до XIX столетия отказывались от употребления сахара, считая, что он делает их изнеженными и похожими на женщин, может быть справедливо лишь в отношении тех, кто недавно прибыл в город из сельской местности – горожане эту точку зрения явно не разделяли^94.

Еще одна причина растущего потребления сахара в европейских городах заключалась в том, что он постепенно начал заменять пиво и вино в ежедневном рационе людей. На протяжении веков эти алкогольные напитки потреблялись очень широко, поскольку по праву считались безопаснее, чем вода, которая была очень загрязнена, особенно в городских центрах. Кофе и чай, заваренные кипяченой водой, оказались превосходной альтернативой алкогольным напиткам. Тем временем в США набожность и трезвость, проповедуемые диссентерами, такими как квакеры, привела к тому, что сладкие напитки и подсластители были вытеснены в сельскую местность. Вероятно, подобный уход сахара в сторону деревень имел место и в некоторых немецких княжествах: несмотря на то что они были лишены доступа к крупным объемам сахара, поступающим в британские и французские порты из колоний, его потребление на душу населения в XVIII веке было сравнимо с французским^95.

После того как рецепты открытых пирогов с мармеладом или рисовой кашей проникли в Германию через Фландрию и южные провинции Голландской республики, пекарни, использующие сахар, можно было найти по всей стране. Вскоре и немцы завели привычку пить кофе с сахаром. В таких городах, как Гамбург, Лейпциг и Кёльн, сахар даже стал частью ежедневных трапез. Возможно, домашние слуги, возвращающиеся с работы из города к себе в деревню, также научили односельчан пить чай или кофе с ложечкой сахара^96. Все это стало возможным благодаря тому, что двенадцать тысяч тонн сахара приходило из Нидерландов в Германию через Рейн и еще тридцать тысяч тонн, большая часть которых была произведена на Французских Антильских островах, выгружалось в Гамбурге. Несмотря на то что немецкие рафинировщики и торговцы отправляли свой сахар даже в Россию, еще от тридцати до сорока тысяч тонн, вероятно, должно было оставаться в самой Германии для обеспечения домашнего рынка, насчитывающего примерно двадцать миллионов потребителей. Такой объем составляет 1,5–2 килограмма ежегодно в расчете на душу населения, что сравнимо со средним потреблением сахара во Франции того периода^97.

Уже к концу XVIII века использование сахара в приготовлении сладостей и выпечки, а также в качестве подсластителя для кофе и чая распространилось среди городской буржуазии по всей Западной Европе и Северной Америке, а затем было перенято богатыми сельскими жителями. В Англии сахар употребляли даже слуги^98. Если, опять же, говорить о потреблении на душу населения, в Европе и Америке эти показатели были сопоставимы с Китаем. В XIX веке Европа и Северная Америка по уровню потребления сахара поравнялись с Индией, когда стремительная урбанизация и индустриализация общества породила практически неудовлетворимый спрос на сахар. Как это ни трагично, именно этот спрос привел в дальнейшем привел к массовому порабощению африканцев.

3. Война и рабство

В начале XV века, когда Европа только-только распробовала сахар, его производство в Египте потерпело крах. Именно в этот критически важный момент сахар на долгие века стал неотъемлемой частью атлантической истории Европы. Сперва возродились прежние места сахарного производства в западном Средиземноморье, затем появились новые. Впрочем, сахарная экспансия быстро достигла своих пределов, поскольку условия европейского климата позволяли выращивать тростник только на южных островах и побережье Средиземного моря. Вскоре крупнейшим производителем сахара для европейского рынка оказалась Мадейра. Это типично для капиталистического товарного производства: сталкиваясь с экологическими ограничениями какой-либо области, оно преодолевает их путем перебазирования; для обозначения этого феномена географ Дэвид Харви даже создал специальный термин – «пространственное решение» (англ. spatial fix)1. Пожалуй, самое важное пространственное решение в истории сахарной промышленности было принято, когда сократились поставки сахара с Мадейры, и новые «сахарные рубежи» продвинулись в мир, лишь недавно открытый европейцами. Незадолго до начала XVI века, во время своего второго плавания, Христофор Колумб посадил немного сахарного тростника на острове Эспаньола и отправил на материк восторженную весть о том, что на этом острове он вырастает слаще и толще, чем на Сицилии или в Андалусии^2. Двадцать лет спустя первый сахар с Эспаньолы пришел в Испанию – как раз вовремя, чтобы его успел попробовать король Фердинанд, лежавший на смертном одре.

Сахар соединил многочисленные узловые точки в необъятной империи, находящейся под властью внука Фердинанда, Карла V. Когда В 1519 году девятнадцатилетний монарх стал коронованным императором Священной Римской империи германской нации, он уже задолжал огромное количество денег семьям Вельзеров и Фуггеров – династиям банкиров, которые щедро финансировали его приход к власти. Кроме того, Вельзеры также были спонсорами расширения владений Карла V на американский континент, за что получили важные коммерческие привилегии, а именно практическую монополию на работорговлю в Испанской Америке. В дополнение к этому, Вельзеры поддерживали торговые учреждения в Сан-Доминго, столице Эспаньолы, куда они на кораблях привозили тысячи рабов для труда на сахарных мельницах, а забирали готовый сахар^3.

В свое время плантации на Эспаньоле были крупнейшими в мире; на них применялись мельницы нового типа, дробящая способность которых вдвое превышала показатели trapetto, древних бегунковых мельниц. Новая модель представляла собой горизонтальную мельницу с двумя валками, и изначально происходила из западной Индии XIII–XIV веков. Существует мнение, что на Эспаньолу ее могли привезти португальцы, в свое время основавшие поселения в Гоа – прибрежном регионе Индии. Более вероятной является версия, согласно которой эта горизонтальная мельница с двумя валками была изобретена на Мадейре, а затем попала на Эспаньолу через Канарские острова. Горизонтальные валки с выступающими железными стержнями, увеличивающими дробящую силу, превосходно подходили для работы с водяной энергией, а поскольку мельницы на Эспаньоле старались располагать вдоль рек, плантаторы были избавлены от проблем, связаных с наземной транспортировкой^4.

Мельницы строились по всей Новой Испании – на территории современных Мексики, Колумбии и Перу – а также в Пуэрто-Рико. После своего беспощадного завоевания конкистадоры начали засаживать в своих новообретенных имениях стебли сахарного тростника^5. В середине XVI века в испанских владениях на американском континенте могло изготавливаться 2000–2500 тонн сахара, что по-прежнему не превышало объема производства на Канарских островах или на португальском сахарном острове Сан-Томе в Гвинейском заливе^6. Производству на Эспаньоле чрезвычайно препятствовали рабы и те, кто сбежал от рабства (известные как мароны), которые поджигали мельницы и уводили скот. Французские и британские корсары тоже регулярно устраивали набеги на остров и уничтожали на нем сахарные участки. Тем временем плантаторы обошли монополию Севильи на покупку испанского сахара, продавая его британским контрабандистам, которые привозили сахар в Лондон. Все эти факторы объясняют, почему с середины XVI века испанский импорт сахара с американского континента находился в состоянии застоя^7.

Доминирующими производителями сахара в Атлантике стали португальцы, а вовсе не испанцы, хоть они и были намного могущественнее. В самом начале XVI столетия португальский королевский дом и придворные привлекли капитал из Германии и Антверпена, чтобы развить Сан-Томе и превратить его в крупного, основанного на рабском труде, производителя сахара, во многом похожего на Эспаньолу^8. Удивительно то, почему производство сахара не перешло с Сан-Томе в Западную Африку, а вместо этого пересекло Атлантический океан, особенно если учесть, что в Западной Африке уже существовало плантационное сельское хозяйство. Возможно, это объясняется тем, что природные условия большей части Западной Африки не подходили для выращивания сахарного тростника, поскольку осадки, выпадающие на протяжении года, пропитывали почву и делали ее слишком кислотной. Такая почва хорошо подходила для пальм, но убивала сахарный тростник, который лучше всего растет в муссонном климате в сухое время года. Кроме того, лошади, вращавшие мельницы в Экваториальной Африке, вымирали, зараженные мухой цеце^9. Создается впечатление, что именно природные условия стали причиной, по которой сахарное производство, а вместе с ним – миллионы племенных африканцев, были перенесены на другой берег Атлантики.

Бразильская сахарная мельница, ок. 1816. Три вертикально расположенных катка – деталь устройства, благодаря которому в XVI–XVII веках Бразилия стала колонией, доминирующей в сахарном производстве

Длинная береговая линия Бразилии стала доминирующим поясом сахарного тростника в атлантическом мире. Обширная площадь бразильских берегов открывала массу возможностей для плантаторов. Не прошло и века с тех пор, как первый португалец ступил на землю Бразилии, а она уже производила около 7500 тонн сахара ежегодно – в полтора раза больше, чем изготавливали все колонии Сицилии, Пиренейского полуострова, Португалии и Испании. Сотни кораблей везли сахар из Бразилии в Португалию, а оттуда в другие европейские порты, в частности в Антверпен. На самом деле, своим процветанием бразильский «сахарный рубеж» был по большей части обязан именно торговцам Антверпена, благодаря которым Нидерланды получили монополию на торговлю сахаром от португальского короля и тем самым сделали город центром сахароварения в северной Европе. Именно они обеспечили большую часть капитала для плантаций в Бразилии, отгружая половину производимого там сахара на корабли, следующие в Европу. Довольно много плантаций, особенно в Пернамбуку и Баии – главных центрах сахарного производства – принадлежали именно владельцам из Нидерландов. Их ряды были усилены еврейскими купцами, сумевшими спастись от преследований на Пиренейском полуострове и построить новую жизнь в Бразилии^10.

Открытие бразильского «сахарного рубежа», изобилующего плодородной почвой и благоприятными тропическими условиями, привело к тому, что инвесторы начали возводить огромные мельницы, мощность дробления которых превосходила те, что были прежде известны миру. Эти мельницы состояли из трех вертикально расположенных катков, и, вероятно, были обязаны этим устройством выходцам из Испанской Америки. Такое устройство мельницы позволяло обрабатывать тростник быстрее и более тщательно, что, в свою очередь, способствовало извлечению из тростника больших объемов сока^11. Большинство плантаторов не могли себе позволить высокомощную мельницу, но обладали большим количеством плодородной земли – как и прежде на Мадейре, где крупные мельницы находились в окружении мелких земельных участков. К середине XVII века примерно 87 % сахарного тростника, который перемалывали в Пернамбуку, выращивали португальские земледельцы (lavradores), владевшие небольшими участками земли, рабами и скотом и доставлявшие свой тростник на ближайшую мельницу (engenho)12. Изобилие природных ресурсов сформировало иную форму капитализма, менее развитую, чем на Канарских островах, Эспаньоле и Сан-Томе, где землю с водой предоставлялась в первую очередь торговцам, способным профинансировать работу мельницы, и, таким образом, вытеснявшим мелких европейских землевладельцев.

Спрос на рабский труд в Бразилии был постоянным. К середине XVII века объемы продукции достигли невероятно высокого уровня в 30 тысяч тонн сахара ежегодно, при этом изготовление каждой тонны требовало труда нескольких рабов. Лишь немногие из них были американскими индейцами; большинство из них были выходцами из Африки, и за целый век миллион африканцев было взято в плен и перевезено на бразильский «сахарный рубеж»13.

Нидерланды в погоне за европейской сахарной монополией

Пока французские и британские корсары терзали испанские владения в Карибском море в своей войне против доминирования Габсбургов над Европой, сахар стал невероятно важным товаром. Этому конфликту предстояло изменить облик атлантического мира и сделать его ареной, привлекавшей торговцев со всей Европы. Соперники вели яростную борьбу, ведомые уверенностью в том, что уничтожение колоний противника не менее важно, чем развитие собственных. Их манил грандиозный трофей – почти недостижимая сахарная монополия, к которой Голландской республике удалось лишь приблизиться.

Антверпен, крупнейший город Нидерландов, был центром европейской торговли сахаром на протяжении большей части XVI века. Кроме того, он героически возглавил протестантское восстание против испанского короля Филиппа II, поднятое в 1568 году. Роль Антверпена как столицы восстания серьезно подорвала положение города на европейском сахарном рынке, особенно после того как в 1585 году он был захвачен испанскими войсками. Оттуда торговцы сахаром и сахаровары перебрались в другие, не столь беспокойные места – например, в Кёльн и Гамбург. Кроме того, Антверпен почувствовал угрозу, исходящую от Амстердама, успевшего превратиться в ключевой рынок европейской торговли зерном и обладавшего технологически превосходящим флотом.

Даже в самые жестокие годы голландской Восьмидесятилетней войны (1568–1648) против испанских правителей торговля с Пиренейским полуостровом продолжалась. Голландские корабли доставляли в Лиссабон зерно и возвращались домой с солью и сахаром на борту. В 1620-х годах население португальской столицы составляло 165 000 человек, и прокормить такое количество людей только за счет прибрежной территории не представлялось возможным. Сети торговцев, организованные во множестве европейских городов, таких как Лиссабон, Антверпен, Амстердам, Кёльн и Гамбург, обходили эмбарго, и морская торговля сахаром процветала несмотря на то, что наемники разоряли европейские деревни в войнах против дома Габсбургов.

Когда в начале XVII века война между Голландской республикой и Испанией зашла в тупик, Антверпен было решено оставить под испанским правлением. Выход города к морю блокировали корабли Голландской республики, и это означало, что он больше не может быть центром европейской торговли сахаром. К моменту подписания голландцами договора о перемирии с Испанией в 1609 году, Амстердам уже обрабатывал половину сахарного экспорта Бразилии^14. Но голландцы хотели большего: в 1621 году, когда их Двенадцатилетнее перемирие с Испанией закончилось, они основали Голландскую Вест-Индскую компанию, сделавшую своей целью богатые сахарные земли Бразилии в дополнение к испанским флотилиям, возившим серебро из Потоси. После оккупации Баии в 1624–1625 годах Голландская Вест-Индская компания в 1630 году перебралась в Ресифи, где закрепилась уже более прочно, и когда в 1637 году она захватила прибрежную территорию Ресифи – Пернамбуку – казалось, что поставки сахара ей гарантированы; кроме того, компания обрела контроль над Элминой, центральным португальским перевалочным пунктом в Западной Африке, тем самым обеспечив постоянный приток африканских рабов. Одновременно с этим Голландская Ост-Индская компания установила свой «сахарный рубеж» на Тайване, и ее директора, известные как Семнадцать джентльменов, сообщили в Батавию о том, что готовы экспортировать в Нидерланды любое количество сахара^15.

Эти завоевательные успехи внесли важный вклад в сахарную торговлю Амстердама, но ключевую роль сыграла городская община евреев-сефардов, состоявшая в тесном контакте с криптоиудейскими общинами в Баии и Антверпене. Возможно, это не совпадение, что спустя два года после того, как Голландская Вест-Индская компания покорила Ресифи, евреям стало доступно получение гражданства Амстердама, что еще больше подтолкнуло их к торговле сахаром и, в частности, вложению денег в сахарорафинадные заводы. К середине XVII века голландские рафинадные заводы, три четверти из которых находилось в Амстердаме, обеспечивали европейских клиентов половиной потребляемого ими сахара^16. Фабрики высотой в шесть, а то и семь этажей, оснащенные высокими трубами, начали появляться вдоль амстердамских каналов, несмотря на крайне высокий риск пожаров из-за огромного количества сжигаемого в них топлива. На многих заводах случались возгорания, уничтожавшие и сами здания, и еще более ценный запас хранившегося в них сахара^17.

Когда Голландская Вест-Индская компания подчинила себе часть португальской Бразилии, она, должно быть, даже не понимала, что находится на пути становления рабовладельцем: на самом деле понятие рабства в то время было чуждо голландцам. Несмотря на то что порабощение по-прежнему практиковалось в бассейне Средиземноморья и рабство как институт все еще существовало в Испании и Португалии, у северо-западных народах Европы оно исчезло еще в Средних веках. В то время, когда Голландская республика начала строить свою огромную морскую империю, рабство было понятием, прямо противоположным той свободе, за которую голландцы сражались с таким трудом. Вильгельм Оранский, отец голландской нации, призывая к отделению Нидерландов, обвинял испанских повелителей, помимо прочего, в том, что они были рабовладельцами и убили двадцать миллионов американских индейцев. Это объясняет, почему в свои ранние годы Голландская Вест-Индская компания не была тем печально известным рабовладельцем, которым ей предстояло стать впоследствии, и по-прежнему придерживалась убеждения в том, что христиане не должны заниматься работорговлей^18.

В XVII–XVIII веках Амстердам был центром сахароварения в Европе. Представленный на этом рисунке 1812 года интерьер сахарного завода «Гранат» (De Granaatappel) был типичным для подобных рафинадных заводов, которых в городе насчитывалось около сотни. Многие из них располагались вдоль каналов

Но без рабского труда остановились бы сахарные заводы в Бразилии. Голландская Вест-Индская компания отвергла все моральные колебания, связанные с рабовладением, и сама стала крупным работорговцем^19. Голландцы оказались беспощадными рабовладельцами, не сдерживаемыми никакими законами, которые бы защищали рабов. В отличие от испанцев и португальцев, их не сковывала ни правовая система Пиренейского полуострова в отношении рабов, ни католические законы, предписывающие их крещение. И хотя испанские и португальские плантации тоже часто игнорировали средневековые и католические правила, для голландцев и, в данном случае, для британцев никаких постановлений просто не существовало; они не знали границ, относились к порабощенным людям как к товару и отказывали им в праве считаться личностями, наделенными человеческой душой.

Голландцы значительно увеличили производство сахара, выйдя на пик в 6600 тонн ежегодно в Пернамбуку в правление Иоганна Морица, управляющего голландскими владениями в Бразилии с 1637 по 1644 год^20. Впрочем, их верховенству в мировой сахарной торговле, завоеванному с таким трудом, не суждено было продлиться долго. В 1645 году в голландской Бразилии произошло крупное восстание португальских плантаторов, отягощенных большими долгами, и поставки сахара в Амстердам сократились до жалких тысячи тонн^21. Тем временем тайваньский «сахарный рубеж» обернулся разочарованием. Голландской Вест-Индской компании не удавалось извлечь из этого острова более 2100 тонн сахара в год – объем намного меньший, чем тот, что в середине XVII века могла поставить Бразилия^22. Теперь компания занялась увеличением производства сахара на Яве и на Маврикии. Впрочем, Маврикий не мог похвастаться большими объемами производства, да и Ява никоим образом не компенсировала потери голландцев в Бразилии.

Шансы Голландской республики на монополизацию сахарной торговли в Европе сократились в середине XVII века – к этому времени ее эпоха как мировой экономической и морской державы закончилась. В Атлантике все большую конкуренцию ей составляли французы и британцы. В 1626 году британские корсары отобрали у Испании карибский остров Сен-Кристофер с благословления кардинала Ришельё, первого министра Людовика XIII. Девять лет спустя то же самое произошло с Мартиникой и несколькими меньшими островами. В год между теми, когда голландцы завоевали Баию, а французы захватили Сан-Кристофер, Генри Пауэлл ступил на все еще густо поросший лесом Барбадос и привез с собой целый ассортимент сельскохозяйственных культур, в том числе табак, индиго и сахарный тростник^23.

Вначале голландцы и британцы сотрудничали в Карибском регионе, что привело к поразительно быстрому превращению Барбадоса в сахарный остров. Для голландцев Барбадос открывал новые возможности – особенно после того, как крупные восстания в 1640-х годах сделали их положение в Бразилии еще более шатким. Им пришлось искать новых поставщиков для своих рафинадных заводов в Амстердаме, а также новых покупателей для пленных рабов из Африки. В конце концов, в то время Голландская Вест-Индская компания захватила 20 % работорговли в Атлантике^24. Сокращающийся экспорт из Бразилии побудил плантаторов на Барбадосе отказаться от индиго и табака в пользу сахара. Так Джеймс Дракс и несколько его товарищей, тоже барбадосских плантаторов, обратили внимание на Пернамбуку, где хотели добыть немного тростника и получить у голландцев совет, как построить маленькую сахарную мельницу^25. В течение следующих нескольких лет Барбадос превратился в настоящий сахарный остров, оснащенный улучшенными мельницы с валками с железными выступами или с железным покрытием, а также варочными отделениями с рядами котлов и стойками конусов, полных сахара, выделяющего мелассу^26.

Англо-голландское партнерство распалось, как только Оливер Кромвель обрел полную власть над Англией. Он смотрел на свою страну и Голландскую республику как на братские протестантские нации, объединенные в общей борьбе против католичества. Кромвель обратился к Голландии с предложением по разделу территорий, в рамках которого англичанам доставались все земли к западу от Испании, а голландцам – испанские и португальские владения в Азии и Африке. Голландцы с удивлением и недовольством восприняли тот факт, что их английские собратья в своем великом плане отвели им такую скромную роль. Получив от голландцев категорический отказ, Англия в 1651 году издала Навигационный акт, призванный запретить наиболее конкурентоспособным голландским кораблям вход в английские гавани и в порты английских колоний, что, в свою очередь, привело к первой Англо-голландской войне 1652–1654 годов. Эта война не только истощила ресурсы обеих сторон, но и предоставила португальцам прекрасную возможность вновь захватить занятую голландцами Бразилию. После отчаянных прошений, поданных делегацией из Ресифи, столицы голландских владений в Бразилии, голландские Генеральные штаты отправили в Пернамбуку спешно собранный флот. Флот пришел слишком поздно – все, что ему оставалось сделать – эвакуировать голландских жителей на переполненных кораблях.

Все же ни потеря Бразилии, ни английский Навигационный акт не сумели значительно ослабить позиции Амстердама в европейской торговле сахаром. Все эти войны, призванные монополизировать производство сахара и сахарные рынки, просто нарушили, но не изменили кардинально межгосударственные продуктовые цепи. По сути, Амстердамская сахарная торговля полагалась не на морские завоевания, а на прочную торговую сеть евреев-сефардов, распространившуюся по всему Карибскому региону до Азорских островов и Лондона^27. Более того, поскольку в Лондоне в тот момент располагалось лишь несколько рафинадных заводов, Амстердам мог поглощать значительные объемы сахара из Вест-Индии либо через лондонских торговцев, либо через карибские контрабандные пути, которые уклонялись от Навигационного акта. Важным участником этой незаконной торговли был даже сам Кристофер Кодрингтон, заместитель губернатора Барбадоса. Он использовал не только свои собственные пять кораблей, но также корабли флота, находящиеся под его командованием, чтобы торговать с Кюрасао и другой голландской колонией, Синт-Эстатиус, занимавшей центральное место в торговле сахаром в регионе^28.

Примерно к 1660 году флот из сотни кораблей незаконно доставлял сахар в Амстердам, а сахарная промышленность по-прежнему была крупнейшей отраслью экономики города^29. Почти десять тысяч тонн сахара приходило из Лондона, и еще 3500 тонн – из Бразилии, а также, разными дорогами, с французских и английских карибских островов; кроме того, некоторое количество сахара прибывало из Азии на борту кораблей, принадлежавших Голландской Ост-Индской компании. И хотя к 1713 году Амстердаму было суждено утратить свою роль центра очистки сахара, поступавшего из Вест-Индии, со временем эти потери компенсировал огромный приток неочищенного сахара, поставляемого с французских Антильских островов, в особенности с Сан-Доминго. Эти грузы либо покупались во Франции законным путем, либо приобретались в Карибском регионе незаконно^30. Действия буржуазных диаспор, занятых в контрабанде и торговле, во многом подорвали политику торговых ограничений.

Англия и Франция: сахарные революции

Война, которую вели против Габсбургов французы, англичане и голландцы, а также присутствие голландев в Бразилии и их последовавшее за этим изгнание открыли в сахарном производстве новую главу, ознаменованную трудом африканских рабов на Карибских островах.

Из острова, на котором английские поселенцы и заключенные выращивали разнообразные культуры, Барбадос превратился в центр сахарного производства, зависящий от труда африканских рабов. В 1660-х годах он стал вторым после Бразилии экспортером сахара в Атлантике, но, достигши своего предела, оказался слишком мал, чтобы подстроиться под стремительно возраставшую власть поселившихся там британских плантаторов, которые, в итоге, начали заселять другие Карибские острова.

То, что через пару десятилетий Барбадос не был экологически истощен и заброшен, произошло лишь потому, что плантаторы сумели преодолеть естественные ограничения острова – и тем самым сделать из него модель для всего карибского региона^31. Когда на острове начали истощаться леса, плантаторы стали импортировать из Новой Англии древесину, служившую для строительства, а из Англии – уголь для обогрева жилищ. В качестве топлива для производства сахара им послужила высушенная на солнце багасса, широко доступная в относительно сухом климате острова. Не менее важным было и внедрение мощных мельниц: к 1670 году примерно четыреста пар крыльев вращали дробящие катки мельниц Барбадоса, позволяя по большей части обходиться без широкого разведения скота, для которого на острове было слишком мало места^32. Мельницам предстояло пережить Промышленную революцию, в ходе которой дробилки сахарного тростника на паровой тяге распространились по всему свету. Даже накануне Первой мировой войны 219 сахарных участков на Барбадосе приводили мельницы в движение с помощью ветра^33.

Помимо этого, барбадосские плантаторы также сталкивались с суровыми экологическими трудностями. Чтобы предотвратить сокращение урожая, вызванное стремительной деградацией почвы и эрозией, они внедрили так называемое «рытье ям под тростник» (англ. Cane holing), суть которого заключалась в посадке тростника квадратами, при этом разделенные на команды рабы двигались по полю в определенном ритме, что позволяло использовать навоз наилучшим образом. Эта практика распространилась по всей Вест-Индии и быстро стала стандартной на карибских сахарных плантациях^34. Севооборот с другими продовольственными культурами (такими как ямс) позволял земле восстановиться после истощающей культивации сахарного тростника, хотя этого все еще было недостаточно, чтобы задержать деградацию почвы. Барбадосские плантаторы шли на отчаянные меры, чтобы поддержать производство; они даже прибегли к импорту компоста с Суринама, который ненадолго оказался в числе английских владений^35.

На Барбадосе сошлись воедино пять веков сахарного производства. Трехвалковые мельницы пришли из португальской Бразилии, а использование множества котлов для сбережения топлива, скорее всего, первыми начали голландцы, встревоженные быстрым уничтожением лесов в Пернамбуку, при этом они, в свою очередь, могли узнать об этой технике от китайских сахароваров в их азиатских владениях^36. Такие полевые практики, как севооборот и удобрение навозом, широко использовались уже в средневековом Египте и Китае. Сжигание багассы не применяли в Бразилии, где леса по-прежнему росли изобильно, но, видимо, его за много столетий до этого практиковали в Египте^37.

Барбадосские плантаторы также внесли свои собственные инновации, позволившие выжать максимум из этого крошечного острова и рабов. Их полное объединение мельницы и поля, а также жесткое разделение работников распределение обязанностей по времени стало важным поворотным моментом в культивации сахара. Их методы кардинально отличались от того, как Генри Дракс и другие плантаторы организовывали производство табака. Табак выращивался на маленьких участках земли, возделываемых белыми работниками, заключение договора с которыми обходилось вдвое дешевле, чем покупка африканских рабов. Произошедшее впоследствии восстание недовольных работников, которым нехватка места на острове больше не позволяла стать фермерами, сделало этот источник труда менее привлекательным. В итоге изобилие поставок африканских рабов склонило чашу весов в сторону отказа от белых работников на плантациях^38. В отличие от Бразилии, белые фермеры, выращивающие сахарный тростник, не стали частью барбадосской сахарной экономики.

Остров вернулся к старой средиземноморской модели, в рамках которой экологические ограничения уже вынужденно привели к подчинению труда капиталу. Но теперь это произошло с полным превращением продукта в товар, приводящим к обезличиванию рабочих. По словам Барри Хигмана, это была «сахарная революция» и, прежде всего, революция в социальных отношениях^39. В то время как ввоз рабов увеличился в 1660-х годах более чем вдвое, значительная часть белых поселенцев, для которых больше не оставалось работы на Барбадосе, перебрались на другие карибские острова и в Северную Америку. Прочное разделение по расовому признаку пролегло между владельцами плантаций и их белыми начальниками с одной стороны и их рабочими с другой: капитал был белым, труд – черным. Голландцы, поставляющие африканских рабов, а также английские плантаторы, покидающие Барбадос, и евреи-сефарды, изгнанные из Бразилии, привели барбадосскую сахарную революцию и в другие части карибского региона. Сперва она распространилась на голландский Суринам, который с 1652 по 1667 год принадлежал англичанам, а потом на Ямайку, отвоеванную у испанцев в 1655 году и впоследствии ставшую важнейшим плантаторским островом Британии^40. Другие заметные барбадосские плантаторы, в том числе и вышеупомянутый Кристофер Кодрингтон, уехали на Антигуа.

Тем временем евреи и голландцы, бежавшие из Бразилии, основали новые колонии вдоль побережья Гвианы. Этот процесс начался уже тогда, когда сотни евреев-сефардов, вновь обратившихся к своей изначальной религии – им позволили сделать это в голландском Пернамбуку, – покинули Бразилию в страхе за свое будущее, после того, как управляющий голландскими владениями в Бразилии Иоганн Мориц был отозван в Европу в 1644 году. Вторая группа евреев-сефардов уехала десять лет спустя, после ухода из Бразилии Голландской Вест-Индской компании. Некоторые из них отправились в Голландскую республику, а некоторые – в голландские колонии на побережье Гвианы и на Карибы – в особенности на Барбадос и Французские Антильские острова. К ним присоединились еврейские эмигранты, бежавшие с Пиренейского полуострова от новой волны гонений, а также евреи из Гамбурга и Ливорно^41.

В конце концов голландская Бразилия и волна миграции, последовавшая за ее падением, стали причиной революции на Французских Антильских островах, изначально, как и Барбадос, производивших табак, какао и индиго. Один из французских сахароделов, живущих в Пернамбуку, был назначен на должность управляющего Французскими Антильскими островами, получив задание устроить сахарную плантацию на острове Сен-Кристофер. В 1646 году на плантации уже шла работа: на ней трудилась сотня рабов и двести ремесленников, а также множество наемных и других работников^42. Восемь лет спустя голландские корабли, набитые эвакуированными из Пернамбуку, прибыли на Мартинику, но вмешательство иезуитов, живущих на острове, отбросило их еще дальше – на французские Антильские острова. Иезуитам не понравилось присутствие знаменитых сахароделов, поскольку те были евреями и протестантами, и они вынудили управляющего изгнать новоприбывших на более гостеприимную Гваделупу^43.

Изначально Французские Антильские острова, как, преимущественно, и Барбадос, были населены работниками, которых принуждали к труду силой – по-французски их называли engagé. Им приходилось на протяжении нескольких лет работать на плантатора, выращивавшего табак или индиго, прежде чем получить право на свой собственный участок. Это было частью французской политики, призванной укрепить уязвимые поселения при помощи колонистов. Вместе с переходом острова на выращивание сахара и притоком африканских рабов, которых поставляли голландцы, эти engagé были вытеснены из системы производства и утратили доступ к земле на Французских Антильских островах. Вскоре производство сахара на Гваделупе стало настолько обильным, что Жан-Батист Кольбер, министр финансов при правительстве Людовика XIV, известный как отец французского меркантилизма, получил донесение о надвигающейся нехватке кораблей для перевозки сахара во Францию. Скорее всего, решить эту проблему удалось при помощи контрабандистов. Но по-настоящему производство резко возросших объемов сахара сократились в тот момент, когда на Французских Антильских островах перестало хватать кораблей для перевозки рабов, необходимых для того, чтобы удовлетворить растущие аппетиты плантаторов^44.

По мере того как производство в Карибском регионе стремительно возрастало, бразильская сахарная промышленность начинала впадать в стагнацию, которая растянулась на целый век. До сих пор «сахарные рубежи» останавливались или даже погибали из-за экологических ограничений, перемены климата или военных вторжений, но ни один из этих факторов не имел отношения к Бразилии. Ее плантаторы просто не смогли воспользоваться преимуществом плодородной земли, изобильной водной энергии и многочисленных тягловых животных, а также миллиона африканских рабов, доставленных в Бразилию с 1700 по 1760 год – примерно столько же оказалось на Французских Антильских островах и в Британской Вест-Индии^45. Большая часть рабов на самом деле отправлялась на золотые и алмазные копи. Кроме того, бразильские плантаторы не сумели извлечь выгоду ни из растущих цен на сахар, ни из позиции нейтралитета, сохраняемого в частых войнах, в которые были вовлечены англичане, французы и испанцы. Бразильские сахарные поместья потеряли большую часть своих рынков во Франции, Британии и Нидерландах: этим странам, и в особенности Британии, были интересны золото и алмазы, а не сахар, который они производили в своих карибских колониях^46.

К концу XVIII столетия, когда спрос на бразильский сахар наконец восстановился, лишь 5 % мельниц Пернамбуку приводились в движение водой и лишь немногие валки были окованы железом, тем самым обрабатывающая способность и дробящая сила на предприятиях были серьезно подорваны^47. Леса истощились, но вместо того чтобы прибегнуть к сжиганию багассы, бразильские плантаторы решили двигаться вглубь страны, уничтожая еще больше лесов независимо от качества древесины. Практика сжигания леса на местах, предназначенных для посадки тростника, позволяла сберечь навоз, но заставляла плантаторов использовать еще больше земли, поскольку участки, на которых был применен этот способ, оставались невозделанными в течение следующих нескольких лет, пока пострадавшая от огня почва не восстанавливалась. Это не только привело к масштабному уничтожению лесов, но и оказалось очень неэкономно. Рабам приходилось преодолевать большие расстояния, отделяющие их от полей сахарного тростника, в то время как сахарным поместьям нужно было конкурировать за рабочую силу с золотыми и алмазными копями, а за скудную древесину, идущую на растопку – с кожевенным производством. Доходность снизилась, и многие мельницы пришлось закрыть в 1780-х годах^48. К тому времени Бразилия как экспортер уже уступала Сан-Доминго и Ямайке.

Рабы

Вследствие войн против гегемонии Габсбургов, рабство, принесенное испанцами и португальцами на американский континент, распространилось на голландские, английские и французские колонии. Для испанцев и португальцев рабовладение было древним институтом, за время существования которого церковь успела смягчить наиболее неприятные последствия, вытекающие из обезличивания людей, превращенных в собственность. На американском континенте Католическая церковь продолжала противостоять обезличиванию рабов в условиях плантационного капитализма, требуя от католических монархов облегчить процесс крещения порабощенных подданных. С другой стороны, рабовладельцы-протестанты не подпадали под обязательство заботиться о душах своих рабов, и это, на фоне глубоко религиозной Европы того времени, дает нам ужасающую картину исключительно бесчеловечного характера новой капиталистической системы рабства.

Главным пунктом назначения для порабощенных африканцев были сахарные плантации, куда отправляли по меньшей мере половину, а, возможно, и две трети из приблизительно 12,5 миллионов людей, плененных в Африке и перевезенных через Атлантический океан^49. Из-за стремительно возраставшего спроса на сахар в Европе корабли работорговцев не могли справиться со спросом на рабов, и это особенно ярко проявилось в дни расцвета сахарного производства на Сан-Доминго в конце XVIII века, когда в погоне за товаром корабли французских рабовладельцев достигали восточного побережья Африки^50.

Во второй половине XVIII века по средним годовым показателям более шестисот тысяч порабощенных людей трудились на карибских и бразильских сахарных плантациях или выполняли подсобные работы, например, пасли скот, который вращал жернова мельницы, перевозили сахар в порты и присматривали за полями, на которых выращивалось продовольствие (лишь 30–40 % земли стандартного сахарного поместья в Вест-Индии могло быть отдано под сахарный тростник, на остальных участках растили продовольственные культуры и пасли скот)51. Рабам также приходилось строить и поддерживать инфраструктуру поместья, в том числе проводить ирригационные или дренажные работы. По возможности это делалось не в сам сезон жатвы, представлявший собой «узкое окно» в календаре работ на плантации, когда одновременно приходилось справляться с трудоемкой ручной рубкой тростника и транспортировкой, помолом и кипячением сока, поскольку на доиндустриальных плантациях было довольно мало возможностей избежать необходимости в рабочей силе в сезон помола.

Жестоко разлученные со своими семьями, в отрыве от своих общин и от своей земли, порабощенные вели «современную жизнь», как указал Сирил Джеймс, знаменитый тринидадский историк. О современности он говорил в том смысле, что родственные связи этих людей были уничтожены, большая часть их еды и одежды импортировалась, а детальное разделение труда и управление временем объединяли их даже сильнее, чем европейский пролетариат в то время^52. Должно быть, плененные африканцы считали свою участь жестоким исходом проигранной ими войны или последствием набега на их родную деревню или город. Порабощенным женщинам приходилось куда хуже, чем мужчинам. Вопреки возможным ожиданиям современных читателей, тяжелую работу в поле выполняли в большинстве своем именно женщины, в то время как бондарями, каменщиками и плотниками, а также сахароварами, как правило, были мужчины. Работа была каторжной, дни, проведенные в полях, изнурительными, а жар в варочных отделениях – невыносимым. Женщины, родившие ребенка, возвращались в поле уже через две недели после родов и часто несли дитя с собой на спине^53.

В Атлантике сахарные плантаторы не только выжимали максимум труда из своих рабов, но и заставляли их выращивать свою собственную еду. Этим приходилось заниматься по вечерам или в воскресенье, хотя вне сезона помола еду выращивали и субботние вечера. Колониальные власти признали, что получающейся еды никак не могло хватать для полноценного пропитания. Когда Иоганн Мориц своими глазами увидел, что сахарная монокультура в Пернамбуку представляет для рабов угрозу недоедания и даже голода, он велел владельцам сахарных поместий высадить по двести кустов кассавы в расчете на раба, что, впрочем, не принесло значительных результатов^54. На Французских Антильских островах Кольбер пытался улучшить условия питания, включив в свой «Черный кодекс» (1685) статью о полной ответственности хозяев за содержание своих рабов. Но это, опять же, почти не оказало положительного эффекта. По словам Жана-Батиста Лаба, монаха-доминиканца, в сезон помола у рабов едва хватало времени, чтобы поесть, не говоря уже о том, чтобы сажать растения^55. Он знал это, поскольку был не только священником, но и сахарным плантатором, инженером и экспертом в вопросах, связанных с Карибскими островами в XVII веке. Отвратительные условия труда на карибских сахарных островах не были тайной для Европы и даже вызывали некоторую озабоченность. В следственном отчете об условиях жизни рабов, направленном в 1737 году в британский парламент, делался вывод о том, что их питание оставляло желать лучшего и было причиной сократившейся доходности в сахарных колониях^56.

Плохие стандарты питания, а точнее говоря, самое что ни на есть недоедание, увеличили восприимчивость рабов к ряду заболеваний, включая бери-бери, представляющее особую опасность для рабынь в период беременности. Смертность резко возрастала каждый год в августе – этот месяц был известен как «месяц голода», поскольку урожаев с участков, на которых выращивались продовольственные культуры, в это время было совершенно недостаточно. Зубы эксгумированных скелетов свидетельствуют об этом периоде голода и следующей за ним голодной смерти, вызванной рационом из зерновых и мелассы с очень небольшим количеством мяса^57. Рабам приходилось есть крыс, ящериц и змей, истребляемых по приказу плантаторов. Отец Лаба, содрогавшийся от омерзения при мысли о поедании этих животных, пишет о том, как устанавливал в тростниковых полях ловушки, предотвращая появление этих вездесущих вредителей, которые плодились с угрожающей скоростью и нападали на рубщиков тростника. А чтобы рабы не вздумали ловить животных и продавать их, он давал денежное вознаграждение за каждую крысу, которую специально назначенные работники находили в ловушках. Между прочим, воспоминания Жана-Батиста Лаба – лишь одно из многих свидетельств того, что среди рабов существовала монетарная экономика^58.

Рабам часто удавалось создать свою экономику производства продуктов питания, чтобы справиться с недоеданием, на которое их обрекали плантаторы. Возможно, маниока и плантаны (райские бананы) были единственной едой, которой рабов кормили плантаторы, как отмечал Джон Габриэль Стедман, шотландский офицер голландского происхождения, посетивший Суринам в 1770-х годах^59. Впрочем, африканским рабам удавалось выращивать ямс, сорго, прос, рис и арахис. Они превращали маленькие дворы вокруг своих хижин в огороды, держали домашнюю птицу, а иногда даже коз и свиней. Если им улыбалась удача – как тем рабам, что трудились в поместьях неподалеку от побережья Барбадоса, – они могли поймать несколько крабов или наловить рыбы^60. Как именно африканские рабы провезли в Америку семена и злаки, остается для нас тайной; возможно, они пронесли семена, включая рис, на борт тайком, в волосах, или сумели собрать растительный материал, от которого избавлялись рабовладельцы, отплывавшие на своих кораблях из карибских портов^61. В любом случае, благодаря знакомству с овощами и фруктами, рабы по крайней мере получали какие-то витамины, – которые, кстати, часто отсутствовали в рационе плантаторов, поскольку те даже не догадывались об их необходимости^62. Постепенно возникла креольская кухня, основанная на овощах и растительном масле, и ее блюда проникли даже в дома плантаторов; кроме того, без опыта рабов европейцы, возможно, даже не смогли бы выжить в своих сахарных колониях.

И хотя времени, отпущенного на то, чтобы рабы могли позаботиться о своем пропитании, совершенно не хватало, они умудрялись успешно выращивать и впоследствии даже продавать еду. В течение XVIII века американские плантаторы часто признавали имущественные права рабов на возделываемые ими придомовые участки, и даже позволяли завещать их друзьям или родственникам. В любое время, свободное от работы в своих собственных дворах, они могли выполнять дополнительную работу на плантациях, скажем, собирать дрова или плести веревки. Они также могли заработать денег, научившись плести корзины или изготавливать гончарные изделия^63. Так на карибских островах зародилась городская рыночная экономика, позволяющая женщинам, сбежавшим с плантации, зарабатывать на жизнь, и при этом не попасть обратно в руки хозяев^64.

Если рабам, родившимся в Вест-Индии, выживать было трудно, то среди новоприбывших африканцев смертность была поистине катастрофической. По словам преподобного Роберта Робертсона, который в начале XIX века пребывал на острове Невис, примерно две пятых от общего числа порабощенных африканцев умерли в течение первого года работ на плантации. Многие прибывали на остров, уже находясь в ужасном состоянии. Например, Стедман собственными глазами видел, что у рабов, привезенных на побережье Суринама, кожа буквально свисала с костей^65. Искалеченные еще до прибытия, в условиях жизни на плантации многие рабы кончали с собой. Англичанин Ричард Лигон, изгнанный роялист, живший на Барбадосе в середине XVII века, казалось, приходил в смущение от того, что рабов совершенно не волновала их собственная жизнь. Он вспоминал, что многие совершили самоубийство, чтобы избавить себя от ужасной судьбы и вернуть свои души в землю предков^66. Вот что писал ямайский плантатор Уильям Бекфорд в конце XVIII века: «Одни отваживаются, невзирая на страх, броситься в кипящий котел, другие прибивают себя к дверям и деревьям, иные ныряют в стремительные речные потоки, а некоторые оканчивают свое безвыходное существование при помощи ножа»67. Стедман, современник Бекфорда, сообщает о столь же ужасающих событиях в Суринаме, где рабы прыгали к кипящие котлы с сахаром, чтобы освободиться от жестоких хозяев, испытывая мрачное удовольствие от осознания того, что их мучители понесут финансовые убытки^68.

Но всепроникающая нищета, садизм надзирателей, постоянный голод и необычайно долгие рабочие дни встречали сопротивление. Рабы боролись с практикой хозяев давать им имена по названию плантации: друг друга они называли своими африканскими именами. Кроме того, они сохраняли и поддерживали свои погребальные обычаи, свое пение, свои танцы, свою медицину, готовили свою еду, традицию отнятия ребенка от груди и свои религиозные верования. Межафриканский синкретизм возник на фоне общего опыта отрыва от Африки, сопротивления расизму и капиталистической эксплуатации^69. Женщины оберегали автономию над своими телами, прибегая к абортивным средствам, лишь бы их дети не рождались в рабстве; случалось такое и после того, как женщин насиловали надсмотрщики^70.

Сопротивление не ограничивалось психической, культурной и телесной сферой рабов – оно часто вырастало до поджогов сухого тростника. Несмотря на то что сгоревший тростник тоже можно было молоть, это требовалось делать без промедления, что не всегда удавалось плантаторам. Впрочем, такие поджоги немного облегчали жизнь рубщикам тростника, поскольку уничтожали или по крайней мере прогоняли крыс^71. Если представлялась возможность, рабы могли устроить саботаж на мельнице, лишь для того, чтобы урвать минутку отдыха после изнурительной работы по восемнадцать с лишним часов в день, которой им приходилось заниматься во время жатвы. Если рабов брали на службу в дом, они могли отомстить за плохое обращение, отравив родственников хозяина^72. Но чаще всего они поднимали восстания и сбегали, как делали рабы еще в начале XVI века на ранних плантациях на Сан-Томе и Эспаньоле^73. Сопротивление существовало всегда, и ему предстояло достичь своего апогея во время крупных восстаний рабов в Сан-Доминго (1791) и на Ямайке (1832), оба из которых сыграли в отмене рабства очень важную роль.

Уровень организованного сопротивления варьировался в зависимости от отношений между рабами. Различия в этническом происхождении и языке новоприбывших рабов уменьшали риск восстания, но тот момент, когда им удавалось преодолеть разногласия и начать организованное сопротивление, всегда наступал довольно скоро. На Барбадосе еще в 1675 году был раскрыт крупный заговор. Восстание планировали на протяжении трех лет, и плантаторы узнали о нем лишь благодаря предательству одной из рабынь^74. С того времени рабовладельцы на Барбадосе всегда были настороже, ожидая бунтов. Они превратили свои дома к крепости, сформировали ополчение и ввели письменные пропуска, которые их рабы должны были всегда иметь при себе, когда отлучались с плантации. На самом деле проверить неукоснительное соблюдение этого правила было невозможно, и рабы, пытавшиеся сбежать в столицу Барбадоса, Бриджтаун, часто подделывали пропуска^75. Во французских колониях действовала статья «Черного кодекса», запрещавшая любой контакт между рабами, служившими разным господам, призванная предотвратить мятежные заговоры или хотя бы помешать им, но она была столь же неэффективной. Из-за жизни в постоянном страхе мятежа плантаторов пугал даже бой барабанов, на котором играли рабы. Плантаторы опасались, что, ударяя в барабан, они обмениваются друг с другом тайными сигналами, а потому запрещали им играть^76.

В Бразилии, Гвианах и на Ямайке, где сбежать было проще, чем на маленьком и интенсивно возделываемом острове Барбадос, количество маронов (сбежавших рабов) исчислялось тысячами. На Ямайке военные экспедиции, отправленные для возвращения рабов, обернулись для англичан катастрофой. Причиной тому был не только непроходимый ландшафт. Мароны оказались хорошими тактиками, ведь многих из них продали в рабство, захватив в плен на родине в ходе войны. У англичан не оставалось иного выбора, кроме как признать независимость некоторых из самых мощных общин маронов, которые взамен обещали поддерживать систему плантаций, захватывая в плен и возвращая других беглых рабов. В 1760 году Тэки, принц из народа фанти, жившего на территориях, где сейчас находится Гана, и Апонго, вождь из Дагомеи, сумели организовать восстание, охватившее весь остров, и если бы общины маронов не пришли на помощь британским войскам, оно могло бы положить конец британской власти на Ямайке^77.

Для колониальных властей Голландской Гвианы сопротивление рабов было не менее волнительным испытанием. Рассказ Джона Стедмана об экспедициях его полка в Суринам и битвах с маронами свидетельствует о сложности и упорстве их общин, которые колониальные войска не смогли уничтожить и лишь заставили уйти глубже в лес. Напротив, беглые рабы могли ожидать самых страшных наказаний – например, им могли отрубить ногу – наказание, пережить которое удавалось не многим^78. В Сан-Доминго тысячи маронов жили в горах, представляя собой реальную угрозу плантаторам, из-за риска объединения рабов и местного населения для борьбы с общим врагом. Раздражение местных жителей стало особенно заметным после того, как в 1763 году sang mêlés, полукровки, рожденные от порабощенных африканцев и их господ, часть которых стала преуспевающими плантаторами индиго, лишились права не только на работу в государственных службах, но и права заниматься профессиями, требовавшими обучения, причем это ограничение распространялось и на получение образования во Франции^79.

Жестокие наказания использовались повсеместно и продолжались до самого конца плантационного рабства. Чтобы добиться покорности, новоприбывшие смотрители плантаций были вынуждены принимать участие в пытках рабов за малейшие нарушения. Вскоре они забывали о своей человечности и погружались в страшную реальность плантаций^80. Одним из них был шотландец Захария Маколей, которого в возрасте шестнадцати лет отправили на ямайскую плантацию. В своей автобиографии Маколей вспоминает, как прошлой обычные для того времени путь от ужаса и жалости к находящимся в рабстве до того, что стал «бессердечным и безразличным, способным говорить о них с легкомыслием, в достаточной степени свидетельствующей о безнравственности»81. Тем временем в Англии его зять Томас Бабингтон сумел направить его на истинный путь через движение за отмену рабства. Захария послужил этому делу с отличием, сперва как губернатор Сьерра-Леоне в 1790-х годах, а впоследствии как ведущий борец за отмену рабства в Англии, а также основатель и редактор издания «Ежемесячный обозреватель борьбы против рабства» (Anti-Slavery Monthly Reporter).

Сопротивление рабов и возникшее в Британии движение за отмену рабства, значение которых неуклонно возрастало, ясно показали рабовладельцам, что торговля людьми представляет для них политическую проблему. В то же время их доходы сокращались, поскольку на рабовладельческих рынках поднимались цены, подстегиваемые растущим спросом на сахар и высокой смертностью на плантациях. Кроме того, плантаторы поняли, что в британских колониях Северной Америки численность рабов продолжала увеличиваться, хотя новых поставок пленных из Африки уже не было. Это стало важным аргументом борцов за отмену рабства, утверждающим, что запрет работорговли вынудит хозяев обращаться со своими рабами более гуманно, чтобы сохранять конкурентоспособность на протяжении долгого времени. Плантаторы почувствовали, что ветер меняется, и у них больше не остается выбора, кроме как снизить смертность и повысить рождаемость рабов. На Барбадосе плантаторы в 1786 году издали манифест, в котором в общих чертах описали меры для улучшения положения рабов и призвали рабынь рожать больше детей^82. В действительности в последней четверти XVIII века Барбадос был единственным карибским островом, где численность рабов практически стабилизировалась без внешних поставок.

Важно отметить, что сахарные плантации были намного более смертоносны, чем табачные и хлопковые поместья – к концу XVIII века ежегодная смертность на сахарных плантациях варьировалась от 4 до 6 %83. Недоедание в сочетании с изнурительными условиями труда приводило к тому, что смертность среди младенцев была экстремальной даже для эпохи, привычной к тому, что большинство детей не доживали до пяти лет. Многие новорожденные умирали от судорог, вызванных нехваткой кальция и магния, приводящей к спазму челюсти, из-за которого ребенок не мог пить грудное молоко^84. Тем временем столбняк убивал десятки людей из-за использования большого количества навоза на полях и из-за близости жилищ рабов к загонам для скота. Кроме того, работники таскали навоз на поля в больших корзинах, держа их на голове^85, а рубщики тростника страдали от укусов крыс и змей. На уровень смертности также влияла неподходящая одежда, плохое качество жилья, отсутствие обуви, сильные ожоги и несчастные случаи во время помола тростника на мельницах: истощенные рабы засыпали, закидывая в мельницу тростник, и получали ужасные травмы, когда их руки или рукава попадали в валки. Как правило, рядом находился смотритель с топором, отрубавший руку, чтобы раба не затянуло в мельницу целиком.

Непосредственную опасность для рабов представлял и общий уровень невероятного насилия, царившего во всем Карибском регионе. Практически каждая европейская война переходила на эту часть света, поскольку маленькие острова были легкой добычей, а большие не получалось оборонять от рейдов. Например, в ходе вторжения французов на Ямайку в 1694 году было уничтожено более пятидесяти сахарных мельниц и захвачено две тысячи рабов. Годы войны за испанское наследство (1701–1714) стали необычайно тревожным для плантаторов и имели ужасающие последствия для их рабов, которых никто не защищал, пока англичане бомбили Гваделупу, а французы высаживались на Ямайке, грабили Сент-Китс и разоряли Невис и Монтсеррат. В ходе каждой войны пираты, действовавшие с разрешения своих сюзеренов, захватывали множество кораблей. Например, за один месяц в 1704 году из 108 кораблей, отчаливших из Барбадоса и с Подветренных островов, сорок три были захвачены французами^86.

Семилетняя война (1756–1763) и Англо-французская война (1778–1783) в очередной раз потревожили морские пути: когда корабли сбивались с курса, сахар гнил в портах у берега, а людям не поступала еда. В 1780-х годах череда разрушительных ураганов нанесла страшный вред жителям всего региона и унесла жизни десятков тысяч рабов^87. На эти десятилетия пришелся пик жертв с 1688 по 1813 год почти непрерывной войны. Карибский регион был рубежом колониального капитализма – адом, полным пуль, кнутов, голода и болезней, принесшим большей части тех, кто невольно в него попал, лишь страдания и безвестную гибель, но сказочно обогатившим горстку счастливчиков.

Плантаторы

Неудивительно, что сумевшие выжить и озолотиться плантаторы предпочитали наслаждаться своим богатством в более благополучной обстановке. Например, влиятельные плантаторы с Барбадоса перевезли свои семьи и капиталы в Новую Англию и, в частности, в Южную Каролину, где половина белых поселенцев происходила из Вест-Индии^88. Ведя праздную жизнь аристократов, многие из них сделали рабство обычным делом в своем новом доме.

В то время как североамериканские колонии предоставляли английским сообществам, прибывающим из-за границы, пространство для развития, Вест-Индия сохраняла культурную и экономическую зависимость от Британии. Ни одна из голландских, французских или британских карибских общин не была достаточно большой, чтобы проспонсировать создание центра высшего образования. Еще в XVII веке семьи успешных плантаторов посылали своих сыновей учиться в Англию, в Кембридж или Оксфорд, или, в Гарвард, расположенный в Массачусетсе и открывший свои двери в 1636 году. Эти плантаторы с университетским образованием занимали высшие административные должности.

Кристофер Кодрингтон, о котором мы уже говорили, был одним из них. Его дед, родившийся в семье английских магнатов, стал преуспевающим барбадосским плантатором. Его отец был командующим войсками на Подветренных островах, и Кристофер пошел по его стопам, став там губернатором. Он родился в 1668 году на Барбадосе, учился в Оксфорде, бегло говорил по-французски и сражался на стороне голландского штатгальтера и английского короля Вильгельма III во Фландрии против армии Людовика XIV, французского «Короля-солнце», прежде чем с неохотой вернуться в Вест-Индию и принять предложенный ему пост. Он надеялся при первой же возможности вернуться в Англию со славой и еще большим богатством, чем то, что он уже унаследовал, но этому не суждено было случиться, и он умер на Барбадосе в 1710 году в 41 год. Его похоронили в Часовне всех душ в Оксфордском университете, которому он завещал великолепную библиотеку^89.

Хотя Кодрингтон и сокрушался о своей долгосрочной служебной командировке в Вест-Индию, жил он там как принц. Плантатор-доминиканец Жан-Батист Лаба писал, что Кодрингтон передвигался по стране со свитой из восьми слуг, трубачами и рабами, которые торопливо следовали за его кортежем^90. Как в недоумении вспоминал Даниэль Дефо, для богатых плантаторов, отправляющихся на светский раут, это была стандартная практика^91. Богатство белого населения Вест-Индии намного превосходило достаток североамериканских колонистов и в экономическом плане сделало Вест-Индию гораздо более важным регионом для Британии, чем Чесапик. Даже после банковского кризиса 1772 года, Войны за независимость США и катастроф, подобных ураганам 1780-х годов, белые жители Вест-Индии оставались гораздо богаче, чем жители любого британского поселения на американском континенте^92.

Бриджтаун, второй по величине город в англоязычной Америке, оставался центром, откуда плантаторы пускались в свои рискованные авантюры, призванные основать новые сахарные плантации в Карибском регионе. Заметной фигурой среди них был Гедни Кларк-старший, прибывший из Салема в Массачусетсе и обосновавшийся в Бриджтауне к 1730-м годам. В 1742 году он посетил Лондон, где вступил в партнерские отношения с Генри Ласселлсом, известным спонсором сахарного дела, имевшим родных и имущество на Барбадосе. В 1762 году Гедни Кларк-младший женился на девушке из рода Ласселлсов и впоследствии сменил отца в качестве партнера в фирме Генри Ласселлса^93. Фирма продолжала поддерживать торговые связи с Новой Англией, а в 1751 году Гедни Кларк-старший даже принимал в своем барбадосском имении Джорджа Вашингтона и его брата, тоже принадлежавших к процветающей рабовладельческой семье из Виргинии^94.

Гедни Кларк-старший делал крупные вложения в Бербис и Демерару, голландские колонии на побережье Гвианы, ставшие новыми и жестокими сахарными игроками, к XVIII веку насчитывающими более 450 плантаций. Он и его сын вошли в число самых известных британских и американских инвесторов, вложив от £80 000 до £100 000 в одиннадцать плантаций. На протяжении столетий торговцы и предприниматели преодолевали границы стран в поиске новых возможностей для вложения средств и производства сахара, но с середины XVII века им все чаще приходилось приспосабливаться к меркантилистской экономической политике и основывать на ней свои действия. Гедни Кларк-старший полагал, что решил эту проблему, когда в 1775 году отправил сына в Амстердам учить голландский язык и получать голландское гражданство. Гедни Кларк-младший в конце концов устроился в Мидделбурге. Этот голландский «опорный пункт», принес им с отцом немалую выгоду, поскольку теперь они могли поставлять африканских рабов в Голландскую Гвиану и получать у голландцев ссуды под низкий процент. Впрочем, был здесь и недостаток: сахар, профинансированный деньгами голландцев, приходилось по фиксированной цене посылать на консигнацию держателям закладной – в Голландскую республику. Другой проблемой было то, что британская таможня рассматривала сахар из Демерары как иностранный продукт, облагаемый более высокими пошлинами. Поэтому такие плантаторы, как Кларки, продавали некоторое количество сахара из Демерары под видом барбадосского, таким образом обходя британские пошлины на иностранные продукты, а также контрабандой доставляли часть своего сахара, профинансированного голландскими деньгами, на Барбадос за счет своих голландских консигнаторов^95. Больше проблем плантаторам приносили разорительные восстания рабов, которые бушевали в Бербисе в 1763 и 1765 годах. Неспособность голландцев справиться с мятежами в своей колонии заставила Кларков посылать туда войска за свой счет. Явно разочарованные торговыми отношениями с Голландией, они в 1765 году начали инвестировать в Тобаго, очередной центр сахарного производства. Четыре года спустя, после смерти отца, Гедни Кларк-младший продал большую часть из своих одиннадцати плантаций в двух голландских колониях^96.

В то время как Кларки инвестировали в свои сахарные плантации, шли на риск и терпели убытки, их родственники Ласселлсы продолжали получать прибыль, поскольку торговцы и владельцы сахарорафинадных заводов, имеющие базы в Англии, зарабатывали на сахарной продуктовой цепи больше всех^97. Ласселлсы были особенно преуспевающей династией среди всех барбадосских плантаторов. Первый представитель их семьи прибыл на Барбадос в 1648 году, а две последних плантации на острове, принадлежавшие Ласселлсам, были проданы только в 1975 году. Генри Ласселлс (1690–1753), проживший часть жизни на Барбадосе, был дальновидным дельцом, широко предоставлявшим ссуды и займы плантаторам и работорговцам Вест-Индии. Он также был одним из двадцати четырех директоров Британской Ост-Индской компании^98. Его сын, Эдвин Ласселлс (1713–1795), получивший образование в Кембридже, стал первым бароном Хэрвуд и построил великолепный Хэрвуд-хаус в графстве Уэст-Йоркшир. Если изначально семья Ласселсов не инвестировала в прямое управление плантациями, то Эдвин и его братья решили отказаться от этого принципа, когда цена на плантации сильно спала вслед за банковским кризисом, поразившим Лондон и Амстердам в 1772–1773 годах. Они быстро приобрели у должников, не выполнивших обязательств, поместья, в том числе и плантации Гедни Кларка-младшего, которому пришлось умолять своих родственников-Ласселлсов оказать ему поддержку ради выживания его семьи^99.

Еще одним представителем этого поколения плантаторов был Уильям Бекфорд, ставший одним из самых могущественных людей в Британии своего времени. В юности Уильям изучал медицину в Лейдене и Париже, а в возрасте двадцати семи лет отправился на Ямайку, чтобы присматривать за собственностью семьи; вскоре он приумножил собственность, забрав плантации должников, нарушивших обязательства по выплате долга. Свою блестящую карьеру он окончил на посту мэра Лондона; он также дружил с премьер-министром Уильямом Питтом-старшим. Два его брата Бекфорда уже сочетались браком с девушками из аристократических семей, и так же предстояло поступить его единственному сыну и наследнику, названному Уильямом в честь отца^100.

Не столь заметным, но все же укоренившимся было колониальное лобби примерно семидесяти членов парламента, которые либо владели плантациями, либо делали значительные вклады в рабовладельческую коммерцию, либо выдавали займы в Вест-Индии. Самая большая доля их капиталовложений приходилась на Ямайку, за которой следовали Барбадос, Сент-Кристофер и Антигуа. Несмотря на незначительное меньшинство, они имели очень значительное влияние в парламенте благодаря своему необычайно профессиональному лоббирующему аппарату^101.

Романы «Мэнсфилд-парк» (1814) Джейн Остин и «Джейн Эйр» (1847) Шарлотты Бронте дают нам представление о том, как прочно британский правящий класс был вовлечен в экономику Вест-Индии и насколько глубоко – вплоть до доступа к королевской семье – вест-индские плантаторы проникли в британский правящий класс. Генри Ласселлс, шестой граф Хэрвуд, женился на принцессе Марии, дочери короля Георга V. Фильм 2019 года, связанный с популярным сериалом BBC «Аббатство Даунтон» (2010–2015), частично снимался в замке Хэрвуд, правда, зрителям ни единым словом не намекают на то, что каждый камешек в этом замке был оплачен рабским трудом^102.

С XIII века на протяжении почти пяти столетий сахарного капитализма его движущей силой оставалось сочетание невероятной доходности торговли сахаром, работы искусных сахароделов, капитала для строительства мельниц, а также безжалостной эксплуатацией труда и инициативой правительств, стремящихся к увеличению прибыли. Капитал и мастерство сахароделов прошли через Восточную, Юго-Восточную и Южную Азию, охватили Средиземноморье, пересекли Атлантический океан и из Бразилии дошли до Вест-Индии и Французских Антильских островов. Но пока французское и английское правительства перестраивались на торговлю сахаром как новый национальный проект и законодательно регулировали тарифы, они не вовлекались в его производство и маркетинг, в отличие от крестоносцев, мамлюков и португальских и испанских властей, как мы видели в главах выше. Атлантическая экономика процветала благодаря круговороту людей, финансов и знаний, обходя международные торговые запреты самых могущественных европейских государств. Широкое распространение получила контрабанда, зачастую незаменимая для выживания, добычи еды и других необходимых товаров^103. Такие семьи, как Кларки, были вовлечены в работорговлю в Каролине, а также вели дела в Салеме, Мидделбурге и Лондоне. Под бой военных барабанов Кристофер Кодрингтон и Жан-Батист Лаба наслаждались обедом и весело болтали по-французски. Плантаторы вовлекались в национальные интересы, а самые крупные из них полагали, что это политика должна служить их обогащению, а не наоборот.

Выгода Европы от сахара

Крупные европейские порты процветали благодаря торговым связям с Атлантикой. Например, Бристоль, второй город Англии, к 1790 году получал 40 % своих богатств от деятельности, связанной с рабами – и по большей части с сахаром^104. Подобно впечатляющим зданиям XVIII века в Бордо и Нанте, бристольская Площадь королевы – Квин-сквер – или Родни-стрит в Ливерпуле все еще служат свидетельством богатства, обретенного благодаря этой торговле. В Нидерландах десятки домов, растянувшихся вдоль роскошных амстердамских каналов, были построены на деньги, заработанные эксплуатацией рабов на плантациях или путем обработки сахара, кофе и табака. Список дополняют Лондон, Глазго и нидерландский Мидделбург, а также города, которые не сразу ассоциируются с богатством, нажитым на рабах, такие как Гамбург или бельгийский Остенде, где торговцы возводили великолепные особняки, таким образом демонстрируя свое состояние, нажитое благодаря торговле, в основе которой лежал рабский труд. И, конечно же, торговцы и плантаторы владели не только роскошными домами в городах, но и претенциозными дворцами в сельской местности^105.

Атлантическая торговля, основанная на рабском труде, была важна не только для богатых торговцев портовых городов. Например, к началу XIX века вест-индская сахарная экономика эксплуатировала более трехсот тысяч рабов, и еще десятки тысяч трудились на британских сахарорафинадных заводах, а также портовыми грузчиками и брокерами. Если говорить о ее месте в британском государстве, то сахарная отрасль уступала только шерстяной промышленности страны^106. В частности, владельцы сахарорафинадных заводов забирали себе значительную долю добавленной стоимости, тем самым извлекая выгоду из своего положения привратников британского рынка, практически закрытого для импорта сахара из других европейских стран^107. Отец классической экономики, Адам Смит, полагал, что эта гигантская отрасль была выгодной только из-за своей монополии и, следовательно, за счет потребителей; его аргумент был подтвержден некоторыми историками два столетия спустя. Когда в 1773 году колониальный спекулятивный пузырь лопнул, высокий уровень протекционизма в отношении вест-индского сахара, равно как и гигантские военные затраты, призванные поддержать положение Британии на американском континенте, как кажется, опровергли утверждение о том, что колонии повесили мельничный жернов на шею Британии^108.

На самом деле стремительно растущая и в подавляющем большинстве своем основанная на рабском труде атлантическая коммерция внесла огромный вклад в жизнеспособность британской экономики. Она помогла покрыть резко возросший государственный долг страны, вызванный ее глобальными завоеваниями, причем иностранные вклады, сделанные прежде всего голландскими коммерсантами, в 1780-х годах составляли менее 10 %109. Что касается британского экспорта, то ориентация на Атлантику оказалась жизненно важна для страны после того, как Франция, страна с втрое большим населением и превосходящая Англию в военном плане, закрыла для нее европейский рынок. В то время как самая крупная промышленная отрасль Британии – шерстяная – лишилась покупателей на другом берегу Ла-Манша, она же обрела новых в Вест-Индии и среди быстро растущего британского населения в Северной Америке. В 1776 году, когда Соединенные Штаты провозгласили свою независимость, экспорт в Африку и на американский континент составлял более трети всего экспорта Британии, а импорт из этих частей света – более половины всего импорта страны. В то же время зависимость Британии от атлантического импорта, основанного на рабском труде, распространялась не только на табак, сахар, хлопок и индиго из ее собственных колоний, но и на растущий импорт золота из Бразилии^110.

Более того, атлантическая торговля, основанная на рабском труде, предлагала высокую прибыль от инвестиций. В одной из своих работ Барбара Солоу приходит к выводу, что в Вест-Индии эта прибыль была минимум в четыре, а максимум в семь раз выше, чем в самой Британии^111. В Голландской республике, с ее обилием капитала, атлантическая торговля сулила намного более высокую прибыль, чем торговля внутри страны, где процентные ставки составляли примерно 2,5 %. Точно так же во Франции торговля, связанная с длинными расстояниями, как кажется, была более привлекательной для инвестиций, чем экономическая активность внутри страны^112. По сравнению с Португалией и Испанией в Голландской республике и Франции атлантическая экономика была намного теснее связана с самыми динамичными частями экономики метрополии, такими как судостроение, обработка товаров, поступавших из тропиков, а также банковская и страховая отрасль^113.

Британия, Северная Америка и Вест-Индия образовали уникальный «экономический треугольник», в котором Британия производила промышленные товары и услуги, Северная Америка предоставляла древесину, продукты питания и другие основные товары, а Вест-Индия выращивала продукты, характерные для тропиков^114. В абсолютных величинах международная торговля Франции значительно превосходила торговлю Британии, и накануне Великой французской революции экспорт с Французских Антильских островов в 2,5 раза превышал экспорт из Вест-Индии. По сути, доля антильской торговли во внутреннем валовом продукте (ВВП) Франции в 1780-х годах могла составить впечатляющие 9 %115. Но все же синергический эффект атлантической экономики был для Франции не столь велик, как для Англии.

Сахар был самым важным из всех тропических товаров, достигавших Европы, и на его примере мы можем увидеть, как работала атлантическая синергия. Британская сахарная отрасль, по всей вероятности, составляла 3 % ВВП страны в 1794–1795 годах, а во Франции этот показатель достигал сопоставимых 3,5 % накануне Великой французской революции^116. Впрочем, во Франции сахарная отрасль не смогла раскрыть свой потенциал полностью. Французские города конкурировали друг с другом за налоговые привилегии от французского правительства себе в убыток. Бессистемная и локализованная фискальная политика Старого режима во Франции привела к упадку некогда знаменитой сахарной промышленности Нанта, а когда Сан-Доминго стал крупнейшим экспортером сахара в мире, сахарорафинадные заводы во Франции в лучшем случае находились в стагнации^117.

Значительная доля сахара из Сан-Доминго отправлялась на сахарорафинадные заводы в Амстердам. Это можно объяснить очевидным преимуществом торговой политики Голландской республики в лице превосходных кораблей и обилия капитала, доступного под низкий процент^118. В уязвимости французской сахарорафинадной отрасли, находящейся на грани краха, голландские Генеральные штаты увидели возможность восстановить выдающееся положение своей республики в европейской торговле сахаром и в 1771 году сократили налог на импорт иностранного сахара на 80 %. В какой-то мере это было сделано за счет голландских плантаторов в Суринаме и Голландской Гвиане. Однако, несмотря на огромные вложение голландцев в их сахарные и кофейные плантации в Суринаме и соседнем Бербисе, а также в Эссекибо и Демераре, поставки начали простаивать, в то время как на Сан-Доминго плантаторам удавалось производить сахар – равно как и кофе – в невероятных количествах и по более низкой цене. Импорт сахара в Амстердам из Суринама и Голландской Гвианы в 1770-х годах составлял около десяти тысяч тонн, в то время как импорт из Франции за это десятилетие на своем пике достигал примерно тридцати шести тысяч тонн^119.

Это подтолкнуло Голландскую республику принять мудрое решение и резко снизить пошлины на ввоз иностранного сахара, при этом продолжая политику беспошлинного экспорта рафинированного сахара в пределах своих границ. На протяжении 1770-х годов амстердамские сахарорафинадные заводы приняли на работу четыре тысячи человек и переработали пятьдесят тысяч тонн сахара^120. Дордрехт, голландский город, имеющий прямую связь с Германией по речному маршруту, должно быть, нанял на свои семнадцать сахарорафинадных заводов сотни новых работников. Большую часть этих заводов основали немцы-лютеране в первой половине XVIII века^121. В общей сложности экспорт сахара, произведенного трудом рабов, приносил Голландской республике десять миллионов гульденов ежегодно, и стремительно возраставшие объемы сахара текли к покупателям в глубь Германии – в основном через Рейн. Когда Адам Смит в своем «Исследовании природы и причин богатства народов» писал, что Голландская республика была богатейшей нацией в мире, а ее атлантическая торговля, основанная на рабском труде, составляла 5 % ВВП страны^122.

Действительно, в то время как Британия в полном объеме пожинала плоды от синергии торговли сахаром, на европейском континенте рынок был поделен не только между Францией и Голландской республикой, но и другими странами. После 1770-х годов импорту сахара в Голландскую республику предстояло прийти в упадок, а вот ввоз сахара в Гамбург очень быстро возрос^123. Благодаря соглашению о торговле, заключенному между Францией и Гамбургом в 1769 году, город превратился в новые ворота для экспорта французского сахара, поставляемого на рынки Центральной Европы и России. Когда же в 1795 году французы оккупировали Голландскую республику, Гамбург завладел почти всей ее сахарной промышленностью, и к началу XIX века ежегодный импорт в город достиг отметки почти в пятьдесят тысяч тонн^124.

Сан-Доминго, Британская Индия и запрет на работорговлю

Движущей силой производства сахара в Атлантике конца XVIII века являлось возросшее потребление кофе, чая, лимонадов, конфет и выпечки, распространившихся, словно чернильное пятно, по северо-западной Европе, а также в Новой Англии и в городах Османской империи^125. Благодаря непрестанному похищению африканцев и распространению плантаций на новые плодородные земли производителям Карибского региона удавалось удовлетворить этот спрос. Расширение производства в Сан-Доминго и на Ямайке с лихвой компенсировало стагнацию сахарного производства в Бразилии и на меньших карибских островах. Уже сам по себе Сан-Доминго, отличавшийся удивительным плодородием, ежегодно производил почти восемьдесят тысяч тонн сахара – примерно треть объема, потребляемого в то время Европой^126.

Массовый приток порабощенных африканцев на плантации сталкивался с сопротивлением, встречавшим все более активную моральную поддержку со стороны свободных горожан колоний (т. е. свободных людей с небелым цветом кожи, порой – бывших рабов), которые из газет и других источников узнавали о том, что в Англии и в Северной Америке растет неприятие рабства. Одна из самых ранних, а возможно, и первая известная нам петиция с требованием отмены рабства получила распространение в квакерской колонии Пенсильвания в 1688 году. Вовлечение квакеров в борьбу против рабства, по иронии судьбы, началось на Барбадосе. Здесь держал свой магазин наиболее знаменитый из начавших эту борьбу квакеров – Бенджамин Лей, в то время также владевший рабами. Ему лично довелось наблюдать за жестоким отношением к рабам и скудностью их питания, и вскоре он сам стал пылким сторонником отмены рабства, а поселившись в Пенсильвании в 1731 году, начал свой одинокий крестовый поход против рабовладения. Остаток своих дней после смерти жены он провел как отшельник-вегетарианец в пещере, переделанной под жилище, где он также возделывал свой огород^127.

Идея бойкотировать товары, произведенные при помощи рабского труда, и отвергнуть их как греховную роскошь, не давала покоя квакерам. В своем «Прошении о бедных» (Plea for the Poor), написанном в 1764 году и опубликованном не ранее 1793-го, Джон Вулмен писал о связи рабства и общества потребления: простая и грубая одежда делает людей свободными, и ношение такой одежды само по себе становится знаком протеста против рабства^128. Несмотря на то что, в отличие от Вулмена и Лея, большинство собратьев-квакеров еще не были готовы к полному отказу от произведенных рабами товаров, они рассматривали альтернативы, а некоторые даже начали приобретать землю под производство кленового сиропа, не требующее использования рабского труда. Как отметил один из квакеров в своей газетной статье, производство кленового сиропа позволило бы стране сэкономить много денег^129. Бенджамин Раш, основатель американской психиатрии и один из пятидесяти шести человек, подписавших Декларацию независимости США, уверял, что миллионы акров земли можно засадить кленовыми деревьями и отдать эти участки мелким фермерам, которые будут делать надрезы на деревьях и собирать из них сок. Он написал об этом в открытом письме, адресованном в 1793 году Томасу Джефферсону, Первому государственному секретарю США. Раш изначально знак, к кому обратиться, ведь из отцов-основателей именно Джефферсон выступал за создание децентрализованного государства, опирающегося на мелких фермеров^130.

Письмо Раша к Джефферсону сопровождал постскриптум, содержавший отчет Генри Ботэма, имевшего плантации на Суматре, – он уже был упомянут в первой главе, – о производстве китайского сахара неподалеку от Батавии, яванской столицы. Опыт Ботэма был для Раша еще одним аргументом в пользу отказа от сахара из Вест-Индии^131. За двадцать лет до этого, в 1773 году, в одном из своих сочинений Раш привел цитату из путевых заметок также упомянутого нами французского ботаника Пьера Пуавра, утверждавшего, что китайские рабочие «могли бы произвести вдвое больше сахара, чем добывается сейчас трудом несчастных негров»132; к слову, английский перевод этих заметок распространился почти сразу после их появления. В том же сочинении Раш осудил рабство, влекущее за собой «всевозможное нарушение Закона и Евангелия», хотя в то время сам он все еще держал при себе раба и придерживался специфического мнения о том, что черная кожа африканцев была результатом болезни^133.

Сводки аргументов, подобные тем, что встречаются в письме Раша, быстро расходились по Атлантике благодаря торговым связям квакеров в Филадельфии и Лондоне, помогая превратить движение за отмену рабства в одно из самых заметных народных движений в Британии в 1780-х годах. В 1783 году Квакеры начали слать в парламент петиции за отмену рабства, расширив свое локальное движение до всемирного, основанного на работе с фактами и смитовской экономике. К тому времени Адам Смит уже высказался против аграрного рабства, назвав его отсталым; это утверждение он также распространил и на черное рабство, но сделал уже не столь убедительно^134.

Протесты против потребления «рабского сахара» стали поистине народным движением. Статья Уильяма Фокса, написанная в 1791 году, также осуждала потребление сахара, «замаранного человеческой кровью»; она вышла в двадцати пяти изданиях общим тиражом в пятьдесят тысяч копий, а с учетом распространения нелегальных версий статьи это число, возможно, достигало примерно 250 000. Послание было простым и ясным: «Если мы покупаем товар, мы участвуем в преступлении»135.

Фраза «замаранный человеческой кровью» рождала неприятный зрительный образ с почти что каннибальскими коннотациями, а в случае сахарной отрасли она, должно быть, оказывала особо мощный эффект^136. Как писал кубинец Фернандо Ортис в своей знаменитой книге о табаке и сахаре как взаимных контрапунктах: «Сахар приходит в этот мир, не имея собственного имени»137. Более того, у сахара, в отличие от табака, никогда не было индивидуальных качеств – например, особого аромата, имеющего уникальную связь с тем местом, где он был произведен. Как правило, до эпохи индустриализации разные виды сахара оценивались по степени очистки и размеру кристаллов. В то время как европейские бакалейные лавки в годы движения за отмену рабства рекламировали свои товары, упоминая источник их происхождения, скажем, дижонская горчица, кастильское мыло или ямайский ром, сахар они просто заворачивали в бумагу разного цвета, чтобы обозначить соответствующую степень очистки^138.

Настойчивое требование Фокса, обращенное к покупателям, также содержало прямое воззвание к женщинам, глубоко тронувшее их сердца. Как возвещал в 1790-х годах Уильям Уилберфорс, самый заметный в Британии борец с работорговлей, той роли, которую сыграли женщины в движении за отмену рабства, предстояло в дальнейшем придать импульс и женской эмансипации^139. Отказ от сахара отражался на всей стране и, по-видимому, даже на королевском доме, если верить карикатуре, на которой английский король, королева и их дочери, собравшись за столом, храбро потягивают горький чай без сахара. Впрочем, кроме полного отказала от сахара были доступны и иные альтернативы. Фокс, как и Раш до него, в американской версии своего знаменитого сочинения ссылался на наблюдения Ботэма, который, выступая в британском парламенте, говорил о том, что сахар, выращенный китайскими помольщиками на Яве, можно получить по более низкой цене, чем сахар из Вест-Индии^140.

Но реальная – и грозная – альтернатива «рабскому сахару» возникла в Индии. С 1772 года Британия захватила власть над Бенгалией, где англичане обнаружили некогда процветавшую сахарную экономику, разрушенную войной и голодом. Британская Ост-Индская компания быстро снизила пошлины на сахар и направила в Бенгалию своих представителей, чтобы те заплатили местным торговцам за сахар вперед. Последние, в свою очередь, имели в деревнях посредников, которые должны были покупать сахарный тростник, произраставший в полях, незадолго до жатвы^141. Спустя несколько лет Бенгалия отгружала в Англию примерно десять тысяч тонн сахара. Несмотря на то что эта цифра была очень невелика по сравнению со 157 000 тонн, приходящими из Вест-Индии к началу XIX века, это было по крайней мере неплохое начало, послужившее фундаментом для дальнейшего роста поставок, поскольку закупаемый Британией сахар представлял собой лишь крохотную долю из оцениваемого в пятьсот тысяч тонн объема неочищенного сахара, ежегодно производимого в Индии в то время^142.

Тем не менее, по словам предпринимателей-энтузиастов того времени, сахарный потенциал Индии использовался возмутительно неэффективно. Среди прочих об этом свидетельствует и Джон Принсеп – человек скромного происхождения, сколотивший в Индии баснословное состояние; он занимался добычей меди и чеканкой монет, производством индиго и чинца, а также морскими перевозками. В своих сочинениях он активно выступал за начало торговли с Индией, делая особый акцент на огромном потенциале производства сахара в Бенгалии^143. Другие тоже видели возможность изготавливать сахар на этом необъятном, густонаселенном и по большей части плодородном субконтиненте при помощи новейших западных методов и инновационного оборудования. Например, в докладной записке, направленной совету директоров Британской Ост-Индской компании, Уильям Фицморис, представившийся управляющим сахарных поместий на Ямайке, писал о том, как слабо показала себя Бенгалия в экспорте сахара. Главной причиной этого он видел безнадежно устаревшие мельницы-дробильни, которые производили сок настолько грязный, что он впадал в состояние преждевременного брожения еще до того, как начинался процесс кипячения^144. Внедрение практик изготовления сахара, принятых в Вест-Индии, могло невероятно увеличить объемы сахарного производства в Индии, заключал Фицморис.

Британская Ост-Индская компания начала поддерживать эксперименты с оборудованием из Вест-Индии и отправила в Калькутту выдающегося ботаника Уильяма Роксбурга, чтобы он исследовал иностранные, особенно китайские, разновидности сахарного тростника. И все же, несмотря на превосходный индийский климат и прекрасно подходившую почву, эксперименты с применением оборудования из Вест-Индии ни к чему не привели. До 1820-х годов европейская технология изготовления сахара не могла развиться настолько, чтобы превзойти традиционные способы, которыми пользовались индийские сахароделы. У британских плантаторов в Индии не было ни поместий, ни рабов, а тростник им приходилось покупать у местных землепашцев. Оказалось, что они не могут выдержать конкуренции с городскими сахарорафинадными заводами – мастерскими по изготовлению кхандсари, имевшими густую сеть посредников, покупавших у деревенских жителей растущий в полях тростник. Местная администрация Британской Ост-Индской компании, расположенная в Калькутте, подумывала о том, чтобы тоже отправить своих посредников на местные тростниковые поля и приобрести сырье для британских сахарных мельниц, но генерал-губернатор Чарльз Корнуоллис, занимавший свой пост с 1786 по 1794 год, отказался от этого решения. Сахар не представлялся ему стратегическим интересом Британии – в отличие от опиума, который отправляли в Китай в уплату за чай для британских домовладений^145.

Пока в Британии и Пенсильвании шли жаркие споры о том, как и чем заменить «рабский сахар», во Франции законность рабства подвергалась сомнению лишь маленькой и преданной своему делу группой литераторов, гордившихся тем, что они стоят в авангарде эпохи Просвещения. Самым примечательным примером созданной ими литературы стала «Философская и политическая история учреждений и торговли европейцев в обеих Индиях» (1777); вышедшая под редакцией Гийом-Томаса Рейналя, она содержала гневную критику рабства, высказанную ведущим философом Просвещения, радикалом Дени Дидро. Эта работа была широко распространена, выдержала десятки переизданий и была переведена на английский и голландский языки, но так и не привела к появлению мощного движения за отмену рабства во Франции, а в Голландской республике вообще не вызвала никакого эффекта. Сам факт того, что аболиционистское движение во Франции не получило столь же широкой народной поддержки, как в Англии, возможно, объясняет, почему оно приняло более радикальную форму, требующую немедленной, а не постепенной отмены рабства. Звездный час этого движения пришелся на дни Великой Французской революции: в 1791 году французские аболиционисты подали в революционное Национальное собрание петицию, требующую сейчас же отменить рабство, и в 1793 году республика приняла этот новый закон, запретив рабство во всех французских владениях.

Тем временем британский парламент двигался к запрету работорговли более осторожными и скромными шагами. Примерно к 1790 году даже те дельцы, чьи интересы были связаны с вест-индскими плантациями, признали, что продолжать торговлю людьми невозможно и что улучшение условий жизни рабов не терпит отлагательств. В 1792 году Палата общин проголосовала за отмену британской работорговли в течение пяти лет – что, по сути, по-прежнему позволяло осуществить последнее массовое пленение африканцев, призванное увеличить порабощенное население Вест-Индии. И все же Томас Бабингтон с ликованием писал своему тестю Захарии Маколею, действующему губернатору Сьерра-Леоне: «Мы с Гисборном просидели в галереи Палаты до шести утра. Постепенная отмена рабства принята большинством голосов, 238 против 85. Должно быть, количество петиций, поступающих день ото дня, производит впечатление на умы парламентариев»146.

Пока в парламенте спорили об этом законе, на Карибах шло полномасштабное восстание крупнейшей группы рабов. Бунтовали и рабы, и свободные чернокожие жители Сан-Доминго, и весть об этом, словно ударная волна, расходилась по всей Вест-Индии, поражая плантаторов. Местные французы, которым удалось сбежать, разносили ужасные новости о том, что их гордая столица, Порт-о-Пренс, вместе с ее прекрасными домами, театром и остальными признаками европейской цивилизации, сгорели в пламени пожара^147. Из солидарности их тепло принимали британцы, жившие в Вест-Индии – по крайней мере до того, как в 1793 году Англия и Франция объявили друг другу войну. Акт о запрете работорговли, несмотря на значительное большинство, полученное в Палате общин, а также на блестящую речь премьер-министра Уильяма Питта-младшего, не прошел в Палате лордов, которая сперва отложила рассмотрение билля, а в 1793 году отклонила его. К этому времени казалось, что революцию в Сан-Доминго уже никак не остановить, и Британская Вест-Индия стала главным бенефициаром краха своего самого могучего соперника. Ямайка немедленно увеличила ввоз рабов^148.

Питт-младший делал все для того, чтобы сокрушить французскую революцию на Карибах; он был даже готов воспользоваться Британским флотом, чтобы сделать регион вспомогательным фронтом в войне с революционной Францией. Его правительство отправило в Сан-Доминго огромный экспедиционный корпус, но Туссен-Лувертюр сумел удержать свои позиции, получив из Парижа моральную поддержку революционного Национального собрания Франции. С 1793 по 1796 год правительство Питта послало на Карибские острова в общей сложности шестьдесят тысяч солдат, треть из которых направлялась в Сан-Доминго. Примерно две трети этой армии погибло, по большей части от желтой лихорадки^149.

В то время как тысячи британских солдат умерли, а британское правительство впустую потратило примерно двадцать миллионов фунтов на свои карибские военные кампании, у вест-индских плантаторов – многие из которых спокойно сидели в своих британских особняках – все было просто прекрасно. Эта пассивность не придала им популярности в глазах британской публики^150. В 1794 году в английских газетах можно было прочесть тревожные сообщения такого рода: «…до тех пор, пока из Англии не прибудет подкрепление, следует ожидать, что британцы будут обязаны эвакуировать население из всех своих новообретенных владений в Сан-Доминго, поскольку среди солдат и моряков на Ямайке смертность, вызванная желтой лихорадкой, столь велика, что уже не осталось достаточного количества бойцов, способных исполнять на упомянутом острове свой воинский долг»151.

Пока британские солдаты в огромном количестве погибали на другой стороне Атлантического океана, а сахарный бизнес продолжал процветать, вопрос об отмене рабства вообще исчез с политической повестки дня. С 1793 по 1806 год Британии с небольшими перерывали удавалось экспортировать в числе своей имперской продукции сахар с Мартиники и Гваделупы, а также с Сан-Доминго, к тому времени уже резко сократившему объемы своего производства. Кроме того, англичане захватили Голландскую Гвиану, Тринидад и Тобаго. Импорт сахара в Британию достиг пика накануне заключения Амьенского мирного договора в 1802 году. Британия практически завладела сахарной монополией на европейском рынке. Даже после того, как некоторые острова были возвращены Франции по условиям мирного соглашения, Британия продолжала контролировать большую часть карибской торговли сахаром, а британские плантаторы и торговцы были уверены, что огромные объемы получаемого ими сахара будет легко продать не только на родине, но и в континентальной Европе. Но для этого им требовались новые поставки африканских рабов, и потому они совершенно не были заинтересованы в запрете работорговли^152.

Тем не менее, в 1806 году Континентальная блокада, предпринятая Наполеоном, закрыла и сахару, и другим британским товарам путь на европейский континент. Кроме того, рынок пополнился новыми серьезными производителями сахара, среди которых были Куба, Пуэрто-Рико и Луизиана. В эти годы наполеоновских войн корабли Америки, занявшей позицию нейтралитета, не боялись нападений Франции и ее союзников, таким образом сохраняя возможность доставлять грузы по более низким ценам, чем британские суда. Это также ослабило позиции Британии на глобальном европейском сахарном рынке. Помимо падения цен на сахар и отсутствия доступа к рынкам Европы, была и еще одна причина, по которой британские плантаторы больше не противились запрету на работорговлю: они считали, что, распространившись на всю Атлантику, этот запрет повредит только что зародившимся Кубинским плантациям намного больше, чем британским владениям. Вполне возможно, британские плантаторы просто считали, что у них уже достаточно рабов – и потому с работорговлей можно проститься^153.

Тем временем для поставок сахара из Ост-Индии, исчислявшихся уже не жалкими сотнями тонн, а примерно десятью тысячами, переизбыток карибской продукции на британском рынке ничего хорошего не сулил. Его импорт рухнул и полностью восстановился только после отмены рабства в Британской империи в 1834 году^154. Вест-Индия по-прежнему оставалась наиболее важным и выгодным заокеанским владением Британии, а ее плантаторы имели все такую же прочную поддержку в парламенте и могли сохранять дискриминационные пошлины на ввоз сахара из Ост-Индии. Они получали поддержку от владельцев британских сахарорафинадных заводов, также заинтересованных в немилосердных пошлинах на традиционный ост-индский сахар – кхандсари – который можно было напрямую продавать в розницу без дальнейшей рафинации. Между тем в 1813 году дополнительная пошлина в 25 % была наложена Британией на весь импорт сахара – кроме того, который поступал из Вест-Индии, что защищало рабовладельцев, которым приходилось приспосабливаться к условиям запрета на работорговлю. Очевидно, что эта мера была призвана подорвать позиции более дешевого сахара из Индии. Пошлины были могущественным оружием в руках тех, кто защищал вест-индский сахар в парламенте^155.

Но для индийского сахарного экспорта были и хорошие новости: он по-прежнему находил растущие рынки, в том числе и в континентальной Европе. Поскольку индийский сахар лишь с очень большим трудом преодолевал британскую таможню в течение двух десятилетий с 1813 года, британские торговцы начали отправлять его по морю в Гамбург, тем самым заменив им Францию в качестве главного поставщика Германии. 70 % сахара, выгружаемого в этом немецком «сахарном хабе», поступало из Британии, а половина этого объема происходила из Индии, наряду с возраставшими поставками из Бразилии и с Кубы.

Гамбург не только сохранил свое положение одного из крупнейших мировых центров рафинации сахара – производящие его знатные семьи города, такие как Шрёдеры, в скором времени заложили фундамент для новой банковской сети, охватившей весь мир. Они закрепились в нескольких европейских городах, а их фирмы открылись на американском континенте и даже в Батавии и Сингапуре. Лондонская отрасль этой семейной фирмы сыграла важную роль в кубинской торговле сахаром и в строительстве железных дорог на острове. В первой половине XIX века все большая доля сахара, поступавшего в Гамбург, приходила с Кубы, сперва через Соединенные Штаты, а потом, с 1820-х годов, непосредственно с острова. Кроме того, Гамбург получал все больше сахара из Бразилии^156.

Так возникла совершенно новая торговая конфигурация, в которой Французские Антильские острова и Британская Вест-Индия быстро утратили свое положение ведущих поставщиков сахара на европейский рынок. Новые «сахарные пояса», обеспечивающие североатлантический рынок, появились на испанских Карибских островах, в Индии и Луизиане. И последнее, но не менее важное: у тростникового сахара появился новый серьезный конкурент – сахарная свекла. Сахарный мир готовился войти в абсолютно новую эпоху индустриализации, и его вдохновлял новый дух, – дух промышленной и колониальной сахарной буржуазии.

4. Наука и пар

К концу XVIII века сахар, привозимый с американского континента, достиг низших городских классов Европы. Торговцы доставляли его в глубь России и Центральной Азии, где он соперничал с сахаром, ввозимым из Китая и Индии. Возможностей продавать сахар было много: рынки по всему свету поддерживали и обеспечивали растущий спрос, идущий от пекарей в Филадельфии до шербетных домов Багдада и кофеен Вены. Стремительно возраставшее потребление сахара остановило упадок бразильского сахарного производства и, несмотря на поражающие издержки на наземную транспортировку, отодвинуло его рубежи далеко в глубь континента – к тем землям, где в наши дни проходит граница Бразилии и Боливии^1.

До сих пор экспансия была единственным эффективным ответом на сокращение урожаев и истощение почв, приводя к возникновению таких сахарных рубежей, как Гвиана, Ямайка и Сан-Доминго. Другие способы решения проблемы начали появляться в конце XVIII века, когда были культивированы новые разновидности сахарного тростника с повышенной урожайностью, а вслед за ними появилась паровая тяга, устранившая тенденцию к снижению урожайности в расчете на работника. Впечатляющий рост количества производимого сахара – на 40 % в расчете на работника с 1770 по 1840 год – совпал с общим экономическим подъемом Британской империи, самой экономически продвинутой державы того времени^2.

В течение XVIII века эксперименты в химии, физике и ботанике положили начало преображению тропического сельского хозяйства, ориентированного на торговлю, и до неузнаваемости изменили сахарный мир. Первый ботанический сад в тропиках был разбит в Батавии (Ява) в 1757 году, а вскоре за ним последовали еще несколько разбросанных в области экватора садов, что повлекло за собой многочисленные перевозки злаков по всему земному шару. Первая паровая технология, служившая для измельчения сахарного тростника, была испытана на Ямайке в 1767 году; в тот момент испытание не имело успеха, но, наряду с десятками других изобретений, эта технология заложила основу для полной индустриализации процесса помола сахарного тростника. В то время как хлопчатобумажное ткачество, как известно, сыграло ключевую роль в начале Промышленной революции, сахарные дробилки оказались в числе первых машин, приводимых в движение паровой тягой в тропиках^3. В начале XIX века сотни этих машин были доставлены в сахарные поместья по всему свету.

Годы правления Наполеона, с их войнами и революциями, были временем не только разрушения, но и созидания: в частности, они породили многочисленные диаспоры плантаторов, преодолевавших стремительно менявшиеся границы между британскими, французскими, испанскими, голландскими и американскими владениями. Плантаторы перенесли свое искусство на Яву и Суматру, в Пинанг, Индию и на Филиппины. Например, один плантатор из Сан-Доминго в 1804 году добрался до самой Батавии, где предложил свои услуги по возрождению угасших сахарных поместий неподалеку от города; другие же переезжали из Вест-Индии в Британскую Индию. Промышленникам Франции и Британии наряду с колониальной буржуазией суждено было преобразить плантационные анклавы Старого режима, сделав из них сельскохозяйственные промышленные зоны, господствующие над обширными сахарными рубежами благодаря железным дорогам и внушительным фабрикам с механизмами на паровой тяге. Колониальная буржуазия управляла этим переходом от мельниц, приводимых в движение водой или тягловой силой, к фабрикам со стальными остовами, рифлеными крышами и машинами, работавшими только на паровой силе. Эти события полностью изменили сущность сахара: из сельскохозяйственного и ремесленного продукта он превратился в агропромышленный оптовый товар, изготавливаемый из двух разных и соперничающих растительных культур.

Сахарная индустриализация была частью более широкого процесса преображения общества, в котором на первый план вышли споры о правах человека и о прогрессе человечества. Центральной их темой была свобода, обсуждаемая как среди тех, кто восставал против своих покорителей, так и среди тех, кто отказывался быть вовлеченным в торговлю людьми и ее жестокие злодеяния. Идеи прогресса и свободы придали буржуазным ценностям новый облик, возвещающий о развитии и свободе как способах избавить человечество от изнурительного ручного труда и, в конце концов, от самого рабства^4. Самые прогрессивные и образованные представители колониальной сахарной буржуазии, безусловно, прекрасно осознавали вопиющее противоречие между современностью и рабством и готовились к постепенной отмене последнего. Они начали вкладывать средства в механизацию, рассматривали альтернативные источники труда и обратили внимание на производство сахара в Азии. Впрочем, большинство плантаторов, по всей вероятности, укрепились в расизме, отвергавшем возможность прогресса для большей части человечества. Как это ни трагично, рабству и принуждению к труду не суждено было исчезнуть в эпоху промышленного капитализма и глобального распространения промышленного производства сахара – на самом деле они даже возросли.

Наука и тропическое сельское хозяйство

Семилетняя война (1756–1763) стала первым конфликтом, охватившим четыре континента и отметившим начало периода, в который Британия упрочила свои позиции мирового гегемона. Она превратила Индию, крупнейшего в мире производителя сахара, в свое важнейшее колониальное владение. В то же время для Франции и Испании эта глобальная война окончилась унизительным поражением. Франция, самая населенная страна Европы, и Испания, все еще обладавшая необъятными колониями на американском континенте, поняли, что если им не удастся увеличить доход от своих заокеанских владений, то превосходство Британии на море вскоре переведет их в ранг второразрядных колонистов. Война заставила эти страны по-новому взглянуть на экономики их уменьшившихся империй, и теперь в их стремлении к увеличению прибыли от колоний главную роль играло тропическое сельское хозяйство.

Такой переход был инициативой физиократов. Изначально они были группой французских экономистов, настаивавших на том, что сельское хозяйство представляло собой источник всякого богатства, и утверждавших, что сельскохозяйственные продукты должны иметь высокую цену. Они осуждали дорогостоящие колониальные войны, которые, по их мнению, были следствием неверной протекционистской политики и меркантилистской доктрины, гласившей, что экономический ущерб, нанесенный одному народу, приносит прибыль другому. Среди физиократов встречались такие влиятельные колониальные администраторы, как Пьер-Поль Мерсье де Ла Ривьер, интендант Мартиники, снявший намного больше ограничений на торговлю с Новой Англией, чем ему позволял Париж^5.

Испанская корона примерно так же отказалась от запретов на торговые отношения с другими странами, прежде наложенных на ее колониальные владения и их жителей. Теперь испанские власти признавали, что местные торговые инициативы заслуживают их полной поддержки. Более того, англичане ненамеренно оказали Испании большую услугу, когда в 1762 году захватили Гавану, позволив Кубе торговать с Англией и городами Чесапикского залива (на восточном побережье будущих США). За одиннадцать месяцев британской оккупации испанские креолы, жившие на острове, поняли, что власть Испанской империи не оставит им никаких шансов воспользоваться своей благоприятной близостью к колониям поселенцев Северной Америки. В 1776 году, когда порт Гаваны с благословления Испанской короны начал принимать корабли под иностранными флагами, оказалось, что время для этого подобрано как никогда благоприятное: именно в этом году тринадцать американских колоний провозгласили свою независимость от Британии – и Соединенные Штаты Америки стали важнейшим торговым партнером Гаваны. Присоединение Испании к Франции и к американцам, восставшим против Британии, несомненно, содействовало коммерческим контактам Кубы и США. Богатство, накопленное в ходе этой торговли, потекло в ныне оживленное плантационное сельское хозяйство Кубы^6.

Сахарное производство, сыгравшее свою роль в ослаблении имперских меркантилистских привычек и тем самым позволившее сделать международные торговые контакты более интенсивными, в оставшейся части XVIII века пережило больше инноваций, чем за два предыдущих столетия. Нельзя сказать, что этому времени не предшествовал никакой прогресс – многие меры, предпринятые для того, чтобы минимизировать экологический ущерб от производства сахара на Барбадосе, доказывают обратное^7. По-настоящему новым было представление о том, что знание не обязательно должно быть получено путем непосредственного впечатления о том или ином процессе или предмете; публикации, посвященные лучшим методам научных исследований – и даже их применению – нашли своих увлеченных читателей. Например, работа Уильяма Белгроува «Трактат о земледелии и насаждении растений» (1755) перепечатывалась целых семь раз^8. Рос профессионализм – помимо прочего, и потому, что многие из богатейших сахарных плантаторов в Вест-Индии и на Французских Антильских островах учились в европейских или американских институтах, а некоторые из них стали учеными-любителями^9.

Движущей силой инноваций были растущие цены, которые плантаторам приходилось платить за африканских рабов, а также сокращение чистой прибыли, увеличивающийся спрос на сахар в Европе и, конечно, надвигающийся запрет на работорговлю. Сочетание этих факторов изменило расчеты плантаторов, начавших в какой-то мере проявлять озабоченность здоровьем своих рабов^10. Конечно же, результаты многих медицинских исследований, проведенных врачами на плантациях, были искажены предрассудками белых людей – например, в высокой смертности детей на плантациях исследователи обвиняли их матерей-рабынь^11. Особенно авторитетным стал труд Джеймса Грейнджера «Очерк о вест-индских болезнях», опубликованный сразу после Семилетней войны. В нем звучала настоятельная просьба к плантаторам организовать еженедельную проверку пальцев и ступней рабов, не допуская распространения паразитов. Грейнджер исследовал способы лечения от различных видов глистов и возмущался тем фактом, что рабам приходилось ходить босиком, особенно если у них на ступнях или лодыжках были язвы^12.

Значительного прогресса в лечении болезней на плантациях Вест-Индии удалось достичь в 1760-х годах путем внедрения практики вариоляции, позволяющей бороться с оспой. Примерно на рубеже XVIII–XIX столетий вакцинация от этой болезни, проводимая по методу Дженнера, должно быть, началась на Кубе и была частью глобальной миссии по вакцинации, которая осуществлялась по велению испанского короля и затронула другие части испанской колониальной империи – материковую Латинскую Америку и Филиппины. По всей вероятности, это привело к значительному снижению смертности – в дни прежних эпидемий от оспы умирало примерно 10–20 % новоприбывших рабов из Западной Африки^13.

Ряд инноваций в инфраструктуре и управлении, а также крупные вложения средств тоже резко увеличили производство сахара. Плантаторы в Сан-Доминго осуществляли ирригационные работы, а голландцы строили дамбы и дренажные системы в Голландской Гвиане (включавшей в себя территорию современного Суринама и некоторые другие), что позволяло им эксплуатировать плодородные болота, использовать водяные мельницы и перевозить сахар по воде. Чтобы сберечь рабочую силу, плантаторы по всему Карибскому региону стремились упорядочить логистику в своих поместьях: они улучшали и перемещали мельницы, рыли каналы и строили элементарные рельсовые пути, облегчающие транспортировку. Новые поместья они строили ближе к морю, что позволяло легче и быстрее сгружать сахар на корабли, при этом сберегая драгоценную рабочую силу и тягловых животных.

От мельниц на тягловой силе плантаторы перешли к водяным. В Суринаме этот переход был профинансирован метрополией. Для снабжения этих мельниц водой на некоторых плантациях в Карибском регионе строились акведуки. Антигуа и Гваделупа в значительной степени перешли на ветряные мельницы, имевшие бóльшую производительность в час, чем мельницы, приводимые в движение водой или тягловой силой; это позволило плантаторам отказаться от ночных смен, таким образом уменьшив вред здоровью рабов^14.

Тем не менее жизнь рабов оставалась трудной, особенно потому, что механизация в поле застопорилась. Жатва сахарного тростника была изнурительным трудом, а плуг на тростниковых полях рабовладельческих плантаций встречался довольно редко. Более того, плантаторы часто не были заинтересованы в том, чтобы беречь рабочую силу в сезон жатвы. На некоторых островах холмы были настолько крутыми, что пахота вызывала эрозию металла; на Тринидаде почва была слишком влажной, а в Гвиане дренажные системы польдера просто не позволяли обрабатывать землю плугом^15.

На рисунке, созданном в 1823 году на Антигуа, изображены рабы, сажающие стебли сахарного тростника на подготовленном поле. Крепость на фоне подчеркивает жестокую сущность карибской сахарной экономики

Инновации и улучшения практически не помогали ослабить суровую эксплуатацию рабочей силы. Как следствие, детей среди рабов рождалось мало, и хотя в большей части Вест-Индии уровень смертности снизился с 6 % в XVIII веке до 3 % с 1800 по 1830 год, этого все еще не хватало для того, чтобы численность населения рабов росла. Возможно, ввоз продовольствия все-таки ослабил эффект «голодного месяца» августа, в течение которого участки, отданные рабам под выращивание пригодных в пищу культур, не приносили достаточный урожай, а плантаторы, которые давали рабам больше времени на ухаживание за этими участками, тем самым смогли улучшить условия их питания. Но все же недоедание оставалось серьезной проблемой на карибских плантациях, увеличивающей восприимчивость рабов к болезням. Много жизней унесли эпидемия гриппа и коклюша, распространившиеся в начале XVIII века; не менее смертоносной была и дизентерия^16.

Ботаника

Расцвету колониальной буржуазии и распространению идей физиократов сопутствовала оживленная передача знаний и опыта, происходившая на границах империй и отметившая значительный разрыв с эпохой меркантилизма. Шарль-Теодор Мозард, книгоиздатель в Порт-о-Пренсе, столице Сан-Доминго, входивший в научные общества и сам бывший метеорологом-любителем, в 1788 году, после возвращения французского корабля с Ямайки, нагруженного редкими видами экзотических растений, отмечал: «…прошло то время, когда народы пытались монополизировать те или иные богатства природы»17. Действительно, ботаника была одним из лучей Просвещения, пронзившим тьму бесконечных европейских войн. Старейший ботанический сад на карибском острове Сент-Винсент, основанный вскоре после семилетней войны хирургом островного гарнизона Джорджем Янгом, существовал вне какой-либо поддержки из Лондона и полагался только на связи на имперском пограничье. Растения, полученные с Гваделупы и из Юго-Восточной Азии, внесли свой вклад в ботаническую сокровищницу, которая к 1773 году могла похвастаться тем, что насчитывала тридцать различных товарных культур^18. Спустя два года такой же сад был разбит на Ямайке, а оттуда разнообразные новые культуры, от манго до корицы, распространились по острову^19. Некоторые из этих растений также появились в Сан-Доминго, как засвидетельствовал Мозар.

Главным деятелем, закрепившим связи между ботаническими садами в британских колониях, был Джозеф Бэнкс, житель Лондона, занимавший высокое положение в обществе, но при этом остававшийся истинным буржуа – баронетом он стал позже. Он получил пэрство за достижения в научной деятельности, которую начал в должности корабельного ботаника во время первого плавания капитана Джеймса Кука в Тихий океан (1768–1771)20. Бэнкс, землевладелец, разделявший идеи физиократов, достиг самого привилегированного положения в Королевском тайном совете и стал президентом Лондонского королевского общества за «усовершенствование естественного знания». Его личное вмешательство позволило облегчить процесс поставок посадочных материала, а сад Кью-Гарденс под его длительным руководством стал центром мировой ботаники.

Плавная миграция различных образцов растений способствовала стремительному распространению на американском континенте нового рода сахарного тростника. После Семилетней войны ботаники обратили внимание на тихоокеанские острова и Индонезийский архипелаг в поисках дикого «благородного» тростника (толстого и дающего большой урожай). Кругосветное путешествие Луи-Антуана де Бугенвиля, совершенное в 1766–1769 годах, имело поразительный успех в плане собранных ботанических знаний. Более того, оно привело к открытию новой разновидности сахарного тростника, названной Отахейте. Де Бугенвиль нашел его на Таити и передал Пьеру Пуавру – интенданту ботанических садов Иль-де-Франс и Иль-Бурбон, сыгравшему ключевую роль в распространении тропических культур во французских колониях.

Пуавр позаботился о том, чтобы распространить тростник «Отахейте» дальше. Его посадили на острове Иль-де-Бурбон (позже – Реюньон), в честь которого ему и было дано его второе название: Бурбон. В начале 1780-х годов он появился на Французских Антильских островах, в 1789 году – в Суринаме, а в 1793 году – на Сент-Винсенте и Кубе^21. Тем временем капитан Уильям Блай привез таитянский тростник «Отахейте» из Тихого океана в Британскую Вест-Индию, откуда тот в XIX веке распространился по материковой Латинской Америке^22. За эту поразительную скорость распространения тростника следовало благодарить его высокую урожайность, на 15–20 % превосходящую креольский аналог, завезенный с Канарских островов еще Колумбом во время его второго плавания. У тростника «Отахейте» было еще одно дополнительное преимущество: багасса, остающаяся после его помола, горела в мельничных печах намного лучше, чем та, которую давал креольский тростник. На Карибах, где сахарные плантации изничтожили почти все леса, это было очень важное качество^23.

Тростники с высокой урожайностью приобрели стратегическое значение, что прекрасно понимала Британская Ост-Индская компания в Индии. Бэнкс занялся поисками тростника, подходящего для Индии. Делал он это не из стремления к отмене рабства, а лишь потому, что на экономических и агрономических основаниях объявил Индию идеальным поставщиком сырья для Британии^24. Уильям Роксбург, шотландский хирург, ботаник и специалист по культивации индийского сахарного тростника, проверял пригодность разных типов тростника к индийским условиям в ботаническом саду Калькутты и поддерживал с Бэнксом тесные связи^25. Его назначение на должность состоялось в 1793 году. Тот факт, что назначение произошло через два года после революции в Сан-Доминго и спустя год после того, как британский парламент принял Закон о запрете работорговли, в конце концов отклоненный в Палате лордов, не является простой случайностью (см. главу 3).

Научные и экономические общества

Ближе к концу XVIII века за научными исследованиями, проводимыми в европейских колониальных поселениях, следили так же внимательно, как сегодня – за последними событиями в мире технологий. Научные общества стремительно возникали во французских, британских, испанских и голландских колониях. В 1784 году группа из девяти врачей и торговцев, живших в Сан-Доминго, основала Филадельфийский кружок. Это название было выбрано в честь Бенджамина Франклина, чья книга об электричестве была хорошо известна среди карибских плантаторов^26. Впрочем, вопрос о том, почему они назвали кружок именно в честь Франклина, все равно остается не очень ясным, поскольку своих рабов он отпустил на волю в 1781 году, после чего выступил с осуждением рабства, приносящего лишь смерть, страдания и вырождение, на которое обречены все рабовладельческие общества^27. Тем не менее он принял почетное членство в Филадельфийском кружке. Наряду с быстрым распространением франкмасонства возрастающий интерес к науке четко обозначил появление эмансипированной буржуазии, претендующей на лидерство в общественном прогрессе даже несмотря на то, что ее представители без колебаний выжигали свои имена на коже своих рабов^28.

Филадельфийский кружок имел много общего со старейшим научным сообществом в тропиках, Батавским обществом искусств и наук, основанным в 1778 году. Вскоре после своего основания Батавское общество насчитывало уже примерно двести членов; среди его иностранных членов-корреспондентов были и вышеупомянутый Джозеф Бэнкс, и кумир французского Просвещения маркиз де Кондорсе^29. Это научное общество явно было очаровано духом Просвещения, как и его идейный вдохновитель Якоб Радермахер, занимавший высокое положение в Британской Ост-Индской компании и, помимо прочего, основавший одну из первых в Азии масонских лож. Впрочем, амбиции Батавского общества были в высшей степени практичны. Одним из наиболее активных представителей Батавского общества был Йоханнес Хойман – лютеранский пастор и земледелец. Судя по всему, дела духовные интересовали его куда меньше, чем развитие коммерческого сельского хозяйства, а Священному Писанию он, видимо, предпочитал трактат о сахарных мельницах в землях вокруг Батавии. В этом плане Хойман был настоящим представителем Батавского общества, которое, несмотря на «искусства и науки» в своем названии, посвятило себя земным амбициям – развитию сельского хозяйства и промышленности. По сути, члены Филадельфийского кружка установили для своего плантаторского общества те же практические приоритеты^30.

В Батавии сахар был важной темой дебатов и делом, не терпящим отлагательств, поскольку из-за истощения почвы и нехватки дров местная промышленность находилась на грани краха^31. Эти связанные с сахаром риски привели к активному вмешательству европейских землевладельцев и Голландской Ост-Индской компании, которые больше не хотели полагаться исключительно на мастерство китайских помольщиков. В промышленность острова они внедрили новый экономящий топливо процесс – так называемый «Ямайский поезд», который, по всей видимости, был изначально завезен с Маврикия. Другое новшество было предложено Годеном Дютейлом, бывшим плантатором Сан-Доминго, прибывшим в Батавию в 1804 году. Он уверял, что изобретенное им устройство для кипячения может работать исключительно на багассе. Если бы это оказалось правдой, то острая проблема нехватки топлива на острове была бы решена^32. Однако все кончилось провалом, который, тем не менее, стал значительным шагом в трансформации яванской сахарной промышленности, знаменующим ее отход от китайских знаний и переход к знаниям европейским.

«Общество для поощрения искусств, производителей и коммерции», основанное на Барбадосе в 1781 году, было, по всей вероятности, первой плантаторской ассоциацией, призванной содействовать повышению качества культивации и методов переработки, а также выпускать руководства, служащие для улучшения жилищных условий рабов. Ему, возможно, предшествовало возникновение на Ямайке организации плантаторов. Подогреваемые завистью к стремительному прогрессу расположенных по соседству французских островов, в 1767 году они создали патриотическое общество, призванное улучшить на острове культивацию и торговлю. Управляющие ямайскими плантациями один за другим получали патенты, связанные с улучшением помола и кипячения. В их число входил и проект, ставший прообразом сахарной мельницы на паровой тяге с тремя горизонтально расположенными дробилками, придуманной в 1754 году Джоном Смитом. Позже она послужила основой для другой мельницы на паровой тяге, которую тридцать лет спустя построил и запатентовал Джон Стюарт. Оба они жили на Ямайке^33.

В Гаване коммерсанты и землевладельцы, чье богатство стремительно росло благодаря расширению торговли с недавно отстоявшими независимость Соединенными Штатами, теперь были готовы не только разводить скот и выращивать табак, но и начать возрождение отсталой сахарной отрасли острова. Движущей силой этого возрождения стал интеллектуал Франсиско Аранго-и-Парреньо, родившийся в Гаване в 1765 году в креольской семье, принадлежавшей к буржуазии. Как один из самых уважаемых уроженцев Кубы, он снискал множество почетных и престижных должностей, но, как истинный буржуа, отказался от титула дворянина^34. В студенческие годы Аранго-и-Парреньо, должно быть, читал и ценил «Философскую и политическую историю учреждений и торговли европейцев в обеих Индиях» – известную в то время книгу, редактор которой, Гийом Томас Рейналь, советовал испанскому королю развивать сахарные плантации на Кубе, утверждая, что белые сахарные кристаллы могут заменить золото и серебро в качестве главного источника богатства империи^35. На пути домой в 1788 году Аранго-и-Парреньо сделал остановку в Британии, чтобы ознакомиться с вопросами организации работорговли. Вернувшись на Кубу, он вместе с другими представителями местной элиты разработал системный подход к развитию внутренней части острова – от научно обоснованных схем по ее освоению обитателями переполненной Гаваны до плана, способного прийти в голову только человеку с манией величия: прорыть канал из Гаваны до самой южной гавани Батабано поперек всего острова. Кроме того, он убедил испанский двор позволить жителям Кубы ввозить рабов на свой страх и риск, таким образом освободив работорговлю от монополии Испанской короны или, как выразился он сам, от «меркантилистских ограничений»36.

Два года спустя, когда в соседней колонии, Сан-Доминго, вспыхнула революция, Аранго-и-Парреньо, в то время бывший в Мадриде, поспешил представить в Государственный совет Испании меморандум, опасаясь, что в страхе перед беспорядками страна вновь наложит ограничения на кубинскую работорговлю. Он уверял, что риск распространения революции на Кубу ничтожен и что на его острове к рабам относятся намного лучше, чем в Сан-Доминго (где положение осложнялось недовольством местных «цветных» свободных жителей). Он настоятельно просил испанское правительство не упустить возможность, которую Кубе дал крах крупнейшего в мире производителя сахара. В конце концов, этот крах мог быть временным^37.

В следующем, 1792 году Аранго-и-Парреньо написал знаменитое эссе о том, как Куба, в то время по-прежнему почти полностью покрытая лесами, могла бы развить свой сельскохозяйственный потенциал. Это привело к учреждению в Гаване Консульства по вопросам сельского хозяйства и торговли (Consulado de Agricultura y Comercio), которому предстояло сыграть ключевую роль в восхождении Кубы к статусу сахарного экспортера^38. Сахарное производство Кубы питалось не только непомерными амбициями Аранго-и-Парреньо: источником огромной выгоды для нее стал наплыв французских плантаторов, бежавших от революции в Сан-Доминго, – вместе с их наемными работниками и восемнадцатью тысячами рабов^39. Французские беженцы научили кубинских плантаторов строить самые современные сахарные мельницы. За десятилетие с момента революции на Гаити экспорт кубинского сахара резко возрос с практически ничтожного количества до более чем тридцати тысяч тонн и удвоился в первой четверти XIX века^40.

Чтобы обеспечить такой рост производства, Консульство по вопросам сельского хозяйства и торговли в ходе борьбы отобрало часть юрисдикции над кубинскими лесами у верфей флота, нуждающихся в древесине для постройки лучших из испанских кораблей. В то время как военно-морские силы с уважением относились к лесам, видя в них возобновляемый ресурс, сахарные бароны в своей неистовой жажде наживы воспринимали их как неистощимый источник топлива и сырья для бесперебойной работы фабрик; они беспечно рубили высокие кедры, превосходно подходившие для судостроения. В 1815 году, когда частные землевладельцы получили право без разбора валить лес в своих владениях, сахарный рубеж Кубы начал неудержимо расширяться за счет жадного поглощения островных лесов.

Через несколько лет после того, как была выиграна битва за землю, Аранго-и-Парреньо со своими сотоварищами-плантаторами одержали победу и в другом сражении – за право оставить рабство и упрочить его положение. С 1810 по 1814 год представители со всех уголков Испанской империи созывали в Кадисе, последнем бастионе, еще не покорившемся Наполеону, кортесы, или испанский парламент. В парламенте доминировали либералы, а тема рабства, стоящая на повестке дня, крайне пугала кубинских плантаторов, видевших в ней настоящий ящик Пандоры. Аранго-и-Парреньо предупреждал, что «варварский король Гаити» засел в засаде и готов принять под свои знамена всех африканцев в Карибском регионе. Аранго-и-Парреньо считал себя не менее либеральным и прогрессивным, чем представители Кадисских кортесов, но в его представлении собственность в либеральном обществе должна быть неприкосновенна, а рабы, в конце концов, были собственностью^41.

Когда Аранго-и-Парреньо утверждал, что правители Гаити намерены освободить всех рабов в Карибском регионе, он ни в коей мере не преувеличивал. По прошествии года после того, как прозвучало его решительное предупреждение, был раскрыт заговор, возглавляемый свободным плотником и капралом черного ополчения Хосе-Антонио Апонте, к которому присоединились кубинцы африканского происхождения, африканцы-ополченцы и рабы; им помогал высокопоставленный гаитянский армейский офицер. Заговор Апонте был вдохновлен еще и слухом о том, что Кадисские кортесы с благосклонностью отнеслись к новости об освобождении рабов. В любом случае восстание Апонте провалилось, рабство было сохранено, а ввозу рабов на Кубу предстояло продолжаться еще полвека^42.

Если учесть, с каким неуважением Аранго-и-Парреньо относился и к природе, и к правам человека, примечательно, что он стал близким другом Александра фон Гумбольдта, отца современной экологии, гостившего на Кубе с декабря 1800 года по март 1801-го и вновь ненадолго посетившего ее в 1804 году. Они совершали совместные путешествия в разные части острова, где фон Гумбольдт изучал зарождавшуюся сахарную промышленность, а также институт рабства, которое он осуждал как величайшее из зол, когда-либо причиненных человечеству, и на постепенное исчезновение которого он надеялся^43. Фон Гумбольдт утверждал, что испанский закон в отношении рабства давал некоторую надежду, поскольку предоставлял рабам право жениться, искать лучших господ в случае жестокого обращения (pedir papeles), владеть некоторой собственностью и покупать свою свободу (coartación). Более того, существовали правила, предписывающие рабам подобающую одежду и правильное питание. И все же Гумбольдт очень хорошо понимал, что в обстановке безжалостной эксплуатации этими правовыми нормами, часть которых восходила ко временам Кастилии XIII века, а другая часть была введена на Кубе испанским королем в 1789 году, демонстративно пренебрегали^44. Очевидно, фон Гумбольдт был сторонником постепенной отмены рабства, рассчитывая на то, что прогресс цивилизации и индустриализации постепенно избавят от него людей.

Прибытие паровых машин

В 1794 году, на пути домой из Испании, Аранго-и-Парреньо нанес визит Августину де Бетанкуру, директору испанского Королевского кабинета машин, в то время пребывавшему в Англии. Де Бетанкур, один из самых талантливых инженеров своего времени, совсем недавно разработал дробилку для сахарного тростника, приводимую в движение паром. Аранго-и-Парреньо поручил фирме Рейнольдса построить такую же машину после того, как от нее отказалась компания «Болтон и Уатт», обвинив Бетанкура, ранее посетившего их мастерскую, в плагиате дизайна. Машина прибыла на Кубу в 1797 году и стала первой дробилкой с паровым двигателем, установленной на американском континенте, хотя производительность именно этого экземпляра оставляла желать лучшего^45.

Сахарные дробилки стояли в авангарде промышленной революции, и им предстояло постепенно улучшиться в плане прочности и эффективности отжима, пока они наконец не приняли свою окончательную форму в 1871 году^46. В начале XIX столетия эти машины, используемые пока еще только в рамках эксперимента, потребляли все больше и больше угля, добываемого в Британии, более 15 % которого экспортировалось в Вест-Индию^47. К 1820 году по меньшей мере двести сахарных дробилок с паровым двигателем были доставлены на другой берег Атлантического океана. Половину из них установили в трех британских колониях, ранее принадлежавших Голландии: Бербисе, Эссекибо и Демераре, впоследствии объединенных в Британскую Гвиану, и еще треть – на Ямайке^48. Куба, откуда фон Гумбольдту еще в 1817 году сообщали о двадцати пяти установленных сахарных дробилках, приводимых в движение паром, тоже была в числе областей, куда эти машины попали первыми. Тридцать лет спустя ими были оснащены больше трети кубинских сахарных мельниц, а к 1860 году их доля возросла до 70 %49.

Кроме того, дробилки с паровым двигателем имели стремительный успех в Луизиане. Первый гранулированный сахар с их помощью изготовил Этьен де Боре, уроженец Иллинойса, получивший образование во Франции, где он дослужился до звания капитана дворцовой стражи французского короля. Луизиана в то время все еще оставалась французской колонией, и Боре начал выращивать там сахарный тростник, придя в отчаяние после того, как вредители погубили его плантацию индиго. В 1793 году он приобрел там сахарную мельницу, посадил тростник и нанял специалистов, недавно прибывших из Сан-Доминго вместе с другими мигрантами-плантаторами. Первый эксперимент по изготовлению сахара, произведенный Боре, привлек множество знатных людей из колонии, нетерпеливо ожидавших, когда кипящая сахарная масса начнет превращаться в гранулы. Верный своей прежней профессии, Боре организовал плантацию так, как если бы это был военный лагерь. Луизианские плантаторы последовали «армейскому» дизайну его поместья, когда перешли с индиго на сахар^50.

После того как в 1822 году Эдмунд Форстолл, известный промышленник и политик в Новом Орлеане, установил в Луизиане первую дробилку для сахарного тростника, вслед за ней в течение шести лет была установлена еще восемьдесят одна машина – и это число впечатляло. К началу 1840-х годов в более чем четырехстах из почти семисот сахарных поместий Луизианы работали дробилки с паровым приводом, многие из которых вышли из кузницы Форстолла. Он сумел произвести эти машины за $6000 – это была все еще большая цена, но некоторые машины на рынке стоили вдвое дороже. Пошлины, наложенные на кубинский сахар в 1832 году, сделали вложения в луизианский сахар весьма выгодными и ускорили распространение сахарных дробилок Форстолла^51. Незаменимой была и банковская система Луизианы, третья в Соединенных Штатах после Нью-Йорка и Массачусетса. Банкир Томас Баринг, друг Форстолла, оставаясь в тени, принимал участие в совместном финансировании Консолидированной ассоциации плантаторов Луизианы – земельного банка сахарных плантаторов, открывшего свои двери в 1827 году^52.

К 1840-м годам паровые мельницы в больших количествах присутствовали на Кубе, в Луизиане, на Тринидаде и в Британской Гвиане. Они быстро распространились на Сент-Китсе, а на Тобаго и Ямайке почти треть всех мельниц работала на пару. Кроме того, в это время семьдесят восемь дробилок сахарного тростника с паровым приводом действовали в Индии^53. Но несмотря на то, что уже в 1830-х годах гул этих машин можно было разносился из сотен мест по всему миру, они практически отсутствовали на Барбадосе, Антигуа и Гваделупе, поскольку сильные ветра на этих островах способствовали крайне эффективной работе ветряных мельниц^54. Ява, бывшая в авангарде мирового производства сахара в XIX столетии, получила свою первую дробилку уже в 1820 году, но скорее в рамках эксперимента, поскольку еще в 1870-х годах сахарные мельницы острова продолжали работать на водяной энергии^55. Там, где в изобилии хватало воды и ветра, мало кто чувствовал необходимость покупать дорогостоящую паровую дробилку, которая ненасытно пожирала уголь и требовала пристального внимания искусных техников, а также ремонтных мастерских с комплектом запчастей.

Свекловичный сахар

Когда в конце 1820-х годов кубинская делегация совершала путешествие по Вест-Индии с целью сбора сведений о лучших практиках производства сахара, одна плантация на Демераре особенно их впечатлила. Здесь работала по-настоящему революционная машина: вакуум-аппарат сохранял температуру кипения тростникового сока на отметке чуть ниже 100 °C, что значительно уменьшало вероятность несчастных случаев и позволяло производить более качественный сахар. Это была первая крупная инновация в процессе кипячения со времени внедрения батарей для котлов на рубеже XVII–XVIII столетий. Этот аппарат, изначально созданный для рафинирования, построил Эдвард Чарльз Говард, которого современники признавали «первым британским инженером-химиком». Хозяин вакуум-аппарата на Демераре, Джон Гладстон – отец знаменитого премьер-министра викторианской эпохи – был богатым ливерпульским торговцем и не только вел обширную торговлю с Индией, но и владел несколькими плантациями в Вест-Индии. Новое дорогое устройство позволяло ему отправлять в Европу более чистый сахар, который не только продавался по лучшей цене, но и лучше сохранял форму при перевозке через океан, поскольку содержал меньше растительных волокон и, следовательно, был менее подвержен гниению^56.

Впрочем, история вакуум-выпарного аппарата берет начало не в тропиках, а в Европе. Изначально он был тесно связан с процессом рафинирования и появлением свеклосахарной промышленности. Европейским аптекарям, которые на протяжении долгого времени доминировали в розничных продажах сахара, предстояло применить свои познания в химии, чтобы научиться извлекать сахарозу не из тростника, а из других материалов. В конце концов, сахарный тростник – всего лишь один из многих источников, из которых можно изготавливать подсластители; на протяжении долгого времени заметной альтернативой ему были клены и финики, но в мировом масштабе их перспективы как источников сахара были весьма скромны. В 1747 году аптекарь Сигизмунд Маргграф открыл способ извлечения сахара из корнеплодов свеклы. Его ученик и последователь Франц Карл Ашар применил открытие Маргграфа на практике. Прежде Ашар уже обрел некоторую славу изобретателя, запустив метеозонд из Берлинского зоопарка, и, как и его современник Бенджамин Франклин, намеревался постичь феномен молнии и электричества.

Правительство Пруссии, которое пыталось развить собственную рафинадную промышленность в условиях конкуренции с Гамбургом, признало экономическую ценность экспериментов Ашара со свекловичным сахаром, проспонсировало его маленький завод и выделило несколько гектаров земли, засаженных корнеплодами свеклы. В 1799 году Ашар сообщил об успешном производстве свекловичного сахара, и весть об этом быстро проникла в Вену, Лондон, Париж и Санкт-Петербург. Вест-индские сахарные плантаторы были настолько встревожены, что, по слухам, попытались подкупить Ашара и заставить его отказаться от задуманного предприятия, опасаясь, что в случае успеха оно нанесет их делу сокрушительный удар, что в дальнейшем пришлось признать и французам. В 1801 году прусский король позволил Ашару построить в Силезии экспериментальный сахарный завод, а к нему присоединилась другая, гигантская, фабрика, которую построил друг Ашара Мориц фон Коппи четыре года спустя^57.

Перспективы производства сахара из свеклы подавали такие надежды, что даже когда солдаты Наполеона в 1806 году сожгли фабрики Ашара и фон Коппи, регресс был только временным. В том же году, когда французская армия свирепствовала в Пруссии, император ввел континентальную блокаду, отрезавшую от материковой Европы английские товары, в том числе и сахар из Вест-Индии. Это дало свекловичному сахару уникальную возможность уникальную возможность для прорыва. Правительство Пруссии помогло Ашару перестроить фабрику. Звезда Ашара взошла еще выше, когда он выпустил популярную книгу о том, как получать сахар из корнеплодов свеклы. Заоблачные цены на сахар, вызванные континентальной блокадой, ускорили строительство свеклосахарных заводов по всей Европе. Перестроенная фабрика Ашара открылась в 1811 году, и на его занятия по извлечению сахара стекались ученики со всех уголков Европы^58. Сведения о потенциально революционных новшествах в те годы двигались даже быстрее, чем армии Наполеона. Как подчеркивал в своей фундаментальной книге Ашар, свекловичный сахар произвел революцию, поскольку имел для Пруссии долгосрочную экономическую выгоду, сделав ее независимой от британских поставок – что было критически важно, поскольку Англия, как владелица Карибских островов, могла устанавливать цены на сахар. Отдельно Ашар отмечал, что свекловичный сахар был прекрасным способом уничтожить работорговлю^59.

Для Наполеона свекловичный сахар стал делом, не терпящим отлагательств, после того как его экспедиция на Сан-Доминго, призванная восстановить статус колонии как рабовладельческой плантации, потерпела полный крах, и после того, как в 1810 году он был вынужден отдать англичанам Мартинику и Гваделупу. Дело в том, что в то время французские химики еще не успели «перестроиться» на свекольные корнеплоды, пытаясь извлечь жидкий экстракт из яблок и груш. Более того, Наполеон обещал богатство и славу любому, кто сможет вывести производство сахара из винограда, в тот момент еще экспериментальное, на уровень промышленного производства^60. В официальном докладе, опубликованном в полуправительственном издании Le Moniteur от 22 июня 1810 года, химик Антуан-Огюстен Парментье, прославившийся тем, что убедил соотечественников в съедобности картошки, высказывался против свекловичного сахара и рекомендовал вместо него использовать виноград, который уже выращивался в огромных количествах^61. Тем временем по всей Европе предпринимались отчаянные попытки извлекать сахар из картофеля и даже из грибов. Немцы были более практичны и старались извлекать сахар из кленов, хотя вскоре их постигло разочарование, поскольку немецкие разновидности клена не давали приятного на вкус сиропа. На этом немецкий эксперимент и закончился, поскольку на импортирование подходящих семян клена, а затем на их культивацию ушли бы десятилетия^62.

Тем временем во Франции начались лихорадочные поиски оптимальных методов производства свекловичного сахара, за которыми пристально наблюдал император. Рассказывают, что, как только Наполеон услышал об успешном эксперименте, который провел в Пасси, близ Парижа, Бенжамен Делессер, он закричал: «Скорей! Все к нему!» – и ринулся в его мастерскую. Увидев сахарные кристаллы, император сорвал орден Почетного легиона со своей собственной униформы и прикрепил его к мундиру изобретателя. И хотя до сих пор так и не решено, кто же первым во Франции смог получить сахар из свеклы, мы точно знаем, что все успешные опыты в этой области привлекали немедленное и самое пристальное внимание императора^63. Вот что писала Le Moniteur о производстве во Франции первого рафинированного свекловичного сахара: «Франция будет добывать его на своей собственной земле, и наши рафинадные заводы больше не будут зависеть от алчности наших врагов»64.

В 1811 году Наполеон приказал продолжить эксперименты и дал указание засадить сахарной свеклой сто тысяч акров земли. Он отправлял специалистов на фабрики Ашара и фон Коппи и в дальнейшем издал указ о наборе сотни студентов из медицинских, фармацевтических и аптекарских школ в учрежденные им школы, где изучалось свеклосахарное производство. Несмотря на то что первый урожай принес Наполеону всего лишь достойные сожаления 1500 тонн, это с лихвой компенсировалось тем фактом, что Ашар доводил свои работы до внимания префектов на территориях, подвластных Наполеону. К 1812 году сахарные заводы появлялись и работали по всей Европе^65.

Впрочем, блестящему будущему европейского свекловичного сахара было суждено погибнуть в холодах русской зимы вместе с Великой армией Наполеона. Более того, после падения императора в 1814 году производство больше не было выгодным, а его изготовители еще не обрели достаточного влияния, чтобы убедить правительство установить протекционистские пошлины и защитить новорожденную промышленность. Восстановление морских связей, возвращение Мартиники и Гваделупы под власть Франции и становление Кубы, Луизианы и Индии как крупных экспортеров сахара почти уничтожили свеклосахарную отрасль во Франции и Германии.

Тем не менее некоторым производителям свекловичного сахара удалось выстоять, невзирая на эти трудности. Среди них был Луи Франсуа Ксавье Жозеф Креспель, в 1810 году основавший во Франции свеклосахарный завод – возможно, первый в стране. Десять лет спустя он внедрил паровые двигатели на каждой стадии процесса, закупив в Британии оборудование, включавшее, по всей видимости, и вакуумно-выпарной аппарат Говарда. Во многом благодаря невероятному упорству Креспеля Франция стала крупным производителем свекловичного сахара, а сам он стал богачом и в какой-то момент даже владел восемью свеклосахарными заводами, прежде чем потерял три миллиона франков из-за неурожая сахарной свеклы в 1862–1863 годах. Друзья Креспеля склонили Наполеона III, императора Франции, к тому, чтобы проявить признательность и назначить ему государственную пенсию^66. Спустя два года после смерти дельца, в 1867 году, в Аррасе был возведен памятник, призванный почтить этого первопроходца французской свеклосахарной промышленности. Креспель послужил не только своей стране, но и Германии, и даже, как мы еще увидим, поспособствовал производству сахарного тростника на Яве.

Французская свеклосахарная промышленность сумела выжить еще и по причине стагнации, постигшей производство тростникового сахара во французских колониях, которым было трудно отыскать достаточное количество работников после британского запрета на работорговлю. Чтобы помочь колониям, французский король в 1822 году ввел устойчивые пошлины, которые защищали не только тростниковый, но и производимый во Франции свекловичный сахар от конкурентов из Бразилии и с Кубы, как отмечал в 1842 году принц Луи-Наполеон, которому позже предстояло стать императором. За время, проведенное в тюрьме, куда он был заключен после своего неудачного переворота, принц написал трактат, посвященный проблеме сахара. Вдохновленный технократической идеологией Клода Анри де Рувруа, графа де Сен-Симона, предвидевшего будущее, в котором производительные классы, такие как промышленники и банкиры, станут предводителями общества, Луи-Наполеон, впоследствии диктатор и император, пылко поддерживал индустриализацию в сферах производства французского сахара и из сахарного тростника, и из сахарной свеклы^67.

За несколько лет до того, как Луи-Наполеон написал свой трактат, свеклосахарной отрасли пришлось пережить серьезный удар, когда антильские плантаторы убедили правительство обложить налогом французский свекловичный сахар. Это привело к банкротству множества французских заводов и уничтожило бóльшую часть областей, в которых изготавливали сахар, за исключением только северо-западной Франции^68. И если бы во Франции не развивалось железнодорожное строительство, вся свеклосахарная отрасль могла бы просто исчезнуть. Но железные дороги позволяли перевозить большие грузы на далекие расстояния, и это позволило сосредоточить производство на сократившемся количестве фабрик, расположенных в северо-западной Франции. Благодаря этому объем свекловичного неочищенного сахара рос настолько быстро, что к 1850-м годам он уже составлял половину от всего объема сахара, потребляемого во Франции^69.

Тем временем главным конкурентом Франции в свеклосахарной промышленности стала Германия, в которой проявили себя такие блестящие промышленники-новаторы, как Эрнст Людвиг Шубарт и Юстус фон Либих. Кроме того, они еще и извлекли огромную пользу из сотрудничества с французскими первооткрывателями, которые щедро делились своими знаниями. Шубарт учился во Франции на аптекаря, получая стипендию от великого герцога Гессенского, что позволило ему в 1837 году опубликовать свою книгу о свеклосахарной промышленности. В 1828 году фон Либих посетил фабрику Креспеля в Аррасе, а позже там побывали и несколько его немецких коллег, готовясь строить собственную фабрику, как это сделали владельцы фабрики в Кведлинбурге. Этот древний город, находящийся в Гарце, принадлежал Саксонии, которая уже показала свою особенную пригодность для возделывания сахара в годы континентальной блокады, устроенной Наполеоном. В 1830-х годах в Саксонии уже насчитывался тридцать один свеклосахарный завод^70.

Новшества немецких ученых и созданный в Пруссии Германский таможенный союз, обложивший импорт тростникового сахара устойчивыми пошлинами, несомненно, способствовали появлению процветающей свеклосахарной промышленности и нанесли серьезный удар по роли Гамбурга как главного центра, через который шел импорт тростникового сахара. Теперь, когда на импорт тростникового сахара, поставляемого из колоний, были наложены ограничения, свеклосахарная промышленность Германии развивалась даже быстрее, чем французская. Немецкие промышленники безмерно увеличили эффективность своих производственных процессов. Яркое нововведение родилось в 1840-х годах, когда владелец одной из немецких фабрик начал эксперименты с диффузионной технологией, разрезая корнеплоды свеклы и бросая их в горячую воду (возможно, в дальнейшем Эрнст Людвиг Шубарт наблюдал за применением этой технологии во Франции, на фабрике Матьё де Домбаля). После многих лет экспериментов первый успешный производственный цикл прошел в 1865 году, а пятнадцать лет спустя все немецкие фабрики применяли эту диффузионную технологию, делающую извлечение сахарозы из корнеплодов более интенсивным. Производители тростникового сахара наблюдали за этим с завистью и пытались имитировать процесс, но, как мы еще узнаем в седьмой главе, не преуспели в этом. Тем временем свеклосахарной отрасли предстояло стать двигателем инноваций в ботанике и химии. Так, лаборатория в Берлине, построенная Ассоциацией свеклосахарной промышленности и открывшая свои двери в 1867 году, играла фундаментальную роль в развитии немецкой химии. По иронии судьбы, одним из ученых, работавших в ней, был Константин Фальберг, открывший сахарин – искусственный подсластитель, ставший серьезным конкурентом сахара^71.

Производство свекловичного сахара было предметом особого интереса и для других крупных держав континентальной Европы, особенно для России. Царь Александр I неизменно поощрял развитие свеклосахарной отрасли после первых успешных экспериментов, проведенных на русской земле в 1800 году. И несмотря на то, что после 1814 года эта отрасль зачахла почти везде, в России она сохранилась. Протекционизм, дешевый труд крепостных и низкие цены на пшеницу компенсировали недостаток технологических усовершенствований. Впрочем, отмена крепостного права в России в 1861 году уничтожила, по всей видимости, половину из примерно четырехсот русских сахарных заводов. С тех пор знать, главным образом на Украине, начала вкладываться в более продвинутое оборудование, что позволило промышленности обеспечивать не только рынки Российской империи, но и экспортировать сахар в Центральную Азию^72.

В США филадельфийские квакеры, что неудивительно, тоже стремились заменить «рабский сахар» на свекловичный, но недостаток знаний о возделывании свеклы и получении из нее сахара обрек их предприятие на провал^73. Более многообещающей была инициатива, предпринятая Максименом Инаром, бывшим суперинтендантом сахарной школы Наполеона в Страсбурге, уничтоженной коалиционными силами после того, как они нанесли французскому императору поражение на его собственной земле. В США Инар начал новую жизнь, выступая в поддержку свеклосахарной промышленности в штате Массачусетс. Его старания нашли поддержку у Эдварда Чёрча, бывшего консула Франции, который профинансировал путешествие Инара в родную страну за свекловичными семенами^74. В 1836 году Чёрч опубликовал книгу «Заметки о свекловичном сахаре» (Notices on Beet Sugar), в корой имел смелость заявить, что «внедрению свекольной культуры, а также ее переработке в сахар суждено сотворить достойную увековечения эпоху в процветании Республики, возможно, не уступающую культуре хлопка»75. Нортгемптонская сахарная компания, которую основали Чёрч и Инар, получила щедрые капиталы, большая часть которых, по всей вероятности, исходила от американских сторонников отмены рабства, но этих денег не хватило для создания жизнеспособного предприятия^76.

Следующую попытку предприняли мормоны, последователи Церкви Иисуса Христа святых последних дней. Вдохновленные прогрессом французской свеклосахарной промышленности, они отправили во Францию миссию, чтобы принести эту технологию в долину Солт-Лейк. В 1840-х годах подобное предприятие было логистическим кошмаром. Доставка оборудования через океан была наилегчайшей частью; потом его пришлось переправлять через Миссисипи и в дальнейшем везти уже по суше в Юту, – при этом путь протяженностью всего в шестьдесят четыре километра занял восемь недель. И поскольку мормоны совершенно не понимали, как управляться с вакуумным варочным котлом, вся их затея изначально была обречена на провал^77. Их неудача ознаменовала окончание свеклосахарного производства в США на последующие тридцать лет, прежде всего потому, что на возделывание свеклы и сбор урожая требовалось слишком много рабочей силы, которой просто не было на этой до сих пор малонаселенной земле^78.

К этому времени производство сахара уже давно было на пути к тому, чтобы превратиться в промышленный процесс, выполняемый огромными и дорогими машинами – но ему по-прежнему требовались массовые затраты на сельскохозяйственный труд. В отличие от хлопка, ключевого товара в дни промышленной революции, сахарный тростник нельзя было выращивать в одной части мира и перерабатывать в другой. И если приходивший из-за океана хлопок совершил революцию в британской промышленности, то в случае сахара пар и сталь сами пришли на мельницы и перевернули мир тропического сельского хозяйства.

В то время как самые знаменитые интеллектуалы мира, от Бенджамина Франклина до Александра фон Гумбольдта, поддерживали тесную связь с центрами производства тростникового сахара, Наполеон и прусский король лично поощряли эксперименты с сахарной свеклой. Несмотря на непрестанную угрозу, исходившую от мародерствующих армий, свеклосахарные заводы процветали. Когда Наполеона сослали на остров Святой Елены, эти заводы смогли выжить лишь благодаря политике протекционизма, поскольку возделывание сахара в тропиках стремительно перешло от старого капитализма монополий в новую эру общего знания, паровой энергии и перевозки образцов новых растений.

В следующей главе мы увидим, что после того как сотни дробилок оказались на тростниковых полях, фармацевтам и инженерам, сосредоточившим свое внимание на свекле, тоже предстояло продавать свои машины в тропические сахарные колонии. Производителям свекловичного сахара во Франции и Пруссии оставалось лишь с завистью наблюдали за этим – большего они сделать ничего не могли.

5. Государство и промышленность

В 1848 году, когда по Европе уже распространился дух революции, все стороны человеческой жизни начали меняться под давлением новых идей и технологий в самых разных частях света. Новый мир по-прежнему сохранял на себе тяжелые следы прошлого: в середине XIX века более половины сахара, доставляемого в Европу и Северную Америку, все еще производилась трудом рабов, а китайские и индийские крестьяне производили больше сахара, чем весь остальной мир. Несмотря на то что сахарные заводы, полностью работавшие на паровых двигателях, получили широкое распространение, большую часть сахара в мире все еще изготавливали при помощи простых орудий – те же мельницы еще сорок лет. Не ограничиваясь Китаем и Индией, традиционные методы производства повсеместно применялись и на Карибских островах, невзирая на раннее освоение новых технологий. В 1850 году более шестидесяти доиндустриальных поместий на острове Тобаго производили меньше сахара, чем четыре передовые фабрики на близлежащей Гваделупе. Так сосуществовали две очень разных, но в то же время пересекающихся эпохи промышленного и доиндустриального производства.

Европейские методы производства сахара вышли за пределы ограниченной территории Карибских островов и распространились в Индии, Индонезии и на Филиппинах. Такие предприниматели, как Франсиско де Аранго-и-Парреньо и Джон Гладстон, предвещали наступление новой эры, определившей изготовление сахара как промышленный процесс. В то время как большая часть плантационного капитала до начала XIX столетия шла на приобретение рабов, впечатляющие суммы также вкладывались в паровую машинерию. Ключевой в этой стадии была роль государства, которое до сих пор либо не принимало участие в развитии отрасли, либо разрушало ее, становясь жертвой обмана со стороны плантаторов. Сотрудничество промышленников и коронованных особ, призванное преобразить сахарную мельницу в сахарный завод как целостную единицу, объединившую пар и сталь, оказалось революционным. Правительства облегчали строительство железных дорог и гаваней, регулировали финансовые операции, разрабатывали трудовые контракты и придавали законную силу власти сахарных поместий над присвоенными землями.

Тем временем сахарные промышленники, представляющие буржуазию, были прекрасно знакомы с гуманными идеалами Просвещения, несовместимыми с рабством. Своими действиями они надеялись примирить мораль и выгоду в долгосрочном плане и сделали ставку на то, что мощь индустриализации ослабит интенсивность труда на сахарном производстве, тем самым снизив его зависимость от рабского труда. Некоторые утописты, такие как немецкий агроном и борец за отмену рабства Конрад Фридрих Столлмайер, живший на Тринидаде в 1844 году, говорили о массовом применении «железных рабов» – так он метафорически называл паровые машины – и о том, что Бог дал человечеству энергию солнца и воды, а также сладкую кукурузу, чтобы привести его к светлому будущему, свободному от тяжелого ручного труда. Кукурузному сахару в форме кукурузного сиропа с высоким содержанием фруктозы, действительно предстояло внести грандиозные изменения в мировой рынок подсластителей, но только в 1980-х годах. В дни Столлмайера люди, стоявшие у руля британской колониальной политики, считали его человеком со странностями, причем несколько косноязычным^1. Он и в самом деле был необычным мыслителем, с головой ушедшим в утопические воззрения Шарля Фурье и Анри де Сен-Симона, но, тем не менее, не утратившим связи с духом своего времени окончательно. По сути, дух Сен-Симона захватил новые сахарные рубежи на Кубе и Яве. С конца XIX века и до второй половины 1920-х годов эти два острова обеспечивали половину мирового экспорта тростникового сахара, и это первенство прервалось лишь после того, как Кубу охватила разорительная война за независимость (1895–1898) против Испании^2.

Вакуум-аппарат

К 1840 году свеклосахарная промышленность Европы намного превзошла производство тростникового сахара. Надменность плантаторов, недостаток инвестиционного капитала и нехватка рабочей силы после отмены работорговли, а впоследствии и самого рабства, задерживали внедрение инноваций на плантациях, некогда бывших передовыми распространителями капитализма. Более того, карибские сахарные поместья, в которых на триста-пятьсот акров земли приходилось примерно двести рабов и для которых были характерны очень строгое разделение труда и объединенные стадии производства, принадлежали к самым крупным и наиболее надежно организованным единицам доиндустриального мануфактурного производства Европы. Но в начале XIX века эти поместья оказались слишком маленькими, чтобы применить дорогое оборудование с паровыми двигателями на выгодной основе.

Помимо угрожающих цен на новомодные машины, инвестирование в передовые паровые технологии влекло для карибских плантаторов огромные риски. Качество железа часто не выдерживало огромных нагрузок, ведь дробить тростник приходилось круглосуточно на протяжении нескольких месяцев; если дробилки ломались во время уборочной кампании, это приводило плантаторов в настоящее отчаяние, поскольку поблизости редко оказывались кузницы, в которых можно было починить механизмы; в тропических условиях машины часто работали у морского побережья, и влажный соленый воздух вызывал коррозию металла^3. При таких обстоятельствах даже медленные тягловые мельницы с их низким показателем извлечения сока были предпочтительнее паровых. Присутствие сотен паровых машин в тропиках было чудом, если учесть все связанные с этим риски.

Тем не менее до 1840-х годов большинство плантаторов по-прежнему продолжали использовать доиндустриальные мельницы, даже если у них была возможность продавать сахарный тростник более богатым коллегам, имевшим лучшее оборудование. В обществе с резким расовым и классовым разделением расставание с мельницей было равносильно переходу из аристократии в крестьянство. Сидни Минц показательно приписал крах Пуэрто-Рико как второго из крупнейших производителей сахара в Карибском регионе именно этому консерватизму^4. Сопротивление старой гвардии бывало по-настоящему неистовым, и Огюсту Винсенту, владельцу плантации Сен-Мари на острове Реюньон, предстояло заплатить неподъемную цену за свое поверхностное отношение к такому консерватизму. Из французских плантаторов, возделывавших сахарный тростник, он был первым, кто приобрел вакуумно-выпарной аппарат. Производительность новой машины привела его в такой восторг, что он даже планировал построить несколько сахарных центров, также известных как usines centrales. Они представляли собой большие фабрики, способные перерабатывать сахар со многих ферм сразу, и с их помощью Винент надеялся перерабатывать большую часть тростника, растущего на острове. Но такая схема перевела бы других плантаторов в ранг простых землепашцев, выращивающих тростник.

Не успев воплотить свои планы в жизнь, Винсент бесследно исчез. Ходили слухи, что к этому причастны именно его завистливые сотоварищи^5.

В то время как в конце XVIII века многие новшества по-прежнему рождались именно в сахарных колониях, теперь главные инициативы, ведущие к индустриализации, исходили от производителей оборудования и новаторов, занятых в свеклосахарной промышленности. Французские и бельгийские фермеры радостно выращивали свеклу для сахарных заводов, поскольку она была выгоднее пшеницы, а землевладельцы в Центральной и Восточной Европе либо строили свои собственные фабрики, либо объединяли силы с соседями.

Самым влиятельным первооткрывателем в сфере технологий, связанных с сахарной свеклой, был химик и промышленник Луи Шарль Дерон (1780–1846), родившийся в Париже в семье фармацевтов. Его карьера, словно мост, связала эпоху, в которой аптекари все еще играли важную роль в розничной продаже сахара, с промышленным веком пара и стали. Зимой 1809–1810 годов Дерон произвел свои первые несколько килограммов коричневого сахара из свеклы. Годом позже он узнал о методах Ашара (см. главу 4), о которых, как он полагал, должна была узнать широкая публика^6. Он написал предисловие к вышедшему в 1812 году французскому переводу книги Ашара, посвященной свекловичному сахару. Кроме того, Дерон получил некоторый опыт на новаторской фабрике Креспеля, где он оставался во время сбора урожая свеклы в конце 1812 года^7.

Дерону предстояло стать международной знаменитостью, и этот статус он разделил с двадцатилетним котельным мастером, происходившим из простой деревни и пришедшим в его парижскую мастерскую в 1824 году. Жан-Франсуа Кай (1804–1871) появился на свет в идеально подходящее время, когда Дерон уже почти изобрел новую технологию сахароварения, основанную на дистилляции винограда, картофеля и свеклы^8. Отчасти украв изобретение у своих коллег-инженеров, в 1830-х годах Дерон значительным образом усовершенствовал дизайн новаторского вакуумно-выпарного аппарата англичанина Говарда. Кай, молодой человек из глубинки, стал полноправным партнером Дерона, и двое промышленников расширили свою деятельность до другой стороны французской границы – Брюсселя, где в 1838 году основали завод. Несколько лет спустя в компании Derosne& Cail уже трудились 2500 работников самых разных национальностей – впечатляющие масштабы для промышленного учреждения того времени^9.

Благодаря неутомимой жажде саморекламы Дерон превратил свою фабрику в лидера рынка вакуумно-выпарных аппаратов^10. Изначально он продавал оборудование только для пытавшейся выжить свеклосахарной промышленности – до тех пор, пока несчастный Огюст Винсент с Реюньона не стал первым, кто установил его машины в тропиках. С тех пор бизнес стремительно расширялся. К 1844 году аппараты компании Derosne&Cail работали на восьми фабриках на Кубе, семь – на Яве, пять – на Гваделупе, четыре – на Бурбоне и по одной в Суринаме и в Мексике. Это предполагало огромные денежные суммы для того времени. Полный набор оборудования стоил примерно £10 000 – эквивалент $50 000 – а фабрика требовала вдвое больших вложений. Поскольку взять кредит для покупки их машин было не так легко, компания соглашалась на платежи в рассрочку на протяжении четырех лет и, кроме того, была готова принимать оплату сахаром^11. По всему миру эта французская фирма преодолевала серьезные препятствия, выраженные в нехватке капитала у плантаторов и в их неосведомленности с технологическими нюансами варочной технологии. Компания шла даже на то, чтобы спонсировать установку машин и отправлять к клиентам своих инженеров. Кай сам приобрел поместье и, стремясь подать пример, устроил на нем сахарную фабрику. В 1857 году он купил еще одно имение в украинском городке Тростянец, где построил свой свеклосахарный завод^12.

Чтобы продать на Кубе свою первую вакуумно-выпарную установку, Дерон в 1841 году лично посетил поместье плантатора-магната дона Венсеслао де Вилья-Уррутия. Под его надзором прошла подгонка оборудования, изначально спроектированного для европейских свеклосахарных фабрик, к специфическим условиям Кубы. Машина не подвела, работала она прекрасно, и Дерон написал брошюру, которую перевел на испанский Хосе Луис Касасека, глава Химического департамента в Гаванском университете и по совместительству протеже Аранго-и-Парреньо. Касасека написал к ней предисловие под названием «Кубинская промышленная революция». Брошюра разошлась тиражом в тысячу копий, и в течение трех лет на Кубу прибыли еще три вакуумно-выпарных аппарата от компании Derosne&Cail^13.

На Яве переход к вакуумно-выпарным установкам был проектом колониального правительства, которое в 1830 году ввело систему насильственного насаждения, заставив 60 % яванских сельских домохозяйств отдать часть своей территории и пожертвовать частью своего времени, отведенного на выращивание злаковых культур, за скудную плату^14. Несмотря на то что производство сахара на Яве было государственной монополией, само правительство не строило мельницы для переработки сахарного тростника, а предлагало контракты на помол частным лицам. Эти контракты делали использование вакуумно-выпарного аппарата обязательным, но в то же время предполагали субсидию. Ключевую роль в стремительном распространении таких мер сыграли два человека, связанных родственными узами: один – высокопоставленный армейский офицер, второй – выдающийся колониальный государственный служащий; вместе они убедили Министерство по делам колоний внедрить на Яве вакуумно-выпарную установку компании Derosne&Cail. В начале 1840-х годов они отправились в путешествие по Бельгии и Франции в сопровождении голландского инженера Хюберта Хувенара, прежде не по чистой случайности работавшего на заводе Креспеля в Аррасе. Этот завод, принадлежащий знаменитому французскому свеклосахарному первопроходцу, посещали многие европейцы, в том числе и ученые из Германии, и даже французский король, но их визиты были непродолжительны. А вот визитеры-голландцы там задержались, приняв участие в испытаниях техники и увезя с собой немало рекомендаций^15.

Визит голландской делегации во Францию и Бельгию, должно быть, имел огромное значение для компании Derosne&Cail, ведь на Яве большое влияние сохраняли за собой британские торговые дома, импортирующие на остров конкурирующее с французским оборудование – британский вакуумно-выпарной аппарат Говарда. Первый такой аппарат был установлен еще в 1835 году в поместье англичанина Чарльза Этти в Восточной Яве. Даже для того, чтобы просто ослабить влияние англичан на острове, голландцы были более чем готовы объединить усилия с компанией Derosne&Cail. Возможно, именно для того, чтобы облегчить доступ на этот ключевой яванский рынок, компания Derosne&Cail вступила в партнерские отношения с Паулем ван Влиссингеном и в 1847 году основала в Амстердаме завод. Влиссинген был знаменитым амстердамским промышленником, после службы на Яве открывшим в Амстердаме док для починки паровых кораблей. Благодаря этому сотрудничеству, а также активной поддержке голландского правительства к 1852 году на Яве действовали уже пятнадцать вакуумно-выпарных аппаратов компании Derosne&Cail – в придачу к девяти аппаратам Говарда. Пять лет спустя две трети яванского сахарного экспорта производились при помощи вакуумно-выпарных аппаратов, значительно обогнав других производителей сахара по всему миру по количеству аналогичного оборудования^16.

В то время как английские торговцы продолжали играть первостепенную роль в развитии яванской сахарной промышленности, индокитайцы, преобладавшие в индустрии острова на протяжении двухсот лет, постепенно стали меньшинством среди сахарных промышленников. Колониальное правительство набирало сахарную буржуазию в основном из когорты бывших правительственных чиновников и вышедших в отставку армейских офицеров, а богатые индокитайские торговцы составляли лишь незначительную ее часть. Появился новый класс дельцов, оказавшихся, по словам Роджера Найта, «особенно удачливыми», поскольку им не приходилось покупать рабов и они получали за свою работу государственные авансы. Единственным обязательством, наложенным на этих производителей, было требование вкладывать деньги в новые передовые технологии, в том числе в вакуумно-выпарные аппараты^17. Не все сахаропромышленники были частью этого счастливого круга. В 1870-х годах 25 % яванского сахара поступало из княжеств – полуавтономной области в Центральной Яве, где не применялась система насильственных насаждений. Здесь экспортным сельским хозяйством занимались европейцы – потомки европейских сержантов и офицеров по линии отца и уроженок Явы по линии матери. Эти дельцы были тесно связаны с местным яванскими правителями, у которых европейцы брали в аренду землю и рабов^18.

Подобно Кубе, Маврикию, Британской Гвиане и Индии, Ява стала новым сахарным рубежом для европейских предпринимателей, в которых дух новой индустриальной эпохи нашел наибольший отклик. Они первыми перешли на дорогие вакуумно-выпарные аппараты, позволившие их деятельности достичь гораздо более значительных масштабов, чем у старых плантаторов. Британский торговый капитал обрел новый рынок в лице Индии, и к 1847 году треть сахарного экспорта, идущего из Индии в Великобританию, производилась при помощи вакуумно-выпарных аппаратов; эта доля была сравнима с той, которую приносила Ява, и превышала ту, что приходилась на продвинутых производителей сахара – Кубу и Маврикий^19.

Можно подумать, что в Луизиане вакуумно-выпарной аппарат должен был прижиться так же быстро, как и на Яве, ведь она являлась важным сахарным рубежом и на первый взгляд была готова к освоению нового оборудования. В производство штата быстро внедрялись дробилки для сахарного тростника, работавшие на паровых двигателях, да и первый вакуумно-выпарной аппарат, по всей видимости, «Говард», был установлен довольно рано, в 1832 году – в то же время, когда введение американских пошлин на кубинский сахар повлекло за собой инвестиции в луизианскую сахарную промышленность^20.

Новый Орлеан, столица Луизианы и третий по величине город в США в 1840-х годах, был центральным узлом промышленности и торговли^21. Наиболее заметные из населявших его плантаторов-капиталистов отличались достойным образованием и крайне трепетным отношением к инновациям. В 1842 году они основали «Ассоциацию агрономов и механиков Луизианы», и услышав это название, никто уже не задавался вопросом, на что направлены их промышленные амбиции. В том же году первый вакуумно-выпарной аппарат компании Derosne&Cail прибыл в луизианское поместье «Байю Лафуш», а вслед за ним появились еще два, в 1845 и 1846 годах соответственно. Благодаря широким контактам местных плантаторов с Францией и учеными, получившими французское образование, в Луизиане были доступны все имевшиеся знания о сахароварении. Ознаменовав успешное развитие новаторского духа, публицист и статистик Джеймс Де Боу в те годы начал издавать журнал DeBow’s Review, призванный распространять научные и технологические сведения среди плантаторов^22.

Хотя штат не испытывал недостатка в предпринимательской энергии и научном энтузиазме и капитале, все равно к 1860 году лишь 11 % луизианского сахара производили вакуумно-выпарные аппараты^23. Конечно, стоит принять во внимание, что в конце 1830-х годов США поразил серьезный финансовый кризис, практически полностью уничтоживший кредитнофинансовую систему страны. Знаменитый промышленник Эдмунд Форстолл, в то время – действующий губернатор Луизианы, был вынужден сократить права сахарных поместий, чтобы гарантировать получение банковских закладных. Тем не менее хорошо организованные плантации не испытывали никаких трудностей в получении займов, а плантаторы даже преуспели в получении закладных на рабов, которые на крупных плантациях представляли собой внушительный капитал. Более того, многие владельцы мельниц в Луизиане инвестировали в технологию по сжиганию багассы, а значит, располагали значительным капиталом^24.

Непопулярность инновации можно было бы объяснить тем, что Форстолл, вышеупомянутый губернатор Луизианы, не был фанатом вакуумно-выпарных аппаратов и сам на своей плантации прекрасно обходился старой сахарной дробилкой, полагая, что устройство слишком сложное, чтобы им могли управлять африканские рабы^25.

Медленное внедрение вакуумных варочных котлов становится еще сложнее объяснить в свете того, что именно в Луизиане родился и жил Норбер Рильё – блестящий знаток инженерных технологий, связанных с сахарной отраслью. После обучения в Париже, где он, помимо прочего, читал лекции по паровым технологиям, Рильё вернулся в родные края и создал там варочный котел, превосходящий технику компании Derosne&Cail. Его котел был более эффективен в плане энергопотребления, поскольку трижды использовал один и тот же пар, вследствие чего его называли котлом «со множественным эффектом» или «с тройным эффектом». И все же только восемнадцать сахарных поместий в Луизиане установили это устройство накануне Гражданской войны. Непопулярность его открытия можно объяснить тем фактом, что мать Рильё была «цветной», да и сам он, вероятно, страдал от расовых предрассудков. Возможно, именно это помешало Луизиане сыграть главную роль в развитии технологий вакуумно-выпарных аппаратов.

Тем временем аппарат Рильё был успешно внедрен на Кубе и даже в Европе. Это случилось после того, как Рильё, судя по всему, бесплатно, посоветовал инженеру из немецкой Магдебургской пароходной компании адаптировать его систему к свеклосахарной промышленности. Немецкий инженер без зазрения совести продал идею своему работодателю, а тот, в свою очередь, продал ее фирме Cail&Cie. Эта компания объединила дизайн Рильё с дизайном своего аппарата под названием «тройной эффект»26. Это оборудование стало стандартным на самых продвинутых сахарных заводах, в то время как в Луизиане большую часть сахара по-прежнему варили в открытых котлах.

Сенсимонизм и борьба за отмену рабства

В начале XIX века дух промышленной эпохи нашел свое самое радикальное и красноречивое выражение в произведениях Анри де Сен-Симона, отводившего ведущую роль в политике инженерам, а государству – заметную роль в индустриализации. В Голландских Индиях в авангарде индустриализации, возглавляемой сенсимонистами, стояло полуправительственное Нидерландское торговое общество, являвшееся крупнейшим финансовым посредником колониального сельского хозяйства^27. Это обширное колониальное предприятие было создано в 1824 году под эгидой короля Нидерландов, и ему была дарована монополия на транспортировку и аукционную продажу в Нидерландах тропических товаров, в том числе сахара. Инициатива государства объяснялась его стремлением увеличить доходность голландских колониальных владений и в то же время противостоять влиянию британских коммерческих интересов в Голландских Индиях.

На Кубе, на Яве и в Индии промышленники из Нидерландов объединили свои силы с богатыми и влиятельными представителями колониальной буржуазии и имперскими правительствами, чтобы вместе совершить промышленную революцию в колониях, где выращивали сахарный тростник. Во Франции высокопоставленные правительственные чиновники и промышленники пытались преодолеть консерватизм владельцев сахарных плантаций, решительно отвергавших внедрение вакуумно-выпарного аппарата и не готовых осваивать даже сахарные дробилки на паровой тяге^28. Именно менталитет рабовладельцев во французской метрополии был в ответе за недостаток экономического прогресса в заокеанских владениях Франции, в то время как борьба за отмену рабства неразрывно сплелась с промышленным развитием^29.

Связь между борьбой за отмену рабства и индустриализацией особенно подчеркивал Виктор Шёльшер, самый прославленный французский аболиционист, в 1848 году выступивший с речью против рабства во временном революционном правительстве. Шёльшер настаивал на необходимости всесторонней модернизации производства тропического сахара, с одобрением цитируя книгу Поля Добрэ «Колониальный вопрос с промышленной точки зрения» (Question coloniale sous le rapport industriel, 1841)30. Добрэ, служивший инженером на сахарном заводе в Гваделупе, полагал, что дробилки на паровом двигателе с их высокой скоростью экстракции с легкостью могли удвоить объем сахара, производимого на Французских Антильских островах. Но по большей части плантации были слишком малы для инвестирования в паровую тягу и, по словам Добрэ, срочно нуждались в отдельных центрах производства для обработки крупных объемов сахара. Добрэ восхвалял нидерландского короля Виллема, предвидевшего внедрение на Яве выпарного котла, и Огюста Винсента, плантатора, исчезнувшего на Реюньоне, за понимание эффекта масштаба и необходимости в инвестиционной деятельности банков^31.

Чарльз Альфонс, граф де Шазель и плантатор на Гваделупе, первым установивший на острове оборудование компании Derosne&Cail, посмотрел на проблему производства сахара в колониях немного с другой стороны, но пришел к тем же выводам. Он проявил поразительную осведомленность в том, что поток африканских рабов сокращается, и дальновидность в том, что из освобождение уже совсем близко. Он выступал с довольно ясным предупреждением: не повторяйте ошибку, которая столь дорого обошлась британцам, прекрасным и умным новаторам во всех иных отношениях, но отменившим рабство, не имея возможности в полной мере заменить ручной труд машинным^32. Де Шазель не хотел дожидаться отмены рабства. Он начал строить новый класс мелких фермеров, состоящий из рабов, которым в дальнейшем предстояло получить свободу и землю во владение. В то же время он завозил на остров европейских колонистов^33. По сути, Де Шазель был на той же стороне, что и французские борцы за отмену рабства. Он верил, что индустриализация привлечет на остров искусных белых мастеров – представителей буржуазии, которых так не хватало в обществе плантаторов. Впрочем, и сам оставаясь плантатором, он не спешил тратить все свои деньги на белых иммигрантов. Он также выступал в защиту мер, которые обязали бы освобожденных рабов продолжать работать на плантациях, и настаивал на том, что «репрессивные формы регулирования бродяжничества срочно необходимы»34.

Де Шазель активно вовлекся в амбициозный проект по модернизации сахарной промышленности Гваделупы – и страшное землетрясение, поразившее остров в 1843 году, предоставило ему такую возможность. В ответ на запрос Министерства по делам колоний компания Derosne&Cail представила на рассмотрение план, нацеленный на индустриализацию переработки сахарного тростника на острове, и благодаря вмешательству зятя Дерона, банкира, это в конце концов привело к созданию Компании Антильских островов, или Антильской компании, обеспеченной частным и банковским капиталами. 27 апреля 1848 года – в день, когда во всех французских колониях отменили рабство, на Гваделупе работало двенадцать центральных заводов, двумя из которых владел Добрэ, а четырьмя – Антильская компания, директором которой был де Шазель^35.

Французы избежали ошибки, допущенной англичанами на Ямайке, но все же не сумели предотвратить надвигающуюся катастрофу. Революция 1848 года повлекла за собой крах главных финансистов Антильской компании. К этому несчастью добавилось и то, что миллионы франков, отданные плантаторам в качестве компенсации убытков из-за отмены рабства, просто не дошли до поместий, попавших в глубокие долги, а сразу оказались в руках их кредиторов. Добрэ и большая часть его партнеров были разорены^36.

Тем не менее, если бы не случилось землетрясения и вмешательства, оказанного правительством метрополии, а также сахарной индустрией острова и его банками, практически вся сахарная промышленность Гваделупы осталась бы в доиндустриальном состоянии. Она бы зачахла точно так же, как сахарная отрасль на Тобаго, когда на остров в 1847 году налетел яростный ураган, уничтоживший почти половину сахарных мельниц и повредивший остальные. Британия перечислила разрушенному острову £20 000 – безнадежно недостаточную сумму в сравнении с капиталом в шесть миллионов франков – эквивалентом £240 000 – которые удалось собрать Антильской компании. В результате примерно шестьдесят сахарных поместий на Тобаго производили меньше, чем четыре завода компании на Гваделупе^37. Если бы дела у Антильской компании пошли лучше, то все французские сахарные колонии могли бы очень быстро двинуться в том же направлении, в каком пошли Куба и Ява. Но случилось иначе, и консерватизм плантаторов в сочетании с недостатком капитала заставил их искать промежуточные технологии.

Промежуточные технологии

Несмотря на то что многие плантаторы испытывали ужас перед социальными переменами и всячески избегали зависимости от милости промышленников и банков метрополии, они столь же отчаянно пытались удержать свои поместья на достойном конкурентоспособном уровне. Если к середине 1840-х в Луизиане издавался журнал DeBow’s Review, посвященный технологическим инновациям, то в Британской Гвиане, на Ямайке и Барбадосе плантаторы объединялись в сельскохозяйственные сообщества, чтобы улучшить технологический и ботанический уровень своих поместий. Интерес, который плантаторы и их служащие проявляли к аграрным инновациям, был действительно впечатляющим: в 1846 году пять тысяч человек посетили сельскохозяйственную выставку, устроенную на Ямайке, в приходе Корнуолл^38.

Дух новаторства вдохновил и плантаторов Реюньона, развивших промежуточную технологию кипячения, которой предстояло распространиться и в другие сахарные колонии. Именно здесь Жозеф Марциал Ветцель, бывший помощник Дерона, работал над созданием варочного аппарата, намного более простого и дешевого, чем выпарной котел (в дальнейшем аппарат получил его имя). В 1815 году, в год битвы при Ватерлоо, Ветцель решил оставить занятия в Политехнической школе и отправился на Реюньон, где на протяжении нескольких лет преподавал гидрографию сыновьям плантаторов. Позже, вернувшись во Францию, он изучал сахарную отрасль и работал вместе с Дероном. В 1828 году Ветцель получил очень заманчивое предложение стать директором свеклосахарного завода в северной Франции, но отклонил его, оставаясь верным своим друзьям-плантаторам на Реюньоне^39. Вместе они стремились усовершенствовать промышленность, избежав при этом строительства центральных сахарных заводов – они определенно не хотели смиряться с тем, что вместе с капиталом из метрополии придет надзор и пристальное внимание к их делам. В конце концов, они, помимо прочего, занимались запрещенным ввозом рабов с восточного побережья Африки и с Мадагаскара. Это была довольно распространенная и масштабная торговая практика, с 1817 по 1835 год унесшая жизни 45 тысяч человек^40.

Ветцель разработал свою варочную систему, которая работала при низкой температуре и производила на 25–33 % больше сахара, чем «Ямайский поезд», преобладавший с XVIII столетия, и при этом оборудование Ветцеля стоило вчетверо дешевле, чем вакуум-аппараты компании Derosne&Cail. Ветцель подчеркивал, что благодаря его технологии плантации, не располагающие большим количеством рабочей силы и средствами технического обслуживания тоже могли достичь процветания. Котлы Ветцеля попали на Мадагаскар и Маврикий, в Наталь и Пинанг, на Антильские острова, а также в Бразилию и Пуэрто-Рико в качестве промежуточной технологии, к которой весьма благосклонно относились представители колониальной сахарной буржуазии^41.

Все это очень не нравилось Каю, единственному главе Derosne&Cail, чей партнер, Шарль Дерон, умер в 1845 году. В 1860 году Кай убедил императора Наполеона III учредить банк, ставший преемником провальной Компании Антильских островов, чтобы профинансировать распространение варочных котлов Derosne&Cail. Как сенсимонист, император всегда прислушивался к словам выдающихся промышленников страны. Под влиянием Кая он привлек богатых финансистов Парижа к созданию Колониального кредитного общества (в 1863 году переименованного в Колониальный кредитный банк), которое выдавало плантаторам долгосрочные ссуды, используя их плантации в качестве финансовой гарантии^42. В 1860-х годах этот банк инвестировал свыше тридцати семи миллионов франков в перевод производства сахара на Гваделупе, Мартинике и Реюньоне на промышленные рельсы^43. Впрочем, исход, должно быть, разочаровал Кая, поскольку из пятнадцати новых заводов на Гваделупе, основанных при спонсорской поддержке Колониального кредитного банка, одиннадцать по-прежнему использовали котлы Ветцеля^44.

Во Французской империи еще заметнее обозначилось разделение между сенсимонистской идеологией промышленного развития и владельцами плантаций, которые не доверяли новым технологиям, видя в ней угрозу своей автономии и существующему общественному порядку. Кроме того, плантаторы привыкли производить расчет затрат и выгод, в котором важную роль играло не только сохранение статуса, но и системы пошлин. Производители из Вест-Индии продолжали использовать открытые котлы именно потому, что сахар в них получался менее качественным, ведь в свое время британские рафинировщики сумели обложить высококачественный сахар соответственно высоким уровнем пошлин. Некоторые плантаторы на Барбадосе работали с котлами, изобретенными лондонским рафинировщиком Огюстом Гейдсденом, – они, как и котлы Ветцеля, действовали при нормальных атмосферных условиях^45. Совершенно иначе поступали богатые британские торговцы, которые начали устанавливать варочные котлы на заводах Британской Гвианы в то же самое время, когда те же котлы появлялись на Яве и Кубе. Барбадосские плантаторы по-прежнему были вполне довольны тем, что делали неочищенный коричневый сахар^46. Когда британский почтовый клерк и писатель-романист Энтони Троллоп, совершавший путешествие по Вест-Индии в 1858 году, спросил, почему их методы столь примитивны, ему ответили, что, поскольку британская система пошлин налагала строгие взыскания на очищенный сахар, экспорт неочищенного сахара просто был для них более выгодным^47. С устаревшей технологией, несколькими котлами Гейдсдена и четырьмя варочными котлами они сумели увеличить свой сахарный экспорт более чем на 60 % за двадцать лет после отмены рабства^48. Таким образом, в Вест-Индии сопротивление вакуумным котлам оказалось намного более разумным, чем в Луизиане.

Хотя к большей части новых технологий плантаторы относились с осторожностью, одна инновация все же пользовалась повсеместной популярностью, распространившись по всему миру и к началу XX века даже достигнув индийских полей, на которых крестьяне выращивали сахарный тростник. На парижской выставке 1839 года была продемонстрирована новая машина для сушки текстильных изделий – и именно ей предстояло воспламенить настоящую революцию в производстве сахара. До 1830-х годов единственным способом извлечь из сахарных кристаллов мелассу было дренирование: водоросли или глину клали поверх сахарной массы, и стекающая с них вода помогала мелассе отделиться. Как уже было сказано, на этот процесс уходили недели (см. главу 1). Методы дренирования, используемые во всем мире на протяжении тысячи трехсот лет, устарели в одночасье, когда появилась центрифуга, мгновенно отделявшая мелассу от кристаллов. Первой фабрикой, на которой ее применили, стал завод в Кашипуре, близ Калькутты. Оттуда метод проник в Магдебург в 1844 году, на Кубу и в Бельгию (1850), на Маврикий (1851) и на Яву (1853)49. Преимущества центрифуги пошатнули даже твердолобый технологический консерватизм барбадосских плантаторов.

Мельницы, механики и капиталисты

В то время как плантаторы старых сахарных колоний с неохотой вступали в промышленную эпоху, на Кубе и Яве уже появились гигантские сахарные комплексы, которым предстояло доминировать в мире тростникового сахара до самого периода Великой депрессии, наставшего в 1930-х годах. На Кубе во главе процесса промышленного развития стояла влиятельная буржуазия, на Яве – колониальная администрация, и в этом, как в зеркале, отражались диаметрально противоположные характеры двух колоний. В 1817 году из всего населения Кубы, насчитывающего 572 363 человека, 45 % составляли белые люди, и эта доля была сравнима с долей белого населения в Луизиане. А вот на Яве примерно пятнадцать тысяч проживающих на острове европейцев представляли собой лишь каплю в море индокитайского населения, составлявшего 7,5 миллионов человек^50. В то время как в Нидерландах Министерство по делам колоний и король только поставили перед собой задачу создать колониальную буржуазию – и, помимо прочего, выделить субсидии на внедрение варочного котла, – на Кубе уже существовала осознающая себя экономическая элита^51. Этот класс обретал все больше влияния благодаря притоку торговцев, инженеров и плантаторов из Северной Америки, а также с других Карибских островов, материковой части Латинской Америки и, конечно же, из Европы^52.

Место Кубы в авангарде тропического сельского хозяйства было плодом тесного сотрудничества кубинской буржуазии, испанского двора и международных банков. За счет ссуды, гарантом которой выступила королева Испании, 19 ноября 1837 года на Кубе была проложена первая железная дорога, сократившая транспортные издержки более чем в десять раз. Ее построил американский инженер, а спонсировала английская компания Robertson Bank. С 1850-х годов дом Шрёдера, ведущий свое происхождение от гамбургских сахарных торговцев XVIII века, играл ключевую роль в расширении железных дорог, построив сеть общей протяженностью в 1252 км, позволившую плантациям распространиться вглубь острова. Внедрение узкоколейных путей в поместьях дало заводам возможность получать тростник с площадей гораздо более обширных, чем раньше. Пароходы перевозили сахар в иностранные порты, а телеграфные кабели мгновенно доставляли новости, связанные с бизнесом, еще с 1844 года. Открытие угольных пластов возле Гаваны, значительно облегчающее расширение кубинской железнодорожной сети, было для плантаторов еще одним подарком судьбы^53.

Пар и сталь стали неотъемлемой частью производства сахара. Тем не менее пошлины, наложенные Британией и США, препятствовали производству сахара высокого качества. Это замедляло внедрение вакуумных варочных котлов в производство: к 1863 году только 20 % кубинского сахара производилось с использованием этого высокотехнологичного оборудования – намного меньше, чем на Яве, хотя в последующие десятилетия этот показатель возрос. Ярким примером технологического искусства элиты кубинских плантаторов стала прекрасно иллюстрированная книга Los Ingenios («Сахарные мельницы»), написанная Хусто Херманом Кантерой^54.

Для работы с кубинским оборудованием требовались механики, и приглашали их из Британии, центра промышленной революции того времени. К началу 1850-х годов на Кубе по найму трудились уже более шестисот инженеров, в основном, опять же, британских, а в 1860-х – свыше восьмисот. Эта маленькая армия играла стратегическую роль не только в кубинской экономике, но и в глобальном развитии тропического сельского хозяйства, поскольку именно инженеры дали Кубе возможность превзойти многих других экспортеров сахара. Ява точно так же стала свидетелем медленно возраставшего притока технически подготовленного персонала из-за границы^55. Приезжающие механики имели ранг инженеров, и их труд оплачивался соответственно. На Яве их жалованье было сравнимо с тем, которое получали граждане колонии на руководящих постах. До начала гражданской войны в США инженер в Луизиане мог зарабатывать в месяц $150 или больше, и многие приезжали из долины верхней части Миссисипи, а также из Индианы, Огайо или Иллинойса лишь ради сезона помола^56.

Вместе с инженерами в колониях начали появляться и местные ремонтные мастерские. Под влиянием амстердамского промышленника Пауля фон Влиссингена – которому впоследствии предстояло стать партнером в компании Derosne&Cail – голландское правительство в 1835 году отправило на Яву Якоба Байера и еще двух экспертов по чугуну. Мастерская Байера в Сурабае, в которой к 1860 году работало 750 человек, равно как и многие другие заводы, владели своими кузнями, часто обслуживающими фабрики, расположенные по соседству. На Яве владельцы сахарных заводов, постепенно начинающие осознавать себя как промышленников, основали Нидерландско-индийское промышленное общество. В то же время на Французских Антильских островах машины можно было починить только в том случае, если в порту стояли корабли с инженерами на борту^57.

Во французских колониях новое поколение производителей сахара, получивших прекрасное образование и располагавших помощью группы инженеров из метрополии, сумели быстро повысить технологический уровень своих заводов. Эти мастера по-настоящему «руководили игрой» и по большей части были связаны с компанией Cail&Cie, которая часто спонсировала проекты, связанные с ее машинами на усовершенствованных заводах, основанных креольскими семьями на Французских Антильских островах. От котлов Ветцеля избавились – на их место пришли центральные заводы с вакуумными варочными котлами, на каждый из которых свозили тростник с близлежащих поместий. Французские обозреватели сообщали, что эти центральные заводы демократизировали сельскохозяйственные отношения, поскольку служили как крупным, так и мелким фермерам, выращивавшим сахарный тростник, при помощи передовой промышленной технологии^58, ведь, как уже было сказано, технологический прогресс и перемены в обществе были неразрывно связаны.

Финансирование плантаций

Как правило, финансирование расширения плантационной торговли происходило за счет прибылей с самой плантации. Получению нового банковского капитала мешало имперское законодательство, которое обычно ограничивало обязательства поместий перед кредиторами – юридическая практика, восходящая ко временам появления на американском континенте первых сахарных мельниц^59. Законодательство существовало как для того, чтобы побуждать первопроходцев строить мельницы, так и для того, чтобы не позволять кредиторам уничтожать поместья, не выполнившие обязательств по долгу, путем разделения и продажи живущих там рабов^60. Англичане защищали мельницы с меньшим рвением, чем французы, португальцы и испанцы, но, как заключил историк-новатор Ричард Парес, изучавший экономику Вест-Индии XVIII века, «ничто не могло в полной мере препятствовать тенденции колониальных сообществ благоволить интересам местных должников и выступать против их кредиторов, находившихся в Европе»61. Благодаря этому лишь наиболее влиятельные плантаторы-торговцы, такие как Ласселлсы, Бекфорды и Пинни, имели достаточно рычагов влияния, чтобы лишать должников прав на собственность и, следовательно, выступать в качестве банкиров, приводящих в движение капитал владельцев плантаций^62.

Отдача плантаций под залог на основе цены поместья была исключением из правил до середины XIX века. В XVIII столетии голландцы внедрили революционный финансовый инструмент – договорный займ для Суринама и Голландской Гвианы – но эта схема провалилась из-за переоцененной стоимости финансовой гарантии во время подъема деловой активности. Вскоре, когда ситуация ухудшилась, оказалось, что плантаторы не в состоянии заплатить проценты^63. В начале XIX века банки Луизианы увеличили сумму ссуд под заклад плантаций до 50 % от цены собственности при ставках в 6–8 %, но Луизиана была исключением, и финансовый кризис 1837 года положил конец этим соглашениям^64.

К середине XIX столетия почти все правительства запретили своим банкам давать ссуды по расширенным закладным, гарантией которых выступало имущество плантатора, обеспечивающей законодательную защиту от кредиторов^65. В игру вступили торговые дома: они ссужали деньги под залог урожая и выпускали закладные под залог кораблей, принадлежавших работорговцам, а в Луизиане даже принимали рабов в качестве финансовой гарантии исполнения обязательств. В Европе фирмы, выдавая ссуды, заставляли должников отправлять им на консигнацию урожай. Тем не менее, постоянно снижающиеся цены на сахар серьезно уменьшили доходность сахарных поместий. Чтобы защититься от возросших рисков, торговые дома подняли процентные ставки, что загнало плантаторов в еще более сильные долги и тем самым увеличило риск их банкротства^66. Очевидно, что выход из этого порочного круга требовал укрепить положение кредитора, для чего было необходимо сделать более легкой процедуру отдачи денег в рост на основе оборудования, установленного на плантации, которое становилось все более ценным. Испания, Бразилия, Британия и Франция сделали это к середине XIX века, но этого не хватило, чтобы обеспечить новый приток капитала в сахарные колонии^67.

На Кубе большая часть плантаторов находилась в серьезных долгах по закладным перед американскими, английскими, испанскими и латиноамериканскими торговцами, а также перед рабовладельцами, назначавшими ставку до 20 %, при этом гарантией обязательств по-прежнему выступал урожай. Лишь в 1880 году новый закон позволил отдавать в залог землю^68. Новое законодательство Кубы по вопросам банкротства не оказало желаемого эффекта и не смогло увеличить поступление денег в сахарные поместья. Вместо этого оно ускорило передачу поместий в руки богатых плантаторов, которые часто выступали еще и торговцами. Одним из таких кубинских сахарных королей был Томас Терри Адан. На Кубу он приехал из Каракаса (Венесуэла) без гроша в кармане, со временем став богатейшим человеком на острове и, возможно, одним из богатейших людей мира. Изначально он нажил свое состояние на работорговле и, в частности, на создании удобств для выздоровления рабов, которые прибывали на Кубу истощенными и больными^69. Он стал кубинским Крёзом – и это яркий пример более широкой тенденции, в русле которой развивалась сахарная промышленность острова: появились большие плантации, охватывающие площадь более тысячи гектаров земли, на которых трудилось свыше пятисот рабов, что привело к стремительному распространению вакуумных варочных котлов.

Интерьер сахарного завода на Реюньоне, 1911. Колониальный кредитный банк (Crédit Foncier Colonial), учрежденный в 1863 году для того, чтобы привести производство сахара во французских колониях в соответствие с современными стандартами, владел многими заводами, в том числе и этим

В то время как на Кубе и в Вест-Индии государство и банки метрополии по большей части воздерживались от финансирования колониальных сахарных фабрик, в голландском и французском мире они играли ведущую роль. Как мы видели, Нидерландское торговое общество – объединение торгового капитала под эгидой короля, созданное, чтобы возродить колониальные имперские владения страны, – прямо содействовало переводу сахарного производства на Яве на промышленные рельсы. Во французских колониях новый капитал влился в сахарные колонии посредством учреждения Колониального кредитного банка (Crédit Foncier Colonial), на чем очень настаивал промышленник Кай, и это привело к реструктуризации сектора. Например, на Реюньоне этот банк быстро забирал плантации должников, не сумевших справиться со своими обязательствами по выплатам, пока к 1873 году не лишил собственности двенадцать поместий общей площадью в 5761 гектаров. Он нанял инженеров компании Cail&Cie, чтобы заменить оборудование Ветцеля, от которого пришлось отказаться как от безнадежно отсталого. Почти вся сахарная отрасль Реюньона к тому времени находилась в руках двух игроков. Помимо Колониального кредитного банка, почти столь же обширной собственностью на острове владел сахарный король Кервеген. Он даже ввел свою собственную валюту, «кервеген», которая представляла собой вышедшие из употребления серебряные монеты, купленные у Австро-Венгрии^70.

Тем временем британское правительство подозрительным образом не принимала участие в промышленном развитии своих сахарных колоний. Под давлением английских рафинировщиков оно даже препятствовало индустриализации, вводя тарифную политику, которая облагала высококачественный сахар дополнительными налогами. Имущество плантаций стремительно переходило из рук в руки, увеличивая сосредоточение собственности, но, опять же, без привлечения новых инвестиций. На Ямайке производство сахара полностью прекратилось: кредиторы в Англии не горели желанием вкладывать новый капитал в то, что считали упадочной отраслью промышленности^71. Кроме того, большая часть денег, полученных рабовладельцами в качестве компенсации, не была заново вложена в сахарные поместья. Среди наиболее влиятельных из этих рабовладельцев можно назвать Джона Баринга, Фрэнсиса Баринга и Джона Гладстона, которые получили щедрые компенсации, а затем вложили эти значительные суммы в другие предприятия^72. Гладстону предстояло заняться производством сахара в Индии, а братья Баринги приняли участие в банковских делах Луизианы и в строительстве железных дорог на Кубе, тем самым внеся свою лепту в продолжение производства «рабского» сахара.

Лишь Колин Кэмпбелл, богатый торговец из Глазго, продолжал экстенсивное расширение своих поместий в Британской Гвиане. В XX веке его потомкам предстояло объединить свои поместья с компанией «Букер-Макконнел», предприятием, господствующим в сахарной отрасли вплоть до начала 1970-х годов, когда Гвиана обрела независимость^73. Букеры, происходившие, как и Гладстоны, из Ливерпуля, начинали свой путь в качестве судовой компании, обслуживавшей рейсы между Ливерпулем и Джорджтауном, столицей Британской Гвианы. Как и другие фирмы метрополии (Cavan Bros&Co; Colonial Company), они управляли обширными сахарными плантациями в Британской Гвиане и на Тринидаде, где они в самом скором времени установили вакуумные варочные котлы. Кроме того, эти фирмы смогли найти финансирование для строительства в Британской Гвиане железной дороги, которая шла вдоль побережья и играла двойную роль, служа и дамбой, и средством транспортировки^74.

Впрочем, железнодорожный проект барбадосских плантаторов оказался провальным, поскольку и деньги, полученные в качестве компенсации, и доходы с плантаций по большей части оседали в карманах отсутствующих землевладельцев, пребывающих в Британии. Иной была ситуация на Маврикии. Изначально он был британской колонией, но теперь там господствовали семьи французских плантаторов (остров находился в руках французов еще с XVIII века). Получая компенсации, поселенцы-плантаторы, властвующие на острове, продолжали вкладывать их в свои сахарные поместья вместо того, чтобы пересылать их во Францию. Более того, эти компенсации не были разделены между получателями, а пошли в государственный резервный фонд, из которого £200 000 было выделено на строительство железной дороги, соединяющей портовый город Сент-Луис и прилегающие к нему территории. Правительство Маврикия получило еще £800 000 посредством облигаций, выпущенных на лондонском рынке ценных бумаг^75. В начале 1860-х годов у плантаторов Маврикия уже была железная дорога, а треть своего сахара они производили при помощи вакуумных варочных котлов; большая часть остального объема при этом изготавливалась с использованием оборудования Ветцеля, которое ввозили с Реюньона^76.

Склонность Британской империи предоставлять сахарным плантаторам право пользоваться их собственной техникой также разделял амбициозный губернатор Сент-Люсии, Джордж Уильям де Во, руководящий проектом по строительству на острове центрального сахарного завода, на котором должен был перерабатываться тростник из других поместий. Де Во отмечал, что на Мартинике такой же завод позволял мелким плантаторам продолжать свою деятельность без необходимости нести огромные издержки на покупку и содержание оборудования. Он путешествовал по Мартинике, которую от его Сент-Люсии отделяло всего лишь пятьдесят километров пути через океан, и восхищался прекрасно развитой сахарной промышленностью наряду с отличными дорогами, еще сильнее укрепившими его решимость самому основать сахарный завод. Он отправился во Францию, где его тепло встретили на Парижском заводе Кая. Впечатленный огромными производственными помещениями, Дево был убежден в том, что именно эта компания должна построить его завод. Это было бы удобно для плантаторов Сент-Люсии, которые говорили по-французски. Не менее важно, что на Мартинике, всего в полусотне километров от Сент-Люсии, уже и так работали инженеры Кая, которые всегда могли бы помочь в случае поломки оборудования. Но затем его постигло разочарование: в течение долгого путешествия по Англии, целью которого был сбор денег, де Во обнаружил, что богатые инвесторы не особенно хотят вкладывать свои капиталы в Вест-Индию. В конце концов, британская строительная фирма согласилась построить завод в кредит, заполнив дыру в бюджете де Во, и ему пришлось отказаться от своего плана нанять компанию Cail&Cie. Де Во подарил Сент-Люсии ее первый центральный сахарный завод, пожертвовав огромной частью своего личного бюджета. Впрочем, его радость была недолгой, поскольку рядом с его заводом вскоре появились еще два^77. Де Во был исключением среди гражданских чиновников Британской империи, в которой, в отличие от Франции, Нидерландов и Кубы, идея Сен-Симона о промышленной политике укорениться так и не смогла.

Новый сахарный капитализм и старая монархия

В сахарном мире правительство всегда играло заметную роль. Из-за высокой ценности сахара самые высокопоставленные светские и религиозные авторитеты вмешивались в регулирование доступа к драгоценным и хрупким природным ресурсам. Впоследствии сахарные колонии стали самыми желанными трофеями многолетних войн между крупными европейскими державами. К середине XIX века между современными, все более влиятельными государственными бюрократиями и промышленным сахарным капитализмом сформировались новые отношения, и государство даже начало принимать меры для финансирования индустриализации. Вмешательство со стороны государства было необходимым в период снижавшихся уровней прибыли. Как мы уже отмечали, плантаторы, в особенности в британских колониях, а также на Реюньоне и на Французских Антильских островах, пытались поддержать прибыли, ограничив свои вложения и тем самым – долг. Но это оказалось неверной стратегией, поскольку своими действиями имперские правительства и управляющие колоний содействовали индустриализации, еще больше снижая цены на сахар и делая промежуточные технологии неконкурентоспособными.

С середины XIX века коронованные особы, влиятельные промышленники, богатые торговцы и магнаты-плантаторы перевели производство сахара в новую фазу, построив центральные сахарные заводы, на которых перерабатывался тростник из разных поместий. То же самое произошло в Бразилии и Египте. Бразильское правительство пыталось модернизировать хронически недофинансированную бразильскую сахарную промышленность путем привлечения британских, французских и голландских инвесторов к возведению центральных сахарных заводов, гарантируя им постоянную прибыль с капитала – но не особо успешно^78. В Египте, напротив, осуществлялся крупнейший в мире проект по индустриализации сахарной отрасли, проводимый под эгидой государства. Промышленные амбиции вдохновили правителей Египта на возрождение их когда-то столь знаменитого производства сахара.

В 1818 году хедив Мухаммед Али приказал построить сахарный завод на основе технологий, привезенных с Ямайки. Проект был частью его сенсимонистских амбиций, призванных сделать Египет представителем одной из промышленных наций, но в то же время оправдывался усиленным присутствием в стране французских врачей и инженеров. Его сын и преемник Ибрагим принял меры для строительства четырех сахарных заводов с 1840 по 1845 год, во главе которого стоял все тот же французский инженер, который строил сахарные заводы на Гваделупе, находясь на службе у компании Derosne&Cail^79. Когда возрожденное производство хлопка в США положило конец расцвету хлопковой отрасли в Египте, сын Ибрагима Исмаил отважился на значительное расширение промышленного производства сахара в Египте, задействовав для этого 132 556 гектаров земли. На этой земле, одна часть которой была отнята у местных жителей, а другая представляла собой голую пустошь, селили феллахов (крестьян), чтобы те выращивали желаемые злаки^80. Постройку своего гигантского сахарного комплекса Исмаил поручил компании Cail&Cie совместно с компанией Fives-Lille, занимавшейся производством локомотивов и строительством железных дорог.

Этой сделке благоприятствовал государственный банкет, состоявшийся во время Всемирной выставки 1867 года в Париже, на котором Наполеон III, руководясь стратегическим интересом, усадил хедива Исмаила и Жана-Франсуа Кая за одним столом. Хедив пристально наблюдал за тем, как продвигается его обширный египетский сахарный проект, договаривался об импорте различных сортов сахарного тростника, приглашал ведущих мировых инженеров, специализирующихся на сахарной отрасли, и даже давал указания насчет дизайна дробильных валков. В ходе этого проекта компаниями Cail&Cie и Fives-Lille было возведено шестнадцать заводов и проложено 522 км узкоколейных путей для перевозки сахарного тростника. В итоге вдоль Нила возник сахарный пояс протяженностью в 160 км^81.

Строительство египетских сахарных заводов не только было частью крупнейшего промышленного проекта того времени, но и стало самым масштабным проектом из всех, за какие когда-либо бралась компания Cail& Cie, как гласил их рекламный проспект, изданный в 1878 году. Компания с гордостью провозглашала, что именно она ответственна за пятьдесят заводов на Кубе, общий объем производства которых составил семьдесят тысяч тонн сахара, а также за двадцать пять заводов во французских колониях, выпускавших шестьдесят тысяч тонн и за шестнадцать заводов в Египте с общим объемом производства в сто тысяч тонн. Эти египетские заводы стали образцом универсального дизайна сахарных заводов, поскольку именно их впервые покрыли железным каркасом и рифленой крышей. Кстати, здание с таким же железным каркасом было представлено Каем на Всемирной выставке 1867 года^82. Кай, простой деревенский мальчик, стал во Франции легендой промышленного мира. Ему предстояло пережить своего партнера, Шарля Дерона, на двадцать пять лет и оставить по своей смерти состояние в двадцать восемь миллионов франков. К счастью для него, Каю не довелось наблюдать, как часть его владений в центре Парижа была уничтожена во время революции 1871 года, последовавшей за поражением Франции в войне с Пруссией. Такова была символическая отмена его успеха, столь тесно связанного с промышленными амбициями Наполеона III, императора-сенсимониста, который к тому времени уже пребывал в изгнании^83.

Великая мечта хедива Исмаила вырвать Египет из-под власти Османской империи и обратить его в европейскую нацию, за что он получил прозвище «Великолепный», закончилась шесть лет спустя, после впечатляющего открытия Суэцкого канала – в кошмаре ужасных долгов, банкротства и полной экономической зависимости от Британии. Как следствие, пришлось продать не только долю Египта в Суэцком канале, но и весь сахарный комплекс, в данном случае – группе инвесторов из Франции и Леванта. Сахарной отрасли Египта предстояло навеки остаться в руках иностранцев^84.

Тем не менее вмешательство коронованных особ ясно показывало, что эпоха невмешательства в сахарном мире закончилась. Промышленный сахарный капитализм двигался все дальше благодаря прямому вовлечению государства. Исключением из этого правила стали британские колонии, где подобные инициативы ограничивались горсткой влиятельных компаний в метрополии и единственным колониальным управляющим. В общем и целом, производство сахара завершило ключевой этап перехода, начатый французскими физиократами сразу после Семилетней войны и окончившийся сенсимонистскими промышленными проектами 1840-х годов, осуществляемыми под государственным патронажем. Государству, как мы увидим в части 6, предстояло сыграть незаменимую роль и в том, чтобы гарантировать поставки в колонии работников, которые почти неизменно трудились под принуждением.

6. Рабство остается

По прошествии пятидесяти лет после революции, возглавленной Туссеном-Лувертюром на Сан-Доминго (ныне известном как Гаити), карта мирового сахарного экспорта изменилась до неузнаваемости. Теперь в нем доминировала Куба: объем производимого на ней сахара почти достигал объема экспорта со всех французских и британских Карибских островов. За Кубой со значительным отставанием шли Бразилия, Индия, Ява, Луизиана, Маврикий, Пуэрто-Рико и Британская Гвиана^1. Неизменной оставалась только господствующая роль рабства на тростниковых полях. Это постоянство имело огромные последствия для вовлеченных в производство сахара сообществ – оно еще сильнее обострило наследие и травмы рабства, сохраняющиеся и по сей день.

Рабство, помимо прочего, продолжалось потому, что на тростниковых, а также на хлопковых полях механизация лишь отчасти заменила изнурительную ручную жатву и тем самым не смогла сделать труд менее значительным фактором себестоимости. Это сыграло на руку Азии, где, как отмечал в 1823 году знаменитый борец с рабством Захария Маколей, расходы на жизнь и цена материалов, необходимых для того, чтобы возделывать и перерабатывать сахарный тростник, были намного меньше, чем в обеих Америках^2. Более того, в Азии крестьяне часто производили сахар в месяцы отдыха, после того как остальной урожай был собран. Тем временем производителям обеих Америк приходилось иметь дело с относительно незавершенной, но угрожающе дорогой технологией, постоянной нехваткой рабочих рук и все еще примитивным состоянием агрономии, особенно в отношении физиологии растений. Несмотря на то что в первой половине XIX века производство сахара в Индии, скорее всего, находилось в стагнации, оно по-прежнему оставалось крупнейшим в мире. Кроме того, в Индии процветала еще одна отрасль – изготовление пальмового сахара, объем которого в 1870-х годах достигал восьмидесяти тысяч тонн гура в одной только Бенгалии^3. В это время сахар из Китая и Индии по-прежнему составлял половину от мирового сахарного производства, и хотя бóльшая часть произведенного оставалась внутри этих стран, значительные объемы отправлялись на экспорт в самые разные уголки земли^4.

Когда Британия в 1807 году провозгласила работорговлю незаконной в своих колониальных владениях, это стало не концом рабства, а лишь началом долгой и упорной борьбы против международной торговли людьми. Несмотря на то, что бóльшая часть европейских держав к 1820 году поддержали британский запрет, оказалось очень сложно пресекать атлантическую работорговлю в Бразилии и на Кубе. Куба стала крупнейшим экспортером сахара в мире именно благодаря тому, что продолжала ввозить огромное количество африканских рабов. Несмотря на героическое сопротивление африканцев и неустанные усилия борцов с рабством, оно продолжало преобладать на тростниковых полях Америки.

Другие трудовые системы, постепенно приходившие на смену рабству или возникавшие наряду с ним, как правило, тоже использовали подневольный труд. Особенно ярко это проявилось на Яве, где колониальное правительство потребовало более чем от 60 % островных крестьянских хозяйств выращивать сахарный тростник, индиго или кофе за минимальную цену. Куба и Ява стали лидерами в экспорте сахара, и с 1860-х по 1920-е годы объемы производства на этих островах составляли почти половину мирового экспорта тростникового сахара^5. Обе добились успеха в тропической промышленной революции, которая была бы невозможна без рабства на Кубе и подневольного труда на Яве.

Улучшение и сопротивление

После того как Соединенное Королевство наложило запрет на работорговлю, власти британских и голландских колоний в Вест-Индии, а также Французских Антильских островов начали соблюдать правила, призванные улучшить условия содержания рабов, а также проводить политику, которая получила название «улучшение» и смягчила наиболее суровые обезличивающие аспекты капиталистического рабства. В рабах признали людей – и это был ключевой шаг, повлекший за собой запрет на разлучение семей с детьми, не достигшими подросткового возраста. Кроме того, в ходе «улучшения» рабы получили право выступать свидетелями на суде и обладать собственным имуществом. Еще одной важной переменой было разрешение проводить на плантациях религиозные службы, поскольку до конца XVIII века на бóльшую часть британских и голландских плантаций духовенство просто не допускали.

Сообщества свободных чернокожих и домашних рабов, а также церковь заметно повлияли на культуру рабов на плантациях: они слушали европейскую музыку, одевались в европейскую одежду и брали христианские имена^6. В то же время вокальные гармонии африканской креольской музыки до глубины души поражали европейцев, посещавших церковные службы в Вест-Индии. На плантациях празднества становились частью цикла уборки урожая. В Вест-Индии праздник урожая – окончание сезона помола – был введен, вероятно, в 1819 году как выходной день с сытной трапезой^7. В Луизиане плантаторы разрешали своим рабам праздновать завершение жатвы и 4 июля, танцуя кадриль. Конечно, эти праздники представляли собой своеобразную доработку, интерпретацию уже существующих французских и европейских развлечений. Они не были новомодными, но тем не менее помогали преодолеть границы «белой» исключительности^8. В Суринаме три или четыре раза в год рабы устраивали праздники, надевая вместо лохмотьев, которые носили на плантациях, свою лучшую одежду^9. На Французских Антильских островах рабы могли надевать лучший костюм по воскресеньям, как отмечал Виктор Шёльшер: «По воскресеньям мы видим их в сюртуках или просто в очень хорошо скроенной одежде, вроде сатинового жилета, сорочки с оборками, ботинок и незаменимого зонтика; они полностью переняли нашу манеру одеваться, и в этих костюмах они становятся совершенно неузнаваемыми»10.

Ношение подобной одежды было бегством от ежедневной реальности, заставляющей рабов ходить в жалком тряпье. Дети носили джутовые мешки, прорезая в них дыры для шеи и рук, а взрослые ходили в невыносимо тяжелой обуви^11. Воскресный костюм и повседневные лохмотья рабов были прекрасной метафорой растущей пропасти между желаниями и реальностью. Постепенное перенимание европейских атрибутов, проникновение христианской религии в колонии, где священников прежде не жаловали, а также незначительное признание личности рабов со стороны колониальных властей и плантаторов плохо сочетались с принуждением делать все больше сахара, которое приводило к сокращению количества рабов и тем самым усугубляло страдания на плантациях. А тем временем растущая грамотность среди свободных общин чернокожих и проникновение на плантации новостей о прогрессе движения за отмену рабства создавали атмосферу ожидания.

Вести о восстании на Сан-Доминго в 1791 году немедленно распространились по всем Карибским островам, а также в Суринаме, равно как и новости об отмене рабства во французских колониях двумя годами позже^12. Восстание на Барбадосе в 1816 году, окончившееся тем, что сотни рабов расстались с жизнью, было подогрето вестью о регистрации в империи «Билля о рабах», который Уильям Уилберфорс, ведущий борец за отмену рабства, пытался провести в парламенте годом ранее, чтобы помешать непрестанной незаконной работорговле^13. Билль не прошел, а гнев плантаторов выплеснулся на страницы барбадосских газет. Новости достигли рабов, находившихся на острове, – по-иному и не могло случиться – и переплелись с нарастающими слухами о том, что солдаты с Гаити готовы были поддержать африканцев в любом бунте^14.

В Демераре новости о том, что плантаторы сопротивляются лондонскому циркуляру об «улучшении», в 1823 году привели к массовому восстанию, охватившему десятки плантаций^15. Ему предстояло придать британскому движению за отмену рабства новый, радикальный импульс. Помимо внушительных масштабов самого восстания, большую роль также играл тот факт, что произошло оно в поместье, которым владел Джон Гладстон, выдающийся ливерпульский торговец – и это спровоцировало новый раунд публичных дебатов^16. Среди прочего Гладстон и его сыновья владели шестью поместьями в Демераре и еще пятью – на Ямайке. Все они в свое время были изъяты у должников, которые не справились с обязательствами по выплатам, и находились в управлении поверенных, которые беспощадно эксплуатировали рабов в примитивных и опасных для жизни условиях, вызывавших массовые вспышки дизентерии. В общем, условия на диких сахарных поместьях Демерары были ужасны, и смертность там в два-три раза превышала аналогичные показатели на других плантациях в Вест-Индии. Естественно, никто там не заботился о здоровье рабов – только об увеличении производства, и это при том, что рабов становилось все меньше^17.

От улучшения условий до отмены рабства

Восстание в Демераре нашло отклик в Британии и придало новый импульс движению за отмену рабства во многом благодаря Джеймсу Кропперу, торговцу-квакеру из Ливерпуля. Его появление на этой арене было несколько драматичным, поскольку Кроппер, чья газетная статья «Неуместность рабства» («Impolicy of Slavery») в 1823 году раздалась трубным гласом, был другом Гладстона. Хотя он и не стал нападать непосредственно на Гладстона, Кроппер столь явно ссылался на жестокость и насильственную природу рабства, а также на пагубную роль плантаторов, живших вне своих владений, что читатели вряд ли могли не сложить два и два.

Последовавшая полемика между Гладстоном и Кроппером направила движение аболиционистов в новое, более радикальное русло и сделала отмену рабства самоцелью. Движение отказалось от постепенной отмены, предложенной Уилберфорсом, который рассчитывал на то, что плантаторы в британском парламенте поддержат его и заставят правительство пресечь незаконную работорговлю, осуществляемую иными европейскими странами (прежде всего главным конкурентом британцев, Испанией, ввозившей рабов на Кубу), а также улучшить условия содержания рабов в Вест-Индии. Господствующей стала линия Кроппера, которую с самого начала поддержал его друг – Захария Маколей, бывший губернатор Сьерра-Леоне и ведущий аболиционист. Вместе с Уилберфорсом Маколей основал «Общество смягчения и постепенной отмены рабства» (позже – «Противоневольническое общество»), а теперь объединил свои силы с Кроппером. Уже в конце 1822 года Маколей отмечал, что протекционистские меры в отношении «рабского» сахара из Вест-Индии лишь мешают проникнуть в страну сахару из Ост-Индии, поскольку, как всем было очевидно, индийцы производили сахар по меньшей цене^18. Маколей оказался прав: в порте Калькутты продавался самый дешевый сахар на свете, но британское правительство собственными руками лишило себя этого преимущества, наложив на индийский сахар фиксированную дополнительную пошлину в британских портах^19. Тем временем цены на лондонском рынке поднялись – из-за того, что импорт из Вест-Индии находился в стагнации, на что указывали защитники сахара, производимого в Ост-Индии^20. Как говорил сам Кроппер, «огромная масса бедных людей получают [сахар] только в очень ограниченном количестве». Индийцы, в свою очередь, могли производить для Британии и сахар, и ткань по более низким ценам. И Британия была в этом заинтересована, поскольку могла продавать эти ткани на новых рынках, и азиатские фермеры тоже имели бы с этого свою выгоду^21.

В ходе массовой кампании за отмену рабства в 1820-х годах многие британцы подавали сахар в сахарницах с надписями, убеждавшими гостей в том, что продукт, находившийся внутри, не был произведен рабским трудом

Пока Кроппер обличал одного за другим владельцев плантаций, доводы в защиту ост-индского сахара стали звучать непрестанно благодаря Маколею, основавшему в 1825 году «Противоневольнический ежемесячный обозреватель». Этот журнал документировал те зверства и ужасы, через которые проходили рабы на сахарных плантациях от Бербиса до Маврикия – другими словами, по всей Британской империи. Миф о том, что гражданские чиновники и плантаторы заботились о своих рабах, был разрушен. В журнале было подробно описано, как пытали рабов на сахарных плантациях Маврикия, и приводились убедительные доводы, согласно которым увеличение рабского населения на этом острове не могло возникнуть само собой – оно было страшным последствием незаконного ввоза рабов с Мадагаскара и восточного побережья Африки^22.

Теперь, с отходом от умеренной политики Уилберфорса, женщины стали играть ключевую роль в борьбе против рабства. Они распространяли новости, отказывались покупать сахар из Вест-Индии, а сахар из Ост-Индии расхваливали везде, где только могли. Во многих домах на столе можно было увидеть сахарницы с надписью «Сахар из Ост-Индии – произведен без использования рабского труда»23. В своей знаменитой статье Элизабет Хейрик – художница, учительница, сторонница квакеров и одна из ранних представительниц Противоневольнического движения – осудила полумеры Уилберфорса и его помощников, а также их уважение к надменным вест-индийским плантаторам. Всем была ясна цель этой статьи, опубликованной в 1824 году под заголовком «Отмена рабства – немедленно, а не постепенно!» («Immediate not Gradual Abolition»), а также шаги, к которым она призывала: «Отказ от одного-единственного предмета роскоши уничтожит рабство в Вест-Индии! Но и отказом это назвать нельзя – нам требуется лишь заменить сахар из Вест-Индии на сахар из Ост-Индии, – и атмосфера в Британии моментально очистится от ядовитой заразы рабства»24.

Призыв к замене вест-индского сахара на ост-индский теперь звучал вместо призыва к отказу, на котором изначально, еще в конце XVIII века, настаивали квакеры. В 1791 году Уильям Фокс, автор ряда радикальных статей, опубликовал «Обращение к народу Великобритании об уместности воздержания от потребления сахара и рома из Вест-Индии» (An Address to the People of Great Britain, on the Propriety of Refraining from the Use of West India Sugar and Rum), в котором призвал бойкотировать «рабский» сахар. Всего за несколько месяцев статья разлетелась тиражом в пятьдесят тысяч копий, благодаря чему к Фоксу примкнуло, по некоторым оценкам, триста тысяч последователей. «Воздержание», как его понимал Фокс, представляло собой чашку горького чая во имя справедливой цели. В 1820-х годах девизом, объединяющим борцов с рабством, стала именно замена, а не полный отказ от сахара, поскольку это был более практичный и, следовательно, более разумный подход.

В 1831 году, на Рождество, ямайские рабы начали поджигать плантации и особняки владельцев. Восстание, в котором приняло участие 30 тысяч человек, было жестоко подавлено, однако стало переломным моментом в кампании за отмену рабства в Британской империи

Статья Хейрик нашла широкий отклик в Британии, а также добралась и до Пенсильвании, где мысль об альтернативе вест-индскому сахару вдохновила представителей местного движения за свободное производство открывать свои магазины по продаже сахара. Они приобретали сахар у поставщиков, производящих его на добровольной основе – на Гаити, на Филиппинах и ближе к дому – во Флориде; им даже удавалось закупать сахар, сделанный не из тростника, а из других растений^25. Так по обе стороны Атлантики люди начинали осознавать, какое влияние давал им статус потребителя.

Кроппер, Маколей и Хейрик вывели эту битву из чисто моральной плоскости в экономическую и фактическую. Слова «смягчение условий» и «постепенное» исчезли из текстов Противоневольнического общества. В начале 1830-х годов в Парламент хлынули примерно пять тысяч петиций, которые подписали в общей сложности четыреста тысяч женщин и девятьсот тысяч мужчин. Движение поддерживалось стремительной урбанизацией Британии и непрестанно возрастающим обращением газет. Пылкими борцами за отмену рабства были такие квакеры-предприниматели, как Джозайя (Иосия) Веджвуд, – именно с их заводов в дома англичан поступали сахарницы с надписью «Сахар из Ост-Индии – произведен без использования рабского труда»26.

События в Британии вдохновили рабов на то, чтобы самим бороться за свою свободу. Новости о безрезультатных дебатах об освобождении в британском парламенте, вероятно, распространились на плантациях через свободных чернокожих жителей. Это привело к широкомасштабному восстанию, поднятому на Рождество 1831 года на Ямайке и продлившемуся одиннадцать дней. В историю оно вошло как Баптистская война, или Рождественское восстание; в нем приняли участие примерно тридцать тысяч рабов, предавших огню многие плантации и особняки плантаторов. Оно было подавлено лишь после того, как двести восставших погибли, а еще пятьсот – казнены. Количество вовлеченных в это восстание и последовавшую за ним резню было зловещим – и кровавым – предзнаменованием.

Эта трагедия убедила Лондон в том, что отмену рабства больше нельзя откладывать, и в 1834 году оно было отменено во всей Британской империи. Это имело огромные последствия для производства сахара, поскольку из 667 925 рабов в британской Вест-Индии большинство работали именно на сахарных плантациях, прежде всего на Ямайке и Барбадосе, и в меньшей степени в Британской Гвиане^27. Впрочем, отмена рабства не принесла рабам немедленной свободы. Сперва им требовалось пройти период «обучения», который продлился до 1838 года и на протяжении которого им по-прежнему приходилось трудиться во владениях их бывших хозяев. После этого «обучения» бóльшая часть работников хотела только одного: убежать. Практически во всей Вест-Индии возникла нехватка рабочих рук; примечательным исключением был Барбадос, поскольку почти вся пахотная земля на острове принадлежала плантаторам. Жалованье там было ниже, чем почти где бы то ни было в Вест-Индии, и составляло лишь треть того, что платили, например, в Британской Гвиане. Вопиющая бедность бросалась в глаза любого гостя, который выходил на полуразрушенные улицы Бриджтауна – столицы Барбадоса. Эмиграция и поиск заработка, к примеру на строительстве Панамской железной дороги, казались единственным выходом из этих страданий^28.

На Ямайке, крупнейшем острове Британской Вест-Индии, было намного больше места для основания свободных деревень и ферм, чем на Барбадосе. В конце 1840-х годов примерно две трети бывших рабов ушли из поместий^29. Самые богатые владельцы плантаций пытались справиться с нехваткой рабочих рук при помощи механизации: из Англии они заказывали легкие рельсы и дорогое оборудование, даже несмотря на то, что надежность этих машин оставляла желать лучшего. Плантаторы по-прежнему уверенно смотрели в будущее, надеясь на то, что им удастся избежать конкуренции, поскольку британский рынок оставался закрыт для иностранного сахара. Разумеется, они почувствовали себя преданными, когда в 1846 году британское правительство лишило их этой защиты, тем самым подтолкнув мировые цены на сахар к коллапсу. Еще больше разрушений принесла опустошительная засуха, за которой последовали холера и оспа, унесшая десятую часть населения Ямайки^30.

Производство сахара на Ямайке, в 1820-х годах все еще составлявшее почти 90 тысяч тонн, тридцать лет спустя упало до четверти от своего прежнего уровня^31. Плантации были заброшены или поделены на участки, а затем проданы ямайцам, купившим их на средства, заработанные на строительстве Панамской железной дороги. К 1860 году на Ямайке насчитывалось пятьдесят тысяч небольших земельных участков, и в последующие десятилетия их число продолжало увеличиваться. Тем не менее, многие ямайские семьи не могли прокормить себя земельным трудом, и спад в сахарной отрасли привел к повсеместной нищете^32. Страдания усилились и по вине плантаторов и чиновников острова, не желавших модернизировать систему плантаций и, в отличие от французских борцов с рабством, не способных понять, как мелкие фермы, выращивавшие сахарный тростник, могут работать вместе с современными заводами. В 1865 году разоренные и отчаявшиеся ямайцы подняли восстание в Морант-Бее, которое было жестоко подавлено и привело к сотням жертв.

Крестьянское производство в конце концов сделало сельскую экономику Ямайки менее уязвимой и позволило ей отойти от монокультурного хозяйства, продолжавшего преобладать на других островах Вест-Индии. Многие потомки бывших рабов начали выращивать фрукты для рынка США, благодаря чему дела у них пошли намного лучше, чем у работников в сахарных поместьях, как это следует из вывода Британской королевской комиссии, наблюдавшей за ужасными условиями жизни в Вест-Индии в 1897 году^33. Спад в сахарной отрасли Ямайки произошел из-за ошибки плантаторов, которые сочли, что могут контролировать рабочую силу и оставаться под защитой британских пошлин точно так же, как делали это и в предыдущие два столетия. Вопреки их ожиданиям, Британия превратилась в индустриальное общество, ключевым образом заинтересованное в дешевом сахаре, на что и указывал Кроппер. В 1846 году Британия открыла свои рынки для новых производителей, в том числе и тех, что держали рабов на Кубе. В их лице Британия надеялась найти замену Ямайке – одному из самых важных своих «сахарных островов». В дальнейшем это повлекло за собой уничтожение инвестиций, сделанных Британией в Индии и направленных на внедрение промышленного сахарного производства на базе паровых дробилок и вакуумных варочных котлов.

Бум и спад промышленного сахарного производства в Индии

В 1790-х годах британские торговцы начали экспортировать первые значительные объемы сахара из Индии. Бóльшая часть этих поставок не доходила до британских таможен, а шла на рынки Европы, в частности в Гамбург. Отмена рабства в Британской империи полностью изменила правила игры. В 1834 году ливерпульские коммерсанты, имевшие связи с британской хлопковой промышленностью, начали инвестировать в Индию, которую рассматривали как важный рынок для своих дешевых тканей промышленного производства. Среди них выделялся Джон Гладстон. Его переориентация на Индию может показаться неожиданной – особенно если учесть, что он первым начал использовать вакуумные варочные котлы на своих заводах в Демераре и одним из первых привез на Карибы индийцев, связанных договором об отдаче в ученичество. Возможно, Гладстон решил, что будет безопаснее и, вероятно, выгоднее не привозить индийцев на свои карибские заводы, а перевезти сами заводы и Индию. Так, в 1840 году он продал бóльшую часть своих поместий в Демераре и на Ямайке и переправил многих своих работников из Вест-Индии в Индию, где их уже ждал оснащенный новейшей техникой завод по производству пальмового сахара в Чоугчхе. Это был крупнейший в мире сахарный завод своего времени, способный производить до семи тысяч тонн сахара ежегодно, что равнялось трети всего производства Барбадоса^34.

С середины 1830-х годов для британских сахаропромышленников в Индии началось настоящее золотое десятилетие. Как и их «коллеги» на Барбадосе и Ямайке, они полагали, что премьер-министр Роберт Пиль будет непреклонно поддерживать колониальные интересы страны и сохранит запрет на «рабский» сахар из Кубы и Бразилии, не позволив тому попасть на британские рынки. Благодаря щедрым вливаниям капитала, предоставленного торговыми домами Ливерпуля и Калькутты, в Индии появились десятки заводов с самой передовой техникой. Один из авторов статей в газете Friend of India («Друг Индии») уверял, и не без оснований, что плантации Вест-Индии, выживание которых зависело от «нелепой» системы ввоза рабочей силы из Индии, вскоре канут в Лету^35.

Впрочем, денег и машин было недостаточно, чтобы изменить положение дел, при котором сахар в Индии всегда производили крестьяне, моловшие свой собственный сахарный тростник. Даже такой влиятельный местный землевладелец, как Дварнакатх Тагор, дед знаменитого поэта, получившего Нобелевскую премию, не смог заставить их выращивать тростник и привозить стебли на его завод. Все деньги, которые Тагор вложил в производство в 1840-х годах, все его усилия по найму британских техников с опытом работы в Вест-Индии и все корабли, которые он отправлял за сахарным тростником на Маврикий, – все было напрасно. Индийским крестьянам приходилось платить землевладельцам арендную плату, но они не были обязаны выращивать для них те или иные злаковые культуры. Они по-прежнему производили свой сахар-сырец, гур, и крепко держались за свою независимость, пренебрегая сотрудничеством с заводами, предлагавшими им цену, почти равную той, какую они могли получить за свой тростниковый или пальмовый гур. Здесь капитализм встретил отпор, и промышленники могли выжить только благодаря тому, что перешли от помола сахарного тростника к переработке крестьянского сахара.

Впрочем, было и одно исключение. В Тирхуте, на границе с Непалом, плантаторы получали рабов в комплекте с землей, которую они арендовали у местных махараджей. Вскоре там появилось девятнадцать сахарных заводов, и их высокие трубы маячили над горизонтом. Но в Тирхут еще не проложили железную дорогу из Калькутты, и производимый там сахар мог покинуть Индию только по реке Ганг. Это вело к тяжелым убыткам, вызванным воровством и протечками в плохо оснащенных лодках, нередко приводящими к тому, что весь груз просто уходил под воду, как вспоминал один из современников^36.

Поиск альтернативных мест для производства сахара показал, что у британских инвесторов не так много вариантов в Азии помимо Индии. Подходящие условия предоставлял Маврикий, но он уже находился в руках франко-маврикийских владельцев плантаций. Цейлон не подходил для производства сахара, а Малакка была хоть и весьма перспективной, но все еще неисследованной территорией. Леонард Рей, последовательно настаивавший на том, чтобы карибская плантационная модель была перенесена в Азию, решил попытать удачу в малайской провинции Уэлсли, но был остановлен обилием болот и пиратов на побережье. До конца XIX века бóльшая часть сахара на Малакке и в Пинанге поступала от китайских помольщиков, а европейцы играли в этом процессе не такую значительную роль. Сам Рей со временем уехал в Южную Африку, а в конце концов ему предстояло осесть в США^37.

Хотя значительное перемещение производства сахара из атлантического региона в Азию действительно имело место, происходило оно не так быстро, как рассчитывали британские борцы за отмену рабства. Это стало проблемой, поскольку британский рынок был закрыт для поставок «рабского» сахара после принятия Закона об отмене рабства в 1834 году. В то время как сахар для обычных людей того времени оставался дорогим товаром, голод и высокие цены на еду уже порождали волнения среди стремительно растущего городского пролетариата^38. Промышленные интересы и голодные бунты объединились в движение, призывающее к свободной торговле и снижению пошлины на импорт продовольствия. Это движение стало известно как кобденизм, по имени промышленника и государственного деятеля Ричарда Кобдена. Остро чувствующий потребности своей страны премьер-министр Роберт Пиль, принадлежавший к партии тори, не оправдал свою репутацию стойкого защитника интересов Вест-Индии, и в 1844 году провел в Парламенте законопроект о снижении пошлин на сахар, поступающий из-за пределов британских колоний и производимый без использования рабского труда. Спустя два года Джон Рассел, премьер-министр из партии вигов, пересек «красную черту», о чем десять лет назад никто не мог и помыслить: в перечень товаров, на которые снижались пошлины, он внес «рабский» сахар. Этот шаг был продиктован необходимостью поддержать британское производство, оказавшееся уязвимым из-за конкуренции с расцветающей немецкой промышленной экономикой. Это привело к тому, что к 1856 году 40 % сахара, потребляемого в Британии, производилось рабами^39.

Уравнивание пошлин в 1869 году привело к стремительному снижению цен на сахар на лондонском рынке – и это стало последним гвоздем в крышку гроба ямайской промышленности. В Индии заводы не могли снижать себестоимость, поскольку им приходилось конкурировать за сахарный тростник с представителями мастерских, производящих кхандсари. Такие мастерские, как правило, имели во всех деревнях своих посредников, что позволяло скупать тростник прямо с полей. В результате огромные надежды на то, что индийский сахар, произведенный на заводах, заменит «рабский», были разрушены. Отказ Британии от сахарных заводов и в Индии, и на Ямайке, крупнейшей вест-индийской сахарной колонии, ради открытия британского рынка для поставщиков «рабского» сахара – это почти забытая страница истории. Но ямайские плантаторы всегда помнили об этом, и Роберт Пиль выступал для них не кем иным, как предателем^40.

Некоторым заводам в Индии удалось пережить резкое падение цен на сахар, случившееся в середине XIX столетия. В Южной Бенгалии упорные предприниматели делали гур из пальмового сахара, который добывали с деревьев, росших вдоль дорог и на границах полей, не подлежащих высокой арендной плате^41. Еще несколько сумели справиться с трудностями благодаря превосходным контактам с важнейшими землевладельцами в окрестностях их заводов. Одним из таких предпринимателей был Фредерик Минчин – ирландец, женившийся на индианке и владевший сахарным заводом «Аска» в Ориссе. В отличие от тростникового или пальмового индийского сахара, очищенного традиционным способом, сахар Минчина не доходил до Англии. Опять же, разнообразные виды сахара, называемые общим словом кхандсари, не считались очищенными и поэтому – как и относительно неочищенный барбадосский сахар – подпадали под менее высокие пошлины. Их охотно ввозили в Британию, пока в 1880-х годах их не вытеснил с рынка немецкий свекловичный сахар, продаваемый по ничтожно низкой цене.

Великобритания ищет сахар

Допустив на свой рынок «рабский» сахар из Бразилии и с Кубы, Великобритания, можно сказать, пошла на тактическую уловку, предоставляющую дополнительный рычаг влияния, который позволял прекратить атлантическую работорговлю. В конце концов, в 1845 году Великобритания подписала с Испанией третье двустороннее соглашение о запрете работорговли. Вместе с тем она обновила первое соглашение от 1817 года, которое, по большей части, никто не соблюдал, и второе, от 1835 года, от исполнения которого также широко уклонялись. Новое соглашение содержало важную уступку, на которую пошло испанское правительство, разрешившее британскому флоту перехватывать и наказывать корабли рабовладельцев, направляющихся на Кубу, – впрочем, особого эффекта это не принесло. Хотя Британия посылала свои корабли в рейды по бразильским территориальным водам, в результате принудив страну к прекращению работорговли, закрепленному во втором соглашении в 1851 году, к Кубе она отнеслась более мягко. Британия не хотела отдавать кубинскую элиту в объятия США, ведь влиятельные американские политики уже выказывали желание купить остров у Испании. Рычагов влияния у Британии почти не было, за исключением того, что Испании требовалась поддержка на случай, если США против ее воли вдруг захотят получить власть над Кубой^42.

Поскольку британское правительство изо всех сил пыталось обновить запрет на торговлю рабами в Атлантике одновременно с открытием своих рынков для «рабского» сахара, выглядело это как обычная капитуляция. Оглядываясь на прошлое, можно сказать, что политическая повестка борцов за отмену рабства, сочетавшая в себе свободную торговлю, промышленное развитие и освобождение рабов, воплощенная в лице либералааболициониста Роберта Кобдена, имела под собой хрупкий фундамент. Такую политику приходилось поддерживать запретительными пошлинами, из-за которых цены на сахар в Британии взлетали до небес. Более того, эти пошлины применялись непоследовательно – например, их действие не затрагивало кофе или хлопок. Некоторые сторонники отмены рабства отказывались бороться за устранение дополнительных пошлин на «рабский» сахар, полагая (или, скорее, надеясь), что подневольный труд, неэффективный по самой своей природе, не сможет выжить в суровых условиях свободного рынка. Они думали, что возросшая торговля между Британией и Бразилией, при условии пристального контроля над соблюдением запрета на работорговлю, могла усовершенствовать бразильскую производственную сферу, перевести ее на путь промышленного развития и в конечном итоге искоренить рабство. Впрочем, на этот счет не было единого мнения, и, в отличие от эпохи Адама Смита, немногие борцы за отмену рабства осмеливались утверждать, что свободный труд дешевле подневольного^43.

Тем временем британскую политику направлял поиск дешевых зерновых культур и сахара, а также рынков сбыта для произведенных в стране промышленных товаров. Британия пользовалась своим превосходством на море и стремительно развивающимся финансовым сектором, чтобы открывать новые рынки для своих промышленных изделий, вплетая новых поставщиков в ткань своей торговой империи. Она отправила корабли в Бразилию; покорила Бирму; заставила Сиам на договорной основе выращивать рис для англичан; начала производить сахар для своего рынка на филиппинском острове Негрос – и все это случилось в 1850-х годах. Все эти действия проистекали из одного и того же великого замысла, согласно которому периферийные страны Латинской Америки и Юго-Восточной Азии должны были производить для англичан еду и служить рынками сбыта английских товаров. Политика в духе Кобдена с низкими пошлинами на импорт сельскохозяйственной продукции ясно достигла своих целей в отношении сахара, и в сочетании с растущей заработной платой это привело к быстрому росту потребления сахара после десятилетий стагнации^44.

Появление пояса сахарных плантаций на филиппинском Негросе было прямым результатом этой британской политики. Все началось в 1855 году, когда портовый город Илоило, расположенный на соседнем острове Панай, открылся для торговли с иностранцами. Англичане учредили в этом городе вице-консульство, и первым человеком, кто получил в нем должность, оказался Николас Лони – посредник нескольких манчестерских текстильных компаний. Его партнером стал Джон Хиггин, уроженец Ливерпуля и племянник самого Ричарда Кобдена. Несмотря на политические и личные связи с Кобденом, экономическую поддержку Лони получал от торгового дома Рассела и Стёрджиса (Russell&Sturgis), самого большого предприятия на Филиппинах, которое, в свою очередь, опиралось на влиятельный лондонский дом Барингов^45.

Лони оказал решительное содействие в развитии сахарного производства на Негросе и в розничной торговле хлопком на филиппинских Висайских островах. Он предоставлял ссуды на урожай под весьма скромный процент, а также продавал технику, например, паровые дробилки сахарного тростника, за которые можно было платить в рассрочку. Ключевую роль в этом процессе играл местный орден францисканцев: монахи становились посредниками между Лони и плантаторами и даже выступали в качестве гарантов погашения займов. Кроме того, производители текстиля с Илоило, по большей части этнические китайцы, вкладывали прибыль, полученную в своих мастерских, в сахарный рубеж Негроса, расположенный в тридцати километрах от моря. Большая часть земли, отведенная под производство сахара, была расчищена иммигрантами из Илоило, но их собственность вскоре отняли инвесторы-капиталисты. Собственность, отнятая у иммигрантов, сделала их землевладельцами, известными как hacenderos, и была отдана арендаторам, занимавшимся выращиванием злаков. Когда приходила пора собирать и перевозить урожай, эти землевладельцы полагались на сезонных работников, которые приходили из все более отдаленных мест группами примерно по двадцать человек и подчинялись своим мастерам. К 1886 году Негрос стал «сахарным островом»; на нем располагалось двести железных дробилок на паровой тяге и еще пятьсот на тягловой, а также тридцать водяных мельниц^46.

Бразилия, некогда бывшая крупнейшим экспортером сахара в мире, на удивление мало извлекла из доступа на британский рынок. Отчасти в этом были виноваты недостаток капитала, исчерпание топлива и истощение почв в регионе, но самым важным фактором оставался появившийся в юго-восточной Бразилии кофейный рубеж, яростно сражавшийся за подневольных работников, которых в последние десятилетия перед отменой рабства, состоявшейся в 1888 году, становилось все меньше и меньше^47.

В Пернамбуку объемы производства увеличились, но так и не достигли впечатляющего объема. На тростниковых полях все еще преобладали мельницы XVII века, engenho, поскольку все попытки бразильского правительства внедрить центральные сахарные заводы завершились провалом. Плантаторы Пернамбуку брали под контроль обширные участки земли, позволяющие сажать растения на целине и вплоть до шести лет получать из них отводки – урожай, поднимающийся из оставшихся в земле стеблей срезанного тростника. Этот метод приводил к сильному истощению почвы, из-за чего плантаторам приходилось перемещать тростниковые поля вместе с мельницами на тягловой силе. По этой причине в хозяйство невозможно было внедрить пар и сталь, не поддающиеся транспортировке, и по объемам производства в расчете на тонну сахарного тростника Бразилия намного уступала Яве или Кубе^48.

Рабство остается: Куба, Бразилия и Луизиана

Геополитика играла ключевую роль в том, что Кубе успешно удалось избежать британского запрета на рабовладение и стать самым крупным экспортером сахара в мире. То, что рабство до сих пор существовало в США, а американские президенты постоянно озвучивали свой интерес к аннексии острова, давало кубинским плантаторам мощное оружие против любых инициатив Испании, направленных на отмену рабства. Вопреки англоиспанскому соглашению от 1845 года, которое обновляло и улучшало принятые ранее запреты на работорговлю в испанских колониях, число африканских рабов, доставляемых на Кубу за год, в 1859 году достигло пика и составило 25 000 человек. По современным оценкам, с 1835 по 1864 год на Кубу завезли по крайней мере 323 800 рабов^49.

Но даже столь массовая незаконная торговля людьми не способствовала росту количества рабов на Кубе: в 1841 году их было уже 436500, в 1868-м – 363288^50. Высокая смертность среди рабов во многом была обусловлена их уязвимостью к опасным американским болезням, но не меньшую роль сыграла и жестокая эксплуатация на острове: кубинские рабы почти беспрерывно трудились по меньшей мере двенадцать часов в день, а в сезон жатвы продолжительность рабочего дня могла увеличиваться и до восемнадцати часов. Ежегодная смертность среди них доходила до 6,3 % в период с 1835 по 1841 год, а это намного выше, чем в большей части Вест-Индии накануне отмены рабства. В то время как мучительно долгие рабочие дни сократили ожидаемую продолжительность жизни, гендерный дисбаланс (количество мужчин превышало количество женщин вдвое) снизил уровень рождаемости^51.

Изнурительный труд рабов проходил на Кубе под очень жестоким надзором, представлявшим собой полную противоположность политики смягчения условий, принятой в ранние годы XIX столетия. Хотя в большинстве карибских колоний рабам позволяли иметь свои участки для выращивания овощей, которые они затем могли продавать, на Кубе – а также на Пуэрто-Рико – рабы не имели права даже на эту землю, дающую им средства к существованию, и у них было еще меньше шансов купить себе свободу. Их кормили хозяева, и они были привязаны к поместьям. Это делалось для того, чтобы избежать общения рабов с разных плантаций на продовольственных рынках, и для того, чтобы не позволить им организовать независимое производство продуктов питания, которое позволило бы им заплатить за свою свободу^52. Весь рабовладельческий режим был олицетворением узаконенной жестокости, как это видно из описания, которое оставил нам Дэвид Тернбулл, сторонник отмены рабства и британский консул. Он писал о кошмарной практике наказания кнутом у позорного столба: «Пусть при помощи парапетов власти и преуспели в том, чтобы скрыть от взглядов любопытных зевак, проходящих мимо, льющуюся кровь и разодранную плоть страдальцев, чиновникам совершенно не удавалось спрятаться от их душераздирающих криков и жалобных стонов, полных мольбы о милосердии»53. Эта фабрика наказания и пыток стояла на вершине системы, придуманной для максимального контроля и сильно похожей на тюремное заключение, поскольку с наступлением вечера рабов часто запирали в бараках^54.

В Бразилии большинство рабов жили в условиях, не столь похожих на тюремные, но эта страна в XIX столетии по-прежнему оставалась крупнейшим импортером рабов. В ходе торговли людьми на ее земле оказались два миллиона африканцев, многим из которых было суждено попасть в сахарные поместья. Жестокое обращение с рабами – как физическое, так и психологическое – не имело конца. Англо-американец Томас Юбенк, путешествовавший по Бразилии в 1850-х годах, описывал пытки рабов в животрепещущих подробностях, а текст его книги сопровождался рисунками пыточных орудий. Но дух сопротивления был неугасим: рабы часто убивали хозяев, поджигали мельницы, устраивали саботаж, совершали самоубийства и, конечно же, восставали. Сопротивление было неистовым и на Кубе – его питали новости об отмене рабства в других карибских колониях, которые распространяли и свободные чернокожие, и странствующие торговцы^55.

Столкнувшись с сокращением числа рабов и восстаниями, кубинские плантаторы отчаянно пытались найти работников за пределами Африки, но продолжали относиться к ним почти так же сурово, как к африканцам. Закабаленных китайцев, в целом, воспринимали как товар – как и чернорабочих из Ирландии и мексиканского Юкатана, а также с Канарских островов и из испанской Галисии. Довольно многих галисийцев в 1840-х годах захватывали в плен и продавали вполовину дешевле, чем африканских рабов^56.

И на луизианских сахарных плантациях в XIX веке нечеловеческие условия труда уносили жизни множества рабов. Какие бы меры плантаторы Луизианы ни предпринимали для увеличения рождаемости африканцев, все усилия сходили на нет, поскольку конечной их целью оставалось получение от рабов как можно более значительных результатов труда. Впрочем, в отличие от Кубы, растущей сахарной экономике Луизианы не приходилось прибегать к ввозу рабов из Африки, а также подневольных рабочих из Китая, Мексики и Европы. С 1820 по 1860 год примерно 875 тысяч рабов было перевезено из северных штатов на самый юг Луизианы, где они должны были выращивать сахар и хлопок. Их привозили, например, из Вирджинии, где истощение почвы заставило земледельцев перейти с выращивания табака на зерновые, возделывание которых требовало намного меньше труда. Лишь в 1850-х годах необходимость ввоза рабов в Луизиану уменьшилась благодаря сочетанию механизации и незначительного улучшения жилищных условий^57.

Улучшения в условиях содержания рабов в Луизиане сводились к тому, что им позволили носить туфли, а в некоторых случаях даже обязывали к этому^58. Женщине, родившей ребенка, давали месяц на восстановление – это было еще одним незначительным шагом вперед, обусловленным непосредственным интересом плантаторов в рождении нового поколения рабов. Плантаторы Луизианы ввели «хрустящие деньги» (купоны), которые рабы могли заработать, выполняя дополнительную работу – например, собирая по ночам дрова или продавая управленцам поместья домашнюю птицу или овощи со своих дворов, а также тыквы, картофель и сено со своих земельных участков, расположенных за пределами плантации. «Хрустящие деньги» принимались только в магазинах на территории плантации, что препятствовало совершению сделок между рабами и странствующими торговцами, которые, по слухам, подбивали рабов на мелкие кражи (например, деталей механизмов), способные стать действенным средством саботажа^59.

Защитники рабовладения держались за эти скудные нововведения и утверждали, что условия жизни рабов в южных штатах США лучше, чем у тех, кто занят в промышленном производстве. Материальные условия жизни рабочих в северных городах тоже были неутешительными, но они не шли ни в какое сравнение с той жестокостью, с которой приходилось сталкиваться рабам. Устройства для порки, подобные тому, которое описывал Тернбулл на Кубе, существовали и в Луизиане^60. Любая идеализация условий жизни на плантациях, которую мы можем встретить в ностальгических рассказах о Луизиане до Гражданской войны в США, не выдерживает аргумента, приведенного Гербертом Аптекером, который одним из первых начал изучать рабство в США: «Рабовладение было состоянием хронической войны, и все те, кто не был негром, были, по закону, частью регулярной армии угнетателей»61.

Кабальные договоры в сахарных поместьях

Отмена рабства в британских и французских колониальных империях произошла во имя свободы, но тем, кто работал на плантациях, предстояло понять, что их свобода очень ограничена. Во-первых, плантаторы, преобладавшие в местных колониальных представительных собраниях, убеждали свои правительства принять такие законы, которые бы заставили освобожденных людей вернуться на плантации, как, например, это сделал на Французских Антильских островах Карл Альфонс, граф де Шазель (см. главу 5). По прошествии всего лишь нескольких лет после того, как рабы получили свободу во Французской империи, Мартиника и Гваделупа приняли постановления, включающие обременительный налог на небольшие земельные участки, а также жесткий запрет на бродяжничество, принуждавший освобожденных к возвращению на плантации. Подобное законодательство было претворено в жизнь и на Маврикии, где господствующий класс франкоязычных плантаторов занимал большинство мест в представительном собрании острова. Виктор Шёльшер, великий французский аболиционист, с гневом обрушивался на эти постановления, видя в них целенаправленные меры, призванные сделать труд бывших рабов, обретших свободу, дешевым для плантаторов^62.

Кроме того, воскресла из небытия и старая система подневольного труда, восходящая к Средним векам, когда «Черная смерть» привела к серьезной нехватке рабочей силы. Эта кабальная система предполагала подписание документа, который давал хозяину законную власть над жизнью слуги до истечения срока контракта. Она сразу стала основой трудовых договоров, заключаемых при работе на колониальных плантациях и рудниках. Из условий контракта неизменно следовало, что работники, отказавшиеся выполнять свое дело до момента истечения оговоренного срока, становились преступниками. Как мы отмечали в главе 3, такие кабальные договоры предшествовали рабству в Вест-Индии и на Французских Антильских островах. Почти сразу же после того, как всем рабам была дарована свобода, работники, связанные кабальным договором, вновь появились в Вест-Индии и на Маврикии, а во французских колониях снова возникли engagés. Сотни тысяч азиатских рабочих, приехавшие трудиться на сахарных плантациях, почти неизбежно подписывали такой договор. По сути, эти контракты были универсальным явлением на полях сахарного тростника во всем мире, в том числе на Гавайях и в испанских колониях, и не исключали европейцев^63.

Китайские труженики стали восприниматься как идеальная рабочая сила, способная заменить рабов, еще задолго до отмены работорговли. Пьер Пуавр, Бенджамин Раш, Генри Ботэм и другие восхищенно писали об их эффективности. Джозеф Фостер Бархем II, владелец Месопотамской плантации на Ямайке, прослышав о трудолюбии и бережливости китайцев, планировал учредить компанию по их найму с использованием кабального договора сроком на четырнадцать лет, – контракт, условия которого очень приближены к рабству. Но как творец азиатско-карибской системы кабального труда в историю вошел другой человек – Роберт Фаркуар. В дни своей службы лейтенант-губернатором Пинанга (1804–1805) он видел, как искусно китайцы, делавшие сахар, управляют плантациями, и организовал первую перевозку 192 китайских трудовых мигрантов из Макао на Тринидад. Первый проект Фаркуара так и не увенчался успехом, но удачливей оказались плантаторы Британской Гвианы во главе с Джоном Гладстоном: они организовали переправку 396 индийских работников, связанных кабальным договором с нанимателями^64. По всей видимости, Гладстон не был особенно уверен в правильности этого поступка: он продал свои заводы в Демераре и в 1840 году начал свой бизнес с нуля – на этот раз в Индии. Это оказалось мудрым решением, поскольку годом позже Джон Рассел, секретарь по делам колоний, в своей знаменитой речи осудил и запретил практику кабальных договоров, также известную как «торговля кули», назвав ее «новой системой рабства»65.

И все же, возможно, решение Гладстона было слишком поспешным, ведь в 1844 году запрет на заключение кабального договора был снят. На Маврикии законодательный совет, в котором преобладали плантаторы, обложил налогом вино и ликеры, чтобы оплатить перевозку рабочих, на которую он только с 1844 по 1848 год потратил £423579^66. На Тринидаде плантаторы разорили казну колонии, чтобы профинансировать подписание кабальных договоров с рабочими. Это событие было встречено сопротивлением: цветные тринидадцы подали петицию против подобных растрат, осуждая то, как именно были собраны £250000 на заключение контрактов – путем повышения налогов и сокращения зарплат на плантациях. Они были в бешенстве, узнав, что публичные фонды для создания инфраструктуры и услуг, отчаянно необходимые Тринидаду, были растрачены в интересах правящего класса плантаторов. Цветные представители ямайской законодательной власти и баптистские миссионеры пробовали остановить плантаторов, использовавших государственное финансирование Ямайки как субсидию на импорт индийских работников, уже заключивших контракт^67. Они пришли в гнев, когда узнали, что бывшим рабам приходилось платить из собственного кармана за наём работников по контракту, ведь со временем это привело бы к преднамеренному понижению их собственного жалованья.

Плантаторы, словно одержимые, нанимали работников по кабальным договорам, и вскоре эта практика переросла в широкомасштабный бизнес. Сперва вербовщики из Британской Гвианы и Тринидада, которым платили за количество нанятых людей, отправились на меньшие острова Вест-Индии и наняли там 18 тысяч работников^68. Кроме того, они импортировали рабочую силу из Сьерра-Леоне и с острова Святой Елены, а также чернокожих и белых рабочих с атлантических островов, принадлежавших Португалии. Малоизвестен тот факт, что почти сорок тысяч африканцев, освобожденных с рабовладельческих судов, сошли на землю в Британской Гвиане, на Тринидаде и на Ямайке лишь для того, чтобы их обманом заставили заключить кабальные договоры, чаще всего обязывающие к труду на сахарных плантациях^69. В перевозке индийских рабочих, связанных кабальными контрактами, в частности в Британскую Гвиану, принимали участие влиятельные британские дельцы. Поскольку они вкладывали в Британскую Гвиану и Тринидад большие деньги, 85 % индийцев, направлявшихся в Вест-Индию по условиям кабального договора, оканчивали свой путь в одном из этих двух пунктов назначения, и только 10 % высаживались в гораздо более обширной сахарной колонии – на Ямайке^70.

Тем временем перенаселенность и конфликты, сотрясавшие Азию, предоставляли вербовщикам все больше возможностей. Отчаянное положение в юго-восточном Китае в годы восстания тайпинов (1850–1864) еще больше увеличивало поток мигрантов, устремившихся на тростниковые поля Кубы и Перу, а также на Гавайи. Этим объясняется и активное выращивание сахара в Таиланде и на Малакке, которым также занимались китайские мигранты. Бóльшая часть из трехсот тысяч китайских работников, заключивших кабальный договор о работе на сахарных плантациях, отправлялись на Кубу, в Перу или на Гавайи. Как правило, они не знали, куда направляются – если только их не захватывали в плен. Довольно многие, согласно одному свидетельству, считали, что их ждут золотые горы Калифорнии, где они будут заниматься добычей золота. На борту было почти так же тесно, как в рабовладельческих трюмах, и четверть пассажиров не доживала до конца пути^71. К тем же, кто прибывал на Кубу, относились как к невольникам и выставляли на аукционах, где плантаторы могли купить их даже по меньшей цене, чем африканских рабов. Плантаторы называли эту практику «покупкой грязных кули»; они унижали китайских работников, обрезая их длинные волосы, заплетенные в косу, и стремились их обезличить, давая им испанские имена. Сохранилось много трагических историй о том, как китайцы кончали с собой, прыгая в котел с кипящим сахарным соком. Жестокое обращение, пытки и нанесение увечий были причиной, по которой примерно половина китайских чернорабочих умирала еще до того, как истекал восьмилетний срок их контракта^72. Не лучше была и участь девяноста тысяч китайских работников, в 1854 году уплывших из Макао в Перу, чтобы заменить освобожденных рабов в сахарных поместьях. Несмотря на то что в 1874 году англичане добились прекращения поставок китайских рабочих из Макао, возросшие продажи опиума, привозимого в Перу, помогли удержать китайцев, живущих там, в пеонаже – одной из форм долгового рабства, почти равносильной обычному рабству^73.

Яванская «система принудительных культур» (1830–1870)

На протяжении большей части XIX столетия подневольный труд все так же преобладал на тростниковых полях всего мира. Пока Америка переживала «второе рабство», вызванное притоком работников, попавших в кабалу, на Яве 60 % деревенских жителей по принуждению отдали часть своих земель и времени на выращивание сахарного тростника, а также с кофе, индиго и зерновых культур для колониального правительства. Эту «систему принудительных культур» разработал и воплотил в жизнь армейский инженер Йоханнес ван ден Босх. Рожденный в буржуазной среде, харизматичный и нетерпеливый ван ден Босх продемонстрировал свои впечатляющие организаторские таланты, когда в конце 1810-х годов начал на территории современных Нидерландов и Бельгии движение национального масштаба, выступавшее за переселение бедняков в заокеанские колонии. Пять из этих колоний, призванные снизить бедность, в 2021 году получили статус всемирного наследия ЮНЕСКО. Несколько лет спустя ван ден Босх отправился в качестве главного управляющего в голландские колонии в Вест-Индии, в число которых входил Суринам, все еще остающийся важным производителем сахара. Ван ден Босх реорганизовал администрацию колоний и – отталкиваясь от практики смягчения, проводимой англичанами, – принял меры для того, чтобы все признали право рабов считаться людьми. Хотя сам он выступал против рабства, большего ему достичь так и не удалось, поскольку в королевстве Нидерландов движение за отмену рабства совершенно отсутствовало.

В 1829 году ван ден Босха назначили генерал-губернатором Голландских Индий с расчетом на то, что он восстановит доходность убыточной голландской колониальной империи в Азии. Когда он прибыл на Яву, производством сахара по большей части, как и прежде, занимались китайские помольщики. В первые годы после того, как Британия наложила запрет на работорговлю, ван ден Босх полагал, что теперь яванские сахарные мельницы смогут обеспечивать европейские рынки. Он считал, что конец работорговли заставит владельцев американских плантаций начать улучшение условий труда рабов и что последующие за этим расходы в конце концов приведут к уничтожению рабства. Но в 1830 году, прибыв в Азию, он понял, что запрет на работорговлю не возымел почти никакого эффекта и, судя по всему, рабство не исчезнет в обозримом будущем. В таком случае у Явы не оставалось никаких шансов на европейском рынке – главным образом потому, что кораблям, везшим яванский сахар, приходилось огибать мыс Доброй Надежды, что повышало цену сахара более чем в два раза^74.

Как мы уже не раз видели, производители сахара могли выжить только в том случае, если удерживали трудовые затраты на уровне абсолютного минимума, который едва позволял работникам остаться в живых. Даже на Яве, где качество жизни и так было весьма невысоким, найти людей, готовых работать в таких условиях, было очень непросто, поскольку, как утверждал Босх, у яванцев не было стимула работать усерднее, чем они уже работали, пытаясь прокормиться на своих маленьких участках земли. Поскольку значительная доля яванских крестьян не имела собственной земли или владела лишь крохотным участком, они, как правило, зарабатывали на жизнь как подневольные труженики, гнули спины на полях богатых землевладельцев и получали за это долю урожая. Кроме того, появлению на острове сколь-либо заметного пролетариата препятствовал государственный запрет, не позволявший европейцам, китайцам и их потомкам покупать землю. Этот запрет был издан в 1823 году и должен был предотвратить вытеснение яванских крестьян с их земель, что могло стать поводом для беспорядков и угрозой для колониальных властей. В отсутствие деревенского пролетариата сахарные поместья, использующие наемный рабочий труд – те самые, что возникли в начале XIX века благодаря британским торговым домам, – потерпели крах из-за нехватки рабочей силы^75.

Чтобы выйти из этого тупика, по крайней мере в пределах колоний, ван ден Босх решил раздуть пламя капиталистической экономики, заставив яванских крестьян выращивать злаки, получая взамен финансовую компенсацию, из которой, в свою очередь, они должны были платить свой земельный налог. Такая стратегия превращала крестьян в налогоплательщиков и потребителей, зависящих от денежного дохода. И хотя это шло вразрез с провозглашенными целями колониального правительства, исключение уже было сделано для принудительного выращивания кофе – наиболее важной из местных экспортных культур. Нужно заметить, что его вообще не сдерживали никакие философские возражения против принудительного труда. Королю Виллему I, единоличному правителю нидерландских колоний, он писал, что концепция свободного труда не несет в себе никакого смысла, ведь для большей части человечества безделье равносильно голодной смерти. А поскольку люди вынуждены работать, значит, любой труд по определению является для них принудительным^76. В 1830 году, перед тем как отправиться в Голландскую Ост-Индию и занять свой пост, ван ден Босх заручился одобрением короля на применение «системы принудительных культур», которой предстояло решить проблему нехватки рабочей силы, погубившую ранние эксперименты с плантациями, проведенные на Яве британскими торговыми домами. Подневольный труд 125 тысяч яванцев, осуществляемый под пристальным надзором европейских и яванских чиновников, обеспечил стабильное поступление тростника на частные сахарные заводы – и этот труд, как гордо заявлял ван ден Босх, обходился вчетверо дешевле, чем труд рабов в Карибском регионе^77.

Свою принудительную систему культивации ван ден Босх рассматривал как комплекс временных мер, от которых предстояло постепенно отказаться, как только яванская экономика полностью монетизируется и достаточное число яванцев будут работать за жалованье. Чтобы ускорить этот процесс, колониальное правительство сделало так, что в начале 1830-х годов на Яву в огромных количествах начали поступать мелкие медные монеты. Главная задача была поручена полуправительственному Нидерландскому торговому обществу, которое, как мы видели в главе 5, играло ключевую роль в индустриализации яванской сахарной отрасли. Кроме того, это торговое общество делало процесс оплаты крестьянам более ликвидным, а также занималось морской транспортировкой грузов и проведением в Нидерландах аукционов, на которых продавались колониальные товары^78. Во всем этом ван ден Босх располагал полной поддержкой короля Виллема I, которого в нидерландских исторических книгах называют королем-торговцем. Подобно хедивам в Египте и Наполеону III во Франции, этот нидерландский король открыто поддерживал агропромышленный капитализм как национальный проект и брал его под личную ответственность.

В то время как нидерландские гражданские чиновники в колониях выполняли роль надзирателей, принуждая местных жителей к выращиванию товарных культур для европейских рынков, сам процесс ложился на плечи традиционных яванских правителей и деревенских старейшин, которые постепенно становились частью колониальной бюрократии. В награду за службу они получали долю от выручки, благодаря которой могли довести до максимума производство товарных культур. Фермеров, владевших землей, призывали сдавать свои участки и рабочую силу в аренду за низкую плату, при помощи которой они, как предполагалось, должны были оплачивать свою земельную ренту. В теории, это была справедливая и приемлемая система. На деле же оказалось, что бремя принудительного выращивания распределялось по разным частям яванской глубинки неравномерно: в каждой деревне более зажиточные фермеры передавали работу множеству мелких и безземельных крестьян, которые именно от них и получали средства к существованию.

Многие маргинализованные крестьяне пытались уклониться от налагаемого на них бремени и обустраивали новые участки в менее густонаселенных областях Явы. В тех краях, где повинность была для крестьян особенно тяжела, наблюдались массовые миграции^79. Часто они происходили втайне, поскольку яванцам не позволялось покидать пределы своего района без разрешения от деревенского старосты и колониальных чиновников. Разрешения на такие путешествия просуществовали до конца «системы принудительных культур», и любого, кого ловили без пропуска, ждало избиение ротанговым хлыстом или заключение в тюрьму. Более того, меры, принятые для того, чтобы принудить людей к исполнению повинности, проистекали из той же идеологии и той же циничной практичности, что и беспощадные законы против бродяжничества, принятые на Карибских островах и Маврикии после отмены рабства и призванные возвращать освобожденных людей на плантации^80.

Принудительная культивация тростника на Яве привела к повсеместному дезертирству и встретила очень активный отпор. В некоторых случаях недовольные яванские крестьяне, для которых это бремя становилось слишком тяжелым, собирались толпами и шли к особняку министра-резидента (главы провинциальной администрации) – на Кубе о таком нельзя было и помыслить. Многие тростниковые поля полыхали из-за поджогов. Наказания и ночная стража не помогали: порой яванцы пускали огненные стрелы прямо над головами часовых, которых жестоко били за каждый поджог, случившийся во время дозора^81. Несмотря на то что «система принудительных культур», в отличие от кубинской, бразильской и луизианской плантационных экономик, не предполагала систематической жестокости, насилие было ее неотъемлемой чертой. Эта система также стала причиной многих бед и даже смертей после того, как возделывание сахара – и даже в большей степени индиго – привело к голоду, который свирепствовал на Яве в середине 1840-х годов. Распространение болезней ускорилось по мере того, как принудительная культивация спровоцировала перемещения по всей территории Явы, например, в лагеря, созданные в окрестностях сахарных заводов, где в тесноте жили от одной до двух тысяч рабочих вместе с семьями. Ежегодная смертность на Яве была намного меньше, чем на сахарных плантациях Кубы и Луизианы, но «система принудительных культур», скорее всего, повысила общий уровень смертности на острове на 10–30 %82.

На самом деле колониальное правительство признавало, что существующая система производства сахара налагает непосильное бремя на земледельцев, возделывающих свои участки. В 1847 году, спустя три года после голодных лет, измучивших Яву, – и это не совпадение – вышло распоряжение о том, что для сахарных заводов, работавших по договору с правительством, обязательно установка вакуумного варочного котла. Это позволяло извлекать больше сахара из тростника и тем самым увеличивало производство продукции в расчете на акр земли при том же количестве затраченных усилий. Кроме того, колониальное правительство решило освободить крестьян-землевладельцев от повинности убирать сахарный тростник и обязало заводы использовать наемных работников, найти которых в то время было легче из-за стремительного роста яванского населения. В 1860-х годах выращивание тростника перестало быть повинностью – теперь это стало вопросом переговоров между владельцами заводов и окрестными деревнями^83. Впрочем, к появлению того, что можно было бы назвать рынком свободного труда, это не привело, поскольку заводы не вели переговоры с отдельными земледельцами и не нанимали работников на индивидуальной основе. Процесс осуществлялся через деревенских старост и других представителей яванской знати, которые получали от заводов премию за каждого предоставленного ими работника и за каждый участок земли. Тем временем рост населения на Яве делал землю все менее доступной, и все более высокая доля дохода крестьян приходилась на сахарные заводы. По сути, уже в середине XIX столетия примерно 56 % работников, занятых в сельском хозяйстве и живших поблизости от заводов, имели жизненно необходимую возможность дополнительного заработка на сахарном предприятии^84.

Яванская сельскохозяйственная инволюция

«Система принудительных культур» превратила Яву во второго крупнейшего экспортера сахара после Кубы. Решающим фактором в росте сахарного производства стало изобилие рабочей силы, вызванное сочетанием быстрого роста населения и способности голландских колонизаторов манипулировать экономиками деревень, а также задействовать местную элиту в эксплуатации колонии. Яванский сахар продолжал оставаться неотъемлемой частью деревенских экономик, в отличие от Карибского региона, где истощение почв, как правило, приводило к стремительному расширению сахарных рубежей и оставлению земли под паром после того, как ресурсы почвы были исчерпаны. Таким образом, производство сахара на колониальной Яве было уникальным не только в социальном, но и в экологическом плане.

В Китае, Египте, а позже и на Карибских островах севооборот с ранних времен помогал замедлить истощение почвы, вызванное выращиванием сахарного тростника. На Яве севооборот применялся максимально эффективно: возделывание тростника «встроили» в существующую систему выращивания орошаемого риса (на Яве его называли савах). В то время как тростник истощал почву, рис содействовал ее восстановлению. Следовательно, чередование двух злаковых культур не только дало возможность выращивать сахарный тростник на сравнительно малой площади с ограниченным количеством удобрений, но и позволило достичь поразительного роста производства продукции в расчете на акр. Каждый год десятки тысяч гектаров рисовых полей превращались в поля сахарного тростника, для которых приходилось срывать дамбы, возведенные при выращивании саваха. Чтобы защитить молодые растения от диких зверей, строились заборы, а мосты и дороги требовалось полностью перестраивать после того, как их разрушали тяжелые телеги, груженные сахарным тростником.

Эта неустанная гонка за увеличением показателей производства с акра шла вразрез с политикой колониального правительства, направленной на то, чтобы смягчить бремя, которое на яванцев наложила «система принудительных культур». Недаром оно прекратило принудительное выращивание индиго, требующее от земледельцев значительных затрат сил, и постепенно отменило обязанность по культивации сахарного тростника^85. Следующим очевидным шагом в этом направлении был отказ от системы чередования и переход к насаждению сахарного тростника для сбора нескольких последовательных урожаев на одном и том же участке перед началом севооборота. В ходе подготовки к этому шагу в 1850-х годах правительственный комитет опросил всех местных чиновников, в том числе деревенских старост и еще некоторых земледельцев, связанных с выращиванием сахарного тростника, пытаясь выяснить, будет ли такая мера принята благосклонно. К удивлению колониальных чиновников, крестьяне и старосты в подавляющем большинстве указывали на то, что нужно поддерживать существующую практику, поскольку она была наиболее эффективной в использовании скудной земли в отношении циклов выращивания сахарного тростника и орошаемого риса. Очистка поля от остатков стеблей тростника после сбора урожая (необходимая для того, чтобы дать новым, только что посаженным растениям возможность вырасти) считалась более обременительной и тяжелой, чем восстановление полузатопленных рисовых полей, в которых оставшиеся стебли просто тонули^86.

И в экологическом, и в социальном плане земли, засеянные орошаемым рисом, играли главную роль в том, как система культивации встроилась в сахарную отрасль яванской глубинки. Поскольку принудительная культивация была навязана только тем, кто владел земельными участками – и, в частности, полями, на которых выращивали рис, – это побуждало сельскую знать делать так, чтобы как можно больше жителей деревни получили небольшую долю этих орошаемых полей, часто находившихся в общем владении, тем самым приняв на себя часть бремени, наложенного на каждую деревню^87. Это привело к формированию сложной и трудоемкой системы выращивания культур на заливных полях, в которой обязанности разделились с одной стороны между деревенскими жителями, а с другой – между деревнями и сахарной промышленностью. Это внедрение капиталистического сахарного производства вдохновило Клиффорда Гирца в его знаменитом произведении «Сельскохозяйственная инволюция» (Agricultural Involution) описать яванскую сахарную промышленность как своего рода кентавра, в котором продвинутая переработка сахарного тростника сочеталась с его все более трудоемким выращиванием на все более густонаселенных землях, засеянных орошаемым рисом^88.

Даже в рамках социально-экономического эксперимента обернуть эту инволюцию вспять было крайне тяжело, если не невозможно. В 1860-х годах нидерландские либералы попытались запретить общее (или совместное) владение землей и начать поощрять частную собственность, чтобы перевести Яву на капиталистические рельсы. Их замысел состоял в том, чтобы создать сильный класс земледельцев, которые бы забрали себе во владение всю землю и изгнали бы прочь маргинальных землепашцев, которым, в свою очередь, предстояло стать настоящим деревенским пролетариатом «свободных» лиц, получающих жалованье. Впрочем, это потребовало бы не только полной трансформации деревенского общества, обратив вспять тридцать лет действия «системы принудительных культур», но и разделения орошаемого риса и культивации сахарного тростника^89. Предприятия не проявляли никакого желания перемещать свои заводы на сухие земли, поскольку это значительно снизило бы урожай с акра, да и деревенская знать определенно выигрывала, сохраняя статус-кво. Таким образом, судьбы сахарных заводов и выращивания риса на заливных полях все так же тесно переплетались. В первых десятилетиях XX века, когда сахарная промышленность стала преобладать в яванском сельском хозяйстве, в некоторых административных единицах более половины заливных полей в пределах пяти километров от фабрики были заняты сахарным тростником^90.

Очевидцам той эпохи произошедшее на Яве казалось столь же парадоксальным, как то, что случилось на Кубе. С их точки зрения, самые передовые в мире промышленные комплексы, созданные для переработки сахарного тростника, не воспользовались экономически обусловленными преимуществами свободной земли и рынков рабочей силы, вместо этого положившись на атавистическое общинное землепользование и на рабство. Яванский опыт демонстрирует, в сколь огромной степени сахар был продуктом именно сельскохозяйственной промышленности, в которой завод и поле все отчетливее превращались в два разных мира – в кентавра, как заметил в своем известном изречении Клиффорд Гирц.

В то время как заводы по всему миру строились по одному проекту, поля сахарного тростника везде были поразительно разными. Выращивание сахарного тростника на Яве, требовавшее невероятных трудовых затрат, двинулось в совершенно ином направлении, нежели на Кубе, где было очень мало стимулов как для инноваций в выращивании тростника, так и для принятия стародавних методов, таких как севооборот и ограничение количества корневых отпрысков. Плодородной земли было много, и во время сбора урожая, когда труженики почти в прямом смысле работали до смерти, главной проблемой оставалась нехватка рабочих рук.

В непрестанных стремлениях сэкономить на рабочей силе кубинские плантаторы не жалели природу: вместо того, чтобы рубить деревья и затем вспахивать землю плугом, они просто сжигали леса, а на освободившемся месте создавали новые поля для сахарного тростника. Крупнейший поставщик сахара беспощадно уничтожал древние деревья, не обращая никакого внимания на мрачные предупреждения о пагубных последствиях, которые окажет на окружающую среду столь быстрое истребление лесов. Уже в 1840-х годах свыше пятидесяти тысяч гектаров деревьев исчезали каждый год^91. Деревья требовались для многих аспектов сахарного производства: их использовали не только для строительных работ и изготовления коробов для транспортировки сахара, но и в качестве топлива. С самого начала плантаторы жгли в своих гигантских паровых дробилках и в вакуумных варочных котлах именно деревья, а не экологические выгодные багассу и уголь. Массовая вырубка деревьев на топливо заставляла их регулярно перемещать свои заводы по мере того, как на земле стремительно заканчивался лес. В 1860 году кубинская сахарная промышленность имела 120 000 гектаров земли, используемых по прямому назначению, а всего занимала 800 000 гектаров; для сравнения, яванской промышленности хватало 28 000 гектаров. Сорок лет спустя эти показатели составляли 1,7 млн гектаров на Кубе и 122 000 гектаров – на Яве^92. К этому времени большая часть Кубы уже осталась без леса. Ее постигли те же экологические беды, с которыми еще раньше столкнулись другие «сахарные острова» – на Кубу, которая некогда славилась своим плодородием, пришли засухи, наводнения и истощение почв.

Серьезной проблемой стало и сокращение осадков, вызванное уничтожением лесов, и первым к этому привлек внимание в начале 1860-х годов Альваро Рейносо, директор Института химических исследований в Гаване. Он родился неподалеку от кубинской столицы и получил степень по медицине в парижском университете. Рейносо поставил себе цель: убедить кубинских плантаторов перейти на более экологически щадящие методы культивации. Среди них он выделял усовершенствованную вспашку, удобрение почвы и орошение, а также ежегодное насаждение вместо многолетнего получения отводков из корня. Он уверял, что плантаторы должны отказаться от практики подсечно-огневого земледелия, а также использовать потенциальный излишек рабочей силы вне сезона сбора урожая, так называемой сафры, чтобы привести сельское хозяйство в более устойчивое положение^93.

К предупреждениям Рейносо на родине никто не прислушался, но на Яве все было совершенно иначе – там его переведенную статью, в которой в общих чертах намечалась схема новой системы насаждения сахарного тростника, знал почти каждый, кто был как-то связан с районами, в которых производили сахар. Применение системы Рейносо на Яве подразумевало, что более ста тысяч человек будут копать канавы и закладывать между ними почву, формируя гребни. Затем на поля приходила столь же многочисленная армия яванок, засеивая борозды молодыми побегами сахарного тростника. Спустя четыре месяца яванцы забрасывали в борозды почву с гребней, что позволяло тростнику глубоко укорениться в почве и выстоять даже при сильном ветре^94. А поскольку на Яве становилось все больше крестьян-маргиналов, такая неимоверно трудоемкая отрасль, как выращивание сахарного тростника, обеспечивала огромную выгоду в лице высочайших показателей урожая в расчете на акр. В 1920-х годах на Яве на одном гектаре земли работали в среднем 7,7 человек, в то время как на Кубе – всего 0,5, что олицетворяло две крайности мировой сахарной промышленности. На изготовление каждой тонны яванского сахара уходило в 3,5 раза больше трудовых затрат, чем на Кубе, но каждая тонна при этом требовала вполовину меньше земли^95.

Индустриализация и подневольный труд

Когда в 1834 году Британия приняла на себя лидирующую роль в процессе отмены рабства, возможно, мало кто думал, что плантационное рабство продолжит существовать на протяжении большей части XIX столетия. Рабовладение на сахарных плантациях не только сохранилось, но даже слегка возросло – в период, который Дейл Томич назвал «вторым рабством»96. К середине XIX века на тростниковых полях трудились примерно восемьсот тысяч рабов, половина из которых была на Кубе, и почти треть – в Бразилии^97. Даже после того как в Луизиане в 1864 году отменили рабство, приблизительно половину мирового экспорта тростникового сахара по-прежнему производили рабы. Еще четверть этого экспорта производилась трудом тех, кто подписал кабальный договор^98. В различных своих формах рабство и подневольный труд продолжали свое существование, и часто их едва ли пытались скрывать. Например, можно было купить рабов в Африке и «освободить» их как engagés на Реюньоне, и хотя британские власти сурово осуждали эту практику, их осуждение ни к чему особенному не привело^99. На Яве начиная с 1860-х годов постепенно отказывались от «системы принудительных культур», но, как мы видели, для яванских крестьян изменилось немногое: старосты по-прежнему обязывали их выращивать тростник для заводов.

Поскольку до самой Второй мировой войны механизация на тростниковых полях почти не развивалась, глобальное производство сахара по большей части все еще полагалось на разнообразные невольнические практики: рабство, принудительную культивацию, кабальные договоры, законы против бродяжничества или прямое голодное истощение, как произошло на Барбадосе. Такой расклад дел не только не оправдал оптимистичных надежд сенсимонистов на то, что механизация позволит избавить сельское хозяйство от изнурительного подневольного ручного труда, но и разоблачил ложную уверенность в том, что промышленное развитие несовместимо с системами производства, основанными на рабском труде. Опять же, суть вопроса сводилась к тому, что без подневольного труда ни Ява, ни Куба никогда бы не сумели достичь главенствующего положения в качестве экспортеров сахара.

Когда прекрасно осведомленный в этой теме экономист Джон Эллиот Кэрнс (1823–1875) утверждал, что экономики, основанные на рабском труде, не способны повысить производительность труда, он ошибочно объяснял это его подневольным характером, а не ограниченностью вариантов механизации работы на тростниковых и хлопковых полях. Но он был прав, когда предупреждал, что экономики, в основе которых лежит рабский труд, могут расти только одним способом: порабощая все больше людей. Как ирландец Кэрнс не был сторонником рабства или колониализма. В своей книге «Рабовладельческая власть» (Slave Power), написанной в первый год Гражданской войны в США, он предупреждал, что победа Конфедерации, выступавшей за сохранение рабства, повлечет за собой возрождение работорговли. Повторяя давнее замечание, которое сделал Алексис де Токвиль в своем знаменитом трактате «Демократия в Америке», Кэрнс уверял, что такие экономики, как в южных штатах США, по природе своей являются агрессивными и стремятся к экспансии^100. Оптимизм либеральных капиталистов, свойственный началу XIX столетия, равно как и уверенность в том, что система рабского труда, худшая из всех по самой своей природе, была умирающим институтом, сменились страхом того, что эта система представляла реальную политическую и военную угрозу более продвинутым экономикам – и этот страх был в полной мере оправдан, в чем предстояло убедиться в ходе трагической Гражданской войны в США.

Кэрнс и его современники были отчасти правы, когда говорили, что индустриализация и рабство в конечном счете несовместимы. Сахарные поместья всегда держали на службе обученных и искусных рабов и часто даже платили им, чтобы снизить риск саботажа. Или же, как в случае с бразильскими мельницами доиндустриальной эпохи, свободных работников африканского и европейского происхождения нанимали для выполнения самых важных задач – таких, как надзор за процессом кипячения или упаковка сахара^101. Кроме того, с учетом всех вытекающих рисков подневольных работников также назначали на важные стратегические посты, связанные с работой на мельницах. У этого была очевидная причина: найти опытного белого работника в тропиках было крайне непросто, да и труд его стоил дорого, по крайней мере до середины XIX века. Шарль Дерон в своей книге о сахаре писал, что самый передовой кубинский завод, которым владел дон Венсеслао де Вилья-Уррутия, в начале 1840-х годов нанял всего лишь одного белого мастера^102. Похожим образом, в Луизиане рабы трудились не только как плотники, но и как бухгалтеры, операторы паровых машин, а иногда могли управлять даже плантацией^103. Однако авторитет этих подневольных профессионалов плохо сочетался с их рабским положением. Более того, когда уже в XIX веке возрос приток работников из Европы, появилась проблема, связанная с тем, что рабы и свободные европейцы не могли без раздражения находиться рядом друг с другом, управляя машинами. Например, испанские мигранты, приехавшие работать в кубинских сахарных поместьях, открыто выступали против рабства прямо на заводе, поскольку считали, что использование рабского труда отрицательно сказывалось на их собственном жалованье и статусе^104.

С течением XIX века условия подневольного труда на заводах в конечном итоге исчезли, в то время как работники в полях по-прежнему подвергались суровым физическим наказаниям. Общая тенденция показывала, что единый комплекс из поля и завода, некогда существовавший на плантациях, распался, когда завод перерос в самостоятельную единицу и на него стали доставлять тростник из все более отдаленных мест. С уходом рабства постепенно возник класс мелких земельных собственников, выращивавших сахарный тростник на бывших плантационных островах. На Маврикии владельцы поместий продавали землю освобожденным рабам, а на Ямайке – и рабам, и работникам, вернувшимся со строительства Панамской железной дороги. Не столь заметен был этот процесс на Барбадосе. Плантаторы на Тобаго, в Сент-Люсии, в Гренаде и на Французских Антильских островах начали вводить систему арендаторов-издольщиков (métayer), при которой владельцы поместий предоставляли работникам землю и саженцы, а те принимали на себя часть сельскохозяйственных рисков и получали часть прибыли. Например, в Тобаго, где такая система появилась в 1843 году и широко распространилась в 1845-м, работник получал акр земли, на котором выращивал сахарный тростник и собирал урожай. И хотя это было продиктовано бедностью владельцев поместий, система, тем не менее, по свидетельству одного современника, все же оказывала поддержку бывшим рабам. Та же система имелась в Сент-Люсии, где в 1843 году тоже возник маленький кооператив арендаторов-издольщиков^105. Тем временем на Тринидаде среди индийских колонистов, число которых продолжало расти, появился класс мелких землевладельцев, поскольку почти 80 % из них по истечении срока договора не стали возвращаться домой. Тысячи этих собственников доставляли свой тростник в деревню Сент-Мадлен, на центральный сахарный завод, построенный в 1872 году и ставший крупнейшим в Вест-Индии^106. Но даже притом, что на некоторых Карибских островах и на Маврикии появился класс мелких фермеров, выращивавших сахарный тростник, поля по-прежнему нуждались в армиях сезонных работников для сбора урожая. Теперь эти работники заняли наихудшее положение в сахарном мире, и именно на их плечи легло бремя серьезного сахарного кризиса, который разразился в 1884 году.

7. Кризис и чудесный тростник

Промышленная революция совершенно изменила облик производства, транспортировки и рынков сбыта сахара во всем мире. Конечно, это была медленная революция, шаг за шагом преодолевающая свой извилистый путь. Недостаток капитала, консерватизм плантаторов, ненадежная технология и особенно невозможность механизировать сбор урожая никак не позволяли разделаться с рабством и порождали новые формы подневольного труда. Тем временем разновидности сахара, который изготавливали китайские и индийские крестьяне, легко закрепились на мировом рынке благодаря тому, что стоимость жизни в Азии была намного ниже, чем в Америке. Что неудивительно, яванские сахарные заводы, на которых дешевый труд сочетался с высокой капиталоемкостью, к началу XX века стали самыми конкурентоспособными игроками в сахарной промышленности.

Массовое потребление ускорило глобализацию сахарного производства и объединение рынков. С 1840-х годов имперские правительства и колониальные администрации приняли на себя ключевую роль во внедрении вакуумных варочных котлов и центрифуг в производство. Затем последовала революция в перевозках, и ко второй половине XIX века изобретение бессемеровского процесса в пять раз снизило цены на сталь. Это позволило сахарным центрам строить железные дороги, по которым тростник доставлялся на дробилки из еще более отдаленных мест. В самых развитых регионах производства сахара пролегли многие километры железнодорожных путей, соединившие поля и заводы. Кроме того, сталь позволила удешевить перевозку сахара по всему свету и тем самым создала совершенно новую географию производства продовольственных товаров и торговли. В пределах Северной Атлантики европейская сельская местность, располагавшая изобилием рабочих рук, перешла с пшеницы на сахарную свеклу после того, как на континент хлынул поток зерновых культур из США. В то же время Европа решительно и упорно – совсем не так, как выращивающих пшеницу крестьян – защищала свою свеклосахарную промышленность, вводя пошлины на импорт и выдавая субсидии на экспорт на фоне резко снижавшихся цен на мировом рынке.

Рафинадный завод в Тхайку, Куорри-Бей, Гонконг, в 1895 году был одним из крупнейших в мире. Большая часть сахара, проходившая здесь переработку, поступала с Явы

На протяжении XIX века сахарные плантации стремительно переходили из рук в руки, что привело к появлению избранных групп богатых плантаторов. В некоторых местах капиталисты метрополии забирали почти все поместья. Так случилось, например, в Британской Гвиане, где с 1850-х годов господствовали несколько крупных торговых домов, принадлежавшие к британской метрополии. Впрочем, чаще колониальная сахарная буржуазия, достигавшая успеха, присоединялась к промышленным интересам метрополии и миру финансовой аристократии, в то время как колониальные администраторы содействовали развитию инфраструктуры и вербовке работников. Крупные центральные сахарные заводы неизбежно сменили старые поместья с их мельницами, жилищами рабов и особняками плантаторов. С этих ужасно шумных заводов на много километров тянулись в поля узкоколейные железные дороги, увозящие тонны стеблей сахарного тростника – и за несколько часов эти стебли превращались в почти белый сахар. Внешний и внутренний архитектурный облик этих больших заводов, перерабатывающих сахарный тростник, был почти одинаков во всех промышленных сахарных поясах мира, и то же самое можно было сказать о большей части свеклосахарных заводов. Эти впечатляющие промышленные комплексы поставляли свой продукт на еще более крупные рафинадные заводы в североатлантических портах и, в меньшей степени, в Азии. Благодаря тесным связям с соответствующими правительствами рафинировщики получали гарантию ввода пошлин на импорт высококачественного сахара, что удерживало владельцев сахарных заводов от строительства рафинадных заводов поблизости. Вместо этого внушительные комплексы построек появились в портовых районах Нью-Йорка, Гонконга и Лондона; в них работала все более стандартизированная техника, извергая огромные объемы почти идеально белого кристаллического сахара^1.

Тем временем ситуация на тростниковых полях разнилась от места к месту, начиная от заброшенных участков на Кубе, окруженных изничтоженными лесами, до тщательно вырытых борозд Рейносо на Яве. Тростниковые поля, а в данном случае и поля сахарной свеклы жадно требовали рабочих рук. На них могли работать как китайцы и индийцы, подписавшие кабальный договор, так и обнищавшие мигранты из испанской Галисии, польской Галиции, с Мадейры, Явы, Мадуры, Гаити, Барбадоса, из засушливой западноиндийской глубинки или с Сицилии. Каждый год все больше чернорабочих преодолевали сотни километров на пути к европейским свекольным или яванским тростниковым полям.

Заводы по производству сахара все больше напоминали свою продукцию – блестящие белые сахарные кристаллы. Сотрудникам завода платили не в пример лучше, чем полевым рабочим, а кроме того, им предоставлялось социальное обеспечение, ставшее нормой в североатлантическом мире. Они даже имели роскошь сыграть в теннис на корте или плавать в бассейне, которые специально строились рядом с заводом.

Объединение и картелизация

Несмотря на стремительно возраставшее потребление, цены на сахар неуклонно снижались. Это происходило не только из-за открытия новых плодородных производственных точек на Кубе, в Луизиане и на Яве, где массово использовался рабский труд или иная форма подневольной работы, но и благодаря поразительному росту свеклосахарной промышленности, за несколько десятилетий вышедшей на центральные позиции с периферии мирового сахарного рынка.

В начале 1860-х годов объемы производства сахара невероятно возросли, и поскольку встревоженные британские рафинировщики испугались импорта очищенной немецкой сахарной свеклы, Великобритания пригласила Францию, Бельгию и Нидерланды за стол переговоров, состоявшихся в Париже в 1864 году, на которых стороны согласились установить «потолок» цен на сахар, зависящий от пошлин на импорт и экспортных премий^2.

Впрочем, перемирие было недолгим, поскольку выход продукции свеклосахарных заводов во много раз возрос. Причиной это стали экспортные субсидии, выдаваемые наиболее могущественными европейскими державами фермерам, чтобы те переводили миллионы гектаров земли с пшеницы на свеклу. Немаловажно, что свекольные листья и мякоть шли на корм скоту, а скот, в свою очередь, приносит молоко и мясо стремительно возраставшему населению европейских городов. Но прежде всего свеклосахарная промышленность предлагала жизненно необходимый заработок в сфере сельского хозяйства, требуя для выращивания и сбора урожая втрое, а то и вчетверо больше рабочих, чем производство молочных продуктов или пшеницы^3. Чернорабочие стекались из таких стран, как Польша, где количество безземельных крестьян в последние десятилетия XIX века увеличилось в четыре раза. По всей Европе миллионы деревенских пролетариев стали трудовым резервом, которым располагала свеклосахарная промышленность. Производство сахарной свеклы в Европе расширилось, подобно взрыву, и за пятнадцать лет, предшествующие мировому сахарному кризису 1884 года, объемы продукции в одной только Германии выросли в пять раз^4.

Вскоре Европу захлестнули океаны сахара, и если бы рынку позволили делать свое дело, немецкие заводы вытеснили бы многих французских соперников, уступавших им в развитии. В 1870-х годах Франция все еще приходила в себя после унизительного поражения в войне, нанесенного ей немецкими армиями. Тем не менее французское правительство, направляемое духом реваншизма в столкновении с ведущим европейским экспортером свекловичного сахара, решительно настроилось на то, чтобы резко увеличить объемы своего экспорта и поравняться с Германией. Французских потребителей призывали потратить на несколько центов больше и защитить рабочие места сотен тысяч рабочих, занятых в свеклосахарной индустрии страны^5. Другие европейские страны, такие как Австро-Венгрия и Россия, тоже присоединились к этой гонке субсидий, или премий, как они назывались в те времена. Это не смутило Германию, которая тратила на экспортные премии бóльшую часть своих налоговых поступлений от сахара. По сути, немецкие потребители доплачивали за свой сахар, чтобы субсидировать появление сахара на кухонных столах англичан^6.

В 1884 году это структурное перепроизводство привело к страшному падению цен на мировом рынке, а по прошествии пятнадцати лет цена снизилась еще вполовину. Почти во всех регионах, где производили сахар, будь то сахар из тростника или из свеклы, резко сокращалось количество заводов, как сырцовых, так и рафинадных. Это сокращение ощутили в Европе и в США, во французских и британских сахарных колониях, на Пуэрто-Рико, в Пернамбуку, Луизиане и Южной Африке. Даже на Кубе, где в то время располагалась самая передовая в мире сахарная промышленность, после 1884 года ускорилась консолидация. Влиятельный производитель сахара Эдвин Аткинс – бостонский рафинировщик, имевший резиденцию на Кубе, – построил впечатляющую сахарную империю, поглотив мельницы, владельцы которых не смогли рассчитаться по долгам. Не менее эффектным был и сахарный бизнес, владельцем которого был Хулио де Апестегия-и-Тарафа, уроженец Кубы, получивший инженерное образование в Барселоне. Его центральный сахарный завод, «Констанция», к 1890 году мог производить двадцать тысяч тонн в год – больше, чем вся Ямайка^7.

По всему миру производители и рафинировщики тростникового и свекловичного сахара в ответ на сокращение прибыли увеличили масштабы своей деятельности и приступили к созданию картелей. В поясе сахарного тростника возникли, как яркие примеры, «Яванский сахарный синдикат», «Гавайская ассоциация сахарных плантаторов» и «Луизианская ассоциация сахарных плантаторов». В США рафинировщики слились в печально известный «Сахарный трест», в то время как в Германии, Австро-Венгрии, Нидерландах и Бельгии производители сахара и рафинировщики либо вступали в картельный сговор, либо объединялись. На Украине, которая была «свеклосахарным поясом» Российской империи, производители сахара, главным образом богатые и родовитые дворяне, образовывали картели и при поддержке правительства продавали свой сахар по бросовым ценам куда-нибудь за границу, например в Персию. В том же XIX столетии, но чуть раньше, дешевый свекловичный сахар из Украины уже помешал Персии развить производство тростникового сахара, а теперь уничтожил и свеклосахарную промышленность, едва успевшую возникнуть при поддержке Бельгии в жаждавшей сахара стране^8. В Австро-Венгрии сахарные заводы объединились в картель, чтобы увеличить свой чистый доход за счет потребителей и фермеров, выращивавших сахарную свеклу, которые резко воспротивились такому захвату власти^9. В Нидерландах после двадцати лет непрерывных слияний и закрытия малоприбыльных заводов в 1919 году возникло «Центральное нидерландское сахарное общество». Это объединение преодолело даже национальные границы, поскольку за ним стоял Поль Виттук, крупнейший сахарный промышленник Бельгии, глава рафинадного завода в Тирлемоне (Тинене) и владелец заводов в Нидерландах^10.

Снижение цен и стремление к экономии на масштабах – вот что вело картелизацию и объединение компаний в сахарной отрасли по всему миру. Но вместе с этим в производстве тростникового сахара происходила еще и радикальная финансовая реструктуризация, поскольку кредиты продолжали выдаваться на основе авансовых платежей за злаки, которые еще предстояло вырастить, притом, что хрупкость такой гарантии все ясно ощутили еще в 1884 году. Падение цен на сахар за год до этого привело к беспрецедентному и разорительному ограничению на кредиты: банки в сахарных колониях, выдававшие местным заводам кредиты, просто погибали, иногда вместе со всей сахарной отраслью, как на Тобаго^11. Поразительнее всего было то, что на грани краха находилась и вся финансовая инфраструктура, поддерживающая яванскую сахарную промышленность.

Изначально нидерландские банки не проявляли желания оказывать поддержку производству на Яве, что привело к лихорадочному обмену телеграммами между колониальным правительством в Батавии, нидерландским правительством в Гааге и амстердамскими банкирами. В спешке были собраны тридцать миллионов гульденов (£3 млн), призванные рекапитализировать банки, которые предоставляли ссуды сахарным плантаторам^12. Яванская сахарная промышленность была настолько большой, что допустить ее крах Нидерланды просто не могли. В противном случае он повлек бы за собой немедленное и беспредельное обнищание обширных областей Явы – и это при том, что в беднейших ее провинциях уже вспыхивали крестьянские восстания. Когда страсти улеглись, казалось, что влияние яванской сахарной промышленности на колониальную политику только возросло, поскольку банки метрополии вложили в ее выживание более чем серьезные средства. Неудивительно, что сахарные заводы, показавшие свою высокую значимость в колониальной экономике, добились того, чтобы пошлины на экспорт яванского сахара сперва были приостановлены, а в 1894 году полностью отменены^13.

Яванская сахарная промышленность выжила не в последнюю очередь благодаря тому, что накануне 1884 года ее технологическое развитие находилось на очень продвинутой стадии, и точно так же дела обстояли в Британской Гвиане и на Тринидаде. При помощи массовых вложений капитала из метрополии в сочетании с безграничным притоком чернорабочих, заключавших кабальные договоры, эти две вест-индийские колонии совершили резкий скачок в авангард сахарного капитализма. После 1884 года вложения в сахарную промышленность продолжились – как и дальнейшие объединения предприятий. К 1900 году свыше 70 % сахарной промышленности Британской Гвианы находилось под контролем четырех крупнейших компаний. Самой заметной из них, Booker&McConnell, со временем предстояло завладеть почти всей сахарной экономикой Британской Гвианы на большую часть XX столетия. Примерно так же на Тринидаде одной фирме, «Колониальной компании», предстояло стать главенствующей на острове. В начале XX века огромный завод в Сент-Мадлен владел землями, на которых когда-то работали тысячи мельниц, или контролировал их. И в Британской Гвиане, и на Тринидаде заводы сокращали трудовые затраты, понижая либо плату работникам, либо цены на тростник, закупаемый у мелких землевладельцев^14.

Рабочие, как правило, платили суровую цену за полную перестройку сахарной отрасли. Конечно, взвалить бремя кризиса на работников без последствий не удавалось, и на многих полях они бастовали и жгли тростник^15. Другие рабочие, у которых все еще оставались земельные участки, после снижения платы возвращались на свои фермы или к своим trapiches – маленьким доиндустриальным мельницам. В то же время довольно многие навсегда уходили с современных заводов, возведенных в Перу, Пуэрто-Рико, Доминиканской Республике и Бразилии^16.

Стойкость колониальной сахарной буржуазии

Историки отмечают 1884 год как момент, когда из колоний влияние перешло к торговцам и банкам в Лондоне, Амстердаме, Париже и Нью-Йорке. На фоне неистовствующего империализма, объединившего обширные области мира под флагами Европы или США, индустриальные страны вкладывали огромные средства в производство товаров на всех колонизованных территориях. Сахарный кризис 1884 года, бесспорно, разорил многих плантаторов, и приходилось обращаться за помощью к банкам из метрополий, чтобы снова влить капитал в поместья. В то же время кредиторы устанавливали контроль над деятельностью сахарных заводов. И все же это не обязательно должно было привести к переходу всей собственности в Европу и США и, конечно же, не означало конца колониальной сахарной буржуазии.

Сахарная буржуазия никуда не исчезла. Просто на рубеже XIX–XX столетий фамильные поместья превратились в акционерные корпоративные предприятия, а историки неверно истолковали этот процесс как поглощение колониальных усадеб компаниями метрополии^17. На самом деле множество мощных заводов, производивших как тростниковый, так и свекловичный сахар, стали обществами с ограниченной ответственностью, а владели ими, как и раньше, семьи. Например, знаменитое поместье, которое для производства свекловичного сахара основали в саксонской общине Клайн-Ванцлебен Матиас Раббетге и его зять Юлиус Гизеке, после смерти основателей соответственно в 1881-м и 1885 годах было зарегистрировано как корпорация. При этом фирма продолжала оставаться семейной, и ее возглавили внуки Матиаса. Подобным образом второе поколение гавайских сахарных плантаторов оформило свои предприятия как корпорации, чтобы избежать рассеивания собственности среди многочисленных родственников, которые со временем расселялись в разных местах^18. Вичини в Доминиканской Республике и влиятельные семьи на Пуэрто-Рико и на Кубе поступили так же, чтобы защититься от неприятностей, связанных с дележом наследства, а также привлечь из США новый капитал для того, чтобы и дальше развивать свои центральные сахарные заводы и финансировать строительство дорогих железнодорожных путей, по которым на эти заводы доставляли сахарный тростник^19.

Семейное владение оказалось на удивление стойким. На Яве к 1910 году половина из 177 сахарных заводов оставались семейными предприятиями на протяжении уже двух или даже трех поколений. Кроме того, еще двадцать две фабрики находились во владении индокитайских буржуазных семей. В том же году местная буржуазия на Пуэрто-Рико по-прежнему контролировала 57,4 % сахара, поступавшего с центральных сахарных заводов на острове^20. На Гваделупе и Мартинике креольские семьи, должно быть, серьезно задолжали Колониальному кредитному банку (Crédit Foncier Colonial), но поскольку в деловом плане они были гораздо опытнее прежних поколений, они забрали управление своими заводами у инженеров компании Cail&Cie. Даже вконец обедневшие плантаторы Вест-Индии освободились от гнета британских кредиторов и перенаправили свой экспорт на стремительно растущий рынок США^21. На Барбадосе большие поместья и коммерческие фирмы объединили плантационную и торговую сферы в вертикально и горизонтально сконцентрированные конгломераты, которые по большей части заменили отсутствующих владельцев, в руках которых к 1930 году находилось лишь 7,4 % земли^22.

Колониальная буржуазия как класс не стремилась уступать интересам своих метрополий, но кризис 1884 года и примерно два десятилетия снижавшихся цен беспощадно наказывали слишком амбициозные планы по расширению, финансируемые дорогостоящими кредитами. Трагедии, постигшей хедива Исмаила Великолепного в Египте в конце 1870-х годов (см. главу 5), предстояло в меньшем масштабе повториться в Доминиканской Республике, на Пуэрто-Рико и на Кубе: чересчур уверенные в себе местные правительства и инвесторы потеряли свои активы, отдав их заокеанским банкам в Европе и США. Влиятельные плантаторы теряли свои поместья вследствие несчастных случаев, плохого управления или разрухи, вызванной войной за независимость Кубы (1895–1898). Все же инвесторы из метрополий, как правило, были заинтересованы в том, чтобы деятельность поместий не угасала^23. Когда впечатляющий сахарный завод на Пуэрто-Рико, владельцем которого был дон Леонардо Игаравидес, распался из-за фракционной борьбы и коррупции в пуэрториканском обществе, банковские круги метрополии и компания Cail&Cie, деньги которой были вложены в машины на этом заводе, отчаянно пытались его спасти, но все их старания были напрасны^24.

Поскольку банки метрополии и другие инвесторы считали колониальную буржуазию не конкурентами, а клиентами, владельцы плантаций еще прочнее «встраивались» в сети, имеющие доступ к имперским политическим и финансовым центрам^25. Мобильность этих семей, управляющих предприятиями в колониях и часто живших в обоих мирах, еще сильнее размыла границы между сферами колоний и метрополии. Ведущие деятели кубинской сахарной промышленности, такие как вышеупомянутый Эдвин Аткинс или испанец Мануэль Рионда, могли бóльшую часть времени проводить в США, но в сезон сбора урожая они, несомненно, пребывали неподалеку от своих поместий^26. Эти связи порождали оборот капитала, людей и знаний между центрами метрополии и сахарными рубежами колоний. Крупнейший владелец сахарных плантаций в Перу, семья Гильдемайстеров, приехавшая в страну в 1840-х годах, оставалась немецкой в той же степени, что и перуанской, продолжая привлекать капитал и инженеров из Германии^27. Более того, браки между представителями буржуазии из колоний и метрополии создавали узы между кругами плантаторов и финансовой аристократией Амстердама или Уолл-стрит^28.

Даже семьи плантаторов, на протяжении поколений жившие неподалеку от своих сахарных поместий или прямо в них, следовали последним веяниям европейской моды. Богатых плантаторов часто можно было встретить среди туристов в Париже, Венеции или Швейцарии. Время между сборами урожая кубинские плантаторы проводили в Нью-Йорке, Париже или Испании^29, и в ходе такой поездки луизианский плантатор вполне мог повстречать «коллег» с Явы или Кубы. Европа также была популярным направлением для плантаторов, отошедших от дел: успешные кубинские и пуэрториканские предприниматели, передав бразды правления поместьями новому поколению, селились в Барселоне. Некоторые из таких мест были настоящими анклавами, такими как Багур на территории испанской Коста-Бравы, где сложно было найти семью, не имевшую родни на Кубе^30. Представители богатых нидерландских плантаторских семей, уходя на покой, переезжали в Гаагу, даже если родились на Яве и прежде бывали в Нидерландах лишь время от времени. Барбадосские плантаторы, чьи семьи жили на острове в течение многих поколений, называли своим домом Англию. В то же время плантаторы Британской Гвианы путешествовали туда и обратно между своими плантациями и английскими особняками.

Плантаторы отправляли детей в школы и университеты в США, Англию, Францию, Испанию или Нидерланды. Так же поступали и представители метисо-китайской буржуазии на Яве и Филиппинах^31. Даже в Бразилии, где были собственные университеты, богатые владельцы сахарных поместий отсылали сыновей, а иногда и дочерей за границу, чтобы те получали образование в Англии и Франции^32. Иногда это делалось из чистого снобизма, но довольно часто плантаторы записывали детей в лучшие сельскохозяйственные школы или университеты, где те изучали ведение дел в тропических условиях. Это позволяло им нести полноценную ответственность за свои заводы и поддерживало доверие их кредиторов. Такой уклад жизни в целом не отличался от того, как вели себя буржуа в XIX веке. Например, нью-йоркская экономическая элита того времени точно так же зиждилась на семейных связях и браках – и точно так же были устроены сахарные плантации креолов Центральной Явы, Маврикия, Пуэрто-Рико, Кубы, Гавайев и Филиппин, или франко-американские плантации Луизианы^33. В случае, если богатые дочери плантаторов не находили богатого партнера, они могли сами возглавить поместье и заниматься административной работой, а иногда даже продолжали владеть своей собственностью после брака, как часто случалось в Луизиане. В Бразилии дочери выходили замуж за родственников, чтобы не разделять семейное имущество и не передавать его в руки новоприбывших авантюристов из Португалии^34.

Богатство, накапливаемое через брак, в свою очередь, создавало иерархии в сообществах плантаторов, которые, как правило, признавали одного или нескольких предводителей. Например, на Гавайях таким предводителем был Сэмюэль Нортроп Касл (1808–1894) – бухгалтер в группе миссионеров, прибывший на остров на корабле из Бостона в 1836 году, в возрасте двадцати восьми лет. После того как его миссионерская работа была окончена, он в 1851 году вместе с Амосом Куком основал там банковское агентство. За свою долгую жизнь Касл стал движущей силой зарождающейся сахарной промышленности Гавайев: он предоставлял плантаторам капитал и оборудование, а также выстраивал отношения с рафинировщиками в Сан-Франциско. Кроме того, он поддерживал плантации, которыми управляли дети других миссионеров, известные как «Большая пятерка хоуле», а в 1863 году по воле гавайского монарха вошел в Тайный совет^35.

Наиболее влиятельные семьи сахарных буржуа также встречались в числе богатейших родов своих стран. Например, у крупнейших рабовладельцев Луизианы было свыше тысячи рабов, а принадлежавшая им собственность оценивалась более чем в $1 млн. Другие могли владеть гигантскими заводскими комплексами с густой сетью железных дорог, уходящих к тростниковым полям. Скажем, Кервегены с Реюньона владели не менее чем половиной тростниковых полей на острове, а их поместья в совокупности простирались на тридцать тысяч гектаров. В Перу господствующими землевладельцами после мирового сахарного кризиса 1884 года стали семья Ларко, происходившая из Италии, и семья Гильдемайстеров, имеющая немецкие корни. После того как Виктор Ларко в 1927 году стал банкротом – он слишком сильно расширил свою сахарную империю – Гильдемайстеры завладели его обширной собственностью, тем самым получив власть над всем «сахарным поясом» перуанской Чикамы^36. Несомненно, крупнейшие сахарные короли входили в число богатейших людей на свете. Среди них можно назвать как Ласселлсов и Бекфордов в Англии конца XVIII века, так и Терри Адана, уроженца Венесуэлы и, возможно, самого богатого человека на Кубе в XIX столетии: на момент своей смерти в Париже в 1886 году он скопил состояние в $25 млн. Его дети сочетались браком с видными представителями европейской аристократии: один из Ласселлсов, например, даже женился на дочери британского короля Георга V.

Колониальная буржуазия представляла собой сообщество семей, которое, даже если и не было клановым, очень четко разделяло «своих» и «чужих». Такие семьи смогли выстоять перед лицом самых страшных внешних угроз – и ярким примером этому стала «Большая пятерка хоуле». Они оказали успешное сопротивление Клаусу Шпрекельсу, ведущему рафинировщику Калифорнии, желавшему захватить власть над всем производством сахара на Гавайях. Шпрекельс, некогда нищий немецкий иммигрант без гроша за душой, сумел построить в Калифорнии впечатляющий сахарный бизнес. Еще до того, как взойти на вершину сахарного мира, он сколотил себе небольшое состояние как пивовар, и уже после того, как Гражданская война в США привела к краху луизианских сахарных поместий, он занялся рафинированием сахара в Калифорнии, очищая при помощи немецких технологий сахар, поступавший с Филиппин. Всего за несколько лет сахарный завод сделал Шпрекельса баснословно богатым, и тогда он повторно вложил часть своего состояния в аренду сорока тысяч акров общинной земли на одном из Гавайских островов. Проницательно воспользовавшись уязвимостью находящейся в долгах королевской семьи Гавайев, он получил землю, одолжив им денег на решение финансовых проблем, о чем местные газеты – по всей видимости, принадлежавшие его соперникам-хоуле, – с осуждением писали как о насильственном захвате земли^37.

Шпрекельс вложил полмиллиона долларов в оросительный канал протяженностью почти пятьдесят километров – и построил завод, оснащенный новейшим оборудованием, позволявшим растапливать промышленные печи непросохшей зеленой багассой, которую доставлял на завод автоматический конвейер. Также он внедрил рельсовую откатку, а еще в 1881 году провел на завод электрическое освещение. При помощи собственной судоходной компании он сумел «связать» свое поместье, а также поместья, принадлежавшие семьям хоуле, со своим заводом в Калифорнии, таким образом бессовестно создав монополию на перевозку грузов и пассажиров между Гонолулу и Сан-Франциско^38. Отчасти благодаря своему местному партнеру, компании Irwin&Co., Шпрекельс контролировал почти половину сахарного урожая на Гавайях. Кроме того, он владел более чем половиной государственного долга королевства и представлял собой реальную силу, стоящую за троном^39. Конечно, правительство Гавайев, в котором преобладали плантаторы-хоуле, чувствовало, что Шпрекельс загоняет их в угол.

Но Шпрекельс не был неуязвим. Ударивший по всем гавайским плантациям кризис 1884 года нанес капиталовложениям магната особенно тяжкий ущерб, и, по слухам, ему удалось выжить только за счет того, что он обманом забрал собственность у акционеров своей компании. По крайней мере, такого мнения придерживался журналист газеты «Хроники Сан-Франциско» (San Francisco Chronicle), – и едва не поплатился за него жизнью, когда его чуть было не застрелил один из разъяренных сыновей Шпрекельса. Газетная новость стала первым знаком того, что власть Шпрекельса на Гавайях ослабла, что, по всей видимости, побудило «Большую пятерку хоуле» освободить королевство от его экономической власти путем привлечения огромного займа, выданного лондонскими финансистами в 1886 году^40. Они вновь вернули себе потерянную землю, а к 1898 году почти все плантации Шпрекельса находились в руках компаний Castle&Cooke и Alexander&Baldwin, принадлежавших хоуле^41. По прошествии нескольких лет они разрушили и судоходную монополию Шпрекельса, а в 1910 году завладели даже его океаническими маршрутами, сумев обрести полный контроль над гавайской сахарной отраслью^42.

Опять же, тот путь, которым воспользовались для возвращения утерянного влияния представители колониальной буржуазии хоуле, не был уникальным, ведь по нему же прошли предприниматели на Барбадосе и Гваделупе. Класс плантаторов на Филиппинах, возникший благодаря объединению семей китайских дельцов с филиппинскими капиталовложениями, пережил еще более впечатляющее возрождение в XX веке, когда остров находился под управлением американской администрации. Когда инвесторы из США в начале XX века перестроили и модернизировали филиппинскую сахарную промышленность, при этом сосредоточив ее на довольно небольшом количестве центральных сахарных заводов с большой капиталоемкостью, филиппинские сахарные элиты создали банк-посредник для того, чтобы завладеть этими заводами. В 1930-х годах филиппинцы владели 94 % земли, на которой произрастали сахароносные культуры, и контролировали 51 % производства сахара на центральных заводах, и еще 20 % производства было в руках испанцев. Это привело к возникновению сплоченного сообщества филиппинских сахарных дельцов, которому предстояло править страной на протяжении большей части XX века^43.

Представители богатых семей плантаторов и банкиров всегда играли в Англии и Нидерландах важную политическую роль, но в странах, где производился сахар, таких как Перу, Доминиканская Республика и Филиппины, политическое и экономическое влияние сахарных королей было намного более всеобъемлющим. Как выразилась Виолетта Лопес-Гонзага, они создавали «сахарные земли» (sugarlandias), на которых почти каждый аспект жизни человека зависел от влиятельных семей сахарных плантаторов, давно пустивших корни на островах, но в то же время сумевших стать частью мировой сахарной экономики^44. Одной из таких семей была китайско-филиппинская семья Лопес. Их предпринимательский путь берет начало в 1830-х годах, когда они открыли на Филиппинах текстильную мануфактуру и сколотили состояние на сахарных плантациях Негроса, где им принадлежала самая крупная на Филиппинах начала XX века мельница. Одному из членов семьи в дальнейшем предстояло стать вице-президентом в период правления Фердинанда Маркоса^45.

В Перу сахарные плантаторы были частью национальной олигархии, правившей страной с конца XIX столетия по 1931 год, а между 1900 и 1919 годами двух таких «сахарных королей» даже выбирали президентами^46. В Доминиканской Республике сын Хуана Баутисты Вичини, основателя знаменитого сахарного бизнеса, был президентом государства с 1922 по 1924 год. Именно он помогал американцам выбраться из болота, в котором они застряли после оккупации Филиппин в 1916 году^47.

Яванский сахар для Азии

Несмотря на то что колониальная буржуазия в большинстве своем выдержала кризис 1884 года – как и их «коллеги» в европейской свеклосахарной промышленности, – их ряды поредели, да и их мир уже не был прежним. Сахарным промышленникам в Луизиане, на Яве и на Гавайях, как мы уже отмечали, пришлось придать иной облик своим старым ассоциациям или учреждениям, основанным в 1840-х и 1850-х годах. Эти новые ассоциации сильнее прежних влияли на все, что касалось вербовки и выплат, а организации выпускали собственные профессиональные научные журналы и обустраивали экспериментальные «сахарные пункты».

Ява, ставшая вторым в мире экспортером сахара, достигла замечательных результатов в переориентации после кризиса 1884 года. С 1875 по 1927 год ее сахарный экспорт увеличился более чем в десять раз, при этом полностью изменились пункты назначения, в которые поступал этот сахар. Потеряв европейские рынки из-за протекционистских мер, направленных на поддержку производства свекловичного сахара, и не имея возможности конкурировать на рынке США, также усиливавших свою протекционистскую политику, яванская сахарная промышленность, несмотря на все трудности, достигла невероятного успеха, завоевав главные азиатские рынки. К середине 1920-х годов именно они стали главным пунктом поставок яванского сахара, из которого 40 % от общего количества шло в Индию, а другие 40 % – в Японию и Китай^48.

В конце XIX века выдуватели конфет все чаще встречались на японских улицах, о чем свидетельствует картина «Амейя», которую в 1893 году создал американский художник Роберт Фредерик Блум

Как и любая другая страна, проводившая стремительную индустриализацию, Япония «распробовала» сахар и предприняла первые шаги по созданию собственной сахарной отрасли. Сладости там до конца XIX века производились ремесленным способом, но со временем они становились все популярнее и просачивались на японские улицы благодаря продавцам-одиночкам^49. Попытка развить свеклосахарную промышленность на Хоккайдо – колонизированном острове на севере Японского архипелага – ни к чему не привела, несмотря на помощь в этом вопросе немецких технических специалистов. Все же в Японии появились рафинадные заводы – благодаря Тодзабуро Судзуки, бедному выдувателю конфет, упорно желавшему понять, как производится кристаллический сахар. Судзуки читал все публикации, какие только мог, а те части, которые не понимал, просил переводить студентов. В 1890 году он построил первую машину для рафинирования сахара, а в 1896-м основал «Японскую рафинадную компанию»50. При содействии гигантских рафинадных заводов, построенных в приморских китайских городах, а также с помощью фирмы The Ralli Brothers, основанной братьями Ралли, греками, преуспевшими в международной торговле самыми разными товарами, его компания стала главным покупателем яванского сахара, а также, благодаря приобретению одного из крупнейших яванских сахарных заводов, наконец получила доступ к драгоценной технологии его производства. К 1920-м годам японские инвесторы владели пятью сахарными заводами на острове^51.

Сахар стал ярким примером, способным показать, как азиатский финансовый и торговый капитализм мог развиваться независимо от Лондона, мировой финансовой столицы той эпохи. Три торговых дома, два из которых находились на Яве (Maclaine Watson&Co. – в Батавии; McNeill&Co. – в Семаранге) и один, Maclaine Fraser&Co., – в Сингапуре, преодолели зависимость от британских банков и в 1870-х годах предстали как крупнейший в Азии сахарный торговый дом, с каждым днем все более ориентированный на азиатские рынки. Этот торговый дом, при посредничестве компании The Ralli Brothers, стал главным поставщиком яванского сахара в Индию, а также на рафинадные заводы фирмы Butterfield&Swire, расположенные на восточном побережье Китая. После кризиса, разразившегося в 1884 году, компания Maclaine Watson&Co. начала покупать половину яванского сахарного урожая, а в ранние годы XX столетия могла приобретать даже две трети^52.

Быстро развивающаяся способность Явы производить практически чистый сахар – иными словами, продукт, содержащий примерно 99 % сахарозы, – стремилась удовлетворить возрастающий спрос среди городского населения Азии^53. Этот сахар, благодаря его чистоте, можно было легко адаптировать ко вкусам и предпочтениям местной публики: в Индии его добавляли к гуру или мелассе, а в Китае перемалывали кристаллы в порошок. На восточном китайском побережье британские рафинадные заводы, принадлежавшие компаниям Butterfield&Swire и Jardine Matheson&Co., в 1907 году перестали покупать неочищенный сахар из провинции Гуандун и перешли на поставки с Явы. Экспорт сахара в Китай и Японию стал настолько значительным, что консорциум нидерландских судоходных компаний, получив спонсорскую поддержку от правительства Голландских Индий, открыл для его перевозки прямую линию^54. Яванская сахарная промышленность превзошла не только китайский сахар, производимый крестьянами, но и стагнирующие отрасли Филиппин и Таиланда^55. Даже крупные заводы компании Penang Sugar Estates Ltd., оснащенные самой современной техникой, поневоле перешли на производство резины, поскольку уже не могли конкурировать с яванским сахаром^56. Яванские заводы прекрасно пережили сахарный кризис 1884 года, а местная буржуазия стала еще влиятельнее, чем когда-либо. Тем не менее не стоит забывать о том, что по большей части эта победа была одержана за счет яванских крестьян и сокращения их доходов^57.

Мировой тростник, мировые болезни

С финансовым кризисом, поразившим мировые «сахарные пояса» в 1884 году, удалось быстро совладать благодаря крупному вливанию капиталов из метрополий, после чего банки установили надзор за деятельностью сахарных заводов. В 1883 году плантаторы заметили, что тростник сорта «Черный Чиребон» иногда страдает от болезни, из-за которой становится похожим на лемонграсс, поэтому и болезнь назвали местным словом, обозначающим лемонграсс – «сэрэ» (sereh). На борьбу с этим злостным вредителем ушли годы, но плодом ее стала культивация совершенно новых разновидностей тростника с повышенным уровнем сахарозы. Этим новым сортам предстояло распространиться по миру и привести к серьезному перепроизводству, вновь пошатнувшему столпы мировой финансовой системы в конце 1920-х годов.

Болезни растений стали угрозой для всего мира, поскольку стремление вывести как можно более урожайные сорта сократило число разновидностей насаждаемого сахарного тростника лишь до нескольких. Все они были уязвимы к одним и тем же болезням – и в случае заражения на плантации возникал риск полной гибели урожая. Болезни растений преодолевали расстояния со скоростью пароходов и губили тростниковые поля, расположенные в десятках тысяч километров друг от друга. Традиционный обычай земледельцев, призванный поддержать биологическое разнообразие культур, не принимался в расчет нигде – кроме индийской глубинки. Индийское сельскохозяйственное и садоводческое общество в 1840-х годах напрасно пыталось распространить тростник Отахейте – земледельцы продолжали выращивать только те сорта, к которым уже привыкли. Их сорта отличались малой урожайностью, но благодаря их генетическому разнообразию значительно снижалась опасность потери всего урожая, более вероятной в случае выращивания определенного сорта. Представители колониальной буржуазии стремились к совершенно иной цели: найти «серебряную пулю» – тростник с самой высокой урожайностью. Тростник «Отахейте», обошедший весь мир с тех пор, как Луи Антуан, граф де Бугенвиль, в 1767 году открыл его на Таити, преобладал на тростниковых полях в Карибском регионе и на латиноамериканском материке. Успех тростника привел и к его провалу: в 1840 году на Маврикии и Реюньоне началась эпидемия красной гнили, и за следующие триста лет она поразила все области, где растили сахарный тростник, проникнув в Бразилию (1860), на Кубу (1860-е), на Пуэрто-Рико (1872), в Квинсленд (1875) и в Вест-Индию (1890-е), приведя к потере 20–50 % урожая^58.

К тому времени с Явы в Америку уже прибыл альтернативный сорт сахарного тростника – «Черный Чиребон». В конце XVIII столетия он появился на Нидерландских Антильских островах, откуда стремительно распространился по Карибскому региону, добравшись, вероятно, в 1795 году до Кубы, а потом и в Луизиану, где получил свое новое имя, «Луизианский пурпур». Еще одна яванская разновидность сахарного тростника, «Белый Приянган», или «Кристалина», в 1840-х годах попала из ботанических садов Бейтензорга (Богора) на Кубу, в Аргентину, в Луизиану, на Пуэрто-Рико и на Тайвань, а уже на рубеже XIX–XX столетий была широко представлена в Бразилии, на Маврикии и в Перу. Ее было легко выращивать, а урожайность сохранялась даже после получения многих отводков, что было особенно важно для Кубы, на которой никогда не хватало рабочих рук^59.

Впрочем, «Черный Чиребон» и «Кристалина» были столь же уязвимы к болезням, как и «Отахейте». Вредный для растений организм, вызывающий болезни, подобные «сэрэ», представлял для плантаторов неразрешимую проблему^60. В наши дни мы бы приступили к выведению новых сортов с большей сопротивляемостью, но в XIX веке все еще повсеместно считалось, что скрещивание устойчивых разновидностей сахарного тростника невозможно, потому что тростник, как ошибочно полагалось, размножается только вегетативным путем. Впрочем, некоторые специалисты помнили о быстро прекратившихся экспериментах по разведению сахарного тростника, которые проводились на Яве, Гавайях и Барбадосе в 1850-х годах, в то время, когда агрономия и менделевская биология еще не были никому известны. Теперь кризис, вызванный болезнью «сэрэ», ускорил новые попытки перекрестного опыления цветковых растений. Успеха достиг в 1886 году доктор Ф. Сольтведель на экспериментальной станции в яванском Семаранге^61. Размножение гибридов сахарного тростника началось в последние годы XIX столетия и к 1920-м годам позволило вывести разновидности с повышенной урожайностью, благодаря чему производство сахара стремительно возросло, а цены резко снизились. Этому успеху, как мы уже сказали, предстояло привести к великому бедствию^62.

Этот печальный исход, вызванный постоянным поиском разновидностей сахарного тростника, привел к еще более тесному сплочению плантаторских сообществ, и так уже скрепленных семейными узами. На Яве тридцать заводов создали общий фонд, чтобы в 1885 году открыть первую яванскую экспериментальную станцию и нанять самых талантливых ученых для борьбы с болезнями растений. В итоге Ява поддерживала работу трех опытных «сахарных станций», получавших финансирование от заводов посредством членских взносов без каких-либо субсидий со стороны правительства. В эти годы преображение фамильных поместий в общества с ограниченной ответственностью и все возрастающая компетентность в технике, ботанике и химии вывели на первый план класс управленцев, чувствующих свое особое превосходство, базирующееся на технократических методах и научном подходе, и содействующих дальнейшей концентрации экономической власти. Технократические методы борьбы с заболеваниями растений объединяли сахарные поместья, заставляя их поддерживать дисциплину, а заводы тем временем согласовывали между собой техники найма и управления рабочей силой.

Таким образом, причины, по которым появились современные сахарные конгломераты, были таковы: во-первых, дисциплинирующий эффект жесткой глобальной конкуренции на рынках с постоянно снижавшимися ценами; во-вторых, постоянная опасность, что болезни растений перерастут в эпидемию и посеют панику; в-третьих, необходимость решать проблемы, связанные с контролем рабочей силы и организацией найма. Технология и наука придали производству единый облик и приучили плантаторов к дисциплине: экспериментальные станции предписывали наилучшие методы обращения с растительным материалом, позволяющие избежать заражения; гигиенические требования распространились от Явы до Луизианы; наконец, с молодыми стеблями тростника старались обращаться как можно более осторожно, чтобы не позволить новым вредным организмам уничтожить тростниковые поля, подобные огромному зеленому океану.

Чудесный тростник: POJ 2878

Эффективный ответ яванской сахарной промышленности на болезнь «сэрэ» и ее быстрое восстановление после кредитного кризиса в 1884 году свидетельствуют о стойкости и новаторском духе колониальных буржуа. Впереди всех шли яванские плантаторы, желавшие любой ценой повысить урожайность с акра. Впрочем, от них почти не отставали Луизиана и Барбадос, а также франкоязычные плантаторы Маврикия, которые с 1860 года самым серьезным образом влияли на программу исследований знаменитого Ботанического сада Памплемус и даже основали агрономическую станцию в 1892 году^63. По всему земному шару колониальная буржуазия организовывала и спонсировала работу профессиональных станций, в которых проводились сельскохозяйственные исследования и множились знания. Всесторонним программам по размножению растений и другим ботаническим изысканиям способствовало и быстро возраставшее число экспериментальных «сахарных станций», появившихся на Яве (1885), Барбадосе (1887), Маврикии (1892), Гавайях (1895), в Квинсленде и на Кубе (1900), в Пернамбуку (1910), на Пуэрто-Рико (1911) и в индийском Коимбатуре (1912).

Плантаторы охотно поддерживали свои экспериментальные станции, но при этом ждали, что они решат абсолютно все их проблемы. Луизианские плантаторы, которым приходилось бороться с зимними морозами и нехваткой рабочих рук, уповали на диффузионную технологию, которая позволила бы совершить революцию в производстве сахарного тростника, как в случае со свекловичным сахаром. Идея состояла в том, чтобы разрезать тростник точно так же, как это делали со свеклой, и бросать по кускам в горячую воду, позволяя сахарозе выходить через клеточные оболочки. В Луизиане об этой технологии узнали из описаний экспериментов в Гваделупе, а там, в свою очередь, – из трудов француза Матьё де Домбаля, проводившего свои новаторские исследования в сфере производства свекловичного сахара в начале XIX века^64. В 1880-х годах подобные опыты по извлечению сахарозы из тростника уже проводились на плантации «Магнолия», которой владел Генри Клей Уормот, бывший губернатор Луизианы и ключевая фигура среди плантаторов штата.

Уормот совершал поездки в Германию и Францию, чтобы своими глазами увидеть, как проходит процесс диффузии на свеклосахарных заводах. Более того, в своих экспериментах он заручился абсолютной поддержкой со стороны Харви Уайли, главного химика Министерства сельского хозяйства США. Сахарные плантаторы по всему миру все чаще слышали о якобы успешных опытах с диффузией, поставленных над сахарным тростником, – особенно в вакуумном варочном котле последней модели, созданном по проекту луизианского инженера Рильё, который теперь жил в Париже^65. По предложению Уайли в 1885 году недалеко от Нового Орлеана была построена экспериментальная станция со штатом химиков из Гарварда, которые планировали в самом скором времени сделать эту технологию ведущим методом производства сахара. Впрочем, на коммерческой основе диффузия для сахарного тростника так никогда и не применялась. Она потребляла слишком много энергии, а в качестве топлива приходилось сжигать багассу. Глубоко разочарованный Уормот продал свое сахарное поместье и завод в 1888 году. Тем не менее экспериментальная станция имела непреходящую ценность, поскольку могла обучать химиков, благодаря которым сахарным заводам было легче контролировать процесс переработки тростника. В 1891 году это обучение стало официальным и породило школу, которую уже через несколько лет посещали, помимо местных, ученики с Кубы, Пуэрто-Рико, из Испании и Колумбии^66.

Работник на индонезийской экспериментальной станции в Пасуруане отделяет женский цветок сахарного тростника после перекрестного опыления, 1920-е. Развитие улучшенных разновидностей сахарного тростника посредством перекрестного опыления было значительным достижением конца XIX века

Тем временем яванская экспериментальная станция в Пасуруане превратилась в мировой центр исследования сахарного тростника. К 1929 году она насчитывала шестьдесят исследователей и ассистентов; она обрела всемирную славу благодаря успешному проведению программы по скрещиванию «диких» устойчивых сортов сахарного тростника с окультуренными, тем самым остановив глобальное распространение всеразрушающей мозаичной болезни. Эта болезнь зародилась на Яве, а в Америку, по всей видимости, попала через Аргентину, откуда разошлась по всему Карибскому региону^67. После пятнадцати лет непрерывных экспериментов с местными и экзотическими сортами сахарного тростника в 1921 году случился поразительный прорыв, открывший миру тростник POJ 2878. Это название включало в себя аббревиатуру нидерландского названия экспериментальной станции, расположенной в Восточной Яве: Proefstation Oost-Java.

Эта неимоверно важная разновидность тростника не только успешно сопротивлялась мозаичной болезни, но и обладала высокой урожайностью, произведя в сахарном мире настоящую тростниковую революцию. Задолго до того, как его официально представили в 1926 году, этот новый сорт получил широкое распространение в Луизиане и Пуэрто-Рико. В Луизиане POJ восстановил урожай сахарного тростника, сократившийся с 1911 года на целые 85 %. Японские промышленники, владевшие пятью сахарными заводами на Яве в 1920-х годах, завезли POJ 2878, а также другие разновидности POJ в свою колонию Формоза (Тайвань). Между 1930-ми и 1950-ми годами гибриды из Пасуруана преобладали на полях обеих Америк, а также на Яве, Маврикии и Тайване. На экспериментальной станции в индийском городе Коимбатур, основанной в 1912 году, разновидности POJ скрещивали с другими гибридами, а на Филиппинах в 1930-х годах наряду с гавайским сахарным тростником пасуруанские сорта заменили весь местный тростник^68.

Со временем тростники POJ начали преобладать даже в Карибском регионе, впервые оценившем их, когда гибрид, выведенный на барбадосской экспериментальной станции Джона Бовелла, смог спасти сахарные поместья в Британской Вест-Индии, а в дальнейшем распространился в Датскую Вест-Индию, на Гваделупу и на Мартинику. На Пуэрто-Рико этот тростник в пору наивысшего расцвета занимал свыше 40 % полей^69. Барбадосские сорта так и не добрались до Кубы, безоговорочно важнейшего производителя сахара в Карибском регионе. Хотя владельцы кубинских сахарных поместий были проницательными и дальновидными промышленниками, они просто не проявляли интереса к этому сорту. Впрочем, многие из них не выращивали сахарный тростник, а покупали его у фермеров.

Эдвин Аткинс, владелец обширных площадей на Кубе, отведенных под сахарный тростник, сумел оценить новый сорт по достоинству. После разорительной Войны за независимость Кубы (1895–1898) он советовался с учеными из Гарвардского университета и основал в своем поместье в Соледаде Гарвардскую ботаническую станцию для тропических изысканий и исследования сахарного тростника. Выведенные им новые сорта, объединенные под общим названием «Гарвард», так никогда и не дошли до кубинских ферм^70. Конечно, когда мозаичная болезнь стала сеять хаос на тростниковых полях, а разновидности POJ, где бы они ни произрастали, продолжали приносить высокий урожай, кубинские сахарные заводы и поместья стали менее равнодушными. С тех пор сорта POJ все больше заменяли «Кристалину», и к 1943 году под них отводилось 63 % кубинских тростниковых полей.

Независимо от того, что тростники из Пасуруана оставили в сахарной истории более значительный след, чем барбадосские гибриды, история обеих разновидностей показывает, как научное знание распространялось в масштабах всего мира. Особенно интересно, что границы колоний пересекались в самых разных направлениях. Экспериментальные станции в Пасуруане, Богоре, Коимбатуре и на Барбадосе – при поддержке таких учреждений в метрополиях, как лондонские Королевские ботанические сады Кью или нидерландский сельскохозяйственный Вагенингенский университет – по очевидным причинам были лояльны своим спонсорам. Впрочем, отдельные ученые обменивались растительным материалом независимо от того, нравилось ли это властям, а когда нидерландские колониальные чиновники в 1930 году запретили экспорт растительного материала, было уже слишком поздно.

Глобальный эффект от возникновения новых сортов сахарного тростника и инноваций в борьбе с вредными для растений организмами превратил отдельных экспертов по сахарному тростнику в знаменитостей, чьи знания были востребованы во всем мире. Одним из таких экспертов был Уолтер Максвелл. Получив образование в Германии, он стал директором экспериментальной станции в Луизиане. Затем, в 1895 году его наняли на только что основанную экспериментальную станцию гавайские плантаторы – и, видимо, могли поздравить друг друга с этим удачным приобретением^71. Но Гавайи не стали последним местом работы Максвелла. Под влиянием местных рафинировщиков правительство Квинсленда пригласило его на остров в качестве инспектора сахарных полей, которые страдали от истощения, отчего урожаи резко падали. Прибыв на остров, Максвелл сказал, что местные методы культивации грубы и примитивны, и рекомендовал основать три экспериментальных станции. Правительство не только прислушалось к его совету, но и предложило ему пост директора станций, на что он и согласился^72.

Ученые из разных стран всегда стремились к сотрудничеству – они налаживали контакты при любой возможности, не обращая особого внимания на конкуренцию между производителями сахара, которые их нанимали. Они совершали далекие путешествия, как делали это еще со времен легендарного немецкого императора Фридриха Барбароссы, приглашавшего сахароделов из Сирии на Сицилию, где находился его двор. В XX столетии имена самых выдающихся экспертов, таких как голландец Хендрик Конрад Принсен-Герлигс, были известны всем производителям сахара в мире. Герлигс опубликовал в прямом смысле сотни статей и десятки книг, посвященных химии сахара, а также много других авторитетных исследований по мировой промышленности, связанной с сахарным тростником. Вместе с коллегами с Кубы, главного соперника Явы, он попытался предотвратить катастрофу мировых масштабов, составив план управляемого сокращения производства сахара в течение 1920-х годов. В посвященном ему некрологе он по праву назван человеком, служившим сахарной промышленности целого мира^73.

8. Мировой сахар и национальное самосознание

К концу XIX века промышленная технология производства сахара из сахарного тростника и сахарной свеклы становилась все более стандартизованной. В то же время на полях научные журналы и экспериментальные станции способствовали внедрению наилучших практик выращивания. Но несмотря на то, что научные знания распространились по всему земному шару, а капитал за несколько часов можно было переслать в другую часть света, труд по-прежнему предполагал широкую мобильность. Миллионы людей стекались на сбор урожая тростника или сахарной свеклы – и это радикально меняло социальное устройство сельской местности. Мы уже видели, как этот сценарий разворачивался в XVII столетии, когда приток африканских рабов в Вест-Индию и на Французские Антильские острова превратил их из европейских поселений в плантационные пояса, из-за чего проживающие там европейские колонисты в ближайшие несколько лет оказались в меньшинстве. С тех пор потенциал сахара кардинальным образом изменять этнический состав целых обществ только усилился. На протяжении XIX столетия мировое производство сахара возросло в десять раз, вследствие чего тростниковые и свекольные поля захлестнули огромные потоки мигрантов.

Сопротивление массовым миграциям обнищавших работников достигло пика на рубеже XIX–XX веков, но назревало еще с конца XVIII столетия. В то время сторонники движения за отмену рабства продвигали идею о том, что рабовладение, плантации и насилие были между собой неразрывно связаны – точно так же, как были связаны возделывание небольших земельных участков, мир и стабильность. Дихотомия мирных мелких землевладельцев, производивших сахар, и злобных угнетателей-плантаторов нашла ясное выражение в открытом письме Бенджамина Раша Томасу Джефферсону, в котором Раш предлагал заменить тростниковый сахар на кленовый сироп, добываемый на плантациях (см. главу 3).

Этот вопрос приобрел важное политическое значение с тех пор, как Ашар написал свое руководство по производству свекловичного сахара, достигшее в 1811 году почти каждого уголка Европы (см. главу 4). Другие авторы в своих работах также предпочитали сахарному тростнику сахарную свеклу – национальный местный продукт, не запятнанный рабством или торговлей чернорабочими.

В конце XIX века сахар стал вопросом национального и политического самосознания. Во многом это случилось из-за смены форм производства и потребления, нашедших выражение в борьбе различных сил: ферм с заводами, традиционных способов производства сахара с технологичными заводскими, а также городского потребления сахара с деревенским. Если белый сахар, произведенный на центрифуге, стал стандартным товаром для города, то неочищенный коричневый сахар продолжал широко потребляться в сельской местности, где в то время проживала большая часть населения мира. До 1870-х годов большая часть сахара по-прежнему оставалась нерафинированной, а его производство все еще было важной частью сельскохозяйственных циклов во многих частях света, составляя значительную часть дохода жителей деревень и тем самым делая деревни экономически более устойчивыми. Стоит отметить, что индийские крестьяне, вопреки желанию англичан, отвергли индустриализацию сахарного производства в своей стране. К середине XX века в Южной Азии гур по-прежнему преобладал над промышленным сахаром, произведенным при помощи центрифуги, а в Латинской Америке к тому времени сохранялось свыше ста тысяч доиндустриальных мельниц, производящих неочищенный сахар. Таким образом, древние способы изготовления сахара прекрасно сохранились в глубинке, и стремление к увеличению масштабов производства в ответ на снижение цен на мировом рынке никак не могло на это повлиять.

Несомненно, длинный след рабства тянулся за политической культурой и институтами в ряде крупных мировых регионов производства сахара. Не так давно – по сути, до середины XIX столетия – рабство все еще приносило половину экспорта сахарного тростника. В Америке в эти годы движение за отмену рабства висело на волоске, и если бы рабовладельцы на Кубе и в южных штатах США сумели объединиться, маятник мог бы качнуться в совершенно другую сторону. Эта возможность вовсе не была гипотетической, и президент Джеймс Монро размышлял о ней еще в 1822 году, когда в Латинской Америке шли войны за независимость, а интерес США к Кубе был первостепенным^1.

Джеймс Бьюкенен, демократ, чья политическая база прочно закрепилась в южных штатах, выступал за покупку Кубы у Испании на протяжении всей своей карьеры – и как государственный секретарь, и как посол США в Великобритании, и как президент США (1857–1860)2. В этом стремлении Бьюкенена сердечно поддерживали плантаторы Луизианы, чей рупор, DeBow’s Review, в 1850 году утверждал: «В душах наших людей существует давно признанное и почти повсеместное убеждение, что обладание Кубой жизненно необходимо для верного развития и безопасности страны»3. Безусловно, рабовладельцы в южных штатах приветствовали бы присоединение такого богатого острова, как Куба, поскольку внутри США оно бы очевидным образом сместило баланс в сторону рабовладельческих штатов, если бы северные штаты не оказали подобному маневру сопротивления. Это было очень важное если, поскольку в 1860 году, накануне Гражданской войны, сам президент Бьюкенен заявлял, что благосклонно относится к освобождению кубинских рабов ради прекращения незаконной торговли. Несомненно, он говорил это под влиянием своих сторонников в северных штатах, а не в интересах производителей сахара в Луизиане и на Кубе^4.

Когда загрохотали орудия американской Гражданской войны, ирландский экономист Кэрнс, с которым мы уже встречались в главе 6, в своей книге «Рабовладельческая держава» предупреждал об опасности атавистических, но очень агрессивных систем, имеющих все шансы взять верх в случае победы рабства. Если бы Юг победил в Гражданской войне и объединился с Кубой – и, в данном случае, с Бразилией, – то рабовладельцы действительно стали бы доминирующей в Америке политической силой. Но случилось так, что Юг капитулировал, и это имело немедленные и непреодолимые последствия для Кубы, поскольку американские корабли, поставлявшие на остров африканских рабов, теперь вынужденно прекратили торговлю^5. Кубинские плантаторы поняли, что дни рабства сочтены, и те из них, кто склонялся к промышленному развитию, уже выступали сторонниками наложения на работорговлю полного запрета. Теперь, когда Куба потерпела неудачу в своем стремлении стать частью США и больше не нуждалась в том, чтобы Испания оберегала ее незаконную работорговлю, на ней снова пробудился республиканский дух, затихший со времен Симона Боливара. Десятилетняя война (1868–1878) стала ключевым моментом для национального самосознания кубинцев, которое основывалось на чувстве принадлежности к этому острову, объединяющему представителей разных рас. Тот факт, что рабы входили в повстанческие группы, стер социальную основу института рабства. Конечно, в 1868 году в разных частях Кубы началось движение за отмену рабства; за ним, в 1880-м, последовало ученичество, а к 1886 году освобождение было в полной мере завершено^6.

Сахар против республиканизма

Гражданская война в США и Десятилетняя война на Кубе ярко явили миру фундаментальный конфликт между институтом рабства и республиканским национализмом, боровшимся за инклюзивное гражданство. Когда в 1816 году Симон Боливар и его последователи присоединились к движению за отмену рабства, надеясь таким образом заручиться поддержкой Гаити в военной кампании против Испании, они по-прежнему мыслили о нации очень узко: в основе их представлений лежал образ белого креола (уроженца Америки) с европейским самосознанием; власти Кубы старались сделать этот образ как можно более целостным – если не в расовом, то по крайней мере в культурном плане. Такая исключительность белого человека по-прежнему была невозможна в условиях плантационного рабства, хотя бы просто потому, что требовала огромного численного превосходства белого креольского населения. По всей видимости, производство сахара и белый республиканский дух лучше всего сочетались с миграцией миллионов людей с европейского континента, начавшейся в 1850 году. И все же очень немногие европейские иммигранты подписывали кабальные договоры, хотя сахарные плантации могли существовать лишь при условии подневольного труда и его низкой оплаты. Конфликт, или даже несовместимость республиканских принципов белых поселенцев с экономикой плантаций были характерны не только для Кубы, но и для Доминиканской Республики, Аргентины и Австралии, начавших экспортировать сахар только в XIX веке и не знакомых с принципами его производства, основанными на рабском труде.

На Кубе, которая была крупнейшим мировым экспортером сахарного тростника, вопрос о том, как преодолеть противоречие между плантацией и республикой, долго не давал покоя представителям местных элит. В 1840-х годах Дэвид Тернбулл, британский консул на Кубе и преданный сторонник движения за отмену рабства, заметил: «Великая цель креольских патриотов на Кубе состоит в том, чтобы немедленно увеличить белое население и сделать бессмысленным дальнейший импорт африканцев»7. Среди этих патриотов, как ни удивительно, оказался Франсиско Аранго-и-Парреньо (см. главу 4), который на закате дней уже начал жалеть о том, что кубинские элиты и экономика острова стали настолько зависимыми от рабства. Стремясь сохранить «пиренейский» характер Кубы, Аранго-и-Парреньо отчаянно призывал отказаться от расовых предрассудков, начать постепенное избавление от рабства, а затем и полностью его запретить. И если еще в 1788 году он ездил в Великобританию, чтобы научиться развивать кубинскую работорговлю, а затем настоятельно призывал Мадрид не запрещать ввоз рабов на Кубу, несмотря на соглашение, которое та заключила с Великобританией, то теперь он осознавал, что освобождение рабов было не только неизбежным, но и жизненно важным для сохранения культурного облика Кубы как «испанского» острова^8.

В то же время, когда Тернбулл продолжал свои агитации на Кубе, в Бразилии историко-географический институт устроил конкурс, посвященный рассказу об истории этой страны. Победитель, Карл Фридрих Филипп фон Марциус, в своем очерке признал, что бразильское общество было скоплением мигрантов с трех континентов, но настаивал на том, что белые представители этого общества обязаны сделать его более цивилизованным – особенно потому, что африканцы, которых весьма напрасно привезли в Бразилию, задерживали прогресс нации^9. За двадцать лет до этого, когда Бразилия только стала независимой монархией, бразилец Франсиско Соареш Франко отмечал, что в стране доминировала «каста цветных». Для «обеления» Бразилии, которое Соареш считал необходимым, огромную важность имел приток белых мигрантов из Европы, а чернокожих бразильцев, по его мнению, следовало изгонять вглубь страны – на рудники и плантации^10. Нельзя было выразиться более прямо, чем сделали это Марциус и Соареш: африканскую часть бразильского населения требовалось либо «разбавить», либо убрать куда-нибудь подальше от глаз чистой публики.

Как и представители кубинской элиты, бразильские интеллектуалы противились иммиграции, если та происходила не из Европы. Они жестоко осуждали попытки бразильских плантаторов в начале 1870-х годов ввезти в страну китайских чернорабочих, связанных кабальным договором, и таким образом решить проблемы с нехваткой рабочей силы, неуклонно возраставшие после запрета работорговли. Инициатива плантаторов так и не увенчалась успехом, поскольку Великобритания, уже встревоженная ужасными историями о запрещенной торговле чернорабочими-кули на Кубе и в Перу, саботировала их план, воспользовавшись своим влиянием в Китае. Несмотря на то что плантаторам все же удалось нанять некоторых японских работников, в основном Бразилия переориентировалась на привлечение итальянских и других европейских мигрантов^11. В результате возникла двуликая страна, в которой, по итогам переписи 1890 года, резко выделялся юг с центром в Сан-Паулу, представленный белым большинством, и северо-восток – старый «сахарный пояс», в котором преобладали люди африканского происхождения^12.

То, что происходило в Бразилии, соответствовало общей американской модели, в рамках которой дешевые пароходные рейсы позволяли десяткам миллионов европейцев и азиатов пересекать океаны в поисках работы в промышленном и сельском хозяйстве. С 1845 года, когда разразился «Картофельный голод» в Ирландии, и вплоть до 1920-х годов Европу покинула почти треть населения, преобразив собой расовый состав обществ в Америке и Австралии. Более того, приток европейцев сопровождался политикой исключения в отношении иммигрантов с других континентов. После того как правительство Бразилии, вследствие доминирования страны в сахарной отрасли, начало спонсировать массовую иммиграцию в страну белых людей, по тому же пути пошла и Куба. Десятилетняя война подготовила почву для постепенной отмены рабства, что привело к вытеснению плантаций системой центральных сахарных заводов и земледельцев, выращивавших сахарный тростник и известных как colonos. Так и началась массовая иммиграция белых людей на Кубу. За период от начала Десятилетней войны до конца 1920-х годов остров принял примерно 1,3 миллиона испанских иммигрантов, и хотя многие из них впоследствии вернулись обратно, его расовому составу все равно предстояло решительно измениться: изначально, в середине XIX века, официально зарегистрированных белых людей было лишь 50 %, а в 1920-х годах – уже 70 %13.

Возможно, самыми непримиримыми противниками африканцев были элиты Доминиканской Республики, которая в 1821 году ненадолго обрела независимость от Гаити, а с 1822 по 1844 год снова вернулась под ее контроль. Для элит Доминиканской Республики национальное самосознание строилось вокруг термина Hispanidad («испанский мир»), или Latinidad («латинский мир»). Мир, о котором шла речь, отличался от англосаксонского, но по-прежнему оставался европейским. Активным его сторонником выступал поэт Хоакин Балагер, неоднократно занимавший пост президента Доминиканской Республики во второй половине XX века. Но не менее важна для истории была его роль главного идеолога при диктатуре Рафаэля Трухильо, продлившейся с 1930 по 1961 год. Режим был ознаменован манипуляциями, связанными с учетом населения: сфабрикованные данные должны были свидетельствовать о снижении чернокожего населения и растущей доле «мулатов» и «метисов»14. В неистовом насаждении «испанского мира» сахар служил полезным орудием. С 1880-х годов кубинские, американские и доминиканские плантаторы развили на острове сахарное производство, для работы на котором нанималось большое количество африканцев из стран Карибского бассейна. Доминиканские политические элиты пытались помешать притоку чернокожего населения, но, в отличие от Кубы, не сумели привлечь достаточно работников из Испании в качестве альтернативы африканцам. Вместо этого они пытались вдохновить на иммиграцию честолюбивых мелких землевладельцев, выращивавших сахарный тростник на Канарских островах, и поселить их на острове в качестве местных фермеров. Но и этот план по большей части провалился – главным образом из-за того, что сахарная отрасль не могла предложить мигрантам достойный уровень жизни^15.

Аргентина столкнулась с той же сложной проблемой, что и Доминиканская Республика, но аргентинским плантаторам, как и австралийским, было легче примирять развивающуюся сахарную промышленность с воспитанием «белого» самосознания. Аргентина стала крупным производителем сахара как раз в тот момент, когда вычеркнула из своей истории африканцев, несмотря на их важную роль для отрасли: за XIX век их численность значительно сократилась из-за пренебрежительного и жестокого обращения. Политический курс на «отбеливание» Аргентины был вдохновлен, сформулирован и претворен в жизнь Доминго Сармьенто, с 1868 по 1874 год занимавшим пост президента и с нетерпением ожидавшем, что иммиграция европейцев принесет в его страну цивилизацию. В книге «Цивилизация и варварство» (1845) он описал свои путешествия по бескрайним аргентинским пампасам, распекая их как варварскую пустошь, которая все никак не дождется прихода цивилизации: речного транспорта, телеграфа и железных дорог^16. Во время президентства Сармьенто железную дорогу провели от Буэнос-Айреса до самой провинции Тукуман, расположенной на северо-востоке, благодаря чему у последней появилась возможность стать новым центром сахарного производства. Это позволило Аргентине стремительно ворваться в десятку крупнейших сахарных производителей мира. Французские торговцы, возглавляемые бароном Фредериком де Порталом, который, помимо прочего, являлся представителем компании Fives-Lille – партнера фирмы Cail&Cie – построили в Буэнос-Айресе рафинадные заводы. Это еще сильнее укрепило политическое влияние аргентинской сахарной промышленности, предвосхитив появление в 1894 году «Аргентинской сахарной ассоциации»17.

Аргентинские помольщики сахара настаивали на сохранении пошлин на импорт дешевого сахара, поставляемого с Кубы, Явы и из Бразилии^18. Они уверяли, что в расовом отношении их сахар столь же чист, как сахар из Квинсленда, в то время как другие производители по-прежнему применяют рабский или подневольный труд. Австралия, в свою очередь, перестроила свои сахарные плантации в Квинсленде, когда столкнулась с возрастанием затрат на вербовку работников и сокращением притока меланезийцев, трудившихся на условиях кабального договора. Такое нежелание приезжать в Австралию было следствием ужасного отношения к работникам на тростниковых полях. Квинсленд на рубеже XIX–XX веков стал пользоваться услугами белых фермеров, выращивавших сахарный тростник на небольших участках и поставлявших его на центральные заводы, и больше не допускал трудовых мигрантов неевропейского происхождения. В провинции Тукуман ситуация была сравнима с положением на испанских Карибских островах. Распределение земли там было в высшей степени неравномерным, что вынуждало отказываться от мельниц и большие поместья, и мелких землевладельцев, выращивавших тростник, и фермеров-арендаторов. Среди этих фермеров были итальянские и испанские иммигранты, вообще не имевшие гражданского статуса и каких-либо титулов на своей земле, а почти весь урожай сахарного тростника собирали пятьдесят тысяч сезонных рабочих, по большей части происходившие от американских индейцев^19. По сути, одной из немногих общих черт, сближавших провинцию Тукуман и Квинсленд, было то, что австралийский поставщик сахара также нанимал тысячи итальянских иммигрантов, к которым относились как к гражданам второго сорта, если они вообще считались гражданами^20.

Более-менее одновременно с плантаторами Австралии и Кубы «Большая пятерка» гавайских плантаторов-хоуле начала ввозить разнорабочих из Европы, отчасти под влиянием своих амбициозных планов обратить гавайские острова в республики белых поселенцев и объединить их под флагом США. Их главная цель состояла в том, чтобы США воспринимали поставляемый ими сахар как отечественный продукт, что избавило бы его от пошлин. Но если не считать тысячи шестисот португальцев, прибывших на тростниковые поля Гавайев с 1878 по 1911 год, вербовка европейских работников не привела ни к чему, кроме взаимных обвинений. Например, 365 галичан, прибывших на Гавайи в 1898 году, рассчитывали получить обещанную работу в ремесленных цехах, но вместо этого были отправлены на тростниковые поля, где их запугивали надзиратели-немцы, заставляя подписать кабальный договор^21. С тех пор из Галиции никто не приезжал на Гавайи. Тогда вербовщики с Гавайев отправились на Пуэрто-Рико, где по настоянию администрации США большая часть жителей расценивалась как белые. После долгого плавания на Гавайи прибыло пять тысяч рабочих, но вскоре и они поняли, что их пытаются обмануть, как незадолго до этого обманывали работников из Европы. Все эти неудачи заставили гавайских плантаторов отказаться от честолюбивого желания создать «белокожую» рабочую силу. Вследствие политики США, направленной на исключение азиатов, в 1907 году был введен запрет на китайскую трудовую иммиграцию, японская также стала практически невозможной. Это побудило гавайских плантаторов нанимать рабочих на Филиппинах, бывших в то время американской колонией. Впрочем, и здесь их успех не стал моментальным. В отчаянном поиске рабочей силы гавайские плантаторы даже обратились к своей старой миссионерской сети, чтобы нанять семь тысяч христиан-корейцев, хотя согласно корейскому праву подобная операция была незаконной^22.

Сахарные поместья противились иммиграционной политике, ориентированной на исключение небелой рабочей силы, поскольку могли предложить лишь жалкие гроши за изнурительный труд, на который весьма редко соглашались европейские эмигранты, ехавшие в Америку. Тем временем выращивание сахарного тростника на небольших земельных участках для центральных заводов оказалось более жизнеспособной и эффективной альтернативой плантационной модели. Эта система существовала в Австралии, Аргентине, Пуэрто-Рико, а также на Кубе, Тринидаде и Маврикии. В Луизиане хлопковые плантаторы сперва позволяли мелким фермерам обрабатывать свои небольшие участки, в то время как сахарные плантаторы упорно отвергали труд не только афроамериканцев, но и итальянских иммигрантов, выращивавших тростник на своих небольших хозяйствах^23. Так плантаторский класс на Гавайях и в Луизиане яростно противился экономической и политической демократизации.

Зажатые между гонкой уступок в оплате с одной стороны и политикой, ориентированной на исключение азиатских иммигрантов – с другой, сахарные плантации в республиках белых поселенцев в конечном итоге пришли к тому, что стали нанимать европейцев из самых бедных областей континента, которые в силу финансовой уязвимости не были способны отстаивать свои права. Так производители сахара достигали двух целей: они могли лоббировать введение пошлин, защищавших их сахар как продукт, произведенный свободным трудом белых людей, и в то же время сохранять свою эксплуататорскую плантационную систему. Тот факт, что эти мигранты прибывали с экономической периферии Европы, позволял и присвоить им выгодную для плантаторов метку белого человека, и держать их в подчиненном положении, пользуясь их бедностью. Таким образом, после отмены рабства категоризация работников на расовой основе широко распространилась по всем сахарным колониям, в которых выращивали сахарный тростник и сахарную свеклу. И даже в самом расовом конструкте «белизны» возникло распределение по еще более «мелкозернистым» группам, в чем сахар тоже играл свою роль.

Луизиана: переустройство плантации

Республиканский дух и плантационное производство сахара в Луизиане оказались максимально несовместимыми, поскольку в один момент почти все мужчины США получили избирательное право. В то же время пятнадцатая поправка к Конституции США, принятая в 1870 году, наделила афроамериканское большинство в Луизиане таким же почти всеобщим правом голоса, которое в теории позволяло их голосам получить перевес над плантаторами. Такое положение дел кардинальным образом отличалось от сложившегося в Бразилии и на Кубе, где голосовать могли только те, кто был грамотен и мог заплатить избирательный налог, а в последнем десятилетии XIX века под эти критерии подпадало не более 3 % населения^24.

Неудивительно, что представители белой экономической элиты как в Луизиане, так и в других южных штатах, делали все, что было в их силах, чтобы не позволить афроамериканцам воспользоваться своими гражданскими правами. После разорительной Гражданской войны луизианские плантаторы постепенно сумели восстановить свое превосходство, которое очень пригодилось им в стремлении снизить оплату труда и подавить сопротивление работников. После очень «нестандартных» выборов 1877 года они восстановили контроль над законодательством штата, и в том же году богатейшие сахарные короли основали «Луизианскую ассоциацию сахарных плантаторов», которая, как и ее аналоги на Яве и Гавайях, использовала свое политическое влияние для подавления прав рабочих^25.

В начале 1870-х годов нехватка трудовой силы помогла работникам, занятым в сахарной отрасли Луизианы, улучшить свое положение^26. Но плантаторы, усилив контроль над репрессивными институтами штата, сделали так, что бремя кризиса 1884 года опять легло на плечи рабочих. Они беспощадно подавляли любые попытки протеста, которые действительно возникали, когда бывшие рабы начинали выступать против восстановления плантаторского общества не только переселяясь на Север, но и устраивая забастовки^27. «Орден рыцарей труда» – американская трудовая организация, принимавшая людей вне зависимости от расы, – в ноябре 1887 года призвал к забастовке, которая пришлась на самое начало сезона жатвы сахарного тростника и собрала десять тысяч рабочих. В ответ плантаторы выслали к протестующим ополчение: они убили или ранили триста человек, и в истории это зверство запомнилось как резня в Тибодо. Затем были приняты печально известные сегрегационные «законы Джима Кроу», кульминацией которых к 1900 году стало введение серьезных ограничений избирательного права для афроамериканцев. Это помогло плантаторам сохранять выплату жалованья на весьма низком уровне несмотря на постоянную нехватку рабочих рук, а также вернуться к системе оплаты труда товарами вместо денег (плантационные магазины). Вернулась и оплата «частными деньгами», которая еще со времен рабства позволяла ограничить чернокожим работникам доступ к реальной экономике^28.

То же самое, что произошло ранее в странах Карибского бассейна, где плантаторы сумели привлечь финансирование для ввоза рабочей силы из Индии, теперь случилось в Луизиане: притеснение местных работников дополнялось притоком трудовых мигрантов. Политическая и экономическая элита Луизианы начала нанимать итальянцев, приезжающих в основном с Сицилии, из Палермо и его окрестностей. Делалось это благодаря торговым контактам Нового Орлеана, где на тот момент проживало довольно большое итальянское сообщество. В конце XIX века в среднем шестьдесят тысяч сицилийцев ежегодно выходили на тростниковые поля Луизианы, а помогали им далеко не столь многочисленные группы работников из самых разных европейских стран и из Мексики^29.

Ввоз работников и беспощадная эксплуатация труда афроамериканцев способствовала поразительно быстрому восстановлению луизианской сахарной промышленности после разрухи, оставленной войной, даже несмотря на то, что выход продукции в 1880-х годах так и не поравнялся с довоенным^30. Плантаторов переполняло воодушевление и они были готовы принять вызов в лице стремительно снижавшихся цен на сахар. Их настроения нашли отражение в новом журнале, выпуск которого начался под эгидой Луизианской ассоциации сахарных плантаторов в 1888 году, вскоре после резни в Тибодо. Первая статья рассказывала о том, что луизианские плантаторы благодаря «постоянному перениманию новых методов и планов, ориентированных на расширение экономики, повышение урожайности и улучшение качества, явили миру пример энергичности и ответственности, которых никогда прежде не удавалось достичь ни в сельском хозяйстве, ни в практической деятельности, связанной с сахарной отраслью»31.

Этот рациональный подход повлек за собой разделение мельницы и поля – и, следовательно, появление центрального сахарного завода. Три четверти луизианских мельниц исчезли после кризиса 1884 года, зато 75 % оставшихся заводов были оснащены вакуум-аппаратами. К 1930 году в Луизиане оставалось только семьдесят центральных сахарных заводов, которые обрабатывали тростник не только со своих обширных полей, но и с ферм, подавляющее большинство которых представляло собой плантации, отказавшиеся от своих мельниц. Самым успешным новатором в этой трансформации был богатый коммерсант Леон Годшо – француз, прибывший в Новый Орлеан еще в бытность нищим лоточником. Приобретя свою первую плантацию в разгар Гражданской войны в США, Годшо довольно быстро расширил свой бизнес, предоставляя ссуды на восстановление плантаций должникам, неспособным расплатиться с кредиторами, и вступая во владение их собственностью. Годшо стал влиятельным человеком в Луизиане и прославился как сахарный король Юга. В 1916 году завод Годшо в луизианской общине Резерв, которым к тому времени уже владели его наследники, перерабатывал тростник с площади в десять тысяч акров и производил почти беспримесный белый сахар, который очень ценился за его чистоту^32.

Однако быстрая модернизация луизианских сахарных фабрик не решила проблему нехватки рабочих на полях. И поскольку плантаторы штата не позволяли мелким землевладельцам выращивать сахарный тростник, в 1910 году на 83 % тростниковых полей все еще трудились наемные рабочие. Многие итальянцы, сумевшие накопить достаточно денег, уезжали из «сахарного пояса» и покупали землю через железнодорожные концессии. В качестве альтернативы они искали заработок в Новом Орлеане, где с начала XIX века сформировалась довольно крупная итальянская диаспора. Более того, иммиграции итальянцев на луизианские тростниковые поля серьезно препятствовали ксенофобия и ненависть. Их апогеем стало линчевание наиболее видных итальянцев, которое произошло в Новом Орлеане в 1891 году и серьезно отразилось на дипломатических отношениях между США и Италией^33.

На то, чтобы начать производить надежные уборочные машины для жатвы сахарного тростника, ушли годы неудачных попыток. На фотографии, сделанной в 1938 году, плантатор Аллен Рэмси Вуртеле работает на экспериментальной модели, созданной по его проекту

Из-за сохранения плантационной модели и отказа от перехода к малым фермерским хозяйствам было почти невозможно привлечь сколько-нибудь значимое количество европейских рабочих на тростниковые поля Луизианы и Гавайев – не говоря уже о том, чтобы удержать их там. Механизация становилась делом, не терпящим отлагательств. Транспортировка в 1880-х годах и так уже была отчасти механизирована, а в 1889 году в Луизиане, в поместье «Магнолия», прошли первые эксперименты по механической резке сахарного тростника. На рубеже XIX–XX веков на экспериментальной станции в луизианском Одюбон-парке проводились испытания различных уборочных машин, хотя до Второй мировой войны к ним так и не смогли привыкнуть^34. Кстати, на Гавайях применялись даже более изощренные трудосберегающие методы: удобрения насыпались прямо в оросительную воду, позволяя плантаторам размножать сахарный тростник отводками на протяжении по меньшей мере восьми лет, при этом объем производства по-прежнему достигал самой высокой урожайности на акр в мире^35.

В конце концов давнее желание освободить человечество от тяжелого труда на тростниковых полях посредством механизации исполнилось – но благодарить за это стоило не гуманистические принципы, а политику идентичности, проводимую сторонниками белого превосходства.

Способности и белая кожа

Нарастающее преобладание центральных сахарных заводов превращало поле и фабрику в два стремительно отдаляющихся друг от друга мира – и это сопровождалось укреплением расовых границ. Сахарные поля и фабрики, по сути, были микрокосмами событий, происходящих в глобальном масштабе, поскольку массовая эмиграция из Европы, колониальная экспансия в Азии и Африке и демократизация европейского и североамериканского общества подпитывали чувство превосходства в сообществах европейцев. Более того, демократия, империализм и расизм были не так уж чужды друг другу^36. Для плантационных обществ сегрегация в эпоху развивающейся демократии была вопросом выживания, поскольку любое безусловное принятие демократических норм и гражданских прав ставило под угрозу само существование плантаций.

В Бразилии и на Кубе неравенство в значительной степени было подкреплено тем, что избирательным правом было наделено лишь 3 % населения. Но в Луизиане положение плантаторов было намного более сложным, поскольку политические институты США были основаны на принципах равноправия. Нарушать эти принципы плантаторы не могли, а потому стремились сдерживать их в пределах строго очерченных расовых границ. Наблюдая за развитием равноправных демократических принципов, они энергично высказывались против любой попытки размывания расовых границ, называя его величайшей угрозой «гармонии и сплоченности южного общества». Именно так аргументы луизианских плантаторов были сформулированы в журнале DeBow’s Review в 1861 году – в разгар Гражданской войны в США^37. Эта гармония, как утверждалось в журнале, была основана на социальной и экономической комплементарности «африканского негра… чья миссия на земле состоит в том, чтобы служить белой расе… ведь каждый занимает подобающую ему нишу – один представляет рабочий класс, другой – класс надзирателей и интеллектуалов»38.

В 1861 году это представление о «подобающей нише» еще было достаточно молодым. Своим появлением оно предвосхитило эпоху крупных сахарных заводов и так называемых «законов Джима Кроу», то есть ряда правовых актов о расовой сегрегации^39. Идея «подобающей ниши» распространилась не только в Луизиане, но и во многих других плантационных обществах благодаря массовой эмиграции европейцев, которая уравновесила число женщин и мужчин среди мигрантов, позволив ввести расовое разделение в частной и интимной сфере. Тем временем наука изменила правила игры в сахарном производстве: если раньше работники ценились главным образом за опыт, то теперь предпочтение отдавалось специалистам, получившим официальное образование. То, что такое образование было доступно только белым, укрепило расовую иерархию, также ставшую руководящим принципом при планировке заводского комплекса: жилые помещения для эмигрантов и по крайней мере номинально белых сотрудников были отделены от помещений для местных рабочих.

Эта ситуация радикально отличалась от той, когда европейские плантаторы жили среди своих рабов и в какой-то степени испытывали воздействие со стороны их культуры. Даже дети, рожденные в плантационных обществах от исключительно белых пар, не могли избежать этого влияния, поскольку их растили не только матери, но и рабы – или, как на Яве, служанки из местного населения. Таким образом души детей плантаторов соединяли в себе миры рабов и их хозяев. Во всех колониях плантаторы стремились предотвратить «индигенизацию» своих детей, отправляя их в метрополию и делая это, как правило, еще до подросткового возраста. Известный плантатор и писатель XVIII века Эдвард Лонг, чья семья на протяжении поколений была тесно связана с Ямайкой, хотя сам он родился и воспитывался в Англии перед тем, как отправиться на семейную плантацию, настаивал на том, что плантаторам следует отправлять своих детей в английские школы, чтобы оградить их от дегенеративного воздействия плантационного общества – проблемы, вызывающей обеспокоенность в любой колонии^40.

Впрочем, его рассуждение было весьма умозрительным. В реальности к началу XIX века во многих колониальных обществах развилась сложная социальная структура, в которой определяющими факторами стали не только цвет кожи, но также богатство, пол и образование. В то время как белым женщинам общественные нормы или даже закон редко дозволяли жить со свободным «цветным» мужчиной, для белых мужчин вступление в межрасовые отношения довольно редко вело к социальному остракизму^41. Это было вполне логичным следствием преобладания мужчин среди европейских иммигрантов, существовавшего по крайней мере до середины XIX века в Америке, а в азиатских колониях – до наступления XX столетия. Межрасовые отношения в Бразилии, на Яве или на Пуэрто-Рико были не столь сильной преградой для продвижения по социальной лестнице, пока не становились слишком заметными. А в креольском обществе, подобном тому, что возникло на Яве, где в конце XIX века у большей части европейских жителей среди предков встречались и солдаты из Европы, и прабабушки из Азии, иначе и быть не могло^42. Предположительно, на Ямайке в XVIII столетии у 90 % белых людей, служивших на плантациях, была рабыня-любовница^43. У многих из тех, кого было принято считать белыми, в роду мог быть предок-африканец, а иногда даже несколько. Такая наследственность до определенных приделов тоже не считалась зазорной. Брайан Эдвардс отмечает, что на Ямайке в конце XVIII века те, у кого была только одна африканская прабабушка, считались равными белым людям, а те, у кого была лишь одна африканская прапрабабушка, считались белыми^44.

Для детей, рожденных от смешанных браков, дополнительные возможности открывало наследство. Женщинам оно позволяло посредством замужества «подняться» в расовой иерархии, и такое стремление существовало почти в каждом плантационном обществе. Это был практичный и вполне реальный способ социального роста, поскольку дочери богатых плантаторов, зачатые от африканских рабынь, располагали деньгами, а у мужчин, приезжавших в колонию, денег, как правило, не было, зато была белая кожа. В Бразилии Жилберту Фрейре, великий социолог, изучавший плантационное прошлое своей страны, а также пророк, предсказавший увеличение числа рас в будущем, заметил, что плантаторы относились к своим «цветным» дочерям благосклоннее, чем к сыновьям, поскольку дочерей можно было выдать замуж за «грамотеев», приплывавших из Португалии^45. Даже в Луизиане, как отмечали в 1850-х годах, встречались цветные плантаторы, вероятно, французских или испанских кровей. Богатые цветные девушки из Луизианы и других мест получали самое лучшее образование дома и даже за границей, чтобы увеличить шансы найти себе достойную пару^46.

По всему свету представители колониальной сахарной буржуазии ревностно оберегали и повышали свой статус в европейской социальной и культурной иерархии. Как правило, они на протяжении нескольких поколений копили свое богатство и даже подделывали историю своих семей, стирая из нее тот неприятный факт, что их предки были простолюдинами, а в их жилах текла кровь разных рас.

Из Европы буржуа везли домой не только предметы роскоши – от путешествий они брали все, что только могли, и расточали свое богатство не только на вульгарность, но и на высокую культуру^47. В каждом сколь-либо важном плантаторском сообществе был театр, а иногда и величественная опера, подобная той, какую построили в кубинском Сьенфуэгосе на деньги магната Терри Адана. Во время путешествия по Бразилии в начале XIX века Джон Мейв писал: «Любовь к музыке здесь свойственна всем; мало в чьем доме не раздаются звуки гитары, и у каждой уважаемой семьи есть собственное фортепьяно»48. Благодаря массовому производству пианино, изобретенного в 1826 году, а также массовой печати сонаты Бетховена, мазурки Шопена и Kinderszenen («Детские сцены») Шумана стали известны тысячам буржуазных семей во всем мире.

На протяжении большей части XIX века достойное воспитание и состоятельность по-прежнему обеспечивали доступ к культурно-обусловленной «белизне». Но времена менялись, и биологическая принадлежность к белой расе стала восприниматься как предпосылка для культурной компетентности – более того, как указывал журнал DeBow’s Review, роль белых была «надзирательной»49. В эпоху «законов Джима Кроу» на юге США догмат о «капле крови» начал заменять собой прежнюю запутанную систему, определяющую оттенки цвета кожи, служащие критериями расовой принадлежности человека. Как следствие, даже светловолосые и голубоглазые люди могли быть сочтены черными из-за своих прародителей. В своем романе «Мадам Дельфина» (Madame Delphine, 1881) Джордж Вашингтон Кэбль, великий хронист креольского Нового Орлеана, позволяет читателям в полной мере прочувствовать жестокие и трагические последствия новой системы: чтобы выдать свою белокурую дочь за богатого белого контрабандиста, Дельфине пришлось сказать, что она – не мать этой девушки^50.

Американский Юг был всего лишь крайностью общей мировой тенденции, поскольку уверенность в превосходстве белых ощущалась по всему миру и пронизывала как американский, так и европейский империализм. Но эта тенденция встречала сопротивления. Она повлекла за собой возражения, которые разделяли как антиколониальные движения, так и элиты латиноамериканских стран в Бразилии, Мексике и даже в какой-то степени в Доминиканской Республике, видевшей свой идеал в креолизации страны. Бразильский социолог Жилберту Фрейре осуждал современный капитализм как сегрегационистский и антидемократический. Он видел в нем социальную угрозу, даже более опасную, чем наследие старых плантационных обществ. Он не идеализировал плантацию, как делали это представители белой элиты американского Юга, и полностью признавал жестокость бразильских рабовладельцев. Но в то же время он восхвалял креольскую культуру, проистекавшую из плантаторских обществ^51, и тем самым утверждал идеологические установки, диаметрально противоположные инклюзивной «расовой демократии». Позиция Фрейре перекликалась с работами его современника, мексиканского интеллектуала и политика Хосе Васконселоса, писавшего о том, что в Латинскую Америку стекались люди со всего света, знаменуя будущее «космической расы»52.

«Стойкий» крестьянский сахар в Латинской Америке

Предсказав появление креольской идентичности, Фрейре и Васконселос занялись рассмотрением расцветавшего в 1930-х годах белого расизма, который, по их мнению, был неразрывно связан с империализмом и современным промышленным капитализмом. В поле их зрения попали и материальные вещи – в частности, сахар, изготовленный ремесленным способом. Неочищенный сахар (рападура) воспринимался как часть бразильской кулинарной традиции, о чем Фрейре упоминает в забавной истории, героем которой стал Франсиско де Ассис Шатобриан. Он был ярким бразильским политиком и медиамагнатом, а в конце 1950-х годов даже был направлен в качестве посла в Великобританию. На одном из официальных обедов Шатобриан распорядился подать гостям на десерт только что доставленные ананасы и рападуру^53. Должно быть, из-за того, что все это время Бразилия заимствовала европейскую моду, Шатобриан решил, что настало время принести в Европу частичку Бразилии.

По всей видимости, посол просто хотел удивить гостей экзотическим вкусом, но его поступок также отражал настроения в среде латиноамериканских интеллектуалов. Васконселос и живописец Диего Ривера – автор знаменитых настенных росписей, сочетающих в себе элементы ацтекской символики, кубизма и коммунизма, – прославляли пилончильо (мексиканский неочищенный сахар) как знак культурной неприкосновенности и независимости от США^54. Ласаро Карденас, ведущий свое происхождение от американских индейцев и занимающий пост президента Мексики с 1934 по 1940 год, пил кофе с неочищенным сахаром. Для мексиканцев, иммигрирующих в США, пилончильо был одним из элементов, позволяющим поддерживать связь с родиной. И несмотря на то что в большинстве регионов США он стоил в три раза дороже, чем промышленный свекловичный сахар, его очень любили и покупали на праздники мексиканские мигранты, в том числе и те, кто работал на свекольных полях^55.

На самых разных уровнях неочищенный сахар был одним из символов независимости Латинской Америки от господствующего североатлантического мира и олицетворял собой стойкость деревенского сахара, производимого в малых масштабах, в противостоянии с промышленными гигантами. Это стремление к независимости получило новый виток в ходе движения под названием «малое прекрасно», возникшего в 1970-х годах. Стойкость неочищенного крестьянского сахара предвещала создание современных глобальных движений, которые призывали фермеров к независимости перед лицом крупных капиталистических сельскохозяйственных предприятий. Ярким примером такого движения станет Via Campesina – мировое движение крестьян, ведущих самостоятельное хозяйство в малых и средних масштабах. Свою устойчивость к внешним воздействиям крестьянский сахар доказал всей Латинской Америке и Индии, а также Восточной Африке, где познакомились с индийским методом его изготовления благодаря индийским иммигрантам^56.

Как правило, с высоты своего положения правительство просто терпеть не могло сельский сахар: он с трудом облагался налогом и вообще не подходил для промышленного производства из-за того, что во время помола терял сахарозу. Эксперты по сахару, такие как Винн Сэйерс, в начале XX века работавший на индийской экспериментальной станции в Пусе, критиковали неочищенный сахар за экономическую невыгодность, бесполезность и устарелость^57. В то же время правительства с подозрением относились к крестьянским мельницам, поскольку те часто производили сахар или мелассу для незаконных местных перегонных заводов.

Тем не менее у сельского сахара было огромное неоспоримое преимущество: в отличие от корпоративного выращивания монокультур, он вносил значительный вклад в доходы деревни. И хотя по сравнению с технологичными заводами крестьяне извлекали из тростника довольно мало сахарозы, выигрывали они в том, что могли заниматься помолом в «мертвый» сезон – после того, как завершался сбор остального урожая, а их простые инструменты было легко чинить. Британские промышленники, занимающиеся производством сахара в Индии, уже сталкивались с сопротивлением крестьян в XIX веке, но оно по-прежнему существовало и в XX-м. Несмотря на правительственные займы, призванные модернизировать бразильскую сахарную промышленность, к 1940-м годам треть бразильского сахара производилась на маленьких мельницах. Всего их численность составляла 55 000, и большая их часть не могла изготовить более трех тонн сахара^58.

В каждой сельской области, где индийцы, испанцы, португальцы или китайцы строили свои мельницы, крестьяне продолжали производить свой собственный сахар. Гавайцы и пуэрториканцы потребляли относительно неочищенный сахар; в Доминиканской Республике изготавливали мьело (слово сбивало с толку, поскольку по-испански miel – «мед»), в Белизе – дульче, а на Филиппинах – мусковадо (на Висайских островах) или паноча (у тагалов). По всей Латинской Америке крестьяне делали сахар с самыми разными названиями: рападура, пилончильо, панела. Неочищенный пальмовый сахар был самым распространенным в малайском мире и также повсеместно встречался в Индокитае и Индии^59. В Египте крестьяне на своих дробилках тоже делали грубый сахар и мелассу, не обращая никакого внимания на гигантские промышленные проекты правителей страны – хедивов^60. Даже на Яве изготовление сахара, основанное на старых китайских способах производства, сохранилось до XX века, несмотря на постоянные попытки сахарной промышленности извести его на корню^61.

В США подсластители домашнего изготовления на основе глюкозы присутствовали в жизни селян еще с тех пор, как в 1859 году в стране впервые появилось сорго. Американский специалист по продовольственным продуктам Харви Уайли вспоминал, что в конце 1850-х годов, когда он был ребенком, меласса из сорго подавалась к обеденному столу – и что ее быстро убирали, когда приходил священник^62. Сорговый сироп продолжал использоваться как дешевый аналог сахара в то время, когда в начале XX века американскую глубинку захлестнули волны промышленного сахара и конфет. Афроамериканские активисты и такие ученые, как Уильям Дюбуа и Букер Вашингтон, порицали эту нелепую привычку к сорговому сиропу, которая во многом ограничивала экономическую независимость чернокожих работников деревни^63.

Крестьянский сахар продолжал активно распространяться в Латинской Америке и даже пережил индустриализацию национальной сахарной отрасли. Десятки тысяч маленьких мельниц-трапиче, завезенные испанцами и португальцами в XVI–XVII веках, оставались даже в странах, где преобладали большие сахарные заводы с центрифугами. В Гватемале две трети сахара изготавливали четырнадцать тысяч производителей панелы, а в 1942 году, когда производство достигло своего пика, выход продукции составлял сорок девять тысяч тонн. В Венесуэле многие фермеры также выращивали тростник на своих небольших участках, и к 1937 году каждый венесуэлец в среднем потреблял 15,6 килограмма такого неочищенного сахара, – для сравнения, аналогичный показатель сахара, произведенного на центрифуге, составлял всего лишь 7,7 килограмма. Но ни в одной стране Латинской Америки не было столько панелы, сколько в Колумбии, где в 1940-х годах тысячи трапиче производили, по некоторым оценкам, по триста тысяч тонн в год, что приравнивалось к уровню потребления в тридцать килограмм на душу населения. В это время потребление сахара в Колумбии было одним из самых высоких во всем мире^64.

Десятки тысяч трапиче – простых бегунковых мельниц, появившихся в Латинской Америке в XVI веке, – используются и сегодня. На этом снимке модернизированная версия трапиче производит и сахарный сироп, и шоколад в Монтеверде, Коста-Рика

И все же, даже если потребители готовы были платить больше, индустриализация мировой сахарной отрасли не прекращала развиваться. Иногда переезд из глубинки в города прекращал производство сельского сахара. В наши дни районы мексиканской Оахаки, где когда-то делали панелу, усеяны остатками этих мельниц^65. Похожим образом, в Пернамбуку старинные engenhos быстро исчезли после 1950-х годов, когда центральные сахарные заводы начали преобладать и объединяться в крупные сахарные конгломераты^66. Тем не менее на пороге XXI века в Латинской Америке, по некоторым оценкам, все еще работали пятьдесят тысяч трапиче, и многие из них, как и мельницы в Южной Азии, были моторизованы. По объемам производства на таких мельницах далеко вперед выходила Колумбия: там двести тысяч трапиче приносили 1,3 миллиона тонн, делая сахар-панелу невероятно важным аспектом деревенской экономики. Сегодня общее производство сельского сахара оценивается в два миллиона тонн^67.

Эволюция крестьянского сахара в Индии

В 1870-е годы бóльшую часть сахара, изготавливаемого в мире, по-прежнему составлял неочищенный сахар, который делали селяне по всему земному шару. Одна только Британская Индия (территории современного Пакистана, Индии и Бангладеш) производила в то время примерно треть от общего количества мирового сахара. Впрочем, эти огромные объемы индийского сахара не отражались в статистике, получавшей данные от промышленных сахарных синдикатов и таможен, а не из деревень. Правительство колониальной Индии могло предоставить лишь самые приблизительные цифры. Винн Сэйерс, правительственный эксперт по сахару, не видел в этом повода для тревог: в его представлении промышленный капитализм был более совершенным и, следовательно, именно за ним было будущее сахарной отрасли. Еще в конце XVIII века сахароделы из Вест-Индии высмеивали индийский сахар, считая, что он достоин только насмешек. Действительно, сельский сахар довольно часто состоял из невзрачных потемневших кусков, содержащих много растительных волокон, в то время как кхандсари – сахар, очищенный традиционным способом, – был частым гостем в британских домах до 1880-х годов, где его так любили за мелкие зерна, охотно растворяющиеся в чашечке горячего чая^68.

В своей борьбе против британских предпринимателей, стремившихся внедрить в Индии производство сахара при помощи центрифуги, индийские изготовители кхандсари – а также устаревшая барбадосская сахарная промышленность – получили неожиданную помощь от лондонских рафинировщиков. Это не осталось незамеченным британскими импортерами, которые подали петицию с требованием снять завышенные пошлины с сахара, производимого посредством центрифуги на Маврикии, в Британской Гвиане и в Индии. Британские рафинировщики, в свою очередь, ответили категорическим отказом, сопроводив его обвинениями в том, что импортеры служат лишь интересам горстки промышленников в Индии, нанося ущерб отечественным производителям сахара. В ответ на это одна из подписавших петицию компаний, Travers&Sons, возразила, что сахарное производство в Индии находится в ужасном состоянии и что этой стране, где так много тростника, все же приходится импортировать сахар с Маврикия, где его делают на центрифуге^69.

С этой петицией ознакомились индийские правительственные эксперты, абсолютно верно заметив, что компания Travers&Sons полностью игнорировала и ту роль, которую играл гур в индийской сельской экономике, и то место, которое он прочно занимал в рационе индийцев. Один из приглашенных экспертов, атташе по вопросам сельского хозяйства, в ответ на язвительные замечания компании Travers&Sons о качестве индийского сахара возразил, что к промышленному сахару все индийские потребители относятся с подозрением, поскольку при его изготовлении используется уголь из бычьих костей. Но важнее всего было то, что люди привыкли ко вкусу гура, и ничто не могло этого изменить. Атташе писал: «Смесь, известная как гур, обладает особенным привкусом, который отсутствует у сахаров, произведенных машинным способом, и прежде чем местные рынки Индии действительно смогут открыться для европейского сахарного производства, необходимо будет изменить предпочтения наиболее консервативных людей [т. е. индийцев]» 70.

Промышленный сахар не мог заменить его традиционные и полюбившиеся индийцам аналоги. На самом деле инновации в изготовлении индийских разновидностей сахара тоже происходили – в той форме, которая наилучшим образом отвечала важной роли сахара в социальной структуре индийских сельских обществ.

Прежде всего следует сказать, что производство сельского сахара начало расширяться наряду с крупными ирригационными проектами, начатыми в 1830-х и 1840-х годах в Мадрасе, в 1850-х – в Пенджабе, а в Ориссе и в районах, прилегающих к Бомбею – в 1860-х. Орошение не только сделало обширные области Индии благоприятными для сахарного тростника, но и позволило людям и животным сберечь много сил, поскольку воду на поля уже не приходилось носить из колодцев^71.

Следующим масштабным новшеством была переносная дробилка, которая заменила ступку и пестик, распространившиеся по равнинам Ганга с первой волной коммерциализации сахара в XIII–XIV веках. Самые лучшие ступки делались из камня, но по большей части они представляли собой просто куски древесины или старого древесного ствола с выдолбленным отверстием. Прежде чем дробить тростник, его рубили на мелкие куски, и это, наряду с накопившейся в ступке грязью, приводило к чрезмерному брожению. На юге Индии применяли валковые дробилки – более чистый инструмент, не вызывающий столь сильного брожения тростника и столь больших потерь сахарозы. Пенджаб, важный экспортер сахара в Афганистан и Центральную Азию, к началу XIX столетия достиг достаточно продвинутого уровня сахарного производства. Здесь использовали ту же самую мельницу, что и в Вест-Индии, состоявшую из двух горизонтально расположенных валков, которые устанавливались перпендикулярно двум другим жерновам, благодаря чему быки могли вращать всю конструкцию^72.

Все же перемалывать индийские сорта сахарного тростника, известные своей устойчивостью к вредителям, было довольно трудно. Из-за этого мельницы с деревянными валками ломались, и каждые пять лет их приходилось менять. Таким образом, наибольшая популярность сохранялась за ступкой с пестиком, остававшимися в ходу до тех пор, пока Уолтер Томсон и Джеймс Милн не нашли решение, повлекшее целую волну инноваций в изготовлении индийского сельского сахара. Томсон и Милн владели фирмой в Шахабаде (Северный Бихар), а после Индийского народного восстания 1857–1859 годов они по системе «заминдари» (владения по праву титула) получили в собственность несколько квадратных миль вырубленных джунглей, где скрывались восставшие. Их фирма, одновременно взявшая на себя роль сборщика налогов, землевладельца, торговца и обработчика сахарного тростника, была непосредственно заинтересована в производстве более качественного сахара (гура) и повышении урожайности участков индийских райотов (крестьян), которая, по самым щедрым оценкам, в лучшем случае составляла 1,5 тонны с акра^73.

Видя, с каким трудом крестьянам дается использование мельниц с деревянными валками, Томсон и Милн разработали мельницу с железными валками, которую назвали «Бехейя» – по имени своего поместья. Она позволяла получать из сахарного тростника больше сока, чем мельница-ступка, и при этом ее можно было переносить на поля. Фермеры могли владеть такими мельницами совместно или арендовать их у местных ростовщиков или заминдаров. С 1874 по 1891 год, по некоторым оценкам, в стране использовалось 250 тысяч таких мельниц, и это был ошеломительный успех. Вскоре к ним добавили третий валок, а в XX веке внедрили и двигатель, заменивший холощеных быков, которые часто были слишком слабы, чтобы вывести механизм на пик дробящей силы^74.

В начале XVIII века крупнейшим экспортером сахара в мире оставался Тайвань, но благодаря мельнице «Бехейя» Индия получила технологическое преимущество. Уильям Уикем Майерс, атташе британского консульства, тоже пытался внедрить на острове переносную железную мельницу для сахарного тростника, но все его усилия были напрасны. Местные кредиторы, в отличие от индийских, не стремились увеличивать урожайность, и в итоге после мирового сахарного кризиса 1884 года тайваньский сахарный экспорт перешел в период стагнации, несмотря на возраставший спрос на поставки в Японии. Давка, варка, обмазка глиной и отскабливание грязи со дна сточных вод – из этих процедур, принятых на Тайване, далеко не все соответствовали стандартам производства конца XIX века, но тем не менее их оказалось очень сложно заменить^75. Спустя пять лет после отчета Уикема Майерса японцы, завоевавшие Тайвань, полностью заменили местное производство передовыми заводами.

В Индии развитие производства крестьянского сахара продолжалось. Милн полагал, что абсолютно необходимо было улучшить процесс его варки. Он вспоминал, что как-то раз в одном из сараев, где делали сахар, он не увидел «почти ни одного стебля, а только куски затвердевшей патоки». Его фирма создала новый луженый варочный котел, известный как «Белль из Рохилкханда», призванный заменить глиняную посуду, которая постоянно оставалась грязной и, следовательно, мешала большей части сока кристаллизоваться. Затем, в начале XX века, в индийской глубинке появилась третья масштабная инновация – а именно переносная центрифуга, отделявшая мелассу от сахарных кристаллов. Ее устройство было заимствовано у сахароделов Британской Малайи, которые, по всей видимости, приспособили и упростили европейскую технологию. Заменив прежний способ, предполагавший использование водорослей для отделения от кристаллов мелассы, переносная центрифуга привела к значительному улучшению качества гура при умеренных затратах на производство.

Варка сахара в Пенджабе. Пакистан, 2010. По всей Южной Азии фермеры продолжают делать свой собственный сахар

Завершающим шагом стало улучшение самого сахарного тростника – и для этого Индия в 1912 году даже основала в Коимбатуре экспериментальную станцию. Культивация новых сортов была непростой задачей, поскольку использование местных сортов сахарного тростника и определенных способов его насаждения было обусловлено желанием крестьян снизить риски при выращивании. Но вскоре различные традиционные сорта сахарного тростника уступили новым сортам, обладающим более высокой урожайностью. Улучшение тростника и качества его обработки позволило удвоить количество гура, производимого с гектара, и довести его примерно до двух тонн, а в некоторых областях Индии – и до пяти тонн. Таким образом, повышение эффективности производства позволило традиционным разновидностям сахара выдержать давление со стороны индийских промышленников, которые уже начали строить сахарные заводы, вдохновившись тем, что с 1916 по 1925 год пошлины на яванский сахар резко подскочили с 5 до 25 %. Как ни странно, из трех заводов с центрифугой, построенных в 1920-х годах близ Бомбея на плоскогорье Декан, двум предстояло закрыться из-за высокого уровня конкуренции как с дешевым яванским сахаром, так и с гуром, цены на который тоже неизменно продолжали снижаться^77.

Тем временем владельцы мастерских кхандсари, очищавшие сахар традиционным способом, в 1920-х годах не только не отступили под напором промышленного массового производства, но и удвоили объемы продукции. Достичь этого удалось благодаря уместному внедрению промышленных инноваций. Пока маленькие железные дробилки распространялись по всем индийским селам и деревням, маленькие центрифуги позволили избавиться от метода, при котором глыбу неочищенного сахара накрывали водорослями и дожидались, пока с нее стечет вся меласса. Мастерские, в которых изготавливался кхандсари, всегда обладали явным преимуществом над крупными промышленными заводами, поскольку располагали сетями посредников, заключавших контракты с зажиточными крестьянами, выращивавшими для них тростник. Что касается сбора этого тростника, то здесь мастерские могли полагаться как на маргиналов-бедняков, так и на безземельных крестьян.

У владельцев цехов, производящих кхандсари, были свои люди в полях, где под их надзором в луженых варочных котлах производился намного более чистый сахар (джаггери), который можно было тут же положить в центрифугу. Конечно, модернизированный сахар-кхандсари по-прежнему стоил на 50 % дороже яванского, но вкус его был таким, к какому привыкли люди. В Индии, как и в Латинской Америке, потребители готовы были переплачивать за продукт, ставший частью их кулинарной традиции^78.

Индию с Латинской Америкой сближало еще и то, что индийский крестьянский сахар успешно вписывался в антиимпериалистический нарратив. Индийское национальное движение и сам Махатма Ганди поддерживали сельское производство, что напрямую благоприятствовало индийскому сахару, который изготавливался традиционным способом. Индийское правительство, со своей стороны, поощряло мелкомасштабное производство, предоставляя возврат налога заводам, на которых трудилось меньше пятидесяти человек^79. Конечно же, надменность белых вызвала ответную реакцию, воплощенную в отстаивании автономии и традиций местного населения, и именно поэтому не следует преувеличивать контраст между традиционной и современной сахарной промышленностью. На протяжении всей истории сахара новые технологии преодолевали культурные границы. Эти технологии охотно принимались любым обществом, если подходили его специфическим социальным и культурным установкам. В этом смысле мы не можем идеализировать традиционную промышленность, противопоставляя ее современной. Исторически мастерские, в которых изготавливали кхандсари, были частью самых ранних капиталистических предприятий, и в начале XX века, под маской традиции, они эксплуатировали еще больше работников, чем промышленные сахарные заводы, которым приходилось учитывать интересы профсоюзов. В сельской местности крестьяне, выращивавшие сахарный тростник, подпадали под такую же эксплуатацию со стороны крупных землевладельцев – заминдаров. Тем не менее изготовление гура можно было считать частичкой крестьянской автономии или даже мира, лежавшего за пределами капитализма, в котором фермеры могли решать, растить ли им тростник, делать ли им гур, а также оставлять ли его в деревне или продавать чужакам.

А вот с традиционными ремеслами индийский национализм не сочетался совершенно. Самую заметную активность в Индийском национальном конгрессе проявляли дельцы, а лидер конгресса Джавахарлал Неру мечтал догнать западные страны по уровню развития страны. Колониальные власти, напротив, инвестировали в индустриализацию меньше, чем в повышение благосостояния сел и деревень, считая его первостепенно важным для политического строя в колониях. Тем не менее промышленное производство сахара постепенно развивалось, и по мере того как урожайные сорта насаждались все чаще, многие уже предвидели, что близится перепроизводство сахарного тростника. К 1930 году этот дамоклов меч навис над 5,5 % индийского населения, угрожая забрать по крайней мере часть их дохода от выращивания сахарного тростника. Чтобы защитить процветающее производство гура и кхандсари, правительство решило остановить приток яванского сахара. В качестве дополнительной меры власти поощряли национальную сахарную промышленность – не для того, чтобы заменить традиционную отрасль, а просто пытаясь обработать тростник, которого было слишком много.

В любом случае, даже когда сахарные заводы готовы были платить за сахарный тростник столько же, сколько платили за гур, некоторые крестьяне по-прежнему предпочитали производить сахар самостоятельно, чтобы сохранить свою независимость^80. Это объясняет, почему глава компании Birla Corporation, крупнейшего производителя сахара в Индии, в конце 1950-х годов выражал недовольство тем, что на один или на несколько из семи его заводов, расположенных в штатах Бихар и Уттар-Прадеш, изобилующих сахарным тростником, поставляется недостаточно много сырья^81. Положение стало еще хуже в 1978 году, когда индийское правительство отказалось регулировать цены на сахар, которые гарантировали фермерам достойную оплату за продажу сахарного тростника. Это привело к тому, что многие фермеры снова начали делать гур для себя.

В середине 1980-х годов более половины индийского сахарного тростника по-прежнему использовалось для производства традиционного гура и немного более очищенного джаггери, в то время как крупные промышленники перерабатывали всего лишь 30–35 % сахара. В условиях низких цен на сахар, установившихся в годы, когда найти деньги на содержание и техническое обслуживание заводов было крайне трудно, а о модернизации даже не было речи, разновидности сахара, считающиеся «крестьянскими», оказались очень конкурентоспособными^82. В Пакистане в 1995 году на гур приходилась примерно треть объемов всего производимого сахара, а в Бангладеш еще совсем недавно на изготовление гура или джаггери уходило до 60 % выращиваемого в стране сахарного тростника^83. В Южной Азии традиционные сорта сахара получили дополнительную поддержку, когда белый очищенный сахар начал вызывать недоверие из-за своей потенциальной опасности для здоровья. Различные виды неочищенного сахара, богатые волокнами и питательными веществами, могли похвастать более ярким вкусом и, если верить одному из объявлений, сопровожденных ссылкой на медицинского специалиста, благотворно сказывались на здоровье: «Джаггери, богатый жизненно важными витаминами и минералами, повышает иммунитет, согревает в холод, помогает в лечении простуды и кашля, а также поддерживает температуру тела. Безусловно, этот природный подсластитель был излюбленным ингредиентом в Индии с незапамятных времен» 84.

9. Американское сахарное королевство

На протяжении большей части XIX века сахар был главным предметом импорта США, составляя 15 % от общего количества товаров, проходивших через таможни страны^1. Несмотря на то что в США хватало плодородной земли, а представители белой американской элиты до самой Гражданской войны продолжали контролировать значительную часть рабского населения, национальное производство сахарного тростника никогда не могло удовлетворить возникающий на него спрос. Естественно, выращивать тростник было возможно лишь в самых южных штатах, где было достаточно тепло. В более умеренном поясе почва часто подходила для выращивания сахарной свеклы, но в этих штатах, где земли было много, а рабочих рук – мало, не находилось места «трудоемким» злакам, поскольку им приходилось соперничать с дешевыми культурами, ввозимыми из-за границы^2. Из-за этого благодатной почвой для культивации сахара оставались только Луизиана и, в гораздо меньшей степени, Техас, где сахар выращивали англо-американцы в 1820-х годах, когда этот штат еще был частью Мексики.

Сегодня важный «сахарный пояс» представляет собой и Флорида, но на протяжении столетий ее потенциал для производства сахара оставался неиспользованным. На этой территории еще в 1565 году пытались возделывать сахарный тростник испанцы, но их усилия оказались напрасны, да и попытки британских колонистов, предпринятые в конце XVIII века, тоже ни к чему не привели^3. После того как Флорида в 1819 году вошла в состав США, вдоль ее восточного побережья появились двадцать две плантации, и некоторые из них были оснащены самыми современными дробилками и варочными котлами. Тем не менее для владельцев все закончилось трагически: в 1835 году некоторые их плантации были разорены индейцамисеминолами и маронами^4. Тем временем американские корабли в поисках сахара бороздили мировые океаны. В частности, торговцы из Салема, что в штате Массачусетс, уже вовлеченные в сахарную торговлю во всех странах Карибского бассейна, включая Кубу, Гваделупу и Маврикий, раскинули свои сети по всему миру, получая сахар с Гавайев, из Кантона (Гуанчжоу) и с Филиппин, а также из Кохинхины и Пинанга^5.

Мало кто был встревожен, когда Гражданская война в США почти разрушила сахарную отрасль Луизианы, тем самым еще сильнее отсрочив вероятность того, что сахар когда-нибудь достигнет самообеспеченности. Цены на сахар, как правило, снижались, и США, пусть даже неофициально, сохраняли контроль над большей частью поставщиков. На Гавайях сахарной отраслью управляла «Большая пятерка хоуле» (см. главу 7), сумевшая добиться свободного доступа для поставок сахара на американский рынок благодаря «Соглашению о взаимном сотрудничестве» (Reciprocity Treaty), подписанному в 1875 году. В то же время рафинировщики с Восточного побережья США покупали почти весь свой сахар в близлежащих странах Карибского бассейна, где повсеместно присутствовал американский флот.

Когда США в конце XIX века из аграрной страны превратились в промышленно развитую державу, производство на внутреннем рынке таких товаров, как неочищенный сахар, стало казаться еще менее желательным. Принятый в 1890 году тариф Мак-Кинли поддержал промышленные интересы Америки, снизив пошлины на ввоз сырьевых товаров. Это стало большой победой для американских предпринимателей, занятых рафинированием сахара и к тому времени ставших крупной политической силой, получая большую часть своего товара с устаревших карибских мельниц^6. А вот гавайские производители сахара были очень разочарованы новым тарифом, поскольку с тех пор, как «Соглашение о взаимном сотрудничестве» позволило их сахару беспошлинно проникать в Америку, их экспорт вырос в десять раз. Тариф Мак-Кинли уничтожил их преимущество над карибским неочищенным сахаром, а правительственная премия, которую тот же закон предоставлял отечественным производителям, ставила гавайцев в очевидно невыгодное положение^7. Луизианские плантаторы радостно потирали руки: они восстановили превосходство белых и нашли новые источники рабочей силы; получение субсидий обернулось для них настоящей роскошью, и в течение нескольких лет они перевели свои плантации на вакуум-аппараты.

В чем-то тариф Мак-Кинли был близок к законопроектам кобденистов, которые за сорок лет до этого подтолкнули Великобританию к открытию сахарных рубежей в Перу и на Филиппинах, а также рисовых рубежей в Бирме и Сиаме. Но, в отличие от Великобритании, США установили над своими поставщиками сахара и финансовый, и военный контроль. В 1893 году семьи хоуле разожгли на Гавайях пламя революции, стремясь низложить королеву и постараться начать процесс присоединения к США, после чего их сахар мог бы считаться американским продуктом^8. США аннексировали Гавайи в 1898 году и тогда же вступили в полномасштабную войну с Испанией. Американцы оккупировали Кубу и Пуэрто-Рико, после чего жестоко отобрали независимость Филиппин, провозглашенную после поражения испанцев. За этой колониальной экспансией последовал ряд военных интервенций в Доминиканскую Республику, на Гаити, в Никарагуа – и вновь на Кубу.

Официально США не стремились стать колониальной империей и не включали свои новые доминионы в состав государства. Лишь спустя шестьдесят лет после аннексии Гавайи формально стали одним из пятидесяти штатов, в то время как у Пуэрто-Рико до сих пор нет статуса, который бы связывал этот остров с США. Торговые отношения между США и зависимыми территориями регламентировало специально созданное для этого законодательство, которое, в свою очередь, открывало массу возможностей для лоббирования интересов различных экономических кругов, среди которых, естественно, были производители сахара. Среди товаров, которые поставляли Гавайи, свободный доступ на рынки США получил только неочищенный сахар, а пошлины для Пуэрто-Рико – по сути, колонии, против которой яростно выступали представители свеклосахарной промышленности, – были отменены только в 1901 году^9. Филиппины, предводители которых в том же году сдались солдатам США, в 1909 году обрели свободный доступ на американский рынок для всех своих сырьевых товаров. Благодаря этому экспорт филиппинского сахарного тростника, в то время находившийся в упадке, к середине 1920-х годов возрос настолько, что вышел на четвертое место в мире.

Настоящая борьба шла за статус оккупированной Кубы, обладавшей неимоверно огромным производственным потенциалом. По уже сложившейся традиции кубинская элита лелеяла мысль о присоединении к штатам, но поскольку остров, расположенный лишь в трехстах с небольшим километрах от Флориды, был крайне важным поставщиком сахара в США, против такой перспективы массово выступали американские рафинировщики и владельцы свеклосахарных заводов. Более того, трагедия Кубы – и еще десятка с лишним других карибских и латиноамериканских наций – состояла в том, что США не хотели аннексировать остров и брать его экономику под контроль.

Помимо оккупации территорий, США освоили новый стиль колониальной политики. Он заключался в контроле банковских учреждений и стал известен как «дипломатия доллара», которая, впрочем, всегда была подстрахована силой морской пехоты. Эта специфическая дипломатия была связана прежде всего не с финансированием и выделением субсидий, а с обретением контроля над умирающей банковской системой карибских наций. Кроме того, она давала возможность удерживать активы этих стран в качестве залога. Так, Доминиканская Республика, на протяжении большей части XIX века остававшаяся независимым государством, в 1893 году оказалась в сфере влияния США. Подобно Пуэрто-Рико и Египту, она тоже хотела придать своей промышленности современный характер, построив передовую сахарную отрасль – и точно так же попала в глубокую зависимость от иностранных банков, которые за долги начали конфисковать ее таможенные товары^10. В итоге страна утратила политическую независимость: восстание доминиканских партизан позволило США проникнуть еще дальше вглубь страны, и к 1916 году Доминиканская Республика была оккупирована солдатами американской морской пехоты. Соседняя с ней Республика Гаити перешла под управление американцев годом ранее.

Сахар играл ключевую роль в том, как вышеописанные территории, официально или неофициально, переходили под контроль США, к концу XIX века ставших крупнейшей страной – потребителем сахара в мире. Благодаря своим завоеваниям и аннексии Гавайев американцы, в принципе, могли получать почти весь свой сахарный тростник из стран, находившихся в их сфере влияния – в особенности с Кубы, которая в 1920 году покрывала 62 % потребностей США в сахаре^11. В то время США и зависящие от них территории производили более половины мирового объема сахара, изготовляемого при помощи центрифуги. Эрик Уильямс, автор плодотворного труда «Капитализм и рабство» (1944), даже предложил термин «Американское сахарное королевство», таким образом запечатлев то, как имперская политика США переплеталась со стремительно возраставшим спросом на сахар на американском рынке.

Впрочем, в этом королевстве царили свои раздоры. Уровень нестабильности был крайне высок, причем проблемы возникали не только из-за сопротивления зависимых испаноязычных территорий, на которых креолы не желали допускать массового ввоза дешевой рабочей силы в лице карибских африканцев на американские сахарные заводы острова, но и из-за противоречий внутри самих США. Белые националисты увидели в сахарной свекле источник дохода для белой сельской Америки и выступали против аннексии недавно завоеванных земель с их значительной долей небелого населения. Кроме того, они винили картель владельцев рафинадных заводов, получавших с этих зависимых территорий свой сахар, за то, что те ставят США на путь колониализма. Они боролись с корпоративным капитализмом и препятствовали притоку завербованных азиатских рабочих на Гавайи, в Калифорнию и, предположительно, на Кубу, а себя при этом называли защитниками белых американских поселенцев. В итоге сахар не только менял облик колониальной политики США, но и играл свою роль в дебатах, связанных с иммиграцией.

В 1897 году, когда аннексия Гавайев была уже почти решенным делом, Герберт Майрик, глашатай интересов белых американских фермеров, опубликовал трактат, к которому прилагалась карта, отобразившая, как сахар, производимый на этой тихоокеанской жемчужине способен подавить все рынки в западной половине США. Текст над картой гласил: «Станут ли фермеры Америки жертвой гавайской сахарной монополии и нью-йоркского Треста?»12 «Трестом» окрестили влиятельный консорциум владельцев американских рафинадных заводов. Многих американцев такая постановка вопроса не сильно тронула, поскольку большинство из них в те дни жили на востоке страны. Тем не менее многим, вероятно, показались справедливыми доводы Майрика, утверждавшего, что в годы упадка сельского хозяйства США следовало создать свою собственную свеклосахарную промышленность и в этом смысле импорт тростникового сахара, выращенного руками «кули», был настоящим преступлением.

Бесспорно, хотя белые националисты и выступали с критикой «Треста» и использования рабочих-кули, никаких моральных терзаний по поводу империализма они не испытывали. Фрэнсис Ньюлендс, представитель демократов в Конгрессе США, который, подобно Майрику, был сторонником свеклосахарной промышленности и идеи «превосходства белых», видел в аннексии Кубы и Гавайев самый быстрый способ покончить с притоком «грязного сахара», поставляемого чернорабочими-кули, поскольку аннексия островов автоматически расширяла на них действие «Закона об исключении китайцев», принятого в 1882 году^13. В дальнейшем этот закон действительно распространялся и на Кубу, и на Филиппины. Впоследствии азиатам закрыли и другую возможность иммигрировать на территорию США, когда в 1907 году был остановлен приток японских работников, по большей части приезжавших в штаты через Гавайи. Заручившись поддержкой Ньюлендса, владельцы свеклосахарной промышленности убедили Конгресс США не отменять пошлины на кубинский сахар, а также ограничить для американских компаний возможность приобретения земель на Пуэрто-Рико и на Филиппинах, оставив за ними лишь право покупать участки максимальной площадью в 500 акров и в 1024 гектара соответственно. Это лишало сахарные предприятия из США возможности развивать крупные плантации на Пуэрто-Рико и на Филиппинах.

Тем временем Ньюлендс в 1902 году успешно лоббировал «Закон о мелиорации земель», получивший его имя и направленный на освоение миллионов акров земли, которую после орошения предстояло передать фермерам^14. Примечательно, что в число получателей вошли и те, кто занимался выращиванием сахарной свеклы. Критики протекционизма предупреждали, что за столь благосклонное отношение к сахарной свекле американским потребителям придется заплатить высокую цену и что в подобных популистских мерах нет никакой необходимости, поскольку тропики производили сахар в более чем достаточном количестве. Они задавались вопросом, стоило ли США с учетом общей шаткости цен на сахар ввязываться с производство товара на рынке с такой высокой конкуренцией, сталкиваясь с многочисленными проблемами нехватки рабочей силы и затрат на труд. «Пусть тропики несут на своих плечах это бремя!»15 – саркастически заметил один обозреватель.

На пороге XX века сахарная политика США проистекала из двух крупных соперничающих интересов. Трест лоббировал низкие пошлины на импорт неочищенного сахара и высокие – на импорт очищенного. Как правило, его представители не поддерживали идею аннексии недавно приобретенных территорий, которая могла бы привести к беспошлинному экспорту на рынок США высококачественного сахара конкурентов. Владельцам рафинадных заводов противостояли крикливые белые националисты – они были приверженцами популистских мер, защищали американских фермеров, выращивавших сахарную свеклу, и агитировали за сохранение пошлин ради поддержки отечественных сахароваров. Стремительно возраставшее потребление сахара чуть сгладило противоречия между лагерями, один из которых выступал за «домашнюю свеклу», а другой – за «заморский тростник». Тем не менее сами конфликты никуда не исчезли, и на протяжении XX века правительство США непрестанно пыталось примирить эти высокоорганизованные круги.

Трест

В конце 1880-х годов владельцы американских сахарных заводов создали картель, который со временем стал известен среди простых людей как «Трест». Ему предстояло господствовать в американской сахарной политике на протяжении почти половины столетия. Движущей силой этого массивного сосредоточения власти было стремительное развитие технологий, связанных с сахарной отраслью, а также непрестанно снижавшиеся цены на сахар, преобразившие промышленность из тысяч ремесленных мастерских, раскиданных по множеству городов, в небольшое количество капиталоемких заводов, построенных в ограниченном количестве прямо на побережье. В этот «позолоченный век» быстрого экономического роста Нью-Йорк стал центром тяжести для сахароварения, и не случайно Трест появился именно там.

В то время как американское сахарное королевство представляло собой смешение интересов наиболее могущественных банков, таких как JP Morgan и City Bank, по сути оно оставалось тесным сообществом связанных между собой нью-йоркских буржуазных семей, которые жили по тем же династическим принципам, что и колониальная сахарная буржуазия, и обладали точно таким же классовым сознанием^16. Генри Осборн Хэвемайер, номинальный глава Треста, стал одним из самых «ярких» предводителей всей промышленной отрасли. Он происходил из прославленной династии владельцев рафинадных заводов. Дед его, немецкий кондитер, вместе с братом иммигрировал в Нью-Йорк; его отец, Фредерик Кристиан Хэвемайер, стал первым в династии владельцем ведущих рафинадных заводов, а двоюродный брат его отца, Уильям Фредерик Хэвемайер, был влиятельным банкиром и трижды был назначен на должность мэра Нью-Йорка – и, конечно же, имел свой рафинадный завод.

Производители сахарной свеклы всеми силами сопротивлялись любым попыткам владельцев американских рафинадных заводов, объединенных под общим наименованием «Трест», провести в Конгрессе закон о беспошлинном импорте кубинского неочищенного сахара. Впрочем, чем бы ни закончилось это «перетягивание каната», из кубинских фермеров, как показывает одна из карикатур 1902 года, все равно бы выжали последние соки. Слева направо: Генри Томас Окснард из «Американской свеклосахарной компании»; президент Теодор Рузвельт; кубинский фермер; Серено Пейн, лидер большинства в Палате представителей; и Генри Осборн Хэвемайер из «Треста»

В те дни, когда отец Генри учился своему ремеслу, оно по-прежнему отнимало много времени, но появление центрифуги изменило процесс рафинирования чуть ли не в мгновение ока. Поскольку цены на сахар неуклонно снижались, определяющее значение имел только масштаб его производства, и Фредерик вложил хорошие деньги в новые центрифуги для очистки сахара, заказав их в Германии, на родине предков. В 1876 году на его рафинадном заводе трудилась тысяча человек – мужчины и женщины, производившие сто миллионов фунтов сахара-рафинада в год^17. Неквалифицированной и опасной работой на этих заводах, где температура могла достигать пятидесяти градусов по Цельсию, а огромное количество материалов легко воспламенялось, сперва занимались ирландские и немецкие иммигранты, а впоследствии – поляки и литовцы.

Расцвет рафинадных заводов на Восточном побережье пришелся на 1870-е годы, когда их владельцы получили правительственные субсидии, позволившие значительно расширить экспорт сахара-рафинада. Кроме того, они извлекли существенную выгоду из низких пошлин на неочищенный сахар, поскольку ввозили все больше нерафинированной сахарной массы с карибских мельниц, зачастую давно устаревших^18. В эти годы за Фредериком Хэвемайером и его сыновьями закрепилась репутация беспринципных дельцов. От владельцев современных мельниц в Британской Гвиане они требовали делать сахар более темным, чтобы затем обманывать таможенных инспекторов, которые, по всей видимости, принимали этот сахар за низкокачественный и налагали на него более умеренную пошлину, чем на очищенный белый сахар. Кроме того, большие объемы сахара, по слухам, попадали на их завод, вообще не проходя через таможню, что было совсем несложно, поскольку многие рафинадные заводы, оснащенные по последнему слову науки и техники, находились у самой береговой линии^19.

Впрочем, эта «золотая эпоха» закончилась в 1886 году, когда США прекратили политику поощрительных правительственных премий. Эта мера была принята в ответ на яростные протесты британских владельцев рафинадных заводов, на глазах которых американский сахар все стремительнее захватывал английский рынок, и так уже пошатнувшийся от поступавшего по бросовым ценам свекловичного сахара из Германии. Теперь, когда их вновь ограничили национальным рынком, владельцы сахарных заводов на Восточном побережье США столкнулись с сокращением прибыли, что заставило их договариваться в своем кругу о введении «потолка» на производимые объемы товара. Именно в это время добилось признания третье поколение Хэвемайеров, во главе которого стоял Генри Осборн Хэвемайер. Вдохновленный успехом треста Standard Oil, одним из основателей которого был Джон Дэвисон Рокфеллер, Хэвемайер решился на амбициозный проект и объединил всех владельцев американских сахарных заводов в одну корпорацию. На самом деле, первый шаг к этому объединению сделал даже не он, а его двоюродные братья – сыновья Уильяма Хэвемайера, мэра Нью-Йорка, – и их управляющий Джон Сирлс^20. Джон Сирлс подключил Генри, а за ним потянулись и остальные предприниматели, и, как итог, в 1887 году появилась «Компания рафинадных заводов» (Sugar Refineries Company), вобравшая в себя почти всех ведущих игроков в американском сахарном мире. В их число, среди прочих, входил Эдвин Фарнсуорт Аткинс, владелец крупных плантаций на Кубе и рафинадного завода в Бостоне (см. главу 7). Другие знаменитые деятели американской сахарной отрасли, братья Окснард, продали компании свой рафинадный завод, а затем уже в Калифорнии и на Среднем Западе США начали новый амбициозный проект, связанный с сахарной свеклой.

Собрав под своим крылом семнадцать из двадцати трех американских рафинадных заводов и обеспечив себе капитал в $44 млн, новая компания была практически полностью избавлена от конкуренции, благодаря чему и стала известна как «Трест». Закрыв устаревшие заводы и тем самым устранив неиспользуемые мощности, она быстро увеличила свою чистую прибыль. Это подняло цену на очищенный сахар, что позволило Тресту, который практически стал новым монополистом, снизить цену, по которой покупался неочищенный сахар. «Американская сахароварная компания» – так официально назывался «Трест» с 1890 года – занимала шестое место среди двенадцати избранных компаний, которые в то время устанавливали индекс Доу – Джонса^21.

Трест часто действовал на грани или за гранью нарушения закона. Компания позволяла себе крупные правонарушения, от распоряжений о незаконных перевозках с участием «Компании Нью-Йоркской центральной железной дороги» до многочисленных эпизодов обмана на таможнях. Но важнейшим нарушением закона с ее стороны было несоблюдение антитрестовского законодательства США – и за это нарушение никто так и не понес наказания. Рудольф Гильфердинг, главный идеолог немецкой социал-демократии той эпохи и создатель термина Finanzkapital («финансовый капитал»), ссылался на Трест как на очевидный пример капиталистических излишеств.

Победа, в 1895 году одержанная Трестом над правительством США в суде, стала переломным моментом в американской истории бизнеса. Все случилось после того, как Трест был зарегистрирован в качестве юридического лица в Нью-Джерси – единственном штате, где такой картель мог существовать на законном основании. Федеральное правительство поспешило объявить эту регистрацию недействительной, поскольку та нарушала антитрестовский Закон Шермана, принятый в 1890 году. Верховный суд принял решение в пользу Треста, и это постановление повлекло за собой невероятно важные последствия, открыв дорогу для беспрецедентной волны слияний и объединений, которые привели к рождению так называемой «корпоративной Америки»22.

Неудивительно, что Трест нажил себе немало врагов, от кофейной компании Arbuckle Brothers до луизианских сахарных плантаторов, которые чувствовали, что их эксплуатируют, и не раз жаловались на то, что им приходится буквально платить дань. Одним из тех, кому удалось построить собственный завод и сбросить с себя иго Треста, был владелец крупнейших сахарных мельниц Луизианы Леон Годшо^23. Впрочем, самую эпичную битву Трест вел против Клауса Шпрекельса, которого мы упоминали в седьмой главе. В то время Шпрекельс, владелец рафинадных заводов в Калифорнии, контролировал половину урожая сахарного тростника на Гавайях и категорически отказывался делать свою компанию частью Треста. Хотя по своим масштабам бизнес Шпрекельса сильно уступал Тресту, его нежелание присоединяться к корпорации до последнего оставалось непоколебимым, поскольку предприятие Шпрекельса, построенное по принципу вертикальной иерархии, включало в себя и рафинадные заводы, и судоходные перевозки, и заграничные сахарные поместья. Но аппетиты Треста оправдались с лихвой, когда его представителям удалось купить у Генри Окснарда, местного конкурента Шпрекельса, калифорнийский «Американский рафинадный завод», благодаря чему они смогли продавать свой сахар по более низкой цене, чем это делал Шпрекельс. Тот, в свою очередь, нанес ответный удар, поскольку держал под контролем половину поставок гавайского сахара и имел возможность диктовать цену на большую часть прибывающего в Калифорнию неочищенного сахара^24. Понизив вслед за Трестом цену на свой очищенный сахар, он при этом поднял цену на неочищенный, поступавший с Гавайев, для чего ему потребовалось сделать лишь пару росчерков в бухгалтерских книгах. Этот маневр нанес значительный ущерб рафинадному заводу Треста в Калифорнии, которому поневоле приходилось закупать гавайский сахар Шпрекельса по высокой цене.

На восточном побережье страны Шпрекельс даже перешел в нападение: он построил в Филадельфии завод, который, как говорили, был по тем временам крупнейшим. Ко дню открытия завода делец прибыл из самого Сан-Франциско на личном поезде, и на каждой станции его, словно героя, встречали ликующие толпы: и Трест, и «бароны-разбойники» для многих были как кость в горле, в то время как Шпрекельс казался людям «темной лошадкой», которая храбро сражалась за их дело, – хотя при этом они закрывали глаза на то, что Шпрекельс был сделан из того же теста, что и Хэвемайер. К моменту смерти Шпрекельса в 1908 году, его империя оценивалась в $50 млн^25.

Со временем и Трест, и Шпрекельс поняли, что им необходимо сесть за стол переговоров и прекратить свою разорительную войну. По соглашению, подписанному 4 марта 1892 года, Трест получал 45 % филадельфийского завода, принадлежавшего противнику, а два конкурирующих калифорнийских завода – тот, которым владел Шпрекельс, и тот, что был куплен представителями Треста у Генри Окснарда, – слились и были поделены между сторонами^26. Как писал Бернли в своей истории ведущих американских промышленников, вышедшей в 1901 году, «мистер Генри Осборн Хэвемайер – король сил Востока, а мистер Клаус Шпрекельс – монарх батальонов Запада»27.

Теперь, когда вражда между сахарными гигантами утихла, Шпрекельс и Окснард совместно выступили против аннексии Гавайев, поскольку не желали, чтобы сахар с этих островов беспошлинно поступал на американский рынок. Объединив свои силы, Хэвемайер, Окснард и Шпрекельс лоббировали абсолютно протекционистский Закон о тарифах Дингли, принятый в 1897 году. Он еще сильнее поднял пошлины на очищенный сахар – помимо прочего, в ответ на массовый импорт немецкого свекловичного сахара, производители которого получали от правительства премию за экспорт. В то же время этот закон благоприятствовал ввозу в США сравнительно дешевого карибского сахара, который был жизненно необходим для рентабельности рафинадных заводов Треста и защищал национальную свеклосахарную промышленность^28.

Антагонизм свеклы и тростника в США уже канул в Лету, когда Закон о тарифах Дингли предвосхитил расширение Треста на американскую свеклосахарную промышленность, 79 % которой оказалась в его руках уже к 1907 году. По иронии судьбы, Майрик, резко осуждавший Трест, сам развязал ему руки в этой масштабной диверсификации, когда лоббировал свой протекционистский законопроект.

Сорговое помешательство

С начала Гражданской войны в США влиятельные деятели в северных штатах настоятельно требовали отказаться от тростникового сахара и найти альтернативные подсластители, более подходящие для климата умеренных широт. После того как Гражданская война разорила тростниковые поля Луизианы, федеральное правительство учредило Министерство сельского хозяйства США (USDA), которое немедленно начало проводить эксперименты со свекловичным сахаром, несмотря на сомнения в том, что эта отрасль когда-либо сможет конкурировать с импортом свекловичного сахара из Европы. Еще один злак, сорго, казалось, был намного более перспективным источником сахара. Этот ботанический «родич» сахарного тростника созревал всего за три месяца и, в отличие от последнего, прекрасно себя чувствовал в сухом и умеренном климате.

К середине XIX века плантаторы, химики и перекупщики по всему миру, от Индии до США, вступили в гонку за производство кристаллического соргового сахара. До сих пор этот злак почти не рассматривался как замена сахарному тростнику, хотя в Китае он еще с незапамятных времен был известен как подсластитель. В Европе из него пытался получить сахар лишь знаменитый ботаник Пьетро Ардуино, проводя эксперименты в своем саду неподалеку от Флоренции после того, как приобрел образец сорго в 1766 году^29. Интерес к сорго вновь пробудился в 1851 году, когда французский консул в Шанхае отправил во Францию несколько семян растения. В то же время, но совершенно независимо, Леонард Рей, плантатор, успевший пожить почти на каждом континенте мира, начал выступать в поддержку соргового сахара как в Европе, так и в США^30. После того как в 1848 году он опубликовал книгу «Практичный сахарный плантатор» (Practical Sugar Planter), Рей переехал с Малакки в Наталь, где в 1852 году череда неудач привела его к банкротству. Впрочем, он счел, что фортуна вновь ему улыбнулась, когда обнаружил, что в зулусских деревнях люди жуют сладкое имфи (так зулусы называли африканские разновидности сорго). В 1854 году он написал трактат, посвященный тому, как кристаллизовать сироп, получаемый из этого имфи. Французский перевод этого произведения помог Рею получить 2500 акров земли в Алжире от Наполеона III^31.

Однако Рей в Алжир не поехал, а вместо этого в 1856 году отправился в США, где запатентовал свой личный метод извлечения кристаллического сахара из соргового сока. Впечатленный Джеймс Генри Хаммонд, бывший губернатор Южной Каролины, предоставил ему свое поместье для проведения соответствующего эксперимента. Поначалу никакого кристаллического сахара получить так и не удалось, ведь сорговый сок по большей части состоит из глюкозы, а сахарозы в нем совсем немного^32. Однако по истечении пары недель из настоявшегося сока все-таки начали появляться кристаллы, а вместе с ними – целый шквал хвалебных публикаций, в которых сорго прославлялось как «серебряная пуля», способная избавить США и от импортируемого сахара, и от сахара, производимого в Луизиане рабским трудом. Книга Генри Стила Олкотта «Сорго и имфи» (Sorgho and Imphee, 1857), в которую вошла тематическая статья Рея, за год выдержала восемь переизданий, в одних только США, по словам Олкотта, положив начало тысячам новых экспериментов. Ни один из этих экспериментов так и не привел к получению сахарного песка, но многие фермеры были совершенно довольны и глюкозным сиропом, который удавалось извлечь из сорго. И хотя он был не так сладок, как сахар, во многих домах он отлично прижился^33.

С началом Гражданской войны в 1860 году помешательство на сорго только усилилось, и одним из первых действий недавно учрежденного Министерства сельского хозяйства США был заказ новых семян сорго из Китая. После того как Конфедерация капитулировала, восторженное отношение к этому злаку слегка утихло, но благодаря Министерству сельского хозяйства он снова обрел актуальность. За сорговый проект отвечал Харви Уайли – главный химик Министерства, которому предстояло стать важным деятелем в истории американского сахара и продовольствия. Приняв этот вызов, он начал присматриваться к диффузионной технологии (т. е. технологии высвобождения сахарозы через клеточные мембраны), желая внедрить ее не только на сорговых заводах, но и в промышленности Луизианы, ориентированной на тростниковый сахар (см. главу 7). Поскольку именно эта технология позволила европейской свеклосахарной промышленности добиться успеха, зимой 1885–1886 года Уайли посетил ряд европейских свеклосахарных заводов, чтобы своими глазами посмотреть на весь процесс производства. Хотя ему и удалось снизить затраты на производство соргового сахара, рентабельное производство по-прежнему оставалось хрустальной мечтой^34.

Свекловичный сахар

Опыты с сорговым сахаром не оправдали надежд, поэтому в Калифорнии активно пытались извлекать подсластители из всего, что попадало под руку, включая дыни. Победа осталась за свекловичным сахаром, после того как калифорнийцы с немецкими и французскими корнями смогли изучить его производство в Европе^35. Среди них был и Клаус Шпрекельс. Проведя в 1870-х годах ряд экспериментов, он расширил пределы своего сахарного царства, которое уже в следующем десятилетии вобрало в себя свекловичный сахар – эта диверсификация была частью его войны на два фронта с гавайскими плантаторами-хоуле и с американским сахарным Трестом. В 1887 году он посетил свеклосахарный завод в немецком Магдебурге, привез в Калифорнию машины и семена и построил в Уотсонвилле крупнейший в США того времени сахарный завод^36.

В том же году побывали в Европе и братья Окснард – конкуренты Шпрекельса в Калифорнии. Их отец, луизианский плантатор и сахаровар, еще накануне Гражданской войны мудро продал свои заводы и начал новый бизнес в Массачусетсе. Продав Тресту свой рафинадный завод в Бруклине, Генри Окснард и его брат направились на родину предков – во Францию. Там они приобрели французское оборудование и наняли технических специалистов для постройки свеклосахарного завода в Небраске^37. Бывшие гарвардские однокурсники Генри Окснарда уже организовали свеклосахарные заводы в Небраске и Вайоминге, а после принятия в 1890 году тарифа Мак-Кинли, братья Окснард и сами построили один завод в Небраске и еще один – в калифорнийском городе Чино^38. Как указывал Генри Хэвемайер, тариф Мак-Кинли однозначно способствовал расцвету свеклосахарной промышленности в США. Все же не стоит забывать, что этот законопроект в равной степени являлся итогом пропаганды и лоббирования, которыми занимались Ньюлендс, Майрик, Окснард и Шпрекельс^39.

Это лобби апеллировало к популярной идее, согласно которой точки производства США передвигались на запад, в то время как железные дороги и орошение предоставляли бескрайние просторы земли, открытой для сельского хозяйства, в том числе и для выращивания сахарной свеклы. Закон Кэри от 1894 года, благодаря которому частным предприятиям стало легче конструировать огромные ирригационные сооружения, ускорил развитие свеклосахарной промышленности в Юте, Мичигане и на Великих равнинах. В 1890-х годах лагеря инженеров раскинулись в долине реки Норт-Платт, пройдя через Колорадо, Вайоминг и Небраску. После масштабных переговоров о правах на воду рабочие прорывали сотни каналов и ирригационных путей, строили впечатляющие дамбы и взрывали горы. В то время это был самый крупный проект по орошению земель в США, и на его осуществление ушло двадцать лет^40.

Спустя три года после принятия Закона Кэри свеклосахарная промышленность США получила еще один импульс к развитию. Его привнес Закон Дингли от 1897 года, который ввел высокие пошлины на немецкий свекловичный сахар. В довершение всего, сахарная промышленность Кубы временно прекратила всю свою деятельность во время Войны за независимость, что, безусловно, было только на руку зародившейся свеклосахарной промышленности США. Шпрекельс предвидел новую систему тарифов и в 1896 году вновь отправился в Германию, чтобы изучить самые последние достижения в переработке сахарной свеклы, а также заказать оборудование для гигантского свеклосахарного комплекса в калифорнийской долине Салинас – при этом необходимо заметить, что половина вложенного им капитала исходила от Треста. Новый завод увеличил объем продукции Шпрекельса в восемь раз и превратил Калифорнию в ведущего национального производителя сахарной свеклы. Промышленный городок, выстроенный вокруг завода, Шпрекельс даже назвал своим именем. Тем временем братья Окснард, при поддержке нью-йоркского банковского капитала, быстро расширили свой бизнес сначала до Колорадо, а затем – до долины Ред-Ривер в Миннесоте^41.

В 1902 году, том самом, когда Закон Ньюлендса о мелиорации земель послужил толчком к развитию ирригационных проектов в засушливых областях американского запада, на сцену вышел не кто иной, как Генри Хэвемайер, заключивший довольно необычный союз с Церковью Иисуса Христа Святых последних дней. Спустя пятьдесят лет после провальной авантюры с сахарной свеклой, предпринятой в 1840-х годах (см. главу 4), мормоны снова попытались начать производство свекловичного сахара. Они стремились восстановить свои средства, сильно оскудевшие после конфискаций имущества и гонений со стороны федерального государства, причиной которых была мормонская практика многоженства, считавшаяся преступлением. Изначально лидеры мормонов хотели производить сахар из сорго, но эксперименты, проведенные в Канзасе, заставили их отказаться от этой идеи. Теперь фермеры-мормоны переключились на свеклу, осознав, что ее выращивание прекрасно вписывается в их сельскохозяйственный цикл и к тому же дает полезные побочные продукты, такие как корм для скота. Успех первого мормонского свеклосахарного завода распалил аппетиты лидеров Церкви Иисуса Христа Святых последних дней и заставил их задуматься о расширении. В поиске потенциальных партнеров они и вспомнили про Хэвемайера. Несомненно, перспектива такого партнерства вызвала тревогу у последователей мормонской церкви, которые опасались внешних аморальных влияний^42.

Хэвемайер, и без того уверенный в потенциале свеклосахарной промышленности, посчитал крайне выгодным сотрудничество с мормонской церковью, убеждавшей своих фермеров в том, что выращивание свеклы было их религиозным долгом, поскольку такая вера оказывалась лучшей гарантией непрерывных поставок. В 1902 году он по весьма щедрой цене приобрел половину акций мормонской сахарной компании, предоставив ей химикаты, машины и опыт агрономов, которые позволили мормонам построить еще два завода в Айдахо. В 1907 году три компании слились в одну, которая расширила свою деятельность на Вашингтон, Орегон и Неваду. Впрочем, союз Треста и Церкви Иисуса Христа Святых последних дней вели бизнес так, что в 1911 году Палата представителей, в которой тогда преобладали демократы, потребовала провести расследование. В итоге Чарльз Уилсон Нибли, мормон и глава «Сахарной компании Юты и Айдахо», был вынужден выкупить долю Треста. Без лишних сожалений Нибли продолжал препятствовать конкурентам из Юты и Айдахо, что позволяло ему удерживать низкие цены на свеклу и искусственно завышать цены на сахар. В конце концов его заставили сложить полномочия – причем сделали это его же фермеры, которые перестали ему подчиняться и угрожали просто раскидать по полю семена, идущие на очередной урожай, если цены на сахарную свеклу останутся на столь же неутешительном уровне^43.

Трест, Уолл-стрит и Мануэль Рионда

Когда в 1907 году умер Генри Хэвемайер, а год спустя за ним последовал и Клаус Шпрекельс Старший, границы Американского сахарного королевства были уже очерчены: оно протянулось от Тихого океана до Карибского моря, а его деятельность вбирала в себя возделывание, обработку и рафинирование сахарной свеклы и тростника. Закон Дингли (1897) открыл новые пути для развития национальной свеклосахарной промышленности, в которую очень скоро предстояло вовлечься и представителям Треста. Еще через год военная экспансия США в страны Карибского бассейна предоставила Тресту дополнительную возможность для капиталовложений в сахарную отрасль: Трест строил и покупал заводы на Кубе и на Пуэрто-Рико, приобретая там неочищенный сахар, не облагающийся высокими пошлинами; затем он импортировал этот сахар на свои рафинадные заводы на Восточном побережье США и продавал как конечный продукт на защищенном американском рынке. Американское сахарное королевство имело тесные связи с финансовыми кругами Уолл-стрит, и ему приходилось балансировать между соблюдением национальных интересов, ориентированных на свеклосахарную промышленность, и геополитическими обязательствами страны, призывающими ее открыть свой рынок для зависимых территорий, в сахарной отрасли которых все явственнее доминировал Трест.

Интересно, что первые шаги, направленные на расширение и переход к реальному производству сахара в странах Карибского бассейна, были сделаны задолго до испано-американской войны 1898 года. В 1890 году Генри Хэвемайер и его двоюродный брат Чарльз Сенф в сопровождении жен побывали на Кубе, намереваясь приобрести там землю и построить большой завод. Два года спустя этот завод начал свою деятельность как «Тринидадская сахарная компания». Гостей приветствовал Эдвин Аткинс, владелец бостонского рафинадного завода, также входившего в Трест. В седьмой главе мы уже говорили о том, что Аткинс, заметный американский сахарный плантатор, познакомил Кубу с ботаническим опытом ученых Гарварда, позволившим улучшить качество сахарного тростника. Визит Хэвемайера состоялся незадолго до заключения Договора Фостера – Кановаса (1891), приведшего к «Соглашению о взаимном сотрудничестве» между Кубой и США, которое лоббировал сам Аткинс^44.

Наследник семьи, вовлеченной в торговлю кубинским сахаром с 1838 года, Аткинс расширил свой бизнес с торговли и рафинирования до непосредственного производства сахара. Его кубинская компания Soledad Alegre с 1880-х годов забирала земли у несостоятельных должников и к 1894 году представляла собой одно из крупнейших сахарных поместий в мире, в котором пять тысяч акров отводилось под выращивание сахарного тростника. В 1920-х годах под контролем Аткинса производилось уже свыше пятисот тысяч тонн сахара, что составляло примерно восьмую часть от общего объема кубинской продукции. С 1866 года он ежегодно посещал свое поместье во время жатвы, а остальное время проводил в США как представитель экономической элиты и, к слову, входил в совет директоров компании Union Pacific Railroad наряду с Джоном Пирпонтом Морганом. Аткинс принимал участие по всех важных политических решениях Вашингтона, связанных с Кубой. Аткинс имел доступ к конгрессменам, сенаторам, министрам иностранных дел и президентам США, от которых он получал советы и консультации^45.

Смелый замысел Аткинса и Хэвемайера заключался в том, чтобы превратить значительные части Кубы в сахарные плантации – и сделать это в гораздо больших масштабах, чем Шпрекельс на Гавайях. Но на всех этих надеждах, по крайней мере временно, поставила крест разорительная война. В 1894 году провалились торговые переговоры Испании и США, вследствие чего американцы ввели ошеломительные пошлины на сахар, составившие 40 % для неочищенного и 48 % для очищенного сахара. Испания отплатила той же монетой и обложила высокими пошлинами импорт американских товаров на Кубу. Несчастья, постигшие кубинцев после этих жестких ограничений на сахар, разожгли пламя разрушительной Войны за независимость, которая продолжалась до 1898 года. В 1895 году пораженный помощник Аткинса П.М.Биль писал: «До самого моря и до холмов Тринидада разверзлась ревущая огненная бездна, – окутанный дымом ад, в котором нельзя было различить ничего, кроме тлеющих руин, бродящих среди них групп бедняков и женщин с младенцами на руках, которые искали убежища»46. Война унесла жизни двухсот тысяч кубинцев, а две трети островных плантаций были заброшены или сожжены. На восстановление кубинской сахарной промышленности потребовались бы долгие годы^47.

Когда в 1898 году американские войска заняли Кубу, сперва казалось, что для Треста это будет прекрасной возможностью продолжить свою экспансию в кубинскую сахарную промышленность. Однако Война за независимость Кубы и Закон Дингли предоставили уникальный шанс для развития американской свеклосахарной отрасли, едва успевшей появиться на свет. Теперь же промышленники, связанные со свеклосахарным производством, опасались, что американский капитал позволит конкуренту в лице кубинской промышленности восстановиться – и яростно сопротивлялись любым попыткам возобновить действие американо-кубинского «Соглашения о взаимном сотрудничестве». Одним из предводителей этого сопротивления был Генри Окснард, сахарный король, чей бизнес был связан с переработкой сахарной свеклы. В то время Трест еще не объединил свекольную и тростниковую отрасли. Конкуренцию Окснарду составили Эдвин Аткинс и Генри Хэвемайер, решившие присоединиться к Леонарду Вуду, военному губернатору Кубы с 1898 по 1901 год, в кампании за свободную торговлю с островом. Несомненно, Аткинс и Хэвемайер хотели избежать повторения торговой войны 1894 года, результатом которой стало восстание, уничтожившее большую часть кубинской сахарной промышленности. Впрочем, взаимного сотрудничества, к которому они стремились, достичь так и не удалось, и хотя кубинский сахар получил привилегированный доступ на американский рынок, новый и довольно противоречивый торговый статус Кубы, дополнившийся последовательным снижением мировых цен на сахар, поддерживал среди инвесторов подход «поживем – увидим»48.

К 1906 году Хэвемайер все же решил, что Куба достаточно безопасна и заманчива, чтобы инвестировать в нее капиталы. Инвестиции он осуществлял через Трест, а кроме того вошел в долю в «Национальной сахароварной компании» (NSRC), которую возглавляли Джеймс Хауэлл Пост и его двоюродный брат Томас Эндрюс Хауэлл. С помощью Хэвемайера «Национальная сахароварная компания» в 1906 году была реорганизована, причем значительная часть миноритарного пакета акций оказалась в руках Треста – но лишь до тех пор, пока в 1922 году не было принято антитрестовское постановление, сократившее долю Треста до 25 %. В то время «Национальная сахароварная компания» была одним из наиболее мощных игроков на Кубе, где она ежегодно производила до 450 000 тонн сахара – более 11 % от общего объема продукции страны, – а также владела заводами на Пуэрто-Рико и в Доминиканской Республике^49.

Массовые вложения американского капитала в экономику Кубы происходили в дни Первой мировой войны, когда свеклосахарная промышленность Европы была частично разрушена, а цены на сахар поднялись из-за того, что подводные лодки уничтожали торговые корабли. Сахарная промышленность острова вступила в стадию лихорадочного развития, и все еще сильнее помешались на захвате земель острова. Трест, а также такие предприятия, как National Sugar Refinery («Национальная сахароварная компания», NSR) и United Fruit Company («Объединенная фруктовая компания», UFC), за сущие гроши приобретали обширные участки кубинской земли, стремительно вырубая на них огромные площади джунглей. Крупные американские компании с большим трепетом подходили к сохранению своей независимости и, в отличие от центральных сахарных заводов, принадлежавших Кубе, сами выращивали тростник и по-прежнему объединяли завод и поле^50. К 1924 году под контролем граждан США – в число которых, возможно, входили кубинцы, сбежавшие от войны 1895–1898 годов – находилось 62,5 % сахарного производства на острове. Еще важнее то, что большая часть американских владений принадлежала Тресту, а 40 % его доли находилось в руках Аткинса и братьев Хауэлл^51.

Хотя все вышеописанные события и так прекрасно показывают, сколь массово вкладывали в Кубу свои капиталы сахаровары и банкиры, это была лишь часть еще более запутанной истории. В дни Первой мировой войны интересы кубинской колониальной буржуазии и воротил с Уолл-стрит начали пересекаться. Воплощением этой общности интересов стал крупнейший сахарный брокер и магнат, испанец Мануэль Рионда, возглавлявший фирму Czarnikow-Rionda. На Кубе это предприятие контролировало подавляющую часть международных продаж урожаев сахара.

Своими корнями фирма Czarnikow-Rionda уходила в Германию. В 1861 Юлий Цезарь Чарников, уроженец Пруссии, получил признание как сахарный брокер и лондонский партнер дома Шрёдеров. Шрёдеры, большая семья торговцев, происходили из Гамбурга, где еще два поколения тому назад они сколотили состояние на торговле сахаром. Именно они стали важнейшими инвесторами в железнодорожную систему Кубы (см. главу 5)52. Именно с их дозволения Чарников первым импортировал на лондонский рынок сахарную свеклу, а также сахар с Явы и из Египта. Позже он также сумел занять ведущие позиции в продаже вест-индийского сахара. Примерно две трети его объема, прежде поставляемых на рынки Великобритании, он перенаправил в США^53. В 1891 году, когда США и Куба заключили недолговечное «Соглашение о взаимном сотрудничестве», Чарников открыл офис в Нью-Йорке и в полной мере оправдал возложенные на него ожидания, став, по всей вероятности, крупнейшим сахарным брокером в мире.

В 1897 году к нью-йоркской фирме Чарникова присоединился Мануэль Рионда. Он родился в Испании, но также имел родственные связи в среде кубинских сахарных торговцев. После смерти Чарникова в 1909 году нью-йоркский офис был реорганизован и переименован в Czarnikow-Rionda, а Мануэль Рионда стал президентом компании. Пять лет спустя его фирма продавала 40 % кубинского сахара^54. Семья Рионды приобрела несколько сахарных заводов на Кубе, а также завод по производству целлюлозы из тростниковой багассы и завод по производству древесных плит. Кроме того, она договаривалась с мельниками о кредитах и выплате страховки, а также занималась поставками джутовых мешков и техники. Эта семья была вовлечена почти во все аспекты кубинского сахарного бизнеса.

Превратившись к тому времени в настоящего сахарного магната и установив превосходные связи с финансовой аристократией Нью-Йорка, Мануэль Рионда воспользовался дефицитом сахара в военные годы и совершил очень удачный ход, основав в 1915 году «Кубинскую корпорацию тростникового сахара», которая выкупила семнадцать сахарных заводов на Кубе. В совет директоров компании он пригласил Горация Хэвемайера и Клауса Августа Шпрекельса-младшего, а также заручился поддержкой банков с Уолл-стрит, в особенности банка Джона Моргана. Дерзость и инициативность Рионды позволила Уолл-стрит занять центральное положение в производстве сахара на Кубе. Эта роль становилась все более важной с 1914 года, когда неочищенный сахар был добавлен на Нью-Йоркскую фондовую биржу в ответ на прекращение обмена и торговли по срочным сделкам с Лондоном и Гамбургом. Фьючерсная торговля предусматривала предварительную закупку товаров по фиксированной цене, снижая для производителей и торговцев риск резкого подъема или падения цен, которые в 1846 и 1884 годах сеяли панику в сахарном мире^55.

С точки зрения Кубы инициатива Рионды, отдавшая Уолл-стрит столь большую долю кубинского сахарного производства, выглядела настоящей авантюрой и могла закончиться продажей производства американским капиталистам. Рионда в свою очередь отстаивал позиции Уолл-стрит, видя в них средство, позволяющее создать необходимый эффект масштаба и увеличить стойкость кубинской сахарной промышленности на суровом международном рынке. Для мирового сахарного брокера уровня Рионды было совершенно естественно объединиться с финансовой аристократией в рамках чисто деловых отношений. Он действовал так же, как и его партнер Чарников, решивший сменить Лондон на Нью-Йорк, когда последний стал мировым финансовым центром. Семья Рионда не попадала ни в одну национальную категорию, если не считать того, что у них были испанские паспорта^56. Впрочем, подвело их в итоге не отсутствие верности нации, а сложность управления столь громоздким конгломератом сахарных заводов. Когда нехватка сахара, характерная для мировых рынков в дни первой мировой войны и после нее, в 1921 году внезапно обернулась его излишком, «Кубинская корпорация тростникового сахара», принадлежавшая Рионде, понесла серьезный ущерб и в определенной степени оказалась в руках банкиров. По сути, после 1921 года, который оказался поистине разорительным, американские банки получили контроль над испано-кубинской банковской системой: они финансировали почти две трети мельничного производства, а также управляли всеми источниками кредитования для мельниц, при этом сохраняя главенство и во многих других отраслях кубинской экономики^57.

Завоевания в странах Карибского бассейна

Никогда в своей истории Куба не была связана с США теснее, чем в середине 1920-х годов. Своим процветанием Куба по большей части была обязана соседству с потребительским рынком США – столь же большим, как вместе взятые рынки Соединенного Королевства, Франции, Бельгии, Нидерландов и Германии. По сути, в расчете на душу населения американцы потребляли вдвое больше сахара, чем европейцы. Кроме того, благодаря массовой иммиграции из Испании и естественному росту населения численность жителей Кубы увеличилось с 1,6 млн в 1899 году до почти 4 млн в 1930-м. В «Кубинской книге» (Book of Cuba, 1925) остров описывался как самая богатая в Латинской Америке страна, за исключением разве что Аргентины. Смертность была низкой, грамотность – высокой, телефонная система – передовой; на острове действовал международный аэропорт, а на улицах было больше автомобилей, чем в любой другой латиноамериканской стране^58.

Наряду с Трестом и его компаньоном, «Национальной сахароварной компанией», к Кубе присматривались и другие переработчики тростника и тростникового сахара. С конца XIX века отрасли производства напитков, конфет и шоколада находились на стадии взрывного роста – и сахар составлял значительную часть себестоимости этих продуктов. Это вдохновило кубинцев производить сахар самостоятельно, чтобы защититься от колебаний на рынке и обойти ценовые махинации, на которые вполне был способен Трест. Одним из первопроходцев, объединивших всю цепочку производства начиная с тростникового поля и заканчивая плиткой шоколада, был промышленник Милтон Херши. Он родился в Филадельфии, американской «конфетной столице», где в 1851 году первые ротационные паровые котлы произвели революцию в трудоемком процессе производства конфет. Если до середины XIX века ремесленные конфетные мастерские производили в лучшем случае несколько килограмм в день, то новые заводы извергали тонны конфет за неделю^59.

Херши принадлежал к тому легендарному типу предпринимателей, о которых было принято говорить, что они сделали себя сами. Прежде чем взойти на вершину и стать звездой промышленности, он еще ребенком познал, что такое голод, и пережил ряд неудач. Первый большой успех пришел к Херши, когда он сумел верно высчитать необходимое для производства сладостей количество коровьего молока, и таким образом сделать карамель менее липкой, а шоколад – более сладким. Этими достоинствами сладости Херши славятся и по сей день^60. К 1912 году его фабрика занимала площадь в восемнадцать акров. Поскольку сахара она покупала много, Херши задумался, как обойти Трест и «Национальную сахароварную компанию». Этот вопрос встал ребром в дни Первой мировой войны, когда мировая нехватка сахара грозила подорвать его бизнес. В 1916 году Херши приобрел гасиенду на Кубе, основал там огромный центральный сахарный завод и, в качестве долговечного наследия, построил железную дорогу из Матансаса в Гавану, чтобы доставлять по ней сахар в порт. Часть года он проживал на Кубе, которая все отчетливей превращалась в «райский остров» для американских миллионеров – в том числе и для друга Херши, Генри Форда, который рассматривал варианты производства этанола для своих машин из сахарного тростника, произраставшего на острове. Поскольку сахар предназначался для его собственного завода, Херши предпочитал рафинировать его сразу на Кубе. Сахар он загружал не в джутовые мешки, а в специальные рельсовые тележки, на которых груз везли в порт, оттуда – в Филадельфию, и лишь затем – на завод^61. Но даже Херши не мог избежать полного падения цен на сахар в 1921 году, вынудившую его передать большую часть своих владений на Кубе и в Пенсильвании «Национальному городскому банку Нью-Йорка» (National City Bank of New York). Впрочем, Херши вернул контроль над своим заложенным бизнесом в «Ревущие двадцатые» – золотые времена для сладостей, напитков и мороженого^62.

Американские сахаровары в лице таких промышленников, как Херши, и таких брокеров, как Рионда, вывели Уолл-стрит в авангард карибской экспансии. Конечно, назвать это положение дел совершенно новым было бы неправильно, поскольку связи между Уолл-стрит и ключевыми фигурами в американских сахарных корпорациях еще за много лет до этого были очень прочны. В какой-то степени они были частью тех же семейных сообществ, которые составляли буржуазию Нью-Йорка. На пороге XX века и Джеймс Хауэлл Пост, и Генри Хэвемайер входили в совет директоров компании City Bank (тот самый «Национальный городской банк»), а сын Хавемайера, Гораций – в совет директоров фирмы New York Banker’s Trust, которую контролировал Джон Морган^63. Но после Первой мировой войны банки напрямую вовлеклись в финансирование сахарной промышленности карибских стран. Например, компания City Bank щедро финансировала сахарные заводы и понесла серьезные убытки вслед за падением цен на сахар в 1921 году. Банк завладел четвертью кубинских мельниц, в том числе большей частью имущества, принадлежавшего Херши, и списал с его счетов, на которых было $60 млн, $25 млн в виде непогашенных ссуд. И пусть даже он превратил эти огромные сахарные владения в «Общую сахарную компанию» (General Sugar Company), прибыли она не принесла^64.

Тем временем американское правительство тоже содействовало интересам Уолл-стрит, позволяя банкам открывать филиалы во всех странах Карибского бассейна и Центральной Америки. Компании City Bank, J.P.Morgan и Chase открыли свои отделения на Кубе, Пуэрто-Рико, Гаити, в Доминикане и ряде центральноамериканских государств, а поскольку национальной финансовой инфраструктуры в этих странах еще не возникло, американские филиалы, по сути, играли роль центральных банков. При этом их политика была направлена на то, чтобы вытеснить с Гаити и испанских Карибских островов представителей европейских финансовых кругов. Правительство США, в свою очередь, использовало местные отделение банков для финансового контроля над этими странами, успевшими накопить внушительный внешний долг. Кроме того, присутствие банков позволяло избежать случаев, когда европейские страны-кредиторы отправляли к берегам стран-должников канонерские лодки, как поступили, к примеру, с Венесуэлой, не выполнившей свои обязательства по выплатам^65.

С 1910-х годов Пуэрто-Рико оказалось под влиянием той же самой сахарной олигархии Уолл-стрит, что в свое время и Куба, сахарный экспорт которой возрос с сорока тысяч тонн в 1899 году до более чем миллиона тонн в 1929-м. Если говорить о процентном соотношении, то в промежутке между 1911 и 1940 годами сахар составил 60 % кубинского экспорта, а 60 % от этого объема в 1920-х годах принадлежало четверке крупных американских компаний, руководящие посты в которых занимали Джеймс Хауэлл Пост, Гораций Хэвемайер и связанные с ними банки Уолл-стрит^66. Все же эти конгломераты не смогли полностью уничтожить местную сахарную буржуазию: старинные плантаторские династии по-прежнему извлекали огромную выгоду, выращивая сахарный тростник для заводов, принадлежавших американцам, с которых кубинский сахар мог беспошлинно поступать на рынок США. Мелкие и средние землевладельцы, часто объединенные семейными связями, порой создавали ассоциации, чтобы улучшить качество урожая и вести переговоры с заводами^67. Они доставляли свой тростник американским корпорациям, которым не позволялось приобретать во владение свыше пятисот акров земли, хотя они массово уклонялись от соблюдения этого ограничения, на что правительство Пуэрто-Рико и американский Конгресс закрывали глаза^68.

Тем не менее на Пуэрто-Рико просто не хватало места, чтобы растить тростник, поэтому крупные американские корпорации создавали тростниковые фермы в Доминиканской Республике, располагавшейся всего лишь в восьмидесяти километрах, и оттуда тростник уже поставлялся на заводы Пуэрто-Рико. В Доминиканской Республике было много земли, а в соседнем Гаити – много рабочей силы. Дешевый тростник из Доминиканской Республики беспошлинно попадал на американский рынок через центральные сахарные заводы Пуэрто-Рико, благодаря чему этот бизнес становился невероятно выгодным для Треста. Превращение Доминиканской Республики в тростниковую ферму для пуэрториканских заводов, принадлежавших Тресту и его филиалам, приводило к отнятию земли у местных крестьян. В ответ крестьяне начали партизанскую войну, в результате которой правительство Доминиканской Республики утратило контроль над восточной частью страны. Должно быть, захват повстанцами поместья «Романа» – им владела «Южная пуэрториканская сахарная компания», в совет директоров которой входил Гораций Хэвемайер, – приблизил оккупацию страны американскими морпехами в мае 1916 года. С тех пор Трест и «Национальная сахароварная компания», при поддержке Уолл-стрит, расширяли сферу своих интересов. Они уже не ограничивались разведением тростника, вместо этого начав строить в Доминиканской Республике сахарные заводы^69.

На следующем этапе истории Американского сахарного королевства владельцы рафинадных заводов с Восточного побережья США получили полный контроль над всей цепочкой производства сахара. Интересы сахарных промышленников и банкиров стали неразрывны, чему во многом поспособствовал Уолл-стрит, распространивший свое финансовое влияние на бóльшую часть испаноязычных стран Карибского бассейна. В этой истории новые сахарные рубежи возникали вопреки основанным на обычае земельным правам, что приводило к жестоким столкновениям с местным сельским населением. Когда Шпрекельс в 1876 году взял в аренду обширный участок общинной земли, его действия уже расценивались как прямой захват, но его действия не шли ни в какое сравнение с тем, как американские сахарные плантации, расползавшиеся все дальше, нарушали земельные права сорок лет спустя. Более того, в ХХ веке эти нарушения не раз приводили к войне.

В Доминиканской Республике замещение многих мелких фермерских хозяйств сахарными плантациями еще с 1890-х годов приводило к частым восстаниям, в частности к непрерывной партизанской войне против американских морпехов^70. На востоке Кубы в 1912 году подняли восстание афрокубинцы, пришедшие в города, чтобы уничтожить муниципальные архивы, в которых было задокументировано, а следовательно, и наделено законной силой, их выселение с их собственной земли. Для защиты сахарных заводов была призвана армия США, в то время как кубинские солдаты беспощадно сгоняли местное население в концентрационные лагеря, убивая тех, кто отказывался от интернирования или не был интернирован вовремя. По большей части жертвами были те, кто вообще не принимал участие ни в насилии, ни в вандализме^71. В дальнейшем именно среди кубинских крестьян, по-прежнему боровшихся против захвата их земель в 1950-х годах, Кастро предстояло обрести опору в своей партизанской войне, которая в итоге привела его к власти^72.

Террор Американского сахарного королевства распространился за пределы стран Карибского бассейна. В 1908 году администрация США подготовила почву для расширения сахарной промышленности на филиппинском острове Негрос: они подавили сопротивление местного предводителя Папы Исио, который возглавил крестьянскую войну против сахарных заводов, отнимавших у местных жителей землю для выращивания продовольственных культур^73. В то же время оккупация Никарагуа, продлившаяся с 1909 по 1933 год, позволила Штатам поглотить тысячи акров земли в муниципалитете Чичигальпа и организовать на них производство сахара, призванное утолить поразительно возросший спрос на сахар в США в дни Первой мировой войны. В 1926 году в Никарагуа началось полномасштабное восстание, в ходе которого огромный завод «Сан-Антонио» был разрушен, а его перегонные установки – сожжены^74.

Одно из самых дерзких присвоений земли произошло, когда Хорас (Гораций) Хэвемайер построил завод на филиппинском острове Миндоро, в поместье, занимавшем 22 тысячи гектаров. Хэвемайер купил этот огромный участок у правительства, которое в рамках политики по перераспределению крупных бесхозных землевладений среди безземельных крестьян изгнало с этой земли ее законных владельцев – представителей католического монашеского ордена францисканцев. Это несоблюдение земельной реформы, равно как и нарушение закона, по которому американским инвесторам не позволялось приобретать больше 1024 гектаров земли, было осуждено в Вашингтоне как «продажа Филиппин с аукциона», но никто так и не предпринял никаких мер^75. США сами стали колониальной державой – просто они не желали это признавать.

Флорида, национальный поставщик сахара

Ненасытный спрос американских потребителей заставлял расчищать огромные участки земли и растить на них сахарный тростник или сахарную свеклу. Ради этого отбирали землю у крестьян, уничтожали леса, взрывали горы. В конце концов американские производители сахара начали прямую атаку на знаменитые флоридские болота Эверглейдс. В ходе своей популистской кампании против притока «грязного сахара», произведенного рабочими-кули, Майрик уже упоминал, что субтропические болота могут превратиться в национальный южный центр производства, который, наряду с другим центром на Среднем Западе, позволил бы США обеспечивать себя сахаром самостоятельно^76. К Майрику присоединился Харви Уайли, опубликовавший доклад о блестящих успехах, к которым потенциально могло привести выращивание сахарного тростника на болотах Флориды. Спустя пятьдесят лет после трагической гибели многообещающей сахарной промышленности на восточном побережье Флориды, на полуостров завезли экскаваторы, чтобы обратить заболоченные территории в плодородную почву для тростника. Тем временем консорциум инвесторов с севера США, которых объединил Хэмилтон Дисстон, начал осушение обширного участка в девять миллионов акров к северу от Эверглейдс, полностью игнорируя права исконных жителей региона^77.

Строительство во Флориде первого завода, оснащенного самой современной техникой, началось в 1888 году. Однако тем, кто решился на эту новаторскую инициативу, пришлось столкнуться с огромным количеством экологических и климатических препятствий, от жуков-точильщиков, уничтожающих стебли, до ранних заморозков. В 1895 году мелиоративный проект Дисстона, сильно отдающий мегаломанией, провалился, а через год умер и сам Дисстон – говорили, что он покончил с собой. В 1900 году его завод был демонтирован, а техника распродана^78.

В начале 1920-х годов производство сахара во Флориде все еще казалось настолько нереалистичным, что Мануэль Рионда, кубинский сахарный король, не допускал и мысли, что с этой стороны его бизнес может столкнуться с какой-либо конкуренцией^79. Возможно, ему пришлось изменить свое мнение, когда несколько лет спустя новая крупная фирма, «Южная сахарная компания Дальберга» (Dahlberg’s Southern Sugar Company), приобрела 130 000 акров вдоль южного берега озера Окичоби. Ее владелец Бор Дальберг не был связан с сахарной отраслью напрямую, но владел компанией Calotex, производившей изоляционный материал из багассы. Он вкладывал свои капиталы в лучшие, самые передовые методы производства, и даже доставил во Флориду сахарный тростник POJ 2778 – после того, как его привез в Америку нидерландский ученый Эммер Брандес, приехавший из Пасуруана, города на Яве, работать в Министерстве сельского хозяйства США. В попытках справиться с нехваткой рабочей силы Дальберг, как прирожденный промышленник, попросил компанию Allis-Chambers, знаменитого производителя оранжевых тракторов из Висконсина, сконструировать на основе новейшей жатки Фолькинера, запатентованной в Австралии, четырнадцать комбайнов для уборки сахарного тростника. Это был смелый шаг, поскольку в техническом плане машины, которые заказывал Дальберг, оставались лишь прототипами (опытными образцами) и спустя несколько лет, с приходом Великой депрессии и падением цен, были убраны на консервацию. В то время «Южная сахарная компания Дальберга» сменила владельца: им стал Чарльз Мотт, вице-президент корпорации General Motors^80.

Наряду с предприятиями сахарным тростником пытались заниматься и местные фермеры, надеясь извлечь выгоду из нехватки сахара в дни Первой мировой войны. Фрэнк Хайзер привлек фермеров к выращиванию сахарного тростника для его «Феллсмирской сахарной компании» (Fellsmere Sugar Company), но в 1917 году предприятие погубили проблемы с дренажной системой. Накануне Великой депрессии Хайзер предпринял еще одну попытку, вложив остатки своих сбережений в пару полуразрушенных заводов и проржавевшую технику, привезенную из Луизианы и с Кубы^81. Пережив морозную зиму 1934 года, погубившую значительную часть тростника, Хайзер привлек новые инвестиции и построил рафинадный завод, с которого два года спустя начали выходить первые мешки, набитые флоридскими сахарными кристаллами.

Еще четверть века производство сахара во Флориде шло с огромным трудом, встречая препятствия в виде болезней растений, плохой погоды и хронической нехватки рабочих рук. Звездный час Флориды настал, когда в 1959 году к власти на Кубе пришли революционеры Кастро. Теперь, когда экспорт кубинского сахара в США прекратился, объем площадей, отведенных во Флориде под сахарный тростник, возрос в пять раз за пять лет, и на пороге XXI века флоридский сахар обеспечивал 20 % от спроса в США^82.

Американским сахарным королевством правила избранная группа торговцев и владельцев рафинировочных заводов, представители которой часто были связаны между собой посредством браков. Эта группа все сильнее переплеталась с Уолл-стрит и, в какой-то степени, с производителями конфет и напитков. Со временем она вовлеклась и в колониальную политику: установила контакты с местными правителями, начала отбирать землю у крестьян, уклоняться от налогов и жестоко эксплуатировать работников. Нашествие сахарных королей на Эверглейдс стало апофеозом и синтезом всей истории американского сахарного королевства: на сахарном рубеже Флориды слились воедино американский популизм, финансовый капитал, захват земель, разрушение экологии и колониальная политика буржуазных кругов. После Кубинской революции 1959 года во Флориду перебралась почти вся семья Рионда, равно как и многие другие представители кубинской сахарной элиты. В то время главой семьи был Альфонсо Фанхуль Эстрада, племянник легендарного Мануэля Рионды, женой которого стала Лилиан Роза Гомес-Мена: этот брак породнил две богатейшие семьи кубинских сахарных магнатов. Во Флориде Альфонсо Фанхуль начал возрождать свой бизнес почти с нуля на четырех тысячах акров в Пахоки: «На барже они доставили по частям три маленькие сахарные мельницы из Луизианы и вновь собрали их на мельнице Оцеолы»83. Не прошло и двух лет, как их сахарный бизнес вновь шел полным ходом. В наши дни ключевую роль в оживленной сахарной промышленности Флориды играют два сына Алонсо Фанхуля и внучатые племянники Мануэля Рионды, а холдинговая компания Фанхуль выступает стратегическим партнером «Флоридского кооператива производителей сахарного тростника», входящего в состав крупнейшего мирового производителя сахара, «Американской сахароварной компании» (American Sugar Refining, сокращенно ASR).

10. Расцвет протекционизма

Чтобы разобраться в одной из главных причин чрезмерного потребления сахара в наши дни, необходимо вновь обратиться к сахарному кризису 1884 года, который погубил сотни сахарных заводов по всему миру. Этот кризис стал итогом постоянных нарушений в деятельности мирового сахарного рынка, вызванных, в частности, революционным ростом производства европейской сахарной свеклы. При этом важно понять, что сахарная свекла ни в коем случае не могла составить тростнику конкуренцию в мировых масштабах. Стремительный рост ее популярности обеспечили европейские фермеры, которые массово перешли с пшеницы на свеклу, когда Европу захлестнул поток дешевых злаков из Америки. Во второй половине XIX века объемы сахарной свеклы, производимой в Европе, возросли с неутешительных двухсот тысяч тонн до пяти миллионов. Доля свекловичного сахара, которая в 1870 году составляла чуть больше трети от мирового объема всего сахара, производимого на центрифуге, увеличилась до 60 % в последние годы XIX столетия^1. К тому времени европейский экспорт достиг таких огромных объемов, что заполонил собой весь мировой сахарный рынок. Крупнейшие европейские державы, производившие свекловичный сахар, содействовали мировому перепроизводству, когда обложили налогами отечественных потребителей сахара, чтобы финансировать его экспорт при помощи субсидий. Эту «премиальную гонку» возглавляла Германия: из 1,7 млн тонн, которые она произвела в 1898 году, лишь семьсот тысяч было направлено на внутренний рынок^2.

Перепроизводство было следствием не только сейсмических сдвигов мировых сельскохозяйственных рынков и национального протекционизма, но и научного прогресса в свеклосахарной отрасли, подобного тому, что еще раньше произошел в выращивании сахарного тростника. На протяжении XIX века Германия опередила Францию как ботанический и технологический центр культивации и производства сахарной свеклы. В самой Германии этим занимались в первую очередь в окрестностях Магдебурга (современная Саксония-Ангальт), где производилось до 65 % всего немецкого сахара^3. Здесь неустанно работал Маттиас Раббетге-младший, сын основателя сахарного завода в Кляйн-Ванцлебене, стремившийся улучшить качество корнеплодов свеклы и повысить содержание в них сахарозы. Именно благодаря его стараниям родился новый сорт свеклы, «Оригинальная Кляйн-Ванцлебенская» (Original Kleinwanzlebener), семена которой в дальнейшем покрыли треть свекольных полей всего мира. Компания, основанная Раббетге, сегодня известна как KWS. Это четвертый по величине мировой производитель семян, деятельность которого охватывает семьдесят стран^4. В последнем десятилетии XIX века и в первом десятилетии XX-го важные фигуры сахарного мира проходили обучение на сахарном заводе в Кляйн-Ванцлебене, а также на других заводах в окрестностях Магдебурга. Клаус Шпрекельс, сахарный король американского Запада, Уолтер Максвелл, глава станций в Луизиане, на Гавайях и в Квинсленде, и Сэмюэль Корнелис ван Мушенбрук, инициатор создания экспериментальной станции в яванском Пасуруане, изучали новые способы производства на примере немецкой свеклосахарной промышленности^5.

Сахарный завод в Кляйн-Ванцлебене, Германия, 1923. Основанный семьей Раббетге, производителями свекловичного сахара, Кляйн-Ванцлебенский концерн получил мировое признание как создатель улучшенных семян сахарной свеклы

В преддверии Брюссельской конференции (1902)

Еще в 1860-х годах стремительное развитие свеклосахарной отрасли на европейском континенте встревожило владельцев английских рафинадных заводов. Как правило, они не сильно задумывались о том, откуда происходил сахар – по крайней мере до тех пор, пока он оставался низкокачественным. Но со свекловичным сахаром, поступавшим в Англию уже в очищенном виде, все обстояло совсем иначе. В 1864 году по настоянию рафинадных заводов правительство Великобритании призвало крупных европейских производителей сахара встретиться в Париже, чтобы согласовать их деятельность в Европе, а также договориться о поддерживающих премиях и сдерживающих пошлинах, которые могли бы покончить с перепроизводством. Конференция ни к чему не привела, равно как и три последующие попытки. Ситуация продолжала ухудшаться и, наконец, в 1884 году обернулась мировым сахарным кризисом. Четыре года спустя, в 1888 году, на конференции в Брюсселе Великобритания, Германия, Нидерланды, Россия, Испания и Италия снова попытались взять перепроизводство под контроль – и снова потерпели неудачу. Заметно было отсутствие США, которые в то время строили свое сахарное королевство.

Цель Брюссельской конференции 1888 года состояла в том, чтобы отменить налоговые льготы на экспорт сахара, неприятно искажавшие работу рынка. Один из обозревателей той эпохи отмечал: «Каждый домовладелец [в Великобритании] получает хороший сахар за полцены от той, что платят в странах, где этот сахар производится»6. Неудивительно, что немецкая обрабатывающая промышленность с крайним недовольством относилась к тому, сколь дорого ей обходилась государственная система поддерживающих премий. Правительство Великобритании, в свою очередь, тоже начинало беспокоиться о растущей зависимости страны от нескольких иностранных производителей. Например, Уильям Эварт Гладстон, выдающийся британский политик-либерал, писал, что государства перешли от защиты своих рынков к причинению вреда промышленности других народов посредством «скрытых субсидий»7. Маркиз Солсбери, премьер-министр Великобритании, отмечал: «Иностранное правительство путем простого давления могло искусственно удешевить производственный аспект и сделать судебное преследование отрасли в этом отношении совершенно невозможным делом»8. Несомненно, правительство Великобритании было убеждено в необходимости взять демпинг под контроль, и Брюссельская конференция 1888 года закончилась подписанием соответственного соглашения. Впрочем, оно так и не было утверждено в британском парламенте, поскольку ему сопротивлялись и сторонники экономического либерализма, и производители кондитерских изделий, чьи интересы явно не совпадали с интересами владельцев рафинадных заводов^9.

Тем временем мировой сахарный рынок изменился еще сильнее. Франция поравнялась с Германией в объемах производства сахарной свеклы после того, как в 1885 году переняла у последней систему экспортных премий. По большей части эти премии выдавались за счет французских налогоплательщиков и вызывали с их стороны сильное недовольство, поскольку по своей эффективности французская система уступала немецкой.

После принятия этой системы объем французского производства к 1900 году увеличился в четыре раза, а экспорт сахара, в качестве побочного эффекта, был перенаправлен с Французских Антильских островов на рафинадные заводы американского Треста. Поощрительные премии также увеличили объемы производства в Австро-Венгрии и на Украине^10. Повышение расходов на экспортные премии приходилось компенсировать, облагая налогами сахар на внутреннем рынке, что, в свою очередь, создавало порочный круг возросшего производства за счет потребления и еще сильнее содействовало практике демпинга.

Возможно, кто-то склонен думать, что глобализация ведет к открытости рынков. Хотя конец XIX века был временем интенсивной глобализации, сахарный рынок пошел против течения: именно в это время на нем началась цепная реакция протекционистских мер. С 1880-х годов установление пошлин на импорт сахара и выдача премий (субсидий) в европейских державах больше напоминали войну, которая уже перешла на другой берег Атлантики и затронула даже США. Если в 1886 году Великобритания заставила США прекратить продажу очищенного сахара на английском рынке по низким ценам, то в середине 1890-х годов уже на американский рынок хлынула продаваемая по дешевке немецкая сахарная свекла. Нельзя сказать, что у такой торговой политики Германии не было никаких предпосылок: стране пришлось на это пойти, когда Трест Хэвемайера убедил правительство США поднять пошлины на импорт сахара^11. Но, как утверждал Юлий Цезарь Чарников, ведущий сахарный брокер того времени, у производителей немецкого сахара был и другой, тайный, план: подорвать и уничтожить вест-индийскую сахарную промышленность, поставлявшую свой товар на тот же рынок, что и Германия^12.

Ответ США на немецкий демпинг принял форму Закона Дингли (1897). Этот закон в мгновение ока уничтожил рынок, на который шла четверть экспортного немецкого сахара, а также, как мы отмечали в девятой главе, повлек за собой невероятный расцвет свеклосахарных заводов, принадлежавших братьям Окснардам, Клаусу Шпрекельсу и мормонам^13. Закон имел и широкие международные последствия, поскольку европейские производители сахара начали искать новые точки сбыта и в итоге обратили внимание на рынки Азии. Затраты на освоение этих рынков были сравнительно невелики, поскольку европейский белый очищенный сахар не портился в процессе долгой транспортировки, а у пароходов, которые часто приходили в Азию пустыми, чтобы запасаться там тропическими товарами, были огромные трюмы. В итоге и в Индии, и в юго-восточном Китае у местных разновидностей сахара появился опасный соперник: «субсидируемый» свекловичный сахар.

Индия представляла для Британской империи первостепенный интерес, и Лондон уделял самое пристальное внимание отчетам о продаже в этой колонии свекловичного сахара по бросовым ценам – в отличие от докладов о менее актуальной Вест-Индии. Узнав о том, что белый сахар поставляют в Индию из Триеста и Гамбурга, Великобритания незамедлительно вмешалась. Джозеф Чемберлен, министр по делам колоний, поддержал идею нового вице-короля Индии, лорда Керзона, состоящую в том, чтобы обложить «субсидируемый» сахар, поступающий в Карачи, Бомбей и Калькутту, компенсирующими пошлинами. Интересно, что когда европейский свекловичный сахар начали продавать на индийском рынке по бросовым ценам, лорд Керзон получил рекомендацию не оставлять без поддержки оживленную и модернизированную отрасль производства гура – ключевой компонент индийской сельской экономики, ставшей фундаментом колониального порядка. В начале 1899 года Керзон добился утверждения закона о компенсирующих пошлинах в законодательном совете Индии. В этом ему помог Чемберлен – защитник интересов империи в индийском правительстве, сумевший ловко переиграть преобладающее в нем кобденистское большинство^14.

Конечно же, этот шаг не остановил мировую тарифную войну – за ним последовали новые «премиальные циклы» от Германии и Австро-Венгрии, на которые, как и ожидалось, Великобритания ответила введением новых пошлин. В 1901 году она стала играть еще жестче, на этот раз угрожая полностью уравнять пошлины с экспортными премиями. Это заставило страны – экспортеры свеклы подписать Брюссельскую конвенцию (1902), прервавшую порочный круг предоставления экспортных субсидий на свекловичный сахар и следующих за ними ответных мер. Вскоре доля свекловичного сахара на мировом рынке значительно сократилась: с 62 % в 1897 году она упала до примерно 50 % накануне Первой мировой войны. Это историческое достижение^15 имело и другое важное последствие: теперь за исполнением решений Брюссельской конвенции следил новый Международный совет по сахару. Именно этот совет стал новой моделью стабилизации мировых рынков, применяемой на протяжении большей части XX столетия. Наибольшую известность он получил благодаря тому, что в 1950 году вдохновил французского премьер-министра Робера Шумана на создание Европейского объединения угля и стали, успешная реализация которого послужила основой для создания современного Евросоюза^16.

Долговечное наследие Брюссельской конвенции состояло в том, что она усилила непрерывное дробление мирового сахарного рынка. Во-первых, Европа по-прежнему почти не допускала на свои рынки тростниковый сахар, стремясь защитить свой свекловичный сахар, который был более дорогим^17. Во-вторых, в декабре 1902 года, спустя десять месяцев после подписания Брюссельской конвенции, США ратифицировали «Соглашение о взаимном сотрудничестве» с Кубой, направленное на то, чтобы снизить зависимость американского рынка от вест-индийского сахара – и это соглашение оправдало возложенные на него надежды. США верно предвидели, что с американских рафинадных заводов вест-индийский сахар будет перенаправлен на британские^18. Великобритания уже задумывалась над тем, не стоит ли ограничиться покупкой сахара только в своих колониях, и сожалела о том, что не договорилась о льготном таможенном режиме для товаров, импортируемых из ее жестоко пострадавших вест-индийских владений. Сожаление стало еще сильнее, когда англичане поняли, что Брюссельская конвенция сделала рынок намного более непостоянным. В 1911 году на внутреннем рынке Великобритании цены на сахар резко подскочили на 80 %. Теперь возможность самостоятельно обеспечивать себя сахаром стала для Британии не только экономической потребностью, но и моральным долгом, поскольку Вест-Индия отправляла солдат сражаться в Первой мировой войне. Эту солидарность, проявленную внутри империи, можно было вознаградить посредством сахарной торговой политики^19.

Еще одним следствием продажи свекловичного сахара по демпинговым ценам стало то, что и европейские свеклосахарные заводы, и их национальная сахарная торговля замкнулись в своем континенте, превратив Европу в крупный национальный сахарный рынок. Еще до принятия Брюссельской конвенции дешевый импорт свекловичного сахара привел к резкому росту его потребления в США и Великобритании, в то время как в странах, экспортирующих свекловичный сахар, потребление ограничивалось при помощи налогов на сахар^20. С 1902 года потребление сахара во Франции и Германии стремительно увеличилось, поскольку с появлением демпинговых продаж необходимость в сахарных налогах отпала и они были отменены. В то же время влиятельные круги свеклосахарных промышленников, чьи интересы представляла, среди прочих, «Немецкая сахарная ассоциация», лоббировали введение дополнительных правительственных мер, призванных увеличить потребление сахара в стране. Например, промышленники убедили немецкое министерство обороны утвердить «ежедневное включение сахара в рацион новобранцев для принятия вместе с утренним кофе»21.

Успех Брюссельской конвенции сыграл весьма показательную роль для международного регулирования сахарной торговли, но она не остановила разделение сахарного мира на континентальную Европу, стремившуюся продать как можно больше продукции своей свеклосахарной отрасли, Американское сахарное королевство и зарождающуюся сахарную отрасль Британской империи. В пределах своих защищенных владений сахаропромышленники успешно лоббировали в правительстве нужные им законы, тем самым укрепляя свое положение на внутреннем рынке и поощряя потребление сахара.

В ранние годы XX века последствия этого мироустройства – в том числе пагубный эффект, связанный с искусственным увеличением потребления сахара – еще не успели проявить себя в полной мере, но в долгосрочной перспективе им предстояло укрепить доминирование глобального Севера в сахарном мире.

Брюссельская конвенция остановила приток свекловичного сахара на азиатские рынки, что позволило яванским сахарным заводам стать крупнейшим промышленным комплексом в Юго-Восточной Азии. Кроме того, она помогла кубинской сахарной промышленности оправиться от послевоенной разрухи. Тем не менее сахарные заводы Явы так и не были допущены на европейские рынки, а статусу Кубы как крупнейшего экспортера сахара препятствовали интересы американских промышленников, занятых получением и очисткой сахара из сахарной свеклы. Хотя тростник можно было производить с меньшими издержками, чем свеклу, его растили на территориях, не имеющих политического влияния, способного гарантировать справедливую конкуренцию. На протяжении всего XX столетия эта суровая реальность оставалась неизменной.

Тем не менее в 1908 году Ява обеспечила своему высококачественному сахару доступ на азиатский рынок, на который в 1924 году поступало свыше половины объема ее продукции^22. Помимо Японии, потреблявшей довольно значительные объемы сахара, экспортный яванский сахар проник на необъятный и быстро развивающийся рынок Индии, в которой производство белого сахара на центрифуге пока еще лишь зарождалось. Вполне можно было бы ожидать, что на новом рынке яванские сахарные заводы столкнутся с серьезными проблемами: в Индии ходили слухи, что на этих заводах используют уголь из бычьих костей, хотя эта практика осталась в далеком прошлом. Но, по всей видимости, низких цен на сахар, ввозимый из-за границы, было достаточно для того, чтобы индийские розничные торговцы, пекари и изготовители лимонада отбросили свои тревоги, связанные с костяным углем, и начали смешивать импортируемый сахар с индийским^23. Очевидно, что когда в Индии начало усиливаться национально-освободительное движение свадеши, было совершенно неуместно призывать к замене «традиционного» продукта на иностранный. Чтобы сделать яванский сахар более похожим на «родной», его сперва измельчали в порошок, потом поливали клейкой водой, придавая ему более привычный «домашний» вид, а затем продавали в розницу, о чем сообщал представитель яванских производителей сахара, в 1931 году посетивший цех в Карачи. Этот представитель приехал в Индию по приглашению фирмы Kian Gwan, второго крупнейшего яванского экспортера, отделения которого находились по всей Азии и в том числе в Карачи и Бомбее^24. Несмотря на то что руководство яванской сахарной промышленности принадлежало к расовому меньшинству, во многих отношениях европейские предприятия представляли собой комплекс, совершенно неотличимый от азиатских.

Столкновение сахарных гигантов

Брюссельской конвенции предстояло стать базовой моделью для регулирования мирового сахарного рынка вплоть до 1970-х годов, но сам миропорядок, в котором она родилась, не пережил Первой мировой войны. Великобритания вышла из конвенции в 1913 году, вернув себе право облагать сахар, поступающий из ее колоний, льготными тарифами. От практически полной зависимости от иностранного сахара, доля которого на британском рынке доходила до 90 %, страна перешла на имперское самообеспечение^25. Когда Первая мировая война наконец завершилась, европейская свеклосахарная промышленность восстановилась и вновь начала расти^26, вследствие чего быстрое расширение яванских и особенно кубинских производственных мощностей привело к структурному перепроизводству.

Новым заметным производителем сахара стала Чехословакия, и в частности Словакия, ее восточная часть. Эта страна была наделена почвой, идеально подходящей для выращивания сахарной свеклы, а также обилием поташа, который активно применялся для удобрения. Сахарная свекла прекрасно вписывалась в годовой сельскохозяйственный календарь Чехословакии, поскольку ее сбор не пересекался с более ранним сбором других культур, таких как картофель. Наличие низкооплачиваемой рабочей силы в этой густонаселенной и бедной сельской стране, а также доступность быков компенсировали относительно низкий уровень механизации на полях. Выращивание сахарной свеклы проходило при поддержке высокотехнологичного промышленного комплекса, и все вовлеченные в процесс землепашцы, производители и владельцы рафинадных заводов, работавшие под эгидой правительства, вместе составляли «сахарный синдикат». Эта система опиралась на экспериментальные станции, а также на значительную перерабатывающую отрасль, производящую шоколад, конфеты и крепкие спиртные напитки. Наконец, такие побочные продукты производства, как меласса и свекловичный жом, представляли собой ценный корм для скота^27.

Тем временем европейская сахарная промышленность увеличила свою эффективность и рентабельность благодаря концентрации бизнеса, вертикальной интеграции (в которой сочетались переработка и рафинирование), диверсификации на побочные продукты и расширению на Восточную и Южную Европу. Наиболее впечатляющим примером стали свеклосахарные заводы в южной Германии, которые в 1926 году объединились в «Южнонемецкую сахарную компанию» (Südzucker AG). Прошло четыре года, и бóльшая часть акций компании, как ни странно, уже не принадлежала немцам. Ими владел итальянский промышленный химик Иларио Монтези, сын железнодорожного служащего, занявший ведущее положение в итало-бельгийском консорциуме. Монтези заручился поддержкой рафинадного завода, принадлежащего фирме Tirlemontoise – крупнейшей и одной из старейших бельгийских промышленных предприятий подобного рода, которая также владела рафинадными заводами в Нидерландах. Поскольку производство сахара в Бельгии и Нидерландах подпадало под действие ограничений, наложенных Брюссельской конвенцией, компания начала строить свеклосахарные заводы на севере Италии, в Румынии и Болгарии – то есть в странах, на которые действие конвенции не распространялось. В то же время потребление сахара в них было низким, но постепенно росло. В 1927 году Монтези выкупил долю своих бельгийских партнеров и начал приобретать акции компании Südzucker AG, а к 1930 году в его владении уже находилось 82,5 % ценных бумаг этого сахарного гиганта – возможно, самого крупного предприятия в Германии^28.

Избыток сахара переполнял открытый сахарный рынок, который заметно сократился и к концу 1920-х годов составлял всего лишь 25 % от мирового производства^29. Между главными мировыми экспортерами – Кубой, Явой и европейскими странами, производившими свекловичный сахар, – назревала жестокая битва. Казалось, что лучшие карты были на руках у Явы: она могла производить сахар, затрачивая всего £10 на тонну, и при этом обеспечивала огромный азиатский рынок, который к тому же продолжал расти. В то же время Кубе приходилось продавать сахар по £11,5 за тонну, а европейские свеклосахарные заводы не могли опуститься ниже £16^30.

Однако производители на глобальном Юге подчинялись своим колониальным властям, а колониальные державы всегда поддерживали своих национальных производителей – и именно об этом яванские производители сахара почему-то забыли. Отчасти именно они несли ответственность за нарастание конфликта, поскольку отказались идти на компромисс: вместо того чтобы взглянуть правде в глаза и признать, что Ява и Куба находятся по одну сторону баррикад, они увидели в Кубе противника и сочли, что в случае тотальной «сахарной войны» смогут воспользоваться ее уязвимостью^31.

Между тем Херардо Мачадо, новый избранный президент Кубы, уже столкнулся с массовыми беспорядками, которые начали вспыхивать среди рабочих после снижения экспортных доходов, и жестоко их подавлял. При этом Мачадо был националистом и с презрением относился к поправке Платта, предоставившей США право налагать вето на кубинскую внешнюю политику. Мачадо не имел личных интересов в сахарной отрасли и понимал, что экономику острова нужно диверсифицировать. В 1926 году, вскоре после вступления в должность, он решил сократить производство сахара на Кубе на 10 %, хотя эта мера влекла за собой высокий риск волнений среди рабочих и colonos – кубинских фермеров, поставлявших на заводы сахарный тростник^32. Первая цель сокращения состояла в том, чтобы вновь сделать производство сахара рентабельным; вторая – в том, чтобы защитить colonos от поражения в состязании с крупными сахарными плантациями, которые принадлежали США и могли производить сахар с меньшей себестоимостью; а третья – в том, чтобы освободить землю и ресурсы для других товаров и тем самым снизить зависимость Кубы от сахара. У этих мер, по крайней мере по мнению кубинских националистов, было и дополнительное достоинство: они ограничивали приток работников-иммигрантов из стран Карибского бассейна.

Мачадо прекрасно видел, как Куба страдает от суровых последствий исчезновения лесов, вырубленных в угоду сахарной промышленности. Сахарное изобилие, возникшее в дни Первой мировой войны, оказалось губительным для оставшихся кубинских лесов. На восточной оконечности острова тростник сажали прямо посреди недавно срубленных деревьев, поскольку заводы уже не беспокоились о том, чтобы их куда-то убрать. Если в 1815 году кубинские джунгли все еще покрывали 80 % острова, то к 1926 году их доля сократилась до 20 %. Кроме того, в дни Второй мировой войны резко уменьшилось выпадение осадков, отчего потребовалось строить обширные оросительные системы. Сегодня 78 % пахотной земли на этом острове, когда-то столь плодородном, пребывает в одном из двух состояний: плохом или очень плохом. В 1926 году, когда Мачадо подписал «Закон о защите лесов», чтобы сберечь хотя бы лес, покрывающий нагорья, ситуация зашла уже слишком далеко – ничто не могло спасти Кубу от экологической катастрофы^33.

Чтобы достичь своих целей, Мачадо пришлось позвать за стол переговоров других крупных экспортеров, а именно европейских производителей свекловичного сахара и руководство яванских сахарных заводов. Европейские производители свекловичного сахара в начале 1927 года объединились в «Международную конфедерацию европейских производителей сахарной свеклы» (Confédération Internationale des Betteraviers Européens [CIBE]) – влиятельную организацию, которая существует и по сей день^34. В своих взглядах на экономику они сходились с такими представителями кубинской сахарной элиты, как Мануэль Рионда, о котором мы уже говорили в девятой главе. Европейские производители сахарной свеклы главным образом хотели удержать свои рынки закрытыми для тростникового сахара, а Куба стремилась сохранить льготный доступ на рынок США. Обе стороны, таким образом, предпочитали свободной конкуренции систему квот, призванную уравновесить мировой сахарный рынок^35. Яванские производители сахара по-прежнему рассматривали возможность расширения на азиатские рынки, считая их своими. С их точки зрения проблемы кубинской сахарной промышленности должна была решать Уолл-стрит, имевшая в ней значительную долю капитала. Тем временем, как и ожидалось, Мачадо почувствовал, что волнения среди рабочих становятся все более яростными, а поддержка со стороны colonos ослабевает. Теперь уже просто для того, чтобы выжить, режим должен был добиться соглашения о всестороннем сокращении мирового сахарного экспорта, призванного остановить падение цен на сахар.

В 1927 году, по поручению Мачадо, влиятельный кубинский предприниматель Мигель Тарафа – друг семьи Рионда – отправился в Европу, чтобы попытаться склонить к переговорам трех крупнейших мировых производителей сахара: Чехословакию, Яву и Кубу. По дороге Тарафа изучил статью «Проект по воссозданию Брюссельской конвенции 1902 года», автором которой был Принсен-Герлигс, знаменитый нидерландский эксперт по сахару. Но возрождение Брюссельской конвенции оказалось еще более сложной задачей, чем та, какую поставил себе Тарафа: в 1902 году уступки делались для правительств тех стран, в которых возделывали сахарную свеклу, а сами эти страны обладали диверсифицированной промышленной экономикой, в которой сахарная свекла была лишь одним из многих экономических интересов. Тарафе же предстояло убедить яванских производителей сахара – влиятельную силу в Голландских Индиях – пойти на уступки и не получить почти ничего взамен. Поэтому сперва он встретился в Париже с производителями сахарной свеклы из Польши, Чехословакии и Германии и провел переговоры, на которых те выразили желание заключить соглашение^36. Заручившись их поддержкой, Тарафа направился в Амстердам, где его приняли трое представителей «Объединения яванских сахаропромышленников» и прямо сказали, что об уменьшении площади, отводимой на Яве под сахарный тростник в 1929 году, не может быть и речи. В том же году Тарафа предпринял вторую попытку, и хотя ему удалось добиться того, что Куба, Германия, Чехословакия и Польша действительно заключили договор о сокращении производства, одобрения яванских производителей он снова не получил, а это значило, что сделка не имеет большого значения^37.

Тем временем в США главой Белого дома был избран Герберт Гувер. Еще раньше, в ходе предвыборной кампании, он обещал стоять на страже интересов американских фермеров, и когда в 1929 году резко упал курс акций на Нью-Йоркской бирже, Гувер получил серьезный повод для принятия жестких протекционистских мер, воплотившихся в Законе Смута – Хоули о пошлине (1930). Этот закон поднимал пошлины на импорт товаров, среди которых оказался и сахар. Закон был подписан президентом несмотря на то, что тысячи экономистов умоляли его этого не делать, и на то, что в личных беседах с доведенным до отчаяния Генри Фордом и не менее встревоженным Джоном Морганом он сам согласился с тем, что закон был весьма вредным и глупым.

Кубинское правительство, для которого нараставший в США протекционизм и непримиримость «Объединения яванских сахаропромышленников» были подобны молоту и наковальне, попыталось выйти на китайский рынок. Шанхайские газеты писали о том, что в их городе планируется создание совместного кубино-китайского рафинадного завода, для строительства которого Куба обязалась предоставить часть капитала и технологическую базу. Для деловых кругов в США было мрачным предзнаменованием то, что Куба уже не хотела оставлять китайский рынок яванским производителям сахара. Яванские заводы, по большей части принадлежавшие семьям и располагавшие огромным финансовым состоянием, заявили о том, что начнут войну, если Куба попытается создать свой собственный азиатский рынок^38.

На протяжении 1929 года яванские производители сахара оставались равнодушными к мольбам кубинцев о компромиссе, полагаясь на свои растущие рынки в Китае и Индии, а также на то, что им удалось еще сильнее сократить затраты на производство и фрахт. Они всеми силами старались не допустить Кубу на азиатские рынки, что, как оказалось, было большой ошибкой. В ответ на попытки кубинцев выйти на рынки Азии яванцы отгружали большие объемы сахара «на западе от Суэца». Этот шаг сильно ударил по ним самим: значительная часть продаваемого сахара возвращалась обратно в Британскую Индию и Китай, где его продавали по нормальным ценам наравне с яванским сахаром, еще раньше доставленным в местные торговые дома. Появление сахара, «сброшенного» рынком, привело в ярость яванских импортеров и владельцев рафинадных заводов. В июле 1929 года Британская Индия подала по этому поводу официальную жалобу на встрече Экономической организации Лиги Наций, созванной в Женеве для обсуждения проблем, возникших на мировом сахарном рынке^39.

Пока яванские сахаропромышленники наживали себе врагов на Кубе и в Индии, друзей у них не было ни в Европе, ни в США. Европейские промышленники, вовлеченные в выращивание и переработку сахарной свеклы, ясно изъявили свое намерение произвести передел сахарного рынка. Принсен-Герлигс столкнулся с этим в Женеве, когда, как уполномоченный делегат от яванских сахароваров, сошелся в поединке с Эрихом Раббетге, представлявшим интересы немецких и европейских производителей сахарной свеклы. Эрих Раббетге, наследник семьи, создавшей новую, «Оригинальную Кляйн-Ванцлебенскую» свеклу, теперь произраставшую на трети полей всего мира, решительно занял сторону европейского протекционизма.

Как и в Германии, свеклосахарная промышленность США на протяжении 1920-х годов все более успешно защищала свои интересы в борьбе с импортом тростникового сахара. Единственная причина, по которой производство сахарной свеклы не возобладало в США, заключалась в том, что такой поворот событий серьезно навредил бы интересам финансовых капиталистов Уолл-стрит, вовлеченных в сахарную промышленность стран Карибского бассейна. Эти финансисты вовремя взяли дело в свои руки и обратились к Томасу Чадборну, юристу Уолл-стрит, с просьбой продумать проект переустройства кубинской сахарной промышленности. Чадборн был истинным представителем неразрывно слитых финансово-промышленных кругов Американского сахарного королевства и заметным акционером американских капиталовложений на Кубе. С другой стороны, он был дальновидным дельцом и искренне тревожился, видя состояние мировой экономической системы. Он выражал серьезные сомнения в целесообразности карательных военных репараций, наложенных на Германию по итогам Парижской мирной конференции, прошедшей в 1919–1920 годах, а во время Великой депрессии даже признавал, что капитализм проходит испытание на прочность^40.

Чадборн созвал совещание по вопросам, связанным с интересами Уолл-стрит и кубинским сахаром, на котором удалось достичь джентльменского соглашения как с американскими производителями свекловичного сахара, так и с производителями тростникового сахара на Пуэрто-Рико, в Луизиане и даже на Филиппинах. Стороны договорились сохранять объемы производства соразмерно с ростом потребления сахара в США. Имея на руках этот договор о стабилизации рынка, Чадборн уверенно начал переговоры с европейскими производителями сахарной свеклы и яванскими сахароварами^41. В тот момент цены на сахар были на таком уровне, что даже яванская промышленность несла убытки. Тем не менее яванские сахаровары не спешили принимать Чадборна с распростертыми объятиями. Они были вполне уверены в своей силе, поскольку знали, что производят сахар по самой низкой цене, обеспечивая себе огромный – и продолжающий расти – азиатский рынок. Все это побуждало яванцев занять довольно твердую позицию в переговорах с Уолл-стрит.

Яванские сахаровары ожидали, что финансирующие их нидерландские банки не уступят давлению США и не позволят Чадборну приехать в Амстердам. Но он прибыл в город довольно быстро – и этот знак ясно давал понять, что банкиры открыты к переговорам. После нескольких сессий руководители Нидерландского торгового общества объявили, что приняли решение ограничить возделывание сахара на Яве начиная с 1932 года – с чем яванским сахароварам, конечно же, пришлось смириться^42. Заручившись поддержкой голландцев, Чадборн направился в Брюссель, чтобы убедить европейских производителей свекловичного сахара снизить объемы продукции. Самым несговорчивым партнером оказалась Германия, но Чадборн справился с этой проблемой во время личного визита в Берлин. К концу февраля 1931 года он выполнил свою миссию: крупные экспортеры сахара добровольно решили ограничить свое производство. План Чадборна был в ускоренном порядке наделен законной силой в Международном совете по сахару (ISC), собранном в Гааге. Казалось, Брюссельская конвенция возродилась из пепла, словно феникс.

Чадборн добился впечатляющих успехов, но даже их не хватило, чтобы унять бурю, разразившуюся на мировом сахарном рынке в начале 1930-х годов. Куба все так же боялась американских производителей свекловичного сахара, а Ява, как мы еще увидим, неизбежно теряла индийский рынок, поскольку новые сорта сахарного тростника позволили Индии распрощаться с необходимостью импорта. Более того, Индийский национальный конгресс взял на себя ответственность за экономическую политику страны. Он не питал особых симпатий к яванскому сахарному комплексу – колониальному и, как уже поняли индийцы, расистскому. В конце 1920-х годов яванские заводы отказались допускать на свою территорию индийских менеджеров-стажеров по невысказанной, но очевидной причине: этот шаг привел бы к «размытию» расового разделения в сахарных поместьях. Местные отделения Индийского национального конгресса уже настоятельно рекомендовали торговцам отказаться от покупки яванского сахара. Впрочем, подобный бойкот уже не требовался: в 1931 году жалобы, вызванные демпинговой политикой яванских сахароваров, были в качестве доказательств предъявлены в индийском Совете по установлению ставок таможенных пошлин (Indian Tariff Board), и в 1932 году индийское правительство повысило пошлины на импорт рафинированного сахара на 25 % – до уровня запретительного тарифа. После этого яванские сахаропромышленники окончательно и бесповоротно утратили доступ на индийский рынок^43.

Беда не приходит одна, в чем и предстояло убедиться яванским сахароварам: от Явы отдалилась Япония, развив собственную сахарную промышленность на Тайване. Японцы перестроили прежнюю китайскую модель – производство сахара на тысячах деревянных валковых мельниц – в промышленный «сахарный пояс», и крестьяне поставляли сахарный тростник на сорок восемь заводов. К 1929 году на острове была полноценная сахарная отрасль, ежегодно производившая 745 тысяч метрических тонн сахара – объемы, которые не только обеспечивали весь японский рынок, но и начинали теснить из Китая яванский сахар^44. За Японией последовала и третья крупная неудача: китайская правящая партия Гоминьдан наложила на сахар, поступающий с Явы и Тайваня, высокие пошлины в 50 %45.

На Кубе положение было не лучше – ее тоже охватило отчаяние. Финансисты с Уолл-стрит, пытаясь восстановить доходность, стремились сократить кубинское производство до 2,3 млн тонн, что составляло меньше половины от объемов прежнего уровня. Устав от железной хватки банкиров с Уолл-стрит, кубинские colonos – главная опора режима Мачадо – подняли восстание и потребовали снятия квоты. Один хорошо осведомленный обозреватель на Яве сообщал: «Мистер Мачадо больше не может сокращать урожай, поскольку у него нет денег, а на Кубе царят повальный голод и нищета. Чтобы получить деньги, которые позволили бы людям выжить и остановили бы их постоянные восстания, кубинцы должны делать сахар»46.

План Чадборна требовалось немедленно пересмотреть – только так можно было предотвратить его неминуемый крах и полное разрушение двух крупнейших промышленных комплексов мира, производивших тростниковый сахар. Сначала пришлось вести новые переговоры о переделе американского рынка, чтобы непременно впустить на него Кубу. Затем – преодолеть недоверие, возникшее с течением времени между Явой и Кубой. Чадборн взялся за дело, уверенный в том, что единственный способ остановить разорительную волну протекционизма – это установить справедливое ценообразование, которое неизменно должно было повлечь за собой ограничение производства. Второй план, на котором в конце марта 1932 года стороны и сошлись после долгих и запутанных переговоров, предполагал выделение крупным производителям сахара фиксированные квоты на экспорт.

Яве от этого легче не стало: если раньше она имела уникальную возможность продавать свой сахар по 2 цента за фунт, то в соответствии с новыми условиями соглашения производителям запрещалось торговать сахаром по цене ниже 2,5 центов за фунт. Международная конфедерация европейских производителей сахарной свеклы и американское сахарное королевство пустили яванскую сахарную промышленность под откос^47. В то же время она никак не могла найти новые рынки за пределами Азии, которая во всем, что касалось сахара, становилась все более самодостаточной.

Огромные объемы сахара, полученные после переработки урожая 1931 года, застряли на складах яванских портовых городов; яванские заводы один за другим были законсервированы или демонтированы, а европейских работников увольняли тысячами; восточный выступ Явы, некогда привлекавший неимущих из Центральной Явы и с соседнего острова Мадура, погрузился в голод и нищету; некогда гордые яванские сахаровары бессильно наблюдали за тем, как их заводы продаются в Индию, а их склады пламенеют в пожарах, поглощающих сахар, который уже нельзя было продавать из-за соглашения Чадборна. К 1935 году производство на Яве сократилось до пятисот тысяч тонн – это была шестая часть от уровня 1930 года^48. Местные жители, многие из которых получали дополнительный доход в сахарной отрасли, страдали неизмеримо, но, как и ожидалось, не восстали.

На Кубе, как многие и предсказывали, все случилось с точностью до наоборот: общественные волнения, последовавшие за ограничением производства, завершились революцией, и президент Мачадо, некогда демократически избранный политик, а теперь бесстыдно продажный правитель с замашками диктатора, лишился власти, за которую отчаянно держался на протяжении долгих лет. Справедливости ради нужно сказать, что свой политический капитал он во многом направил на то, чтобы установить «потолок» производства кубинского сахара и тем самым диверсифицировать экономику страны, укрепить положение кубинских производителей в противостоянии с американскими банками и помочь кубинским фермерам, переживавшим трудные времена. Он пал жертвой мировых сахарных войн, которые отчаянно старался утихомирить. Его место занял университетский профессор Рамон Грау Сан-Мартин, пришедший к власти после переворота. Но спустя всего сто дней его отстранил от власти полковник Рубен Фульхенсио Батиста-и-Сальдивар, который оставался самым влиятельным политиком Кубы вплоть до 1959 года, когда его сверг Фидель Кастро.

Тем временем Франклин Рузвельт, новый президент США, в полной мере осознал, что удерживать столь значительную часть кубинского экспорта вдали от рынка США совершенно неразумно. И хотя он не испытывал особых симпатий к кубинским сахароварам, считая, что вся их промышленность чрезмерно капитализирована и находится в рабстве у Уолл-стрит, он не питал большой нежности и к национальным производителям свекловичного сахара, поскольку протекционистские меры, которых они добивались, наносили ущерб американскому промышленному экспорту в страны, занятые производством сырья, такие как Куба^49. Рузвельт постарался максимально точно просчитать все возможные выгоды в пределах американского сахарного королевства. Поправка Джонса – Костигана к Закону о регулировании сельского хозяйства, принятая в 1934 году, была призвана помочь отечественной свеклосахарной отрасли и ее работникам пережить трудные времена, а также предоставить кубинскому сахару более выгодный доступ к рынку США. Это улучшило экономическую ситуацию на Кубе, и на кубинском рынке сложились более благоприятные условия для американских товаров^50.

Тем не менее в этом соглашении превалировали все те же национальные интересы, и владельцы американских рафинадных заводов сумели сохранить пошлины на импорт очищенного кубинского сахара. Кроме того, производители американского свекловичного сахара настояли на том, чтобы ограничение производства касалось и Филиппин, отчего в 1934 году на островах пришлось уничтожить 60 % урожая сахарного тростника, даже несмотря на то, что администрация Рузвельта проследила за выдачей Филиппинам финансовой компенсации^51. В итоге «Новый курс» Рузвельта привел к отступлению американского сахарного королевства. Отчасти он предполагал отмену поправки Платта, под действием которой Куба находилась с 1902 года, а также устранение препятствий для независимости Филиппин и вывод войск из Никарагуа и Гаити. Кроме того, он в корне пресек зародившуюся на Гаити сахарную отрасль, прекрасно подходившую для американских сахарных корпораций, ведущих свою деятельность в испаноязычных карибских странах и вербовавших дешевую рабочую силу из этой разоренной и нищей республики^52.

Сахар вне тарифных барьеров

В 1937 году, спустя пять лет после того, как потерпела крах яванская сахарная промышленность, экспериментальная станция в Пасуруане отпраздновала пятьдесят лет со дня основания. Юбилейный выпуск местной газеты, посвященный торжественному событию, подчеркивал роль станции в том, что сахарная отрасль Явы приобрела мировые масштабы. Авторы статей специального выпуска сожалели о той щедрости, с которой Пасуруан делился плодами своих исследований с отчаявшимися сахароварами во всех странах мира, где поля сахарного тростника были уничтожены болезнями растений^53. Быстрое распространение чудесного тростника POJ 2878, этого обнадеживающего знака международного сотрудничества в борьбе с заболеваниями растений и в охране мирового производства продуктов питания, быстро стало структурным фактором перепроизводства, как уже в 1927 году отмечал Мануэль Рионда, испано-кубинский сахарный король^54. Преобладание POJ 2878 привело к печальной политике бросовых цен и краха сахарных экономик; если брать шире, оно даже было одной из причин биржевого краха 1929 года.

Именно в русле этой традиционной международной солидарности и проходили смелые попытки Чадборна спасти мировой сахарный капитализм из алчной пасти протекционной политики. Но предложенная им политика в не меньшей степени являла собой политику интернационализма, которая отказалась от принципов свободной торговли и теперь пыталась уравновесить предложение и спрос посредством квот и во вред производителям тростникового сахара, способным экономически превзойти своих конкурентов, изготавливавших свекловичный сахар. После того как Уолл-стрит не смогла убедить Лигу Наций принять «план Чадборна» под свое крыло, своеобразным шагом к международной согласованной деятельности, получившей законную поддержку, стало «Международное сахарное соглашение» (ISA), заключенное в 1937 году. За его соблюдением следил Международный совет по сахару – межправительственное учреждение с офисом в Гааге, уполномоченное налагать карательные санкции в случае нарушений. Впрочем, эта организация, просуществовавшая в измененных версиях до 1977 года, так и не смогла обернуть вспять уход сахара с открытого мирового рынка после того, как яванская и кубинская промышленности пришли в упадок, а правительства Европы и США отказались снижать протекционистские пошлины, защищавшие национальных сахароваров. Международная конфедерация европейских производителей сахарной свеклы стала моделью для других влиятельных сельскохозяйственных лобби, которым спустя тридцать лет предстояло сформировать общий сельскохозяйственный рынок Европейского экономического сообщества – будущего Евросоюза – и тем самым защитить европейских фермеров от мировой конкуренции^55.

Существенной слабостью Международного соглашения по сахару стала его исходная предпосылка, утверждавшая, что сахар – это мировой товар, тогда как правительства все чаще воспринимали его как национальный продукт. Страны одна за другой устанавливали тарифные барьеры, чтобы защитить свою собственную сахарную промышленность и содействовать ее развитию. Стабильность цен на национальных рынках вела к дальнейшему сокращению международного рынка, делая его неустойчивым^56. Во главе этой тенденции к протекционизму стояла Индия, за ней следовали Мексика, Южная Африка, Египет и Бразилия, проводившие всестороннюю модернизацию своей промышленности под защитным прикрытием тарифных барьеров. Их промышленное производство быстро возрастало и, если говорить о Египте, привлекало фермеров, которым в 1920-х годах, когда заводы уже не могли предложить хорошую цену за сахарный тростник, пришлось вновь заняться изготовлением крестьянского сахара^57. В 1933 году Жетулиу Варгас, президент Бразилии, основал Институт сахара и алкоголя (Instituto do Açúcar e do Álcool), чтобы оказать поддержку местной сахарной промышленности, переживавшей сложные времена, и стабилизировать цены. В этом стремлении он зашел настолько далеко, что частично объединил сахарную и энергетическую отрасли, добавив этанол в перечень обязательного топлива^58.

Правительства Мексики, Индии, Египта и Бразилии приступили к плановому развитию своих национальных сахарных отраслей, а Китай начал строить свою собственную сахарную промышленность. Как и в те бурные десятилетия, что последовали за революциями во Франции и на Гаити, эти начинания сопровождались передачей опыта, знаний и мастерства. Но теперь на новые точки сахарного производства поступали не только отдельные механизмы – целые заводы были разобраны на части и отправлены в Индию, Флориду или Китай.

Пытаясь добиться успеха в этом рискованном предприятии, военные правители Китая и Гоминьдан полагались на обширную китайскую диаспору в Юго-Восточной Азии и на Яве. В начале 1930-х годов представители китайских деловых кругов на Яве упрочили свои отношения с партией Гоминьдан, и важную роль в этом сыграл китайско-индонезийский магнат Оэй Тионг Хам^59. Несмотря на то, что укрепление связей между китайскими дельцами на Яве и в Китае вызвало справедливые опасения у представителей яванской сахарной промышленности, другие коммерческие интересы все же возобладали, и со временем голландское колониальное правительство само направило миссию в Китай. Эта миссия, ставшая совместным проектом ведущих китайских бизнесменов на Яве и высокопоставленных чиновников колониального правительства, исследовала потенциал огромного китайского рынка и своим существованием ясно дала понять, насколько сильно к середине 1930-х годов ослабло влияние некогда могущественных яванских сахароваров^60.

Сахарная политика Британской империи

В конце XIX века Великобритания все еще влияла на международные соглашения по сахару, и Брюссельская конференция стала высшим достижением ее экономической дипломатии. Однако к 1920-м годам она уже утратила статус ведущей мировой державы, скрывшись за оградой своей по-прежнему впечатляющей империи. Идею имперского рынка продвигала еще «Лига тарифной реформы» (Tariff Reform League), основанная Джозефом Чемберленом в 1903 году, но, поскольку затраты на воплощение этой идеи ложились на плечи потребителя, отнеслись к ней без особых восторгов. В дальнейшем Великая депрессия 1930-х годов предвосхитила британскую кампанию «покупай ради империи»61. Сахарная политика Британской империи была направлена на то, чтобы поддержать стабильные поставки сахара, серьезно пошатнувшиеся в годы Первой мировой войны, и в то же время на то, чтобы облегчить положение Британской Вест-Индии, лишившейся выхода на американский рынок. Импорт сахара в Великобританию из ее колоний, доля которого накануне Первой мировой войны составляла менее 10 %, в 1930-х годах возрос до 50 %. Кроме того, Великобритания смогла развить свою свеклосахарную промышленность, которая находилась в совместном владении с Нидерландами и отчасти создавалась при помощи нидерландских технологий. Со временем она стала покрывать треть национального спроса^62. Несмотря на отголоски политики, проводимой в отношении сахара в прежние времена, теперь уже не поощрялось вложение средств в новейшие технологии, которые могли позволить сахарным колониям производить практически чистый, так называемый фабричный белый сахар, – и это успокаивало владельцев британских рафинадных заводов^63.

Попытки англичан построить экономику империи или Содружества с разделением задач, при котором доминионы занимались бы выращиванием и добычей сырья, в то же время покупая промышленные товары, произведенные в Великобритании, позволили компании Tate&Lyle, владеющей рафинадными заводами, стать одним из крупнейших сахароварных предприятий в мире. Подобно династии Хэвемайеров в Нью-Йорке (см. главу 9), Генри Тейт, в честь которого была названа знаменитая лондонская галерея, сделал свое состояние именно в то время, когда рафинирование сахара из занятия, характерного для мелких мануфактур, превратилось в массовое производство. Тейт родился в 1819 году, и в свои сорок лет, когда он решил заняться сахароварением, владел шестью бакалейными лавками. В 1875 году он подписал контракт с Давидом Мартино – знаменитостью в мире технологий, связанных с сахарной промышленностью, – а также с немецкой компанией Pfeifer&Langen, чтобы получить доступ к их патентам, позволяющим производить сахар не в виде конических «голов», а в форме маленьких кубиков^64.

Компания Tate&Lyle, превратившаяся в настоящего сахарного гиганта, возникла в 1921 году в результате слияния с фирмой, которую основал Аврам Лайл, владелец рафинадного завода в Глазго и производитель «Золотого сиропа», который существует и по сей день. К слову, это изобретение спасло его фирму от краха, когда в 1884 году обрушились цены на сахар^65. В Британской империи, а позже в Британском Содружестве наций компания Tate&Lyle доминировала в строительстве и проектировании сахарных заводов, а также в измельчении сахарного тростника, торговле мелассой, рафинировании сахара и его реализации на рынке. К концу Великой депрессии она достигла господствующего положения в Вест-Индии, завладела сахарной промышленностью Тринидада, к тому времени уже в немалой степени сконцентрированной, и возродила ямайскую сахарную промышленность, получившую значительную финансовую поддержку от американской United Fruit Company^66.

Единственным серьезным соперником компании Tate&Lyle в Великобритании и в британских владениях в Вест-Индии была фирма Booker McConnell. Ее история восходит к 1815 году – к тому времени, когда Наполеон потерпел свое последнее поражение при Ватерлоо, а англичане забрали Демерару у нидерландцев, создавших сахарный польдер в тропиках ниже уровня моря. Иосия Букер поступил туда на должность управляющего плантацией, потом вместе с братьями основал собственную торговую компанию, а в 1835 году открыл судоходную линию между Ливерпулем и Джорджтауном, столицей Британской Гвианы. Джон Макконнелл начал свой путь в 1845 году как клерк в компании Букера и его братьев, а со временем стал владельцем фирмы, после чего в 1890 году она и была переименована в Booker McConnell. Сперва она представляла собой объединение торговцев и кредиторов, обеспеченных британским капиталом, а в дальнейшем приобрела впечатляющий сахарный конгломерат^67. Накануне Второй мировой войны к ней присоединилась плантаторская династия Кэмпбеллов, чьи плантации в Британской Гвиане появились еще раньше, чем плантации Букера. Кэмпбеллы начинали с торговли, а потом, в 1780-х годах, когда многие вест-индийские плантаторы разорились и уже не могли выплачивать долги, обзавелись обширными земельными участками. С начала 1950-х годов Джон Кэмпбелл уже возглавлял компанию Booker McConnell, а в 1969 году учредил престижную Букеровскую премию.

11. Пролетариат

Когда в 1899 году американские промышленники основали на ПуэртоРико сахарный завод в районе Сентраль-Агирре, они заменили старую мельницу и гасиенду самым передовым оборудованием, а для рабочихэкспатриантов построили целый поселок. Похожие владения в то время можно было встретить в любой стране Карибского бассейна, а также на колониальной Яве. Эти заводские поселки, где были все современные удобства, а иногда даже бассейн и теннисный корт, отражали существующие представления о том, как организовать расовую сегрегацию в производстве сахарного тростника^1. Конечно, труженики полей никогда не заходили в эти поселки, а работникам-экспатриантам было незачем их покидать.

Территория сахарного завода являла собой прекрасный пример того, как индустриализация разделила поле и завод с середины XIX века, когда рабы по-прежнему трудились на мельницах или работали бок о бок с европейскими механиками. Теперь работа на заводе стала исключительной привилегией высокооплачиваемых сотрудников. Почти все управленческие должности занимали экспатрианты, получившие образование в техникумах или даже в университетах. Они получали щедрую плату, владели акциями компании и имели долю с ее доходов. Небольшой класс служащих, которых нанимали на местах, – лаборанты и подобные им сотрудники – получали намного меньше, но все еще неплохо по местным стандартам. За ними шли фермеры, возделывавшие сахарный тростник. Большинство фермеров могли отвести под него лишь несколько гектаров, но, как правило, все же возникало влиятельное меньшинство, состоявшее из крупных землевладельцев. Почти всю работу выполняла огромная армия сборщиков сахарного тростника – или, если на то пошло, сахарной свеклы, – которым платили по минимуму. Подводя итог, можно сказать, что в начале XX века нормой стало разделение работников на три группы: сотрудники завода, фермеры и сборщики тростника.

Комплекс сахарного завода с домами для европейских работников. Центральная Ява, ок. 1935. С конца XIX века на сахарных заводах, перерабатывавших тростник, в плановом порядке устраивали жилища для сотрудников-экспатриантов

В Америке сезонные мигранты постепенно приходили на смену работникам, заключавшим кабальные договоры. На пороге XX века эта практика все еще существовала на многих тростниковых полях – например, в Натале (на территории современной ЮАР). Здесь продолжительность рабочего дня и смертность едва ли уступали Кубе эпохи рабства. В поместье Рейнольдса в Натале десятки рабочих из-за жутких условий кончали с собой^2. Представители индийского национального движения в негодовании требовали запретить кабальную эмиграцию – и правительство Индии пошло на это в 1917 году, после того как около миллиона индийских солдат выступили на защиту Британской империи в Первой мировой войне. Впрочем, слишком часто борьба с одной системой угнетения приводила к принятию другой, едва ли более благотворной. К примеру, когда в 1874 году был запрещен ввоз китайских рабочих в Перу, их быстро заменили японцы. А когда они начинали жаловаться на «рабские условия», с прилегающих территорий нанимали сезонных работников – и держали их в долговом рабстве посредством финансовых ловушек, устраиваемых крупными сахарными компаниями^3.

Исторически сложилось так, что молодые женщины составляли значительную часть рабочей силы на тростниковых плантациях Явы: каждый год на полях трудились тысячи работниц. На снимке – женщины на тростниковом поле в Тегале. Ява, ок. 1890

Возрастающий приток сезонных рабочих позволил работодателям отойти от практики кабальных договоров и значительно сэкономить на вербовке. Мировое потребление сахара продолжало стремительно расти – и по-прежнему сочеталось с невероятно трудоемким сбором урожая, требовавшим легионы подобных работников. Историки, изучающие промышленный мир, всегда обращали внимание в первую очередь на городское предпринимательство, но мировая экономика просто остановилась бы, если бы миллионы людей не занимались выращиванием и сбором сахарного тростника и других экспортных культур. На одних только Яве и Кубе, экспорт тростникового сахара с которых составлял половину мировых объемов, в сахарной промышленности были заняты свыше 1,7 млн человек. Еще шесть миллионов работали на индийских тростниковых полях, и неведомо сколько трудились на полях в других частях мира, таких как Китай и материковая Латинская Америка^4. По оценкам исследователей, на пороге XX века 1,2 млн человек, в основном женщины и дети, жили на свекловичных полях во время посевной и сбора урожая^5. В общем, в 1920-х годах на полях, засеянных сахарной свеклой и сахарным тростником, трудилось более десяти миллионов человек, в большинстве своем – лишь на протяжении той или иной части года. И все же в работу, связанную с сахаром, было вовлечено более 2 % населения мира, что соответствовало 6–8 % всех мировых домохозяйств.

Сборщиков урожая можно было причислить к самым несчастным людям на земле. Причинами, по которым они соглашались на этот адский труд, становились долги, засуха или перенаселение, а иногда – всё вместе. Дешевый транспорт позволял сезонным мигрантам массово перемещаться по стране. Например, поезда доставляли сотни мигрантов на сахарные и табачные поля Восточной Явы, где дневное жалованье на 20–30 % превышало среднюю плату по острову. Бесуки, малонаселенная восточнояванская провинция, превратилась в обширный пояс сахарных и табачных плантаций. Сотни тысяч людей приходили сюда со всей Явы и с соседнего острова Мадуры, чтобы здесь поселиться. К ним присоединялись толпы сезонных работников. Каждый год они приплывали на лодках, например, с Мадуры, и шли на сахарные заводы. В западной Индии сезонные работники вместе со скотом перебирались с засушливых земель плоскогорья Декан близ Бомбея на орошаемые тростниковые поля; в Бразилии подобные мигранты каждый год прибывали в Пернамбуку, а в Аргентине – в провинцию Тукуман. На Филиппинах люди массово мигрировали из северо-западных провинций Илокано на тростниковые поля, расположенные в глубине Лусона, а впоследствии – даже на сахарный остров Негрос, где в 1940-х годах трудилось по меньшей мере пятьдесят тысяч сезонных мигрантов^6. С 1885 по 1907 год гавайские плантаторы наняли 160 000 японских работников, после чего США и Япония заключили Джентельменское соглашение, призванное остановить японскую трудовую иммиграцию^7. Плантаторы в ответ на это завербовали 130 000 филиппинцев, воспользовавшись тем фактом, что с 1898 года Филиппины стали территорией США.

Тем временем государства, производящие сахар, нанимали все больше европейцев, чтобы уравновесить приток азиатских, полинезийских или афрокарибских рабочих. В Луизиане каждый год в конце XIX века на тростниковые поля прибывали примерно шестьдесят тысяч сицилийцев, к которым присоединялись меньшие группы самых разных наций^8. На Гавайи в поисках работы прибыло 25–30 тысяч человек, причисленных к «белой расе». Но самый радикальный метод управления иммиграцией применила Куба, желавшая защитить «испанскость» страны. С 1882 по 1898 год она привлекла свыше полумиллиона испанских иммигрантов, часто даже обеспечивая им финансовую поддержку, а в последующие двадцать пять лет на остров прибыли еще 750 тысяч человек. Такой приток белого населения во многом поддержал «европейский» облик Кубы, но не избавил ее от нехватки рабочих рук, поскольку к началу XX века лишь 40 % мигрантов оставались на острове^9. Иммигранты в основном прибывали из испанской Галисии, Астурии и с Канарских островов, но среди них были и тысячи людей из Польши, Украины, Италии, Турции и Сирии.

Правительство Доминиканы, где американские компании управляли большими фермами сахарного тростника, пыталось остановить приток рабочих из Гаити и Вест-Индии, принимая законы о бродяжничестве, заставлявшие доминиканцев работать на плантациях. Они также стремились привлечь работников из Пуэрто-Рико, считавшихся испанцами, и даже пытались вербовать рабочих из Индии. Но их усилия были напрасны, поскольку число прибывающих вест-индийских рабочих только увеличивалось и продолжало расти после 1912 года даже несмотря на то, что всем иммигрантам, за исключением «белых», приходилось обращаться за разрешением о въезде в страну.

Сахарная промышленность повсеместно обходила и штрафы за незаконный ввоз рабочих, и непомерно высокие цены на иммиграционные разрешения для гаитян и вест-индийцев. Конечно, иногда мигрантов из Вест-Индии задерживали в порту, но они могли легко этого избежать, высадившись на любой другой части побережья. Точно так же десятки тысяч гаитян, не имевших официального разрешения на въезд в Доминиканскую Республику, пересекали весьма условную границу, пролегавшую по острову. В 1916 году США на несколько лет оккупировали Доминикану, и она перешла под управление военной администрации, которая немедленно отменила все ограничивающие правила, связанные с миграцией, поддержав тем самым сахарную промышленность^10.

Рафаэль Трухильо, диктатор Доминиканы с 1930 по 1961 год, погибший в результате покушения (говорили, что от рук ЦРУ), вел двойную игру: он позволил использовать в сахарной отрасли дешевый труд гаитян и в то же время разделил свою страну на «мулатов» и «людей испанского происхождения». В 1936 году на встрече с гаитянским коллегой, во время которой оба президента заверяли друг друга в вечной дружбе и сотрудничестве, Трухильо согласовал границу между государствами, а затем отправил в приграничные районы солдат, устроивших там геноцид, убив пятнадцать тысяч этнических гаитян. Так диктатор подчеркнул «испанский» характер своей республики. В то же время проведенная им милитаризация пограничья, как ни цинично это прозвучит, пошла на пользу экономике: с ее помощью удалось отловить гаитянских иммигрантов, не имевших документов, и направить их в сахарные поместья^11.

Наконец, в дни Первой мировой войны, когда возникла нехватка рабочих рук, на тростниковые поля Кубы прибывали и афрокарибцы. Примерно 180 тысяч работников прибыли на остров из Республики Гаити, которая с 1915 по 1929 год находилась под оккупацией США. К ним присоединились еще 140 тысяч человек из Британской Вест-Индии, по большей части с Ямайки – и все они искали, где заработать денег после того, как в 1914 году был окончательно достроен Панамский канал^12. Многие из них попадали в гавань Сантьяго-де-Куба, города на восточной оконечности острова, который находился всего в нескольких сотнях километров от Гаити и Ямайки, но были и те, кто высаживался без всяких документов на кубинском восточном побережье^13. Кроме того, тысячи мигрантов приезжали со всех стран Карибского бассейна, а десять тысяч человек прибыли из Китая – на этот конкретный случай «Закон об исключении китайцев» не распространялся. Всех их считали рабочими второго сорта и платили по минимуму^14.

В то же время в европейской сельской местности стремительный рост населения привел к тому, что появились миллионы ферм, слишком маленьких для того, чтобы с их помощью заработать на жизнь, и миллионы деревенских рабочих, вообще не имевших никакой земли. Сезонная сельскохозяйственная и трудовая миграция на свекловичные поля позволяла крестьянам сохранять свою землю и порой даже расширять свою собственность. В Саксонию прибыли тысячи рабочих из перенаселенных сельских областей в Польше и Галиции. Условия, в которых они трудились, были не лучше, чем у сезонных рабочих на Кубе. Они не имели права менять нанимателя, а кроме того, закон обязывал их после сбора урожая вернуться на родину. Надзор за ними осуществлялся посредством документов, удостоверяющих личность, где приводились их имена и имена их нанимателей. На свекловичных полях трудились в основном женщины, работавшие в группах под присмотром мужчины^15.

Рабочие из фламандской глубинки, находившейся в глубокой нищете, отправлялись на свекловичные поля в соседнюю северную Францию^16. Им приходилось работать по тринадцать-четырнадцать часов в день и спать в конюшнях, но за такую работу они могли получить в пять раз больше денег, чем на фермах во Фландрии. Мужчины брали с собой женщин и детей, пренебрегая законом об обязательном образовании, и школы пустовали. Счастливчики получали работу на свеклосахарных заводах, позволяющую подняться по социальной лестнице, хотя в сезон сбора урожая им тоже приходилось работать по восемнадцать часов^17. Если устроиться на хорошо оплачиваемую работу не получалось, то семьи, трудившиеся на свекловичных полях, искали счастья за океаном, как только получалось накопить немного денег и купить билет на корабль. Благодаря дешевым пароходным рейсам европейцы из нищих сел и деревень добирались даже до Среднего Запада США, где многие из них впоследствии осели^18.

Если в индустриальных обществах рабочим позволяли объединяться в профсоюзы, зачастую улучшающие условия труда, то в областях, где выращивали сахарный тростник, угнетение только усиливалось, поскольку бремя снижения цен на сахар на мировом рынке колониальная буржуазия перекладывала на плечи тружеников полей. Рабочие, которых нанимали по кабальным договорам, не имели никакого права протестовать против тех тягот, с которыми им пришлось столкнуться после кризиса 1884 года. Например, на Гавайях наниматели в ответ на снижение цен на сахар перестали оплачивать проезд на кораблях для своих японских работников, заключавших с ними кабальные договоры^19. Даже из тех, кто не попадал в кабалу, многих угнетали неформально – так было на Яве, на филиппинском острове Негрос и в Луизиане с ее жутким расовым притеснением. Кое-где даже вновь появлялось рабство – например, в Мексике, на сахарных гасиендах южного Юкатана. Ужасное отношение терпели рабочие из индейского племени яки, происходившие из пустыни Сонора на севере Мексики: после того, как революция, устроенная ими в 1880-х годах, потерпела неудачу, их сделали рабами и массово депортировали в Юкатан^20.

Польские работницы засеивают свекловичное поле на острове Фюн, Дания, 1913. В XX веке американские и европейские плантаторы во многом полагались на иммигрантов, которые ухаживали за свекловичными полями и собирали урожай

Даже когда люди, работавшие на тростниковых или свекловичных полях, не сталкивались с прямым угнетением, они все равно были лишены доступа к профсоюзам, которые изначально присутствовали только на заводах. Конечно же, труженики полей, как и раньше, протестовали против низкой оплаты труда и притеснений со стороны начальников. Самым древним и распространенным способом, при помощи которого сезонные рабочие защищали свои интересы, было объединение в бригады под началом старшего, которому доверяли ведение переговоров. Как коллектив, они могли договариваться с заводами, искавшими работников для уборки урожая. В такие трудовые группы, подконтрольные своему предводителю, вступали и рубщики тростника с Мадуры, Филиппин и Гаити, и мексиканские работники, растившие в Калифорнии сахарную свеклу^21.

Другим оружием, к которому прибегали рабочие еще на самых первых рабовладельческих плантациях в Атлантике, был поджог: тростник, готовый к жатве, вспыхивает как спичка, и воздух вокруг тростниковых полей постоянно полнился густым дымом. На Кубе поджоги особенно учащались в годы кризисов, таких как Десятилетняя война (1868–1878), Война за независимость Кубы (1895–1898) и Великая депрессия (1929–1939). Из-за поджогов сахарные заводы несли серьезные убытки, а виновных, как правило, было невозможно найти. В 1920-х годах яванские сахарные заводы в попытке справиться с поджогами, которые устраивали недовольные мелкие крестьяне и рубщики тростника, нанимали частную полицию, охранявшую поля в сезон урожая^22.

В 1880-х годах забастовки на тростниковых полях гремели по всему миру. Невольники бастовали в десятках яванских поместий, где возделывали сахар и индиго, а многие просто оставляли поля^23. В 1885 году стачки проходили и на Мартинике, после того как наниматели вполовину урезали заработную плату работникам. Тем не менее в то время протесты ни к чему не привели. Пятнадцать лет спустя они разразились снова, и в стычке с небольшим военным отрядом на одном из заводов погибли десять бастующих. Ярость, вызванная пролитой кровью, заставила руководство заводов пойти на переговоры с рабочими, поскольку островному правительству уже не хватало сил для подавления столь широкого движения^24. Без крови не обошлось и на плантациях в Суринаме, где события 1884 года привели к жестокому сопротивлению работников. После того как в деревне Мариенбург двести разъяренных рабочих убили начальника плантации, который не прислушался к их требованиям повысить оплату и даже ее убавил, на место прибыл армейский взвод, и двадцать четыре человека из числа восставших были убиты^25. Эта трагедия стала итогом долгих лет затаенного гнева, вызванного грошовой зарплатой и частыми произвольными наказаниями, которые налагались на работников по условиям кабальных договоров.

В странах Карибского бассейна восстания подавляла полиция и даже армия, и это не оставляло никаких возможностей компенсировать растущие цены повышением оплаты труда. Волнения среди рабочих продолжались по всей Вест-Индии и в 1890-х годах, причем широта их масштаба встревожила даже Лондон, который отправил туда комиссию для проведения расследования^26. Интересно, что комиссия в итоге рекомендовала диверсифицировать культуры и разделить плантации, справедливо заметив, что на мелких земельных участках производство сахара обходилось дешевле. Впрочем, комиссия не считала, что у вест-индийской сахарной промышленности есть какое-то будущее, поскольку свекловичный сахар продолжал продаваться по бросовым ценам – все это происходило за несколько лет до Брюссельской конвенции. Кроме того, одно из резких, но абсолютно точных замечаний комиссии гласило, что Великобритания не может уклоняться от ответственности за живущих в Вест-Индии чернокожих, чьих предков она привезла в эту часть света^27. Ситуация не изменилась к лучшему: заработок остался прежним, и в 1905 году забастовка, которую устроили портовые рабочие в гавани Джорджтауна в Британской Гвиане, стремительно перекинулась на сахарные плантации. Последовавшие за этим убийственные столкновения стали апогеем тридцати лет невзгод и неизменно низкой заработной платы. То, что начиналось как стачка, переросло в восстание, которое удалось подавить лишь при помощи спешно отправленных в город военных кораблей и солдат морской пехоты^28.

На пороге XX века все больше рабочих, растивших сахарный тростник, стали объединяться, требуя повышения платы и улучшения условий труда. После Первой мировой войны и Революции 1917 года в России рабочие, занятые в сахарной промышленности, начали подниматься по всему земному шару, хотя большую часть профсоюзов подавляли. Тем не менее коммунистические рабочие организации продолжали взывать к рабочиммигрантам, трудившимся на тростниковых и свекловичных полях. Всех их объединял идеал международной, а значит, и межэтнической солидарности в борьбе с нанимателями, которые посредством этнических разделений ослабляли сопротивление рабочих. Во время Великой депрессии поразительные волны активности рабочих тем не менее привели к неоднозначным итогам, поскольку положение иммигрантов, работавших на полях, ослабло из-за массовой безработицы. И все же несчастья, происходившие на тростниковых и свекловичных полях, показали, что возделывание сахара в качестве монокультуры обрекло многих людей на постоянную нищету и значительно увеличило их уязвимость. По этой причине ряд докладов и исследований в 1930-х годах был обращен к структурным проблемам мировых «сахарных поясов», таким как недостаток экономической диверсификации, недоедание, вопиющее общественное неравенство в селах и перенаселение. Как мы еще увидим, эти публикации заложили фундамент для возникновения в 1950-х и 1960-х годах новой академической дисциплины – экономики развития.

Дискриминация на свекловичных полях США и Германии

В 1902 году сахарный король Генри Окснард и Герберт Майрик, представитель интересов широких масс и агитатор, пропагандирующий свекловичный сахар, выступали в Бюджетном комитете Конгресса США по вопросу о возможном соглашении о взаимном сотрудничестве с Кубой^29. Они не без оснований боялись того, что американские сахаровары не выдержат конкуренции с кубинскими заводами, которые могли полагаться на то, что в сезон жатвы к ним устремятся сотни тысяч нищих со всех стран Карибского бассейна. И Майрик, и сенатор-популист Фрэнсис Ньюлендс были правы, когда говорили, что слово «кули» несет уничижительный смысл и применяется к трудовым мигрантам, не имеющим никаких прав. Но оба они, преследуя свои цели, игнорировали тот факт, что свеклосахарная промышленность, процветавшая в Американском сахарном королевстве, полагалась на труд мигрантов в той же степени, что и владельцы карибских тростниковых полей. Труженики из Восточной Европы ехали в Мичиган, а японские рабочие сходили на берег в Калифорнии, где их в огромных количествах нанимали на свеклосахарные фермы. Оттуда они направлялись дальше, вглубь США. Тем временем мексиканцы отправлялись на поезде в Калифорнию и Техас, но могли добраться и на север, до самого Мичигана, где к 1930 году растили сахарную свеклу примерно пятнадцать тысяч мексиканских рабочих^30.

Богатые страны, как правило, не располагали достаточным количеством рабочей силы для возделывания тростниковых или свекловичных полей, и к США это относилось в той же мере, что и к Германии или Франции, в которых селяне перебирались в города. Рабочие из деревни находились на самом дне трудовой иерархии, и их не защищало ни трудовое законодательство, ни меры по социальному обеспечению. У иммигрантов, растивших сахарную свеклу, жизнь складывалась еще хуже. Как правило, им платили не за рабочий день, а за выполненные задания, требующие семейного подряда. При этом мигрантам не приходилось надеяться на местные профсоюзы, озабоченные прежде всего тем, сколь угнетающе влиял на уровень заработка приток приезжих, не имевших ни гроша за душой.

Проблемы подобного рода возникали и в США, и в Германии, где в возделывании сахарной свеклы принимали широкое участие сезонные рабочие, преимущественно поляки. Возникали они даже на Кубе, на тростниковых полях которой трудились тысячи работников с Гаити и из Вест-Индии^31. Не кто иной, как знаменитый немецкий социолог Макс Вебер, в своем исследовании, посвященном сельскому рынку в восточной Германии, с неодобрением заключал, что этот рынок был устроен в интересах семей юнкеров, аристократов-землевладельцев, каждая из которых владела сотнями акров земли, засеянной свеклой, и ввозила польских работников, ослабляя позиции немецкого рабочего класса^32. То же самое делали наниматели почти во всех «сахарных поясах», возникших в США. Поэтому американские профсоюзы были столь же встревожены притоком иностранных рабочих, как и Вебер. Мексиканский антрополог Мануэль Гамио, одним из первых начавший проводить систематические исследования миграции мексиканцев в США, в 1926 году заметил, что Американская федерация труда враждебно относилась к мексиканским мигрантам, поскольку в случае их отсутствия «американский рабочий получал бы более высокую плату, чем та, которую он получает сейчас»33.

Опять же, и Вебер, и Американская федерация труда серьезно недооценили то, насколько мало взаимодействовали между собой иммигрантские и национальные трудовые рынки – они почти не пересекались, поскольку ни в США, ни в Пруссии сил местных рабочих не хватало для труда на свекловичных полях. Так же и на Кубе рубкой сахарного тростника все чаще занимались иммигранты. Но правдой было и то, что наниматели были намного более склонны к тому, чтобы нанимать «чужаков», ведь их, в отличие от граждан, не защищали законы, а мексиканским сезонным рабочим приходилось все время перемещаться по стране, поскольку никто даже и представить не мог, что они решат где-нибудь осесть. Именно поэтому их освобождали от обязательного теста на грамотность, прохождения которого требовал Закон об иммиграции от 1917 года^34. Проблема нанимателей и правительств состояла не в том, следует ли допускать польских рабочих в Германию или мексиканских – в Америку, а в том, как помешать им поселиться в стране.

Мексиканцы, начавшие прибывать в США с конца Первой мировой войны, столкнулись с постепенным ужесточением иммиграционного режима. Их считали подневольной рабочей силой, представителями совершенно иной культуры и, как показала перепись населения США, проведенная в 1930 году, людьми отдельной расы. На магазинах и цирюльнях можно было увидеть вывеску «Мексиканцам вход воспрещен»35. Расистское утверждение, гласившее, что мексиканцы никогда не смогут поселиться в США, пренебрегало тем фактом, что очень многие из них получили американское гражданство именно после того, как США в 1840-х годах расширили свои границы почти на половину мексиканской территории. К сожалению, эти расистские настроения дошли до пика в годы Великой депрессии и выразились в волне ксенофобской ярости, в результате чего по меньшей мере четыреста тысяч, а возможно, и 1,8 млн мексиканцев и американцев мексиканского происхождения были согнаны, точно стадо, и депортированы, независимо от наличия гражданства США – предполагают, что это было попыткой освободить место для безработных американцев^36.

Многие заводы и фермеры, растившие сахарную свеклу, пытались защитить своих работников от этого безумного насильственного переселения. «Великая западная сахарная компания» (Great Western Sugar Company) настоятельно рекомендовала своим работникам зимовать вдали от городов, где им грозил высокий риск депортации, и обещала им работу на следующий сезон. Такой жест отчаяния доказывал, что свеклосахарная отрасль США не могла существовать без мексиканских рабочих, и опровергал пропаганду Ньюлендса, восхвалявшего свекловичный сахар как «исконно белый». В начале 1930-х годов более половины работников, трудившихся на свекловичных полях, составляли мексиканцы или американцы мексиканского происхождения^37.

Несмотря на то что мексиканцы были отчаянно необходимы сахарной отрасли, мужчины, женщины и дети, приходившие работать на свекловичные поля, жили в крайне суровых условиях. Их работа была организована так, что главы семьи на деле становились субподрядчиками и приходили на поле вместе с детьми. Семьи занимались изнурительным трудом по двенадцать часов в день и при этом в сезон урожая зарабатывали всего $340. Поскольку в среднем этот доход распределялся на 6,4 человека, отдельный работник получал меньше, чем рубщик сахарного тростника на Кубе или Гавайях. Детям, иногда едва достигшим семилетнего возраста, приходилось работать с острыми ножами, а из-за хронического недоедания они нередко сильно уступали в развитии среднестатистическому ребенку из их возрастной группы. Производители сахарной свеклы, столь жаждавшие принятия протекционистских мер, направленных на защиту национальной сахарной промышленности, и так долго трубившие на всех углах о пороках кубинской плантационной системы, в 1930-х годах наконец были призваны к ответу. Проблемы, поднятые активистами-правозащитниками, привели к тому, что в поправке Джонса – Костигана (1934) и «Законе о сахаре» (1937) появились условия, предполагавшие, что федеральные субсидии будут доступны только тем американским фермерам, возделывавшим сахарную свеклу, которые обеспечат своих работников минимальной заработной платой, установленной министром сельского хозяйства, и не будут принимать на поля детей младше четырнадцати лет^38.

Так мексиканская трудовая иммиграция, которая начиналась как временная мера, вызванная нехваткой рабочих рук в конце Первой мировой войны, стала постоянной и незаменимой частью американской экономической жизни, исполненной расизма и политического лицемерия. В дни Второй мировой войны мексиканцы опять отчаянно потребовались на свекловичных полях, поскольку правительство решило увеличить площадь участков, отведенных под сахарную свеклу, на 25 %, а многие работники ферм в те годы завербовались в армию. Сахар в то время был стратегически важным товаром и использовался не только в пищу, но и как сырье для ацетона, ключевого элемента для изготовления боеприпасов. В 1942 году США и Мексика подписали «Соглашение о мексиканских сельскохозяйственных рабочих», известное как «Программа брасеро» (от исп. bracero — «чернорабочий», «батрак»). По этому соглашению через границу в США въехало 63 000 мексиканцев – в дополнение к 33 000 интернированных американцев японского происхождения, которых отправили работать в Орегон, Юту, Айдахо, Монтану и Колорадо^39. И хотя «белый нативизм», с которым Майрик и Ньюлендс агитировали за производство свекловичного сахара, не повторил судьбу антиафриканизма Трухильо и не перерос в геноцид, он был не менее лицемерен, поскольку представлял собой неприкрытый расизм, служивший для ущемления прав рабочих и отчасти ставший причиной массовых депортаций мексиканцев и американцев мексиканского происхождения в начале 1930-х годов.

Сопротивление рабочих на Гавайях и в Калифорнии

Опасения Вебера, кубинских интеллектуалов и Американской федерации труда, столь встревоженных мыслью о том, что иммигранты заберут рабочие места у местных жителей, не оправдались. Впрочем, привлечение труда мигрантов стало эффективным оружием в руках нанимателей, решивших умалить право своих работников объединяться в профсоюзы, которое те завоевали в тяжелой борьбе. А поскольку национальные профсоюзы видели в иммигрантах нечестных конкурентов, нанимателям было еще легче стравить различные этнические группы рабочих. Владельцы свеклосахарных заводов в Калифорнии и «Гавайская ассоциация сахарных плантаторов» (HSPA) были в этом мастерами. Хотя плантаторы-хоуле и испытывали непреодолимое желание сделать Гавайи колонией белых поселенцев и продавать свой сахар как «отечественный», они при этом опирались на дешевый труд людей, лишенных гражданских или избирательных прав, – иначе хоуле просто не выдержали бы конкуренции на рынке США, где им приходилось соперничать с импортируемым кубинским сахаром. В своем докладе, в 1915 году представленном в конгресс, Виктор Кларк, американский уполномоченный по вопросам трудовых условий на Гавайях, очень резко высказался об этом оппортунизме: «Политика, которую преследуют США и Территория Гавайи в отношении иммиграции, неизменно остается непоследовательной и оппортунистской. Когда времена были светлыми, а будущее сахарной отрасли казалось безоблачным, Гавайи призывали новых иммигрантов из Европы, а также пытались способствовать развитию мелких хозяйств и увеличению числа своих граждан. Когда времена были темными, а будущее сахарной отрасли – неопределенным, наниматели сосредотачивались прежде всего на дешевом труде азиатов»40.

Через несколько лет после сурового вердикта Кларка оппортунизм хоуле достиг новых вершин, когда «Гавайская ассоциация сахарных плантаторов» обратилась в Конгресс с прошением снять запрет на ввоз китайских рабочих. На самом деле в этой области уже был прецедент – подобный запрет был снят с Кубы, когда сахарная промышленность острова переживала расцвет в дни Первой мировой войны. Но на этот раз вопрос в меньшей степени касался нехватки рабочих рук и в большей – сдерживания активности рабочих. Прошение «Гавайской ассоциации сахарных плантаторов» было подано после четырехмесячной забастовки, которую устроили 10 354 филиппинцев и 24 791 японцев, работавших на плантациях. На Кэпитол-Хилл гавайские плантаторы смогли правильно разыграть эту карту «азиатской угрозы», представив забастовку как попытку японцев, живших на Гавайях, забрать остров из рук американцев^41. И хотя Комитет по вопросам иммиграции и национализации Палаты представителей США согласился обсудить «поиск экстренного варианта решения проблемы с острой нехваткой рабочих рук на Гавайях», должно быть, «Гавайская ассоциация сахарных плантаторов» пожалела о том, что подало прошение в Вашингтон, поскольку туда же были приглашены и трудовые организации. Как и Кларк, они ясно подчеркнули тот вопиющий оппортунизм, с которым ассоциация вела свою деятельность. В Вашингтоне присутствовал и Джордж Райт, президент «Центрального трудового совета Гонолулу» – организации, предшествующей появлению местного филиала «Американской федерации труда». В своем письме, адресованном Комитету Палаты представителей, он обещал оказывать сопротивление «орде „кули“, захлестнувшей плантации»42. Пол Шарренберг, входивший в «Калифорнийский комитет по иммиграции и жилищному обеспечению» и возглавлявший местный профсоюз, вбил последний гвоздь в крышку гроба гавайских плантаторов, заявив: «Господин председатель, я хотел бы выразить протест против ввоза рабочих из любой страны, если их будут держать в пеонаже»43.

Распространенным было не только правило «разделяй и властвуй», но и практика устрашения лидеров профсоюза, которой часто не брезговали на тростниковых и свекловичных полях в США. «Гавайская ассоциация сахарных плантаторов» постоянно выселяла бастующих с территории плантаций. Она сделала так даже посреди разразившейся на островах эпидемии гриппа, вынудив рабочих спать на улицах Гонолулу^44. Офицеров полиции можно было легко купить, как это делали на Пуэрто-Рико, и порой они даже стреляли в бастующих – например, на демонстрации, которую в 1903 году устроил японо-мексиканский профсоюз в китайском квартале Окснарда^45. Вспышка насилия стала предлогом для ареста лидеров профсоюза; так был арестован и Пабло Манлапит, рабочий лидер филиппинцев на Гавайях, а позже его по железной дороге перевезли в тюрьму. Его права были нарушены совершенно прогнившей, коррумпированной и полностью подчиненной всемогущим плантаторам-хоуле правовой системой. Чтобы избегнуть еще более сурового наказания, он согласился на ссылку в Калифорнию. Губернатор Гавайев Уоллес Фаррингтон, сумевший добиться того, чтобы высылка стала условной и Манлапита освободили под честное слово, пришел на пирс пожелать ему счастливого пути. Манлапит не винил губернатора, поскольку прекрасно понимал, что тот просто исполняет указания настоящих правителей острова – плантаторов-хоуле^46.

Коммунизм и международная профсоюзная солидарность

На фоне политики «разделяй и властвуй», проводимой нанимателями, и той осторожности, с которой принимали под свое крыло мигрантов национальные профсоюзы, среди рабочих, трудившихся на тростниковых и свекловичных полях, быстро вышли на первый план коммунистические активисты, призывающие к международной солидарности рабочих. Октябрьская революция, которая произошла в России в 1917 году, сотрясла весь сахарный мир и сподвигла трудящихся широким фронтом выступить против высоких цен на сахар, огромных прибылей сахарных заводов и снижения реальной заработной платы в ходе инфляции. Забастовки вспыхивали по всему земному шару – в Перу, Доминикане, на Кубе и Пуэрто-Рико, в Британской Вест-Индии, на Гавайях, на Яве. Часто звучали требования установить восьмичасовой рабочий день и повысить жалованье, которое могло бы компенсировать инфляцию в годы Первой мировой войны^47. Колониальные правительства, впечатленные духом свободного волеизъявления, которому дал волю американский президент Вудро Вильсон, а также основанием Лиги Наций, проявили сдержанность по отношению к этим волнениям. В 1919 году «Индонезийский профсоюз рабочих сахарной отрасли», включавший в себя тридцать тысяч человек, был признан колониальным правительством как законный представитель трудящихся^48. Тем временем в Вест-Индии революционный пыл поддерживали солдаты, которые возвращались с европейского фронта, и игнорировать их требования было намного труднее. В 1919 году профсоюзы были узаконены на Ямайке, а годом позже – на Тринидаде.

В 1920-х годах огромная масса трудовых мигрантов, хлынувшая в страны Карибского бассейна, принесла почти на каждый карибский остров испанский анархизм, гарвеизм (движение, основателем которого был Маркус Гарви, уроженец Ямайки, призывавший к независимости чернокожих и к панафриканизму), а также коммунистическое учение. Куба, крупнейший в мире производитель тростникового сахара, принимала трудовых мигрантов со всего региона, со временем став центром активистской деятельности коммунистических профсоюзов, и рабочие Кубы не раз восставали против систематических притеснений со стороны властей. Трудящиеся бастовали на острове еще в 1917 году, требуя ограничить рабочий день восемью часами и признать профсоюзы, но тогда протесты быстро подавила морская пехота США^49. В 1924 году рабочие вновь устроили стачки, выдвинув те же требования, но на этот раз протесты происходили не на кубинских заводах, а на полях. Спустя несколько месяцев восстание было подавлено новым правительством Херардо Мачадо, но организаторам-коммунистам чудом удалось сохранить невредимым действующий профсоюз, и в 1933 году ему предстояло сыграть заметную роль в свержении Мачадо^50.

В Юго-Восточной Азии коммунистические движения тоже преследовались государством – и порой к этому преследованию его подстрекали плантаторы. Забастовка, которую устроили в Голландской Ост-Индии (колониальной Индонезии) накануне сбора урожая радикальные социалисты из железнодорожного союза, была быстро подавлена, и это привело к общему запрету на деятельность профсоюзов. Тем не менее коммунистическое движение в колониальной Индонезии по-прежнему оставалось широким, но после несвоевременного восстания в 1926 году, приведшего к всплеску карательных мер, оно тоже было уничтожено. В местном полицейском арсенале появились новые средства подавления протестов – например, было собрано 160 000 отпечатков пальцев представителей «Яванского сахарного синдиката», чтобы находить известных политических пропагандистов среди рабочих на заводах и мандуров (старших) на полях^51. Коммунистическая партия прекратила существование в Индонезии, что стало огромной неудачей для всего движения, зато ей удалось обрести прочную опору в филиппинской глубинке. Голод и угнетение со стороны филиппинских землевладельцев, гасендеро, вызвали широкое сопротивление рабочих, вылившееся в поджоги многочисленных тростниковых полей. Коммунистические восстания стали для этой местности характерной чертой, и в 1930-х годах в двух «поясах» Лусона, сахарном и рисовом, где свирепствовала нищета и многие люди не имели своей земли, появились первые партизаны, которые позже станут ядром Народной антияпонской армии, или Хукбалахап^52.

В то время как в Юго-Восточной Азии радикальная деятельность профсоюзов подавлялась и по большей части оставалась подпольной, в странах Карибского бассейна, особенно на Кубе, она привела к реальным политическим переменам. Тысячи людей шли в города, объединяясь в «голодные караваны» – так их называли современники^53. В 1933 году начались забастовки, и коммунистическая «Национальная федерация рабочих Кубы» сыграла главную роль в продвижении к межнациональной солидарности рабочего класса. Идеи кубинских соратников были открыто поддержаны Карибским отделением Коминтерна и Коммунистической партией США, которые в 1930-х годах обратили свое внимание на сахарную промышленность. С августа по октябрь 1933 года труженики кубинских полей и мельниц под шумным, но грамотным руководством ямайцев, которых часто поддерживали гаитяне, захватывали заводы и фабрики и устраивали советы. Коммунистическое рабочее движение продолжало свое сопротивление и в те дни, когда на свой первый президентский срок заступил Рамон Грау Сан-Мартин (сентябрь 1933 – январь 1934), решивший депортировать 150–200 тыс. карибских иммигрантов в рамках своей «национально-кубинской» политики, истоки которой прослеживались еще в XIX столетии, в стремлении к испаноязычной белой Кубе^54.

Тем временем во всем испаноязычном карибском мире расцветали антиамериканские настроения. Самым заметным символом империализма США были офисы американских банков – которые, как полагали люди, как минимум частично были виновны во всех бедах, пришедших вместе с Великой депрессией. В нескольких региональных отделениях банков Уолл-стрит были взорваны бомбы. Рафаэль Трухильо, диктатор Доминиканы, цинично обратил эти настроения себе на пользу, присвоив многие активы компании City Bank. Мачадо, правивший на Кубе, тоже не преминул воспользоваться нарастающим недовольством, вызванным доминированием США: он наложил дополнительные пошлины на американские банки и компании, пытаясь таким образом поправить финансовое положение своего режима, который нес убытки из-за снижавшихся цен на сахар. По крайней мере так это представляла себе компания City Bank^55.

На Пуэрто-Рико люди тем более имели все основания винить в своих бедах американские корпорации и банки. Важнейшие в стране центральные сахарные заводы, устроенные по принципу вертикальной интеграции с капиталом американских сахароваров, поддерживаемые компаниями J.P.Morgan и City Bank, оставляли на Пуэрто-Рико лишь крохотную долю своих доходов. Но даже эти крохи рассеялись, поскольку сахар с этих заводов продавался по цепочке на аффилированные рафинадные заводы в США намного ниже рыночной цены. Из-за этих бухгалтерских махинаций страна теряла значительный налог на прибыль, что во всех подробностях изложил в суде взбешенный казначей этого американского владения^56.

Обличение этих махинаций еще больше усилило антиимпериалистические настроения на Пуэрто-Рико, где примерно четверть населения работали в сахарной промышленности за гроши. Кроме того, этим людям приходилось платить за еду и одежду на уровне промышленно развитых стран^57. Печальному положению Пуэрто-Рико был посвящен подробный доклад группы ученых Брукингского института, возглавляемой Виктором Селденом Кларком, который сделал выдающуюся карьеру благодаря своим отчетам о проблемах труда на Филиппинах, в Индонезии и на Гавайях. Доведенные до нищеты пуэрториканцы, разъяренные тем, что воротилы с Уолл-стрит обманом разорили их остров, вслед за Кубой бастовали в 1933–1934 годах^58.

Отчаянный массовый голод сыграл на руку коммунистам. Вицепрезидент американской «Объединенной фруктовой компании» (United Fruit Company), являвшейся крупным инвестором на Кубе, в 1934 году заметил: «тарифная политика США беспощадно уничтожила саму [кубинскую] жизнь… Огромной массе людей нечего есть и не во что одеться. Из-за этого их одолевает такое смятение, что они становятся легкой жертвой коммунистов, наводнивших всю Кубу»59. Новый диктатор Кубы, Фульхенсио Батиста, проницательно играл на страхах людей перед корпоративной Америкой, в то же время усиливая правительственный контроль над сахарной промышленностью и всей экономикой страны в целом. Он дал наемным рабочим долю в доходах с продажи сахара и установил для них восьмичасовой рабочий день^60. Хотя кубинские рабочие и получили выгоду от политики Батисты, призванной облегчить их бедственное экономическое положение, пролетариев из гаитянских и ямайских деревень, которых на Кубу мигрировало довольно много, в 1937 году вновь начали высылать^61.

Рабочие, изгнанные с кубинских тростниковых полей, успели в дни своего пребывания на Кубе проникнуться коммунистической активностью – и принесли ее с собой в другие страны Карибского бассейна. В октябре 1931 года голодный бунт вспыхнул в Парамарибо, столице Суринама; появилось левое рабочее движение с сильным коммунистическим уклоном, но его немедленно подавили местные власти. Из-за нищеты и лишений в сахарных поместьях повсеместно происходили волнения – пламя восстаний охватило Тринидад, Ямайку, Гвиану, Барбадос и Сент-Винсент. В 1930-х годах протестующие выходили на улицы по всему региону. По всем французским, британским, испанским и нидерландским владениям на Карибах проходили «голодные марши»62. В 1934 году забастовки начались в Британской Гвиане – в сахарных поместьях, принадлежащих компании Booker McConnell. В 1935 году обезумевшие от голода люди вторглись на картофельные поля Барбадоса. Их отчаяние и ярость привели к восстанию, которое два года охватило весь остров^63. В других колониях Британской империи и на Маврикии цены на тростник и плата за труд едва успели упасть, когда подняли восстание рабочие и мелкие землевладельцы. На полях заполыхали пожары, а одно из столкновений на сахарном заводе повлекло за собой немалые жертвы^64.

Но самое долгое и успешное в Британской империи движение рабочих сахарной отрасли возникло на Ямайке, куда в ходе Великой депрессии вернулись, прежде всего с Кубы, тридцать тысяч человек. У некоторых был ценный опыт организации профсоюзов, полученный из первых рук. Очагами ямайского рабочего движения стали сахарные заводы. Крупная стачка случилась в поселке Фром на заводе, принадлежавшем компании Tate&Lyle (см. главу 10). Заводу принадлежала 61 500 акров ямайской земли, а его администрация относилась к своим рабочим как к дешевому и восполняемому ресурсу. Загорелся тростник, на завод примчалась полиция. В разгоревшейся стычке погибло несколько человек, десятки были ранены. После этих событий рабочие и их лидеры укрепились во мнении, что теперь они не просто добиваются повышения зарплаты, а ведут борьбу против расизма и международного империализма, типичным примером которых в то время стало итальянское вторжение в Эфиопию. Вслед за этим произошли еще тысячи забастовок, митингов и демонстраций.

На фоне волнений арест лидера ямайских рабочих, Александра Бустаманте, лишь добавил ему популярности, сделав его настоящей «звездой сопротивления»65. Возглавленный им Производственный союз, сформированный в 1938 году, одержал свою первую крупную победу в 1941-м, когда после долгой забастовки, устроенной рабочими, сахарные компании были вынуждены заключить с ними договор, под действие которого подпадал весь остров. Это была важная победа, хотя и недостаточная для того, чтобы в полной мере справиться с нищетой, в которой жили труженики полей^66.

Наконец, не менее важно, что американские свекловичные поля – как и гавайские тростниковые – стали ареной, на которой рабочие одерживали значительные победы в борьбе с дискриминацией и притеснением профсоюзов. Деятельность последних получила поддержку от администрации Рузвельта и парламентариев, проведших поправку Джонса – Костигана (1934), по которой предоставление «сахарных квот» теперь зависело от улучшения условий труда^67. И в Калифорнии, и на Среднем Западе (как прежде на Кубе) профсоюзы стремились объединиться, не обращая внимания на расовое разделение, и защищать интересы трудовых мигрантов, которыми пренебрегали национальные организации. «Отраслевой профсоюз консервщиков и сельскохозяйственных рабочих», основанный коммунистами, насчитывал свыше 37 тыс. человек, занятых в сельском хозяйстве и консервной промышленности, причем в него входили как мексиканцы, так и американцы мексиканского происхождения, устраивавшие частые забастовки против ужасающе низкой оплаты труда^68. Наниматели, в данном случае фермеры, возделывающие сахарную свеклу для завода Окснарда и отрицавшие право «мексиканских пеонов» объединяться в профсоюзы, отвечали полицейскими расправами и нанимали бандитов. Они думали, что смогут вернуться к привычной тактике «разделяй и властвуй», заменив мексиканских рабочих на филиппинцев, которые с неохотой присоединялись к радикальному профсоюзу. Впрочем, вскоре, когда филиппинские активисты поняли, что и им не укрыться от разъяренной толпы, эти надежды развеялись как дым^69.

И все-таки положение профсоюзов, в которые вступали американские рабочие, занятые возделыванием сахарной свеклы и тростника, было структурно слабым. Площадь посевов сахарной свеклы существенно сократилась, и труженики, переходившие с поля на поле, отчаянно искали работу. В районе Великих озер свеклосахарные заводы просто отказывались вести переговоры с профсоюзами, представлявшими интересы рабочих, под тем предлогом, что на работу людей нанимают не они, а субподрядчики^70. Э. Дж. Игэн, директор Национального управления по трудовым отношениям (NLRB), учрежденного в 1935 году для охраны прав рабочих, провел на Гавайях девять месяцев в 1937–1938 годах и пришел к изобличительному, но вряд ли шокирующему выводу о том, что острова практически находились во власти плантаторов^71.

В дни Великой депрессии рабочие, трудившиеся на тростниковых и свекловичных полях, стали радикальной силой, способной привнести перемены. Но, несмотря на протекционистские меры в отношении сахара, принятые Великобританией и США и позволившие в какой-то степени улучшить условия труда в США, на Ямайке, на Кубе, общее положение трудовых мигрантов, приходящих из деревень, оставалось весьма ненадежным. Пусть даже им и позволили создавать свои организации – в колониальной Индонезии такого права почти не существовало, – они в основном пребывали вне профсоюзной повестки. Тем не менее стоит отметить, что сопротивление, оказанное трудящимися, а также возросшие в 1930-х годах ожидания рабочих и, в частности, вопиющее несоответствие обещаний, данных в ходе ранних программ соцзащиты, суровой реальности на свекловичных и тростниковых полях, породили стойкое ощущение надвигающегося кризиса, с которым предстояло столкнуться уже новой экономической парадигме.

Рождение экономики развития

Миллионы сезонных рабочих, трудящихся на тростниковых или свекловичных полях мира, едва могли прокормиться, а жить в их самодельных домах было попросту опасно. Даже мексиканские семьи, способные позволить себе машину – деньги на которую иногда предоставлял наниматель^72, – и ездить на ней на свекловичные поля Калифорнии, Среднего Запада и Мичигана, по-прежнему жили в лачугах, а их дети, рискуя жизнью, копались в грязи и работали на износ. Возможно, сезонным рабочим из Польши, возделывающим свеклу в немецкой Саксонии, приходилось еще хуже, чем труженикам кубинских тростниковых полей, хотя последних по-прежнему селили в бараки, где прежде жили рабы, а условия их работы при внимательном рассмотрении ничем не отличались от рабских. Нищета воцарилась на тростниковых и свекловичных полях мира еще до Великой депрессии, и неуклонное падение цен загнало экспортеров сахара в ловушку. В книге «Сахар и жители Антильских островов» (Sugar and Population in the Antilles), опубликованной в 1927 году, выдающийся кубинский историк Рамиро Герра-иСанчес жестко раскритиковал экономики карибских стран с характерным для них преобладанием плантаций за недостаток промышленного развития и зависимость от США^73.

Сахарный кризис, развернувшийся в 1920-е годы, был вторым бедствием подобного рода за менее чем пятьдесят лет. Последствием кризиса 1884 года, затянувшегося примерно на двадцать лет, были невзгоды и лишения, которых не удалось избегнуть практически ни в одной из областей мира, занятых возделыванием сахарного тростника. Брюссельская конвенция (1902) дала надежду на улучшение, поскольку заставила производителей сахарной свеклы сократить экспорт своего «премиального» сахара. Впрочем, наибольшую выгоду из кризиса извлекли кубинские и яванские сахаровары, которые тут же увеличили объем своей продукции. Но большинство малых колоний, производящих сахар, особенно в странах Карибского бассейна, просто зачахли.

В 1930-х годах экономисты и политики признали, что мир переполнен производителями сахара, и что над будущим последних нависла угроза – не только на Карибах, но и в Юго-Восточной Азии. В сахарных районах Восточной Явы, некогда процветавших, теперь царил голод. Еды часто не хватало и работникам на тростниковых полях Филиппин, а из-за перенаселенности жизнь в самых многолюдных селах филиппинской глубинки стала просто невыносимой^74.

В дни сахарного кризиса 1930-х годов все чаще звучали призывы к государственному вмешательству – для борьбы с бедностью требовалось поддержать обрабатывающую промышленность и производство продуктов питания, а не наращивать экспорт товаров. Предлагались разные модели, основанные на различных идеологических установках, но все их объединяла одна общая черта: они стремились найти третий путь между «шальным» капитализмом и коммунизмом. В Британской империи, от Индии до Вест-Индии, политическое влияние стремительно обретало фабианство – умеренная форма демократического социализма, возникшая в Англии в конце XIX века; его сторонниками были и ведущий националист Джавахарлал Неру, впоследствии ставший премьер-министром Индии, и экономист Джон Мейнард Кейнс. В США повлиять на ситуацию, которая сложилась на свекловичных и тростниковых полях, сумели сторонники «Нового курса». В Бразилии и Мексике, а позже в Аргентине, к власти пришли сильные харизматичные лидеры, продвигавшие корпоративизм. Правительства, в той или иной мере охваченные революционным рвением, сумели организовать общество как систему, в которой различным отраслям, и в особенности труду и капиталу, приходилось гармонично взаимодействовать.

На Кубе Батиста выбрал курс экономического популизма в своей борьбе на два фронта: против интересов американских сахарных компаний, с одной стороны, и Революционной партии своего соперника Рамона Грау, с другой. В 1938 году он даже позволил Коммунистической партии и профсоюзам выйти из подполья, где они пребывали со времен забастовок 1933–1934 годов. Он нуждался в их поддержке по одной простой причине: они враждовали с Грау^75. Во время визита в США, где Батиста пытался добиться снижения американских пошлин на импорт, он заявлял о намерении отправиться в революционную Мексику и публично заигрывал с идеей национализировать кубинскую сахарную промышленность. Все это делалось для того, чтобы перехитрить националистов Грау и сахарных олигархов^76. Тем временем на Пуэрто-Рико Луис Муньос Марин в 1937 году основал Народную демократическую партию, бросив вызов власти крупных американских компаний, господствующих в сахарной отрасли острова. После четырех лет кампании он сумел сформировать правительство, которому в особом порядке было поручено провести земельную реформу и строго проследить, чтобы площадь участков, которыми владеют американцы, не превышала пятисот акров^77.

Даже те страны, которые, подобно колониальной Индонезии, были в высшей степени ориентированы на экспорт производимых товаров, рассматривали возможность поощрения мелких отраслей промышленности, хотя до сих пор эту политику отметали под давлением со стороны влиятельных владельцев сахарной промышленности, которые настаивали на поддержании низких условий жизни в яванских деревнях, и таким образом получали возможность приобретать землю и рабочую силу за невысокую цену. В масштабной попытке повысить доходы деревни, колониальное правительство решило прекратить импорт дешевого риса из Таиланда, Бирмы и Вьетнама и тем самым защитить яванский рисовый рынок. Это действительно вдохнуло новую жизнь в серьезно пострадавшую производственную отрасль Явы^78. Согласно выводу, к которому пришел Якоб ван Гельдерен, выдающийся нидерландский экономист, бывший руководитель Статистического бюро Голландской Ост-Индии и социал-демократ, политика будущего должна была стремиться к диверсификации экономики тропических стран. В своей книге, опубликованной в 1939 году, ван Гельдерен описал, как крушение яванской сахарной промышленности открыло двери для более многостороннего развития сельской экономики острова^79.

В том же году, когда вышла в свет книга ван Гельдерена, Уильям Артур Льюис, молодой экономист, впоследствии ставший лауреатом Нобелевской премии, издал в «Фабианском обществе» свой очерк «Труд в Вест-Индии: зарождение рабочего движения» (Labour in the West Indies: The Birth of a Workers’ Movement). Как и ван Гельдерен, Льюис хотел понять причину таких несчастий, как массовая безработица, недоедание и даже голод в плантаторских хозяйствах во время Великой депрессии^80. В последующие годы Льюис развил свой анализ экономических затруднений плантаторских хозяйств. Наконец, в своей знаменитой статье «Экономическое развитие с неограниченными поставками труда» (Economic Development with Unlimited Supplies of Labour), опубликованной в 1954 году, он кратко и доходчиво объяснил, почему в мировой сахарной промышленности высокие доходы от производства сочетались с нищетой работников: «…рабочие, занятые в сахарной промышленности, по-прежнему ходили босиком и жили в лачугах, тогда как те, кто работал с пшеницей, по меркам своей эпохи купались в роскоши. В чем же причина? В том, что в сахарной промышленности плату за труд рассчитывают исходя из того факта, что в условиях нетоварного сельского хозяйства, характерных для экономик тропических стран, сахарная отрасль позволяет уволить любое необходимое количество рабочих, при этом сохраняя уровень заработной платы на довольно низком уровне, поскольку низким в тропиках остается и количество еды, производимое на душу населения»81.

Льюис сделал критически важное замечание, сказав, что одним из факторов, обусловивших низкий уровень оплаты труда, была низкая производительность потребляемых в пищу сельскохозяйственных культур. Из этого можно было сделать вывод, что ради экономического развития необходимо прежде всего улучшить национальное сельское хозяйство^82. Кроме того, Льюис указал на давнее наследие плантационных хозяйств: вопиющее неравенство, расовое разделение и недостаток восходящей мобильности^83. Он связывал эти условия с неблагоприятной обстановкой в странах, занятых производством товаров. Основой экономической системы того времени были имперские и финансовые центры, которые, как утверждал Льюис, представляли собой олигопольные экономические структуры (здесь мы можем вспомнить картели, в которые объединялись владельцы рафинадных заводов, и таких производителей, как Трест Хэвемайера или немецкая компания Südzucker AG), в то время как товары с экономической периферии экспортировались на рынки с высокой конкуренцией.

Мир в представлении Льюиса был разделен на центральные и периферийные страны; эти термины он заимствовал у аргентинского экономиста Рауля Пребиша, и им предстояло занять ключевое место в послевоенной экономике развития^84.

Сахар являл собой отличную иллюстрацию для теории Люьиса. Число стран, экспортирующих сахар (периферийные страны), с XIX столетия стремительно выросло, тогда как центральные страны и важные рынки сформировали собой три крупных блока. Льюис говорил, что из-за этой конфигурации становилось все сложнее вырваться из порочного круга нищеты и перепроизводства и что именно она обрекала на провал все попытки улучшить участь миллионов рубщиков тростника. В то же время доступность миллионов рубщиков тростника задерживала механизацию работы на полях. В прошлом работников, попадавших в сахарные поместья, либо покупали на рабовладельческих рынках, либо обманом вербовали, заставляя подписать кабальный договор, но в XX веке привычной стала другая картина, которую, впрочем, на Барбадосе видели уже в середине XIX-го: теперь рабочей силы в плантаторских хозяйствах хватало с лихвой. Это привело к стремительному росту числа трудовых мигрантов – в особенности тех, что работали в увядающих «сахарных поясах», – и их дальнейшему распространению по миру.

Зарождение экономики развития и появление профсоюзных движений на глобальном Юге более или менее совпали по времени, и казалось, что они обещают покончить с колониальной экономикой. Наиболее значительный шаг в этом направлении сделала Британская империя. Книга Льюиса «Труд в Вест-Индии» (1939) вышла в том же году, когда Королевская комиссия Мойна расследовала бунты рабочих в Вест-Индии. Над Британским Содружеством дул фабианский ветер перемен – и он затрагивал не только Вест-Индию. На Маврикии Лондон попытался разрушить симбиоз колониальной администрации с франко-маврикийскими плантаторами и добиться прекращения карательных мер, применяемых к рабочим на основании «закона и порядка». А в тех частях Британской империи, где колониальная политика была выражена наиболее ярко, проявились первые признаки социальной защиты^85.

В 1927 году кубинский историк Рамиро Герра-и-Санчес осудил многовековую плантаторскую экономику, столь печальным образом сказавшуюся на странах Карибского бассейна. Он намеренно сделал своей мишенью латифундии – крупные землевладения – и центральные сахарные заводы, считая, что именно они в ответе за обнищание некогда плодородного Карибского региона. В своей экономически-националистской программе Герра-и-Санчес предлагал предоставить владение землей кубинским землепашцам. Он решительно выступал против ввоза сезонных рабочих из-за пределов стран Карибского бассейна, к чему зачастую склонялись кубинские интеллектуалы^86. Его книга «Сахар и жители Антильских островов» представляет собой одну из первых критических оценок плантаторской экономики.

В Бразилии, где правительство Жетулиу Варгаса начало социальную политику в духе корпоративизма, социологи проводили в штате Пернамбуку полевые исследования. Наиболее заметными учеными среди них были Жилберту Фрейре и Жозуэ де Кастро. Работе Фрейре отчасти помешали плантаторы, но он все же успел опубликовать книгу «Дворцы и лачуги» (The Mansions and the Shanties, 1936), содержащую немало плодотворных идей. Фрейре порицал ужасающее неравенство, царившее в его родной стране. Он был твердо уверен в том, что ни туберкулез, ни другие заболевания не зависят от расы – этот предрассудок существовал среди бразильской элиты – в то время как их реальными причинами являются чудовищные условия жизни в лачугах. По его утверждению, причина всей нищеты заключалась в том, что в конце XIX века миллионы бразильцев не имели даже пяди земли, в отличие от нескольких тысяч владельцев заводов, ранчо, плантаций каучука, кофейных рощ и полей сахарного тростника^87.

Но самым ярким автором описания всех пагубных явлений, вызванных плантаторским сельским хозяйством, стал бразильский диетолог Жозуэ де Кастро. В своей книге «География голода» (The Geography of Hunger, 1952) он совершил кругосветное путешествие, настолько же грандиозное, насколько и страшное, в ходе которого объяснил политический феномен голода, заключив, что земной поверхности более чем хватало для того, чтобы прокормить всех людей в мире. Недоедание, по его мнению, было вызвано тем, что в северо-восточной Бразилии и на Кубе возделывали монокультуру, а в странах Карибского бассейна господствовали США. Даже на американском юге, несмотря на природное изобилие, 73 % населения были лишены нормального питания^88. Де Кастро настаивал на том, что «эрозия почвы и ослабление человеческого потенциала – это катастрофические последствия одного-единственного фактора: плантаторской системы»89. Помимо прочего, эта система нанесла ущерб и промышленному миру. Предисловие к книге Кастро написал знаменитый британский диетолог, лорд Джон Бойд Орр. Впоследствии ему предстояло стать генеральным директором Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН (FAO) и лауреатом Нобелевской премии. В 1936 году он серьезно смутил британское правительство, установив, что половина населения в Великобритании страдала от недоедания^90. Самые выдающиеся диетологи мира в совершенно недвусмысленных выражениях указывали на связь между плантаторским капитализмом богатых наций, с одной стороны, и плохим питанием бедных наций – с другой.

Сейчас де Кастро помнят не так хорошо, как его соотечественника, бразильца Селсу Фуртаду, ставшего одним из самых заметных исследователей экономической отсталости колоний, а также важным специалистом в так называемой теории зависимости. Как и все первопроходцы в экономике развития, оба этих ученых указывали на глубокие исторические корни экономического неравенства и на несправедливые торговые отношения, которые сдерживали цены на сырьевые товары и становились препятствием для индустриализации в странах, которые оставались или некогда были колониями. В своей докторской диссертации, завершенной в 1948 году, Фуртаду утверждал, что Бразилия еще с XIX столетия была жертвой снижавшихся цен на сырьевые товары, и в особенности на сахар. Это состояние продолжало усугубляться, во-первых, из-за беззащитности бразильской промышленности, а во-вторых – из-за недоступности мирового рынка для ее промышленных товаров. Фуртаду сравнивал бразильцев, живших в деревнях и зависевших от превратностей жизни на плантациях, с процветающими независимыми фермерами, населявшими большую часть Северной Америки. Вторя Томасу Джефферсону и Бенджамину Рашу, чьи голоса звучали еще в XVIII столетии, а также Фрэнсису Ньюлендсу и кубинскому историку-националисту Герре-и-Санчесу, писавшим в XX веке, Фуртаду утверждал, что настоящим источником богатства народа были вольные фермеры. Все эти деятели полагали, что экстенсивные плантаторские экономики, существующие на американском континенте, заслуживают осуждения^91.

Спустя три года после того, как Фуртаду завершил свою докторскую диссертацию, посвященную колониальной экономике Бразилии, он начал работу в Экономической комиссии ООН по странам Латинской Америки и Карибского бассейна, которую в те дни возглавлял Рауль Пребиш. Тем временем старинный «сахарный пояс» Пернамбуку настолько обнищал, что президент США Джон Кеннеди, и так встревоженный революцией на Кубе, затронул тему северо-восточной Бразилии в 1961 году, когда запустил «Союз ради прогресса» – программу помощи странам Латинской Америки. Как министр планирования и глава амбициозного Управления по развитию Северо-Востока, Фуртаду пытался убедить землевладельцев отдать часть своих недостаточно используемых участков под ирригационные проекты, финансируемые правительством. Но он столкнулся с яростным сопротивлением и в конце концов, после военного переворота 1964 года, был вынужден бежать из страны^92.

Безусловно, с 1930-х годов оскудение «сахарных поясов» стало не только гуманитарной проблемой, но и обременительной политической обязанностью, особенно если учесть революционный потенциал угнетенных рабочих в монокультурных экономиках, пребывающих в состоянии застоя. Причиной столь удручающего положения дел стало то, что привилегированные круги, как на местном, так и на мировом уровне не позволяли установить более справедливую расстановку сил в сахарном мире. История Брюссельской конвенции и плана Чадборна показала, как жизненно важно и в то же время неимоверно трудно было избежать перепроизводства и протекционистских мер, исказивших мировой сахарный рынок. Пребишу предстояло сыграть одну из главных ролей в возрождении усилий Чадборна, а также согласовать деятельность международного сахарного рынка. В конечном счете, именно он был основателем и генеральным секретарем Конференции ООН по торговле и развитию.

12. Проваленная деколонизация

Одним из немногих положительных итогов экономической катастрофы и трагедий 1930-х годов стало рождение новой дисциплины – экономики развития. Она определила и четко обозначила пагубное наследие плантационного капитализма, в котором сахар играл заметную роль. Специалисты в этой сфере оказали влияние на отдельные правительства и международные организации, вследствие чего на тростниковых полях появился хотя бы призрак справедливости, а на мировом сахарном рынке – хотя бы подобие порядка. Словно напоминая о том, как сопротивление рабов на пороге XIX века ускорило кончину карибской плантационной системы, основанной на рабовладении, сопротивление рабочих в 1930-х годах заставило правительства вмешаться в сельскохозяйственные трудовые отношения. Профсоюзы рабочих, занятых в сахарной отрасли, сумели преодолеть расовое разделение, созданное их нанимателями. В конце 1930-х годов, когда мир наконец начал восстанавливаться после Великой депрессии, у рабочих появились новые ожидания: они видели впечатляющий спектакль современного потребления и хотели принять в нем участие, как заключал Мойн в своем докладе, посвященном Вест-Индии в 1939 году^1. В условиях разразившейся Второй мировой войны британское правительство сочло содержание этого доклада настолько взрывоопасным, что опубликовали его только в 1945 году. Впрочем, идеи, заключенные в нем, не потеряли своей актуальности, и именно он подтолкнул Великобританию к установлению новых отношений со своими карибскими доминионами. Аналогичную жизненно важную необходимость чувствовали и лидеры Франции.

Рабочий класс заставил к себе прислушаться, но в тех бедных регионах, где были сосредоточены плантации сахарного тростника, его положение ослабло, поскольку нехватки работников уже не наблюдалось. Более того, на плантациях, где она появлялась, у нанимателей возникало все больше альтернатив, в том числе ускорение механизации, которая остановилась в дни Великой депрессии. Поэтому в ответ на претензии осмелевших работников производители сахара на всей территории США механизировали полевой труд. Гавайи, где платили самое большое в мире жалованье за работу на тростниковых полях, ручной труд устраняли на всех стадиях производства, где это было возможно, – доходило даже до того, что удобрения забрасывали в воду, предназначенную для орошения. На гавайских плантациях с 1945 по 1957 год удалось вчетверо увеличить выход продукции в расчете на работника – до 129 тонн, что в 2,5 раза превышало показатели Флориды и в пять раз – показатель свеклосахарной отрасли США^2.

Во главе механизации шли США, но Австралия, страны Карибского бассейна и Маврикий тоже инвестировали в оборудование, позволяющее снизить затраты на труд. Оно варьировалось от машин для посадки сахарного тростника до колесных и гусеничных тракторов с плугом, и от жатвенных машин до перемещения груза насыпью вместо использования мешков. После десятилетий провальных попыток механизировать удалось даже самый сложный этап полевых работ – уборку сахарного тростника.

И все же механизация продолжала сталкиваться с немалым количеством серьезных проблем, поскольку нагрузка на уборочные машины была интенсивной, а каждая отдельная местность требовала своей технологии. Например, на гавайских холмах использовали не жнейку, а бульдозер: он зачерпывал тростник, уходя ковшом на десять сантиметров под землю, а затем вываливал стебли на грузовики вместе с листьями, камнями и грязью; во Флориде оранжевые жатвенные машины компании Allis-Chalmer сперва увязали в мягкой почве; на Кубу в 1960-х сотни единиц техники прибыли из Советского Союза, но подавляющее большинство этих плохо сконструированных машин быстро ломалось. На то, чтобы исправить их технические недостатки, ушло еще десять лет^3.

Первым местом, где механические уборочные машины стали привычной картиной, были тростниковые поля Луизианы. Здесь потребность в механизации стала необходимой в годы Второй мировой войны: рабочие перешли с полей на близлежащие промышленные предприятия, а также в Техас и в порты, расположенные там, где Миссисипи впадала в Мексиканский залив. Под влиянием острой нехватки сахара правительство США предоставило луизианским плантаторам свободу действий, позволив выращивать сколько угодно сахарного тростника и производить сколько угодно сахара – все ограничивалось только возможностью самих плантаторов. В эти годы количество тракторов, используемых для вспашки, прополки, удобрения и загрузки тростника, удвоилось. Трудно поверить, но в 1946 году 354 машины заменили восемнадцать тысяч рубщиков сахарного тростника и собирали половину урожая^4. Тем временем война и сопутствующая нехватка рабочей силы также ускорили механизацию на свекловичных полях США. Везде пахали и пололи на тракторах, и в то же время шел процесс освоения свеклоуборочных машин. С небольших аэропланов разбрызгивали ядохимикаты, уничтожая сорняки, пробивающиеся между клубнями. Что касается уборки урожая, то она была механизирована к 1952 году^5.

Механизация радикально изменила «арифметику» сахарного мира – особенно потому, что благодаря ей странам с высоким доходом было намного легче конкурировать со странами с низкой оплатой труда. Чтобы понять, какую роль сыграла в сахарном мире механизация, нужно просто сравнить те полтонны сахара, которые производил в XVIII веке раб на Карибских островах, с объемом продукции, который приходился на одного оператора в полностью механизированном «сахарном поясе» Гавайев в конце 1950-х годов и был почти в триста раз больше^6. В этой гонке страны с низким доходом были уязвимы не только потому, что им не хватало капитала, но и потому, что рубка сахарного тростника оставалась пусть и скудным, но все же незаменимым источником дохода для очень многих людей. В Вест-Индии и на Кубе рабочие и профсоюзы массово выступали против механизации покоса сахарного тростника. На Кубе в 1930-х годах труженики даже обносили поля заборами, лишь бы не допустить экспериментов с механической жнейкой – и такой саботаж продолжался до 1950-х годов. Порой машины, ввозимые из-за границы, даже не проходили таможню, если ее сотрудники были на стороне рабочих, занятых на тростниковых полях^7.

Помимо сопротивления рабочих и нежелания правительства лишать работы десятки тысяч людей, механическая жатва имела ряд явных практических недостатков: машины быстро приходили в негодность, а во время жатвы вместе с тростником поглощали также мусор, грязь и даже мертвых животных. Все это оказывалось на дробилках, а затем продавалось под видом сахара^8. Вообще ручная уборка урожая могла обходиться даже дешевле – и не только в таких бедных странах, как Индия и Бразилия. Даже в австралийском Квинсленде, который, наряду с Луизианой, стал первой областью производства сахара, где для сбора тростника сконструировали механическую жнейку, машины все еще были слишком дорогими для фермеров. Вместо машин австралийские тростниковые поля по-прежнему обрабатывали тысячи мигрантов из Италии и с Мальты^9. Флорида сумела задержать механизацию уборки урожая сахарного тростника до 1980-х годов, эксплуатируя труд рубщиков с Ямайки и Гаити. Обозреватель газеты The Washington Post в шоке писал: «рубка тростника была „опаснейшим и самым изнурительным занятием всей нации“». Другой пытливый журналист осуждал и жилищные условия, и саму жизнь в этих областях, утверждая, что они ниже самых низких стандартов, принятых в Америке. Лишь после того, как профсоюзы подали в суд на крупные сахарные корпорации за то, что заработная плата рабочих не достигала даже минимального уровня, принятого в США, – и после того, как по всему «сахарному поясу» посеяла тревогу эпидемия ВИЧ, – на полях появились жатвенные машины^10.

Конечно, в богатых странах механизация продвигалась быстрее. Тарифные барьеры защищали предприятия в США и Европе от конкуренции с производителями глобального Юга, делавшими дешевый сахар, и создавали безопасную среду для крупных инвесторов. Таким образом протекционистские меры мешали массово переместить производство сахара из Европы и США в развивающиеся страны. Безусловно, это противоречило духу Бреттон-Вудского соглашения, заключенного в 1944 году и нацеленного на то, чтобы воспрепятствовать этому пагубному протекционизму, охватившему мировую экономику еще с 1920-х годов. Изначально к организациям, возникшим после принятия Бреттон-Вудской системы, таким как Всемирный банк и Международный валютный фонд, планировалось добавить Международную организацию по торговле (ITO). Над этим амбициозным проектом работал Джон Мейнард Кейнс, архитектор Бреттон-Вудских институтов. Цель ITO состояла в том, чтобы стабилизировать международную торговлю и мировые товарные рынки, но когда в 1946 году ее устав был сформулирован в Гаване и уже готов к ратификации, американский Конгресс отказался подписывать документ. Отказ от создания ITO явил ту огромную пропасть, что пролегла между интересами развивающихся стран и неизменным желанием наиболее продвинутых промышленных наций сохранить доступ к дешевым сырьевым товарам, а также защитить производителей, занятых в отечественном сельском хозяйстве. Поэтому международная система, начавшая действовать в 1948 году как Генеральное соглашение по пошлинам и торговле, – и ставшая предшественницей Всемирной торговой организации, – не охватила мировые товарные рынки.

Однако неудача с ITO привела к тому, что политики снова вспомнили про Международное сахарное соглашение, разработанное еще во время Великой депрессии, когда принимался «план Чадборна». По этой причине в Лондоне в 1953 году даже созвали конференцию под эгидой ООН. Выбор места пришелся не по душе сотрудникам организации, официально возразившим, что Лондон, серьезно пострадавший от бомбардировок во время Второй мировой войны, еще не готов принять крупную международную конференцию. На самом деле их тревожило то, что Лондон был столицей Содружества наций, а значит, мог выступать чем угодно, но только не нейтральной территорией. Всего за год до этого, в декабре 1951 года, Великобритания создала свой внутренний охраняемый рынок и приняла «Соглашение Содружества по сахару» (CSA), предоставлявшее британским доминионам эксклюзивный доступ на британский рынок по гарантированным ценам. Тем не менее британское правительство, располагавшее поддержкой США и достаточной политической компетентностью, сумело перехватить инициативу у ООН и защитить свои интересы. Британские чиновники ловко склонили к согласию делегатов от стран, вовлеченных в экспорт и импорт сахара, и вскоре производители сахара в Содружестве наций возликовали: им предоставили защиту^11.

Настойчивость, с которой Великобритания продвигала «Соглашение Содружества по сахару», и непоколебимое стремление США поддержать свою систему квот очень пагубно сказались на итогах конференции и были восприняты странами – экспортерами сахара как откровенно несправедливые. Куба, в частности, имела полное право не принимать такие условия, и когда в 1959 году, прямо в день Нового года, коммунисты захватили на острове власть, они сразу же отвергли все ограничения на экспорт сахара, назвав их плодом интересов «сахарных королей и империалистических финансистов США». Куба настаивала на том, что страны должны освободить место для импорта – иными словами, на сокращении производства сахарной свеклы^12. Этого не случилось, и в 1960-х годах богатые страны-производители укрепили цены на сахар введением протекционистских тарифных барьеров, таким образом снизив их на мировом рынке на 33–50 %13.

Тот же давний конфликт, что царил в сахарном мире еще с 1860-х годов, теперь угрожал уничтожить весь международный сахарный рынок. В 1968 году трое высокопоставленных чиновников в сфере международной торговли и сельского хозяйства предприняли смелую попытку – спасти сахарный рынок и возродить «Международное соглашение по сахару». Ими были Эрнест Джонс Пэрри, исполнительный директор совета, наблюдающего за «Международным соглашением по сахару»; Альберт Виттон, один из директоров Продовольственной и сельскохозяйственной организации Объединенных Наций, и Рауль Пребиш, впоследствии ставший генеральным секретарем Конференции ООН по торговле и развитию, учрежденной в 1964 году для согласования международной товарной политики. Впрочем, «Международное сахарное соглашение», разработанное этими тремя экспертами, позволило достичь лишь временного и частичного успеха. В 1977 году Европейское экономическое сообщество (ЕЭС), предшественник Евросоюза (ЕС), сорвало принятие обновленного соглашения, отказавшись его подписывать. Более того, ЕЭС рассчитывало, что остальные страны, подписавшие договор, будут соблюдать налагаемые им ограничения. Дальнейшие переговоры по возрождению соглашения, проведенные в 1984 году, не смогли преодолеть разногласий в том, как сократить массовое перепроизводство, составившее двадцать миллионов тонн^14.

Через год мировому сахарному рынку предстояло пережить еще один крах, посеявший панику во многих «сахарных поясах». Как мы еще увидим, эта катастрофа поставила крест на многих национальных проектах глобального Юга, нацеленных на то, чтобы оставить колониальное неравенство в прошлом и создать на тростниковых полях более справедливые условия труда.

Сахар за пределами колониализма: кооперативы

Бесчисленные неудачные попытки создать на международной политической арене более стабильный и честный мировой сахарный рынок пагубно влияли на любые старания предоставить фермерам, возделывавшим сахарный тростник в так называемых развивающихся странах, их справедливую долю – и в конечном итоге обрекли все эти старания на провал. Считалось, что самую важную роль в них играли кооперативы. Энциклика папы Иоанна XXIII Mater et Magistra, изданная в 1961 году и отразившая дух и проблемы своей эпохи, открыто поощряла создание фермерских кооперативов^15. В случае сахарного тростника позиция папы прекрасно соответствовала тенденции, предполагающей строительство все большего количества центральных сахарных заводов и маломасштабных фермерских хозяйств. Эта тенденция возникла в Австралии, на Маврикии, в странах Карибского бассейна и в Мексике после революции 1911 года. Спустя несколько десятилетий на Пуэрто-Рико был запущен всесторонний проект по перераспределению земельных участков, в ходе которого земля и гасиенды, подконтрольные крупным американским сахарным компаниям, либо перешли к правительственным фермам, либо оказались у безземельных пахарей, зависевших от землевладельцев-гасендеро^16. Этому переходу к возделыванию сахарного тростника на небольших земельных участках было суждено продолжаться на протяжении всего XX столетия и окончиться лишь в 1990 году, когда более чем 60 % сахарного тростника во всем мире произрастало на участках средней площадью менее пяти гектаров. Как правило, сахарный тростник возделывали в сочетании с другими культурами, чтобы почва могла восстановиться^17. Сахарную свеклу выращивали на маленьких участках еще чаще.

Тем не менее, фермеры почти неизменно оказывались в менее выгодном положении, чем заводы: и сахарный тростник, и сахарная свекла очень быстро портились, поэтому обрабатывать их приходилось сразу же после уборки урожая. Такая незамедлительная реакция требовала тесного взаимодействия между заводом и полем, поэтому перед «независимыми» фермерскими хозяйствами просто не стоял выбор, когда и куда доставлять собранный урожай. В попытке добиться невозможной «синхронности без подчинения» по всему миру начали появляться фермерские кооперативы, призванные стать уравновешивающей силой по отношению к заводам или даже владеющие собственными мельницами.

В начале XX века первые кооперативные мельницы возникли в Австралии. Их строительство финансировало правительство Квинсленда после того, как сахарный тростник из плантационной культуры, выращиванием которой занимались меланезийские рабочие, стал исключительной прерогативой белых фермеров. В то же время европейские фермеры, возделывавшие сахарную свеклу, вели борьбу с промышленниками, пытавшимися взять их под контроль, и часто побеждали. Например, в Нидерландах фермеры в 1899 году основали кооперативный свеклосахарный завод в ответ на картельный сговор существующих заводов, а вслед за ним открылось еще шесть^18. Интересно, что в наши дни 60 % голландского свекловичного сахара производится всего одним кооперативом; во Франции на рынке доминируют два крупных кооператива, Tereos и Cristal; в Германии два свеклосахарных гиганта – компании Südzucker и Nordzucker – представляют собой корпорации, где большинством акций владеют фермеры^19. В случае компании Südzucker это потребовало сорокалетней битвы с промышленниками, пока наконец в 1988 году тридцать тысяч фермеров не одержали победу и не приобрели контрольный пакет акций этого сахарного и продовольственного гиганта^20.

Даже в США, где корпоративный капитализм преобладал в сахарной отрасли с конца XIX столетия, сахарные кооперативы оказались жизнеспособной моделью. В Луизиане, где большинство плантаторов стали выращивать сахарный тростник и поставлять его на ближайшие заводы, группа фермеров в 1932 году основала первую в штате кооперативную мельницу, а к середине 1960-х годов кооперативы обрабатывали примерно четверть луизианского тростника^21; во Флориде, где совместная деятельность фермеров была характерной чертой производства сахара еще до Второй мировой войны, в 1960 году тоже возник фермерский кооператив – его основателей вдохновил бойкот, который США объявили Кубе после прихода к власти Кастро. Сегодня это мощный бизнес с вертикальной интеграцией, тесно связанный с корпорацией Florida Crystals, принадлежащей братьям Фанхуль. Почти столь же впечатляющим был переход «Американской компании кристаллического сахара» (American Crystal Sugar Company), основанной Окснардом в 1898 году, к форме фермерского кооператива, который в начале 1970-х годов стал крупнейшим в США производителем свекловичного сахара. Столкнувшись с тем, что компания в попытке повысить эффективность сокращает расходы и закрывает заводы, фермеры, возделывавшие сахарную свеклу, решили сами управлять своей судьбой, выкупили акции и превратили компанию в кооператив^22.

Эти события разительно контрастировали с тем, что происходило на глобальном Юге. Там в 1970-х годах многие кооперативы развивались достаточно неуверенно. Некоторые национальные проекты полностью подорвали доверие к философии кооперативов, поскольку вместо того чтобы предоставить фермерам полномочия и дополнительную поддержку, начали их угнетать. Начиналось все вроде бы хорошо, и сахарные кооперативы поднимались в Индии как грибы после дождя. В землях, прилегающих к Бомбею, кооперативная сахарная промышленность развивалась как ветвь еще более давней кооперативной системы, восходящей к 1870-м годам, когда резкое падение мировых цен на хлопок после Гражданской войны в США привело к обнищанию сельской местности. В попытке остановить приток нищих крестьян из глубинки в Бомбей правительство города и владельцы частного капитала стали помогать сельским кооперативам улучшить ситуацию в их местности. Они также содействовали масштабному проекту по проведению каналов для орошения обширных участков земли. Кредитные системы позволили крестьянам обзавестись плугами, а также дробилками, которые с 1910 года все чаще оснащались двигателем внутреннего сгорания^23. Со временем процветающие кооперативы, объединявшие тех, кто выращивал сахарный тростник, сумели собрать необходимый капитал, построить заводы и вывести из игры бомбейских капиталистов.

На севере Индии, в штатах Бихар и Уттар-Прадеш, в 1930-х годах возникли кооперативы немного иного типа, призванные уравновесить влияние десятков заводов, основанных индийскими капиталистами и британскими управляющими агентствами – корпорациями, которые финансировали ряд компаний и управляли ими. Как правило, эти предприятия использовали посредников для переговоров с местными фермерами, чтобы убедить их отказаться от производства гура и выращивать вместо него сахарный тростник для заводов. Такая стратегия была очень обременительной и неэффективной. С некоторых станций поезда, нагруженные тростником, уходили в разных направлениях – и они явно направлялись не на ближайший завод. Неудивительно, что представители Индийской сахарной комиссии, совершившие ознакомительную поездку на Яву в 1920 году, увидели «Колумбово яйцо» – areaal, четко обозначенную территорию вокруг каждого яванского завода, с которой другим заводам запрещалось покупать сахарный тростник. Впрочем, это была полностью колониальная модель, изобретенная как часть яванской «системы принудительных культур» (1830–1870, см. главу 6), которая ставила фермеров, возделывавших сахарный тростник, в зависимость от воли заводов. Но на севере Индии эту проблему удалось разрешить именно при помощи фермерских кооперативов, поскольку им предоставили право от имени своих участников договариваться с промышленниками о цене, за которую предстояло продать сахарный тростник. И фермеры, и заводы получали выгоду, поскольку несколько тысяч кооперативов проводили эксперименты, распространяли новые сорта сахарного тростника и обеспечивали поставки химических удобрений^24.

Фермерские кооперативы, сумевшие добиться успеха по всему миру, стали примером для правительств, нацеленных на формирование более эгалитарных и демократических условий в сельской местности. В случае Мексики развитие кооперативов сочеталось с разделением крупных землевладений. Но там, в отличие от Индии, Европы и США, инициатива по созданию кооперативов исходила не от фермеров, а владельцы заводов по-прежнему имели могущественные связи в мексиканской политике, что позволяло им контролировать сахарный рынок^25. Еще хуже работникам сахарной отрасли приходилось в Перу, где военные, пришедшие к власти в 1969 году, забрали себе множество крупных поместий, в том числе гигантскую усадьбу Каса-Гранде, принадлежавшую Гильдемайстерам (см. главу 7). Их направляло не желание реформировать деревню, а желание сломить сопротивление, которое оказывали им эти крупные землевладельцы. Огромный знак «Casa Cooperativa» («Кооперативный дом») на крыше особняков, в которых прежде жили землевладельцы, казался золотым кольцом в носу у свиньи. Суровая реальность заключалась в том, что на мелких собственников легло бремя огромных долгов, когда перуанское правительство обязало их выплачивать компенсации крупным землевладельцам^26. Режим Сухарто в Индонезии еще более бесстыдно насмехался над философией кооперативов. Он унаследовал страну с полуразрушенной сахарной промышленностью, малопригодную для добычи тростника. Дав своей программе название «Меры по упрочению положения землевладельцев, выращивающих сахарный тростник» (англ. Intensified Smallholder Cane), Сухарто вновь ввел в обязанность сельского старосты отведение земли под сахарный тростник, таким образом как будто решив напомнить о «системе принудительных культур» в дни колониального режима – и сельские элиты немедленно вернули себе возможность управлять землей и работниками от имени сахарных заводов^27.

Но даже если стремление наделить крестьян полномочиями было искренним, задачи, которые ставились перед кооперативами, были совершенно нереалистичны, особенно с учетом снижавшихся цен на сахар, ошеломляющей нехватки рабочей силы в деревнях и заводов, которые десятилетиями работали без должного ремонта. После того как Ямайка в 1962 году обрела независимость, правительство прибрало к рукам устаревшие и неэффективные заводы, принадлежавшие компаниям Tate&Lyle и United Fruit Company, а поля сахарного тростника передало двадцати трем кооперативам.

В какой-то мере это был триумф правительства Майкла Мэнли, сына Нормана Мэнли, бывшего одним из предводителей крупных забастовок в 1930-х годах, а позднее – первым премьер-министром Ямайки. Пойдя по стопам отца, Майкл Мэнли стал ведущим глашатаем глобального Юга – или «третьего мира», если использовать термины того времени. Он попытался избавить страну от колониального ига, и его послание к работникам кооперативов, занимавшихся возделыванием сахарного тростника, звучало так: «Вы должны понимать, что становитесь первопроходцами социализма»28. К несчастью, правительственный проект по внедрению социальной справедливости в сахарную отрасль начался на фоне резко упавших цен на сахар после того, как они достигли своего пика в 1974 году.

Правительства развивающихся стран не могли защитить свои кооперативы от снижающихся цен на мировом рынке, поскольку, в отличие от богатых стран, они не имели финансовых возможностей субсидировать свою сахарную отрасль на протяжении многих лет. Индийскому правительству пришлось отказаться от контроля цен в 1978 году, после четырех лет стремительного падения цен на сахар на мировом рынке. На севере Индии заводы отчаянно пытались снизить расходы на производство – например, искажая показания весов и экономя на ремонте. Производство все чаще останавливалось, и фермерам порой приходилось по много часов ждать у ворот завода. Недовольные такими перебоями, они либо снова начинали делать гур, либо переходили на другие культуры. Тем, кому повезло меньше всего, приходилось искать найти работу в других областях Индии. В Махараштре кооперативные заводы выжили за счет мелких крестьян. Руководство кооперативов, состоявшее из зажиточных фермеров, имело на крестьян достаточное влияние, чтобы не позволить им снова вернуться к производству гура. При поддержке Всемирного банка заводы Махараштры в конце 1970-х годов достигли высочайшей урожайности сахарного тростника в расчете на акр с площади, занимавшей свыше пятисот тысяч гектаров на Деканском плоскогорье^29.

Всемирный банк планировал и финансировал реструктуризацию угасающей сахарной промышленности по всему глобальному Югу от Индонезии до Ямайки, и хотя казалось, что у этой организации нет предубеждений против кооперативов, предоставляемая ею поддержка неизменно вела к концентрации власти, что пагубно влияло на мелких земельных собственников, возделывавших сахарный тростник. Крупные землевладельцы и заводы имели общий интерес: они эксплуатировали огромные армии рубщиков тростника, которых, как правило, не включали в кооперативные схемы.

Ослабление кооперативного идеала на глобальном Юге было итогом не только резкого снижения цен на сахар – оно также коренилось в неизменном деревенском неравенстве и в авторитарных тенденциях некоторых наций, недавно обретших независимость. Класс сахарных плантаторов мог распрощаться со своей властью в мгновение ока, если бы их собственность национализировали, как это произошло на Кубе и Яве в конце 1950-х годов. Как бы то ни было, национализация не помогала жителям деревень – особенно в том случае, когда власть брали военные, как случилось в 1960-х годах в Индонезии и Перу. Рафаэль Трухильо, диктатор Доминиканы, решил присвоить сахарную промышленность страны лично себе и к 1957 году владел большей ее частью^30.

Фердинанд Маркос, президент Филиппин, пусть и не имевший отношения к военным, тоже был диктатором и узурпатором экономической власти, отобранной у филиппинской сахарной буржуазии. На вершину власти его возвела семья Лопес – невероятно успешные сахарные плантаторы с Негроса, сумевшие со временем диверсифицировать свой бизнес^31. Впрочем, после того как Маркос стал президентом, он оттеснил на второй план Фернандо Лопеса, получившего ранее обещанную ему должность вице-президента. Бросив в тюрьму племянника Фернандо, наследного принца семейного сахарного бизнеса, Маркос начал присваивать себе собственность их семьи. Люди со стороны, такие как Маркос и Трухильо, некогда угонявший скот и служивший в доминиканской армии, определенно не принадлежали к сахарной буржуазии. Президентская должность позволяла им грабить сахарную промышленность подобно тому, как задолго до них мамлюкский султан Барсбей грабил представителей египетской буржуазии – Карими – в начале XV века (см. главу 2)32. Сахарная буржуазия была беззащитна перед грубой силой деспотов. Но в отличие от мамлюкских султанов, современные диктаторы по прошествии нескольких десятилетий позорного правления были низложены, и старая колониальная буржуазия вернулась. На Филиппинах Маркоса сменила Корасон Акино, представительница влиятельной семьи сахарных дельцов. Семья Лопес вскоре устранила ущерб, нанесенный ей режимом Маркоса, а в Доминикане точно так же сумела восстановиться семья Вичини, вернувшаяся в страну после убийства Трухильо в 1961 году.

«Соглашение Британского Содружества по сахару»: победители и проигравшие

Попытка Майкла Мэнли установить в ямайской сахарной промышленности более справедливые правила вскоре потерпела крах под тяжестью слишком сильно искаженного международного сахарного рынка. Как мы отмечали выше, цены достигли пика в 1974 году, а потом резко пошли на спад. В том же году завершилась имперская политика Великобритании, направленная на протекционизм – и стало очевидным, что лучшие карты были не у колоний, где произрастал сахарный тростник, а у крупных корпораций. Мало кто мог подумать, что в 1949 году британское правительство решит национализировать сахарного гиганта Tate&Lyle. Компания яростно сопротивлялась захвату при помощи обширной пиар-кампании: на каждом фасованном товаре, на каждом грузовике и на каждой листовке был напечатан слоган: «Тейт, а не государство» (Tate not State), который также был озвучен мультяшным персонажем по имени «Мистер Кубик».

Правительству пришлось сдаться, и национализацию отменили, но ситуация ясно дала понять: сахар стал делом общественных и имперских интересов. В 1951 году было предложено «Соглашение Содружества по сахару» (CSA), которое гарантировало производителям стабильные цены – в среднем на 25 % выше, чем на мировом рынке. Таков был итог социальных реформ и протекционизма, который фабианцы пропагандировали в Вест-Индии^33. Как мы отмечали в главе 11, отчет о тревожной обстановке в сахарных колониях опубликовал в журнале «Фабианское общество» Уильям Артур Льюис накануне Второй мировой войны. Впрочем, со временем «Соглашение Содружества по сахару» оказалось более выгодным для компаний Tate&Lyle и Booker McConnell, чем для бедняков на Фиджи, Маврикии и в Вест-Индии.

Джон Кэмпбелл, глава компании Booker McConnell, фабианец и впоследствии политик-лейборист, при разработке «Соглашения по сахару» выступал главным посредником в переговорах от имени всей сахарной промышленности. Словно мостик, он соединил старый плантаторский класс и Британскую империю эпохи заката, полагая, что миссия его поколения заключается в том, чтобы помочь колониям достичь экономической независимости. Как наиболее влиятельный производитель сахара в Британской Гвиане, он был знаком и поддерживал контакты с ведущими карибскими интеллектуалами, такими как Сирил Джеймс, а также Александр Бустаманте и Норман Мэнли – двоюродные братья, политические соперники и предводители ямайского народа с конца 1930-х годов. Кэмпбелл обедал с Эриком Уильямсом, знаменитым автором книги «Капитализм и рабство», бессменно занимавшим пост премьер-министра Тринидада с 1956 года на протяжении двадцати пяти лет^34. Более конфликтными, но все же основанными на взаимном уважении, были отношения Кэмпбелла с Чедди Джаганом, некогда – дантистом и профсоюзным активистом коммунистического толка, затем – главой кабинета министров и премьер-министром Британской Гвианы, а в конечном итоге, уже в конце своих дней – президентом Гайаны.

Джаган считал, что экономику Британской Гвианы ждет какое-то будущее, только если из нее полностью устранят все колониальные элементы. Он был прав, когда утверждал, что «Соглашение Содружества по сахару» не достигнет своей цели и не сумеет плавно перевести сахарные колонии к экономической независимости. При этом половина экспорта его страны приходилась на сахар, и этот показатель значительно превышал экспорт Ямайки (12 %). Критика колониального наследства, высказанная Джаганом, была еще более справедлива в отношении Маврикия и Фиджи, у которых в 1970-х годах прибыль от продажи сахара составляла соответственно 59 % и 89 % от общего экспортного дохода^35.

В итоге «Соглашение Содружества по сахару» привело к тому, что улучшение условий жизни на некоторых сахарных островах преградило им путь к промышленному развитию. Страны, где индустриализация только начиналась, могли бы получить долю на мировом рынке только в том случае, если бы оплата труда в них находилась на одном из самых низких в мире уровней, как объяснил лауреат Нобелевской премии Джеймс Мид, рассуждая о вариантах экономической диверсификации на Маврикии в начале 1960-х годов^36.

В то время как Льюис и Мид, получившие Нобелевскую премию, а вместе с ними и целая плеяда выдающихся карибских интеллектуалов единым фронтом выступали за то, чтобы экспорт сахара был заменен индустриальной политикой, Великобритания, выстраивая отношения со своими сахарными колониями, по-прежнему относилась к ним как к поставщикам сырья и сельскохозяйственных товаров. Это позволяло крупным компаниям, таким как Tate&Lyle и Booker McConnell, расширять производство сахара, что слишком дорого обходилось мировому рынку^37. Один только размер этих компаний открывал им огромные возможности для влияния на правительства стран Вест-Индии. Компания Tate&Lyle была крупнейшим производителем сахара на Ямайке, а на Тринидаде она контролировала все перевозки сахара и 80–90 % его помола. В то же время внутри Британской Гвианы компания Booker McConnell стала «государством в государстве», взяв под контроль 80 % производства сахара, все бестарное хранение и все оборудование для отгрузки^38. Даже если бы их сахарные владения в Вест-Индии понесли убытки, все потери были бы с лихвой компенсированы прибылью от морских перевозок, рафинирования и розничной торговли. В 1975 году Всемирный банк верно заметил, что значительная вертикальная интеграция компании Tate&Lyle «позволяет предположить, что ее доходы будут сосредоточены в самом конце цепочки», который находился в Великобритании. Кроме того, лишь 10 % товарооборота компании приходило напрямую из Вест-Индии, а большую часть своих прибылей она получала благодаря господству на британском сахарном рынке^39.

Поскольку в 1974 году действие «Соглашения Содружества по сахару» было приостановлено, а правительства стран Вест-Индии не торопились механизировать сбор урожая, что потенциально привело бы к экономии средств, компании Tate&Lyle и Booker McConnell решили, что пришла пора уходить. Они охотно продали свои заводы правительствам отныне независимой Вест-Индии, свалив на них эту тяжелую ношу в виде односторонней экономики и в то же время сохранив за собой контроль над доступом вест-индийского сахара на европейский рынок^40. Нечто подобное произошло и на Фиджи. «Колониальная сахарорафинадная компания» (CSR), имевшая штаб-квартиру в Сиднее и с 1926 года ставшая единоличным владельцем всех заводов на Фиджи, сохраняла полный контроль над сельскохозяйственным процессом и эксплуатировала мелких землевладельцев, возделывавших сахарный тростник. После интервенции, которую в 1973 году осуществило британское правительство в интересах мелких фермеров, компания с радостью покинула Фиджи и продолжила диверсификацию своего бизнеса в Австралии^41.

Безусловно, правительства стран, поставлявших сырье или основные материалы в товарной цепочке, оказались в уязвимом положении, поскольку транснациональные корпорации распределяли сельскохозяйственные риски по разным странам и ослабляли их благодаря вертикальной интеграции и диверсификации продукта. Правительства стран Вест-Индии, уже обретших независимость или идущих к ней, попали в ловушку, при этом опасность грозила им с двух сторон: с одной были британские корпорации, готовые в любой момент избавиться от своих заводов, а с другой – растущее недовольство рабочих, которое уже выливалось на улицы, неоднократно приводя к поджогам полей сахарного тростника.

Уйдя из Вест-Индии, компании Tate&Lyle и Booker McConnell нашли новое поле деятельности в африканских странах, которые также были частью Британской империи и пришедшего ей на смену Содружества наций. В африканских странах, прежде не знакомых с сахаром, теперь начали его потреблять – а также производить, чему способствовали благоприятные климатические условия и стремительно растущий объем рабочей силы. Возросшее потребление сахара также было продиктовано увеличением импорта и, следовательно, ухудшением курса иностранных валют. Африканские правительства надеялись справиться с назревшей проблемой, построив свои собственные сахарные заводы^42. Конечно, в этом им приходилось полагаться на капиталовложения и опыт крупных компаний, что стало прекрасным шансом для Tate&Lyle и Booker McConnell.

Примерно в духе Генри Хэвемайера, ответственного за расширение американского сахарного королевства в странах Карибского бассейна, Генри Тейт в 1960-х годах назначил франко-маврикийца Рене Леклезио ответственным за создание сахарной отрасли внутри расширяющейся компании Lonrho («Лондонская и Родезийская горнодобывающая и земельная компания»). Во главе этой компании стоял совершенно беспринципный корпоративный рейдер Тини Роленд, сумевший обзавестись друзьями среди многих африканских лидеров. Леклезио основал в деколонизированной Британской Африке целую сеть разнообразных предприятий и в 1997 году, когда он удалился от дел, его сахарные заводы уже работали по всему континенту^43.

В эпоху деколонизации сахарные компании, доминировавшие в колониальные времена, уже не вкладывали свой капитал в заводы, а вместо этого применяли новую бизнес-модель: продавали свой опыт и знания амбициозным производителям сахара по всей Азии и Африке. Владеть заводами теперь было опасно, как выяснило на собственном горьком опыте «Амстердамское торговое общество» (Handels Vereeniging Amsterdam [HVA]), некогда бывшее крупным владельцем плантаций в колониальной Индонезии. Когда положение этой компании в Индонезии стало ненадежным – в 1958 году все ее заводы были национализированы – «Амстердамское торговое общество» в 1951 году начало строить несколько новых заводов в Эфиопии по условиям поразительного контракта, заключенного между императором Хайле Селассие, знаменитым деятелем африканского антиколониального движения, и одним из самых больших колониальных предприятий Нидерландов. В рамках этого проекта заболоченные территории вдоль реки Аваш предстояло преобразить для возделывания сахарного тростника, при этом число эфиопских семей, доход которых зависел от компании, оценивалось в тридцать тысяч. Но «Амстердамское торговое общество» вновь потерпело неудачу: в 1974 году, после коммунистической революции, все его активы в Эфиопии были национализированы.

Такие фирмы, как HVA, Booker McConnell и Tate&Lyle, защищались от риска национализации, перейдя к управленческой и консалтинговой деятельности. Оставаясь монополистами в сфере технологий и огромного управленческого опыта, эти компании воспользовались финансовой поддержкой, которую предлагали различные проекты по помощи развитию^44. Признавая на словах политически корректную модель мелкой земельной собственности, консультанты выстраивали деятельность заводов точно так же, как и деятельность любого другого жизнеспособного сахарного предприятия: завладевали полем и убеждались в том, что поставки сахарного тростника осуществляются бесперебойно. Они разрабатывали схемы, ставившие мелких землевладельцев в такую зависимость, которой те никогда бы не потерпели от иностранных компаний. Тем не менее эти схемы принимались, поскольку были поданы под «маской» национализированной собственности и кооперативных проектов. «Амстердамское торговое общество» оказывало консультационные услуги в тридцати странах глобального Юга – как правило, это были страны, производившие сахар. Компании Booker McConnell и Tate&Lyle, ведя свои закулисные игры, открывали в Африке новые сахарные рубежи, которые на пороге XXI столетия полностью превзошли страны Карибского бассейна в урожайности на гектар и заняли по этому показателю одно из самых высоких мест в мире^45.

Работа на сахарной плантации, принадлежащей «Амстердамскому торговому обществу» (HVA), идет полным ходом. Провинция Вонджи, Эфиопия, 1969. Когда нидерландское владычество над Индонезией подходило к концу, эта компания, некогда бывшая крупнейшим плантационным предприятием в колониальной Индонезии, отправилась в Эфиопию и начала все с нуля

В конце концов «Соглашение Содружества по сахару» содействовало массовому перемещению производства сахара из Вест-Индии в Африку, осуществлявшееся под управлением британских сахарных гигантов. Тем временем старым сахарным колониям пришлось переориентироваться. В 1970 году, спустя два года после обретения независимости, правительство Маврикия решило установить экспортно-производственные зоны, обладавшие двойным преимуществом: они, с одной стороны, открывали острову привилегированный доступ на европейские рынки, а с другой – доступ к капиталу Гонконга, который позволил Маврикию стать настоящим «экономическим тигром» Индийского океана^46. Тайвань, восточноазиатский «экономический тигр», по большей части достиг успеха благодаря возрождению своей сахарной отрасли после Второй мировой войны. «Тайваньская сахарная корпорация», которая полагалась на фермерские кооперативы, организованные государством, в 1950-е годы была главным источником правительственных доходов и иностранной валюты, поступавшей на остров. Это позволило компании накопить жизненно важный инвестиционный капитал для своего владельца – правительства^47. В краткосрочной перспективе и Тайвань, и в какой-то степени Маврикий, добились процветания, но в целом установление экспортных зон, которые, как правило, подпадали под действие умеренного налогового режима, надолго сохранили замкнутые экономики плантаций, позволив компаниям выкачивать из отрасли прибыль.

Примерно такая же переориентация происходила внутри американского сахарного королевства. На Филиппинах возникли печально известные гигантские анклавы производства текстиля и электроники, где местные женщины трудились за гроши. Страны Карибского бассейна, как писали в 1980-х годах критически настроенные обозреватели, стали настоящим раем для транснациональных корпораций, которые перемещались от острова к острову в поиске самых низкооплачиваемых потогонных производств, и в конце концов исчезали, уходя в страны, где можно было платить еще меньше. Фелипе Вичини, представитель влиятельной доминиканской семьи, владевшей сахарным бизнесом, отрекался от подобной индустриализации. Он обличал ее как «самозванку», поскольку она не приводила к настоящему промышленному развитию, а лишь давала людям временную работу, которая исчезала сразу же, как только компании находили где-либо еще более дешевый труд^48.

Наряду с этим семьи, связанные с сахарной промышленностью и представлявшие колониальную буржуазию на Гавайях, Филиппинах, Маврикии, на Барбадосе, Доминикане и Пуэрто-Рико, успешно диверсифицировали свой бизнес: теперь их деятельность охватывала самые разные отрасли – недвижимость, текстильное производство, инфраструктуру, туризм, средства массовой информации… Эухенио Лопес, брат вице-президента в дни диктатуры Маркоса, стал ведущим газетным издателем и судовладельцем^49. В британских доминионах могущественные семьи отошли от сахарной отрасли или по крайней мере разнообразили свой бизнес, обратив внимание на другие экономические сферы. Даже франко-маврикийские плантаторы, по-прежнему владевшие островными сахарными заводами, на пороге XXI века успешно вложили свои капиталы в иные отрасли^50. В бывших британских колониях, а также на Пуэрто-Рико, Доминикане и Мартинике новой прибыльной отраслью стал туризм, оказавшийся более долговечным, чем потогонные производства и сектора транснациональных компаний, работавшие по субподрядам. Мельницы, триста лет перемалывавшие сахарный тростник, теперь в виде логотипов красовались на салфетках в роскошных отелях на карибских курортах^51. Впрочем, туризм и шельфовая индустрия ничуть не компенсировали потерю рабочих мест, вызванную упадком сахарной промышленности. Массовые эмиграции с Карибских островов стали следствием колониального прошлого этих мест.

Две оставшихся сахарных империи

Та непоколебимая решимость, с которой сахарные империи защищали себя от международной конкуренции, во многом объясняет, почему те мечты и амбиции, что были характерны для молодых специалистов в экономике развития в 1930-х годах, не претворились в жизнь. Со времен Второй мировой войны пагубное влияние протекционизма только усилилось. К 1976 году лишь 25 % производимого в мире сахара шло на экспорт. Половина от этой доли подпадала под действие преференциального режима, который прежде всего поддерживали США, ЕЭС (впоследствии ЕС) и Совет экономической взаимопомощи, возглавляемый Советским Союзом; к слову, последний приобретал большую часть кубинского сахара, благодаря чему остров был защищен от падения цен на сахар после 1974 года^52.

Особенно пагубное влияние на международный сахарный рынок оказала сахарная политика Европейского экономического сообщества (ЕЭС), сделавшая его вторым по величине экспортером сахара в мире. Единая сельскохозяйственная политика, установленная в 1962 году, гарантировала европейским фермерам минимальную, так называемую интервенционную цену на сахар, которая превышала мировые цены на 50–100 % – но лишь для фиксированной квоты. За пределами этого объема сахар не получал никакой субсидии, но его можно было свободно сбывать на мировом рынке. Интервенционные цены позволили эффективным производителям, и в особенности – гигантским европейским сахарным кооперативам, компенсировать убытки, которые их демпинг причинил им на мировом рынке. Несмотря на то что ЕЭС предоставило производителям с глобального Юга – прежде всего бывшим европейским колониям – частичный доступ на свой рынок, сделало оно это посредством системы квот, направленной на то, чтобы установить «потолок» для поставляемой продукции, поскольку каждый дополнительный килограмм, который экспортировали эти страны, оказывался под действием серьезно сниженных мировых рыночных цен.

Европейская сахарная империя достигла еще более внушительных масштабов после того, как в 1973 году в ЕЭС вошла Великобритания. Финальное объединение этой единой сахарной империи произошло спустя два года и приняло форму Ломейских конвенций, благодаря которым восемнадцать африканских, карибских и тихоокеанских стран получили доступ на европейский рынок. Бывшие британские колонии – в том числе Маврикий, Фиджи, Гайана, Ямайка и Свазиленд – могли экспортировать в ЕЭС фиксированный объем сахара. Большая его часть проходила через компанию Tate&Lyle благодаря премиальной системе, действующей в отношении сахара, пребывающего в Великобританию, где компания обладала практически полной монополией^53. Наряду с компанией Booker McConnell она заняла удобное положение привратника, пропускавшего сахар из бывших британских колоний на европейские рынки, благодаря чему обеим компаниям было еще легче распрощаться со своими заводами в Вест-Индии. Впрочем, для стран, производящих тростниковый сахар, Ломейские конвенции имели свои недостатки, поскольку еще активнее подталкивали их к возделыванию монокультуры. Маврикий, как мы уже отмечали, сумел избегнуть подобной судьбы, а вот Фиджи стремительно шло по этой дороге: спустя три года после принятия Ломейских конвенций площадь, отводимая в этом островном государстве под сахарный тростник, увеличилась вдвое^54.

Крупный сахарный бизнес подпитывался экспортными субсидиями и получил пространство для роста благодаря тому, что в ЕЭС – а с 1993 года в ЕС – установился внутренний свободный рынок, который сильно расширился после крушения Советского Союза. Это привело к массовой концентрации интересов производителей сахара за пределами их национальных границ, которые прежде были закрыты правительствами наций. В 1991 году итальянская группа компаний Feruzzi приобрела французские рафинадные заводы фирмы Béghin-Say, став, таким образом, крупнейшей сахарной корпорацией в Европе; тем временем немецкий гигант Südzucker завладел бельгийской компанией Tirlemontoise, перехитрив и Feruzzi, и Tate&Lyle, также имевших на нее планы, а приобретя впоследствии группу компаний Schöller, он превратился в крупнейшую продовольственную корпорацию в Германии. Südzucker последовал за расширением ЕС на восток, вложив капиталы в предприятия Венгрии, Чехии и Польши. Когда рухнул «железный занавес», компания Agrana, австрийский партнер корпорации Südzucker, быстро построила заводы в странах, некогда принадлежавших Австро-Венгрии^55.

Благодаря этой концентрации бизнеса на пороге XXI века несколько мощных агропромышленных комплексов объединяли в себе 335 тыс. фермеров и 40 тыс. заводских рабочих. Более того, экономическое и политическое влияние этих конгломератов усиливалось их диверсификацией. Такие предприятия, как Associated British Foods и Südzucker, находились в числе главнейших розничных компаний в ЕС, торгующих продовольствием. Упрочив свое положение, эти огромные фирмы не позволяли Брюсселю с легкостью подстроиться под политику Всемирной торговой организации, желавшей избавиться и от аграрных субсидий, и от демпинговых цен на сельскохозяйственную продукцию^56.

Последняя сахарная империя, США, находила баланс между интересами национальной свеклосахарной промышленности и геополитической необходимостью, которая требовала поддержать квоты на импорт сахарного тростника для ее государств-сателлитов. В общем и целом, послевоенная структура сахарной политики США, также известная как «Программа по сахару», по-прежнему уходила корнями в «Закон Джонса – Костигана» (1934), который был призван примирить конфликтующие силы, ведущие борьбу за свою долю на внутреннем рынке. Этот закон удерживал розничные цены в определенных пределах, тем самым помогая восстановиться Кубе и поддерживая американские территории – Гавайи, Филиппины, Пуэрто-Рико и Виргинские острова^57. После временного отказа от системы квот в годы Второй мировой войны Конгресс, в котором преобладали республиканцы, в 1947 году вновь восстановил «Закон о сахарных квотах», необычайно благоволивший национальным производителям в ущерб потребителям, которым в середине 1950-х годов приходилось ежегодно вносить в казну $300 млн^58. У кубинцев положение изначально улучшилось. Отчасти это было наградой за помощь, которую они оказали США в расширении производства в годы войны. Тем не менее совсем скоро Куба столкнулась с новой проблемой: в США возросло внутреннее производство, а на Филиппинах произошло переустройство сахарной промышленности^59.

США просчитались, когда решили использовать кубинскую сахарную квоту в качестве рычага давления, при помощи которого они надеялись сохранить контроль над кубинской сахарной промышленностью и обуздать кубинское правительство, пытавшееся ограничить число американских штатных сотрудников на заводах, принадлежавших США^60. Джордж Маршалл, государственный секретарь США и создатель программы восстановления послевоенной Европы, предупреждал, что такая политика в сочетании с сократившимся доступом на рынок США может вызвать на острове политический хаос. В 1955 году, повторив предупреждение Маршалла, Государственный департамент США указал на то, что от искаженного понимания экономических интересов Кубы получили выгоду лишь двадцать пять тысяч коммунистических активистов. Тем не менее через год администрация Эйзенхауэра сократила кубинскую квоту до предвоенного уровня, а Куба в ответ на это начала искать способы продавать сахар в СССР, зная, что это встревожит США. Так Батиста установил взаимоотношения с Советским Союзом, которые впоследствии помогли выжить режиму Фиделя Кастро^61.

В 1962 году кубинскую сахарную квоту отдали другим латиноамериканским странам, хотя Джеймс Фулбрайт, председатель Комитета Сената США по международным отношениям, предупреждал, что это только продлит власть режима Кастро^62. Таким образом, перераспределение кубинской квоты пришлось на руку целым трем диктаторам. США проигнорировали призывы к санкциям против режима Трухильо, о которых настоятельно просила Организация американских государств, и увеличили квоту Доминиканы более чем на 15 %, а также повысили квоту Филиппин^63. Это привело к возникновению на Филиппинах неоколониального положения, а раздувшаяся сверх меры сахарная отрасль, не встречающая никакой конкуренции, представляла собой прямую выгоду для Маркоса.

Во многом послевоенная сахарная политика США унаследовала сложные и запутанные отношения как сахарного мира, так и геополитики американского сахарного королевства. Правительства карибских стран и Латинской Америки прекрасно знали, как обратить эту сложную преемственность себе на пользу. Сахарные лоббисты, нанятые этими странами, осаждали Вашингтон. Трухильо пошел еще дальше – он пригласил Комитет Палаты представителей по проблемам сельского хозяйства к себе в страну на пикник. Родственники председателя и некоторые члены комитета не стали стесняться и приняли приглашение^64. Безусловно, вышеописанная система квот была пронизана коррупцией и очень дорого обходилась потребителям, а выгоду от нее по большей части получали крупные сахарные поместья в США. Гейл Джонсон, специалист по экономике сельского хозяйства, пришел к выводу, что лучше всего было импортировать сахар из Бразилии, с ее неимоверной способностью к расширению производства^65.

Когда в 1974 году правительство США отказалось от протекционистской системы квот, могло показаться, что совет Джонсона принят близко к сердцу, хотя реальной причиной отказа стали резко подскочившие цены на сахар. Восемь лет спустя, когда мировые цены на сахар опустились сильно ниже, чем даже цены на внутреннем рынке США, система квот вернулась – и стала выгодным инструментом политики. Например, желая отомстить Никарагуа за революцию, Рональд Рейган в 1983 году сократил квоту республики на 90 %66. Но в результате эту политизированную систему квот ограничила вовсе не экономика, а поразительный прорыв в химии подсластителей, не менее революционный, чем появление свекловичного сахара.

Кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы и его последствия.

Этот прорыв, ограничивший систему квот, имел свое название: кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы. С 1930-х годов ученые пытались превратить глюкозу в сладкую сахарозу, продолжая те же поиски «серебряной пули», что привели к сорговому помешательству во время Гражданской войны в США. Но тех пор как прекратились попытки извлечь сахарозу из сорго, химия невероятно продвинулась. В 1966 году двое японских ученых изобрели способ, как превратить глюкозу в подсластитель – глюкозный сироп, содержащий 55 % фруктозы. Благодаря дальнейшим улучшениям химического состава себестоимость этого сиропа упала по меньшей мере на 30 % ниже себестоимости свекловичного и тростникового сахара в 1970-х годах, и хотя его использовали только в выпечке, готовых завтраках и молочных продуктах, потенциально он мог вытеснить сахар, добавляемый в напитки. В 1979 году на рынке США компания Coca-Cola начала использовать кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы, и вскоре он покрывал половину потребности фирмы в подсластителях. Как ни странно, протекционизм, из-за которого цены на сахар на внутреннем рынке США были в четыре раза выше, чем на мировом рынке, дал этому дешевому подсластителю прекрасную возможность себя показать. К 1998 году кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы появился почти во всех американских безалкогольных напитках, а его объем составил половину объема всех подсластителей, присутствующих в США^67.

Кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы стал самым часто импортируемым сахарным продуктом в мире. Меньше чем за десять лет он почти превратился в экономически независимый товар, который уничтожил свеклосахарную промышленность. Но прежде всего он серьезно потряс весь международный сахарный рынок, к тому времени уже страдавший от перепроизводства. Мировые цены на сахар быстро упали с $2,60 за килограмм на пике в 1974 году до всего лишь $0,06 в 1985-м^68. Это падение оказало самое пагубное влияние на жизнь миллионов людей, занятых возделыванием сахарного тростника, многие из которых жили в зависимых от США государствах. Недавно возросшая сахарная квота Доминиканы была серьезно сокращена, отчего десятки тысяч сезонных рабочих-гаитян стали еще беднее^69. Филиппинская сахарная промышленность, продукция которой экспортировалась почти исключительно в США, погрузилась в глубокий кризис. Оплата труда в филиппинской сахарной отрасли стала настолько низкой, что механизация высадки, прополки и жатвы – стратегия, избранная режимом Маркоса, чтобы искоренить повсеместное сопротивление рабочих – полностью провалилась^70. На острове Негрос из-за возделывания монокультуры почти не осталось земли для других продовольственных культур. И религиозные, и профсоюзные лидеры умоляли президента Маркоса отдать под них хотя бы 10 % пахотной земли, но плантаторы воспротивились этому, язвительно заметив, что рабочие могли выращивать еду и в консервных банках^71. Кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы превратил и так ужасающее положение на островах в полномасштабный голод, а Негрос даже был прозван Эфиопией Юго-Восточной Азии. Но, несмотря на это, именно кукурузный сироп стал важным фактором, благодаря которому с режимом Маркоса удалось покончить.

Резкое падение цен на сахар и снижение спроса на его импорт в США серьезно повредили национальной свеклосахарной промышленности штатов, а также сахарной отрасли на Филиппинах и в Доминикане. Не менее важно, что оно также предвозвестило конец высокоэффективной сахарной промышленности Гавайев, которой по-прежнему владели хоуле, далекие потомки миссионеров. Важную роль в этом упадке сыграло то, что дешевые авиаперелеты помогли развить на Гавайях массовый туризм, вследствие чего оплата труда поднялась, а производить сахар стало невыгодно. Последний завод, принадлежавший хоуле, остановил работу в 2016 году. Прекратился экспорт сахара из Тринидада и Тобаго, закрылись почти все заводы Ямайки, сахарную промышленность Мартиники по большей части демонтировали^72. Даже плантаторам Барбадоса, на протяжении столетий державшим остров в своей жесткой хватке, пришлось смириться с реальностью – будущее острова теперь находилось в руках туризма, а не сахара^73.

Кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы посеял панику именно в тех областях глобального Юга, где возделывали сахарный тростник. Там сумели выжить только наиболее эффективные производители сахара – как правило, благодаря вертикальной интеграции, а также тому, что поставляли на внутренние рынки не только сахар, но и этанол. На Негросе старые гасиенды превратились в агропромышленные комплексы, снабжавшие филиппинский рынок^74. В Бразилии вертикальная интеграция шла еще с 1960-х годов: тогда производители сахара объединились в кооперативную структуру, или, скорее, в синдикат, под названием Copersucar, тем самым сделав страну вторым в мире производителем этанола после США. Крупные компании приобретали обширные участки земли, доминируя в бразильском «сахарном ландшафте». Производство алкоголя еще сильнее содействовало выращиванию монокультуры, крупному землевладению, сомнительному воздействию на благосостояние и ужасным условиям труда для сезонных рабочих^75. В Индии, которая, наряду с Бразилией, возглавляет мировое производство сахара, происходили те же процессы вертикальной интеграции и обращения к изготовлению этанола. Правительство индийского штата Махараштра спасло кооперативные заводы при помощи субсидий, но еще прежде обязало их смешивать этанол с газолином^76. На севере Индии частные предприниматели в 1990-х годах покупали обветшалые государственные заводы, проводили их реконструкцию и устраняли коррумпированные кооперативы. Такие фирмы, как Birla, на семь заводов которой в настоящее время поставляют сахарный тростник триста тысяч фермеров, а также Hindustan Petrol Company сумели заслужить авторитет в глазах крестьян, поскольку щедро предоставляли им удобрения и химикаты, давали рекомендации и, конечно же, покупали у них тростник^77.

Тем временем Международный валютный фонд настаивал на приватизации государственных заводов в Мексике. В результате в 1990-х годах такие гиганты среди производителей безалкогольных напитков, как PepsiCo и Coca-Cola, начали перерабатывать половину мексиканского сахара. Чтобы сократить издержки, они начали давить на мелких землевладельцев – говорили, что те стоят на пути механизации и тем самым мешают поставлять дешевый сахарный тростник. Цены на тростник падали, земледельцы влезали в долги, и им приходилось продавать землю. Многие избежали этой участи, перейдя на выращивание корма для скота или ежевики, что на самом деле даже приносило больший доход^78. Так скупка сахарных поместий и мельниц, которую вели крупные энергетические корпорации и производители безалкогольных напитков, завершила полную отмену деколонизации сахарного производства на глобальном Юге.

Провальная деколонизация в сахарном мире – это история нереализованного потенциала и того, как возникшие еще во времена Великой депрессии надежды на лучшее и более справедливое будущее для товаропроизводителей, которого можно было достичь благодаря диверсификации культур и кооперативному производству, были разрушены в течение нескольких десятилетий. Впрочем, нельзя сказать, что этого никто не предвидел. Когда в 1930-х годах критики плантационной экономики боролись за то, чтобы сахарный тростник выращивали мелкие землевладельцы, они прекрасно понимали, что поставщиков тростникового сахара много, в то время как спрос на него контролирует лишь небольшое количество влиятельных игроков. Искажения на мировом сахарном рынке – вот что лежало в основе спада, покончившего с сахарными кооперативами на глобальном Юге. Программы перестройки, предложенные в 1980-х годах, должны были привести к свободе рынка и приватизации, но в итоге предлагали не долгосрочное лекарство, а всего лишь паллиатив. Своим появлением они предвозвестили циничное и одностороннее отступление из отрасли государства. В то же самое время Индия отказалась от регулирования цен на сахар, отчего «вошел в штопор» ее некогда национально-освободительный проект, призывающий вести промышленное производство сахара при помощи кооперативов. Как мы увидим в следующей главе, эти сахарные кооперативы и корпорации глобального Севера, выросшие благодаря тарифным барьерам, направили внимание на глобальный Юг.

13. Корпоративный сахар

К 1980-м годам сахар вошел в корпоративную эпоху, в которой тон задавали глобализация, отмена государственного регулирования рынков и растущее влияние транснациональных корпораций. Производство и потребление сахара поразительно возрастали по всему земному шару. А вот объемы международной торговли сахаром сокращались: с 1920-х годов сахарная промышленность все больше настраивалась на внутреннее потребление, и пятьдесят лет спустя оно уже занимало 75 % всего рынка. В этот момент в Японии и США еще только должно было начаться производство кукурузного сиропа с высоким содержанием фруктозы, столь печально сказавшееся на производителях сахара глобального Юга^1.

Как мы уже отмечали, национальные интересы и протекционизм вполне объясняют упадок международной торговли сахаром. В дни Адама Смита протекционизм осуждался как несправедливое явление, причастное даже к таким бесчеловечным социальным институтам, как рабство. Кроме того, он считался излюбленной стратегией слабых наций, пытающихся защитить свои неэффективные экономики от конкуренции. Но история показала, что в случае сахара не самые слабые, а самые сильные экономики – США, ЕС, Япония – были приверженцами политики протекционизма. Этому не стоит удивляться, поскольку история сахара имеет еще множество примеров того, как промышленный капитализм получал невероятную поддержку от государства, не в последнюю очередь благодаря жестким пошлинам и щедрым субсидиям на экспорт. Роль государства в развитии мирового капитализма со временем только усиливалась, и особенно заметна была его роль в мире сахара. Это, в свою очередь, объясняет парадоксальную ситуацию наших дней, в которой мощная политика протекционизма позволяет огромным транснациональным корпорациям развиваться в сахарном мире и господствовать в нем.

Благодаря сочетанию широко выделяемых субсидий и высоких пошлин на импорт ЕС предоставил своим компаниям возможность экспортировать или, скорее, просто сбросить на мировые рынки миллионы тонн сахара. На пороге XXI века доля ЕС в мировом экспорте неочищенного сахара составляла 17 %, а в экспорте белого очищенного сахара – 30 %.

По объемам экспорта неочищенного сахара ЕС уступал лишь Бразилии (26 %), но шел впереди Таиланда (9 %) и Кубы (8 %)2. Оксфордский комитет помощи голодающим («Оксфам»), одна из самых важных и влиятельных неправительственных организаций мира, прекрасно обозначил ситуацию: «Европа каждый год сбрасывает на рынок пять миллионов тонн избыточного сахара, искусственно понижая цены и лишая эффективных производителей развивающихся стран потенциальной прибыли»3.

Тем временем в США отечественные производители сахара и подсластителей заняли доминирующее положение в системе патронажно-клиентных связей, которая была ключевым элементом американского сахарного королевства. Было установлено, что всесторонняя реформа сахарной политики США и ЕС позволила бы странам глобального Юга в 1990-х годах повысить цены на треть по сравнению со средним уровнем, тогда как карибские сахарные поместья могли бы добиться повышения цен на 68,2 %, и многие из них продолжили бы существовать^4.

В то время как в Европе и США крупные сахарные корпорации процветали под защитой тарифных барьеров, правительства в странах глобального Юга решили отказаться от протекционной политики и особенно от корпоративных проектов. Международные консультационные фирмы и Всемирный банк реструктурировали свою сахарную промышленность, что, как правило, происходило за счет мелких землевладельцев и кооперативов. Впрочем, последние теперь далеко не всегда имели штаб-квартиру только на глобальном Севере, но могли располагаться и в Южной Африке, Таиланде, Китае и Латинской Америке. Тем не менее, ряд мультинациональных компаний, которых становилось все меньше, контролировал и вложения в отрасль (удобрения, семена), и ее продукцию (например, безалкогольные напитки, продовольствие и топливо). В наши дни сотни миллионов фермеров и еще больше потребителей остаются в зависимости от объединенного фонда продовольственных корпораций, которые увеличивают свое богатство, расширяя пропасть между ценами для фермеров и для потребителей^5.

Тем временем площадь посевов, отведенная под сахарный тростник, стремительно расширялась по мере того, как правительства на глобальном Юге, а также крупные производители – Бразилия, Индия и Таиланд – осваивали изготовление этанола, чтобы спасти свою промышленность от уничтожения, которым ей грозили демпинговые цены на сахар и протекционизм индустриальных стран. Это расширение обременило мир тяжкими экологическими последствиями, и все же потребляющие домовладения ежегодно субсидируют отрасль на $50 млрд^6. Тенденция к замене сахарных плантаций небольшими земельными участками исчезла; вернули себе популярность капиталоемкие плантационные предприятия, которые, подобно горнодобывающим компаниям, стремились извлечь из почвы максимум прибыли при минимальных затратах.

Ужасное положение рубщиков тростника

Поскольку мировой экономический строй не поменялся в пользу бывших колоний, производящих сырьевые товары, неудивительно, что на пороге XXI века Международная организация труда заметила, что бедность среди работников, занятых возделыванием сахарного тростника, кажется непреходящей^7. Мигранты из нищей глубинки или с соседних островов все так же выполняли грязную, опасную и изнурительную работу – рубили сахарный тростник. В прошлом они прибывали с Мадуры в Восточную Яву, с Ямайки и Гаити на Кубу или с нагорий Пуэрто-Рико на южное побережье страны. Сегодня они приходят из засушливых областей Западной Индии в «тростниковые пояса» Махараштры или Южного Гуджарата; с северо-востока Бразилии – в «сахарный пояс», расположенный в штате Сан-Паулу; с перуанских гор – на побережье или с Гаити – в Доминикану. Долговое рабство, в котором удерживают трудовых мигрантов вербовщики и наниматели, сегодня столь же распространено, как и в прошлом, на современных крупных сахарных плантациях по всей Азии, Латинской Америке и Южной Африке. Например, в Мозамбике вербовщики до сих пор ездят по деревням и собирают рабочих – точно так же, как делали это сто лет тому назад, когда там началось производство сахара^8.

Крупные сахарные компании уклонялись от своих законных обязательств, таких как выплата минимальной заработной платы, нанимая субподрядчиков. Такая практика встречала сопротивление со стороны рабочих и профсоюзов, но последним было довольно трудно организовать первых. Во всех «тростниковых поясах» глобального Юга профсоюзы настоятельно требовали у правительств разобраться с заводами, которые нарушали трудовое право, а вину сваливали на посредников, нанимавших рабочих и плативших им^9. Однако из-за продвигающейся механизации позиция профсоюзов в этом вопросе становилась весьма уязвимой. Одной только угрозы появления механических жнеек на полях часто хватало, чтобы держать плату работникам на необычайно низком уровне. В результате до недавних пор современных машин на тростниковых полях глобального Юга почти не было видно.

Рубщики тростника, не имевшие ничего, кроме мачете, стали разменным товаром, и условия, в которых они трудились, едва ли отличались от тех, в которых пребывали рабы в XVIII столетии; тысячи страдали от травм и умирали в мучениях от обезвоживания или от почечных колик^10. Одним из самых печальных примеров жестокого обращения с работниками, возделывавшими сахарный тростник, стали в XXI веке плантации Доминиканы. С ужасом нужно признать, что отвратительные этнические чистки и массовые убийства, устроенные режимом Трухильо на границе с Гаити в 1930-х годах, были только началом (см. главу 11). В 2007 году, когда Доминикана по-прежнему обладала наибольшей долей американской сахарной квоты, пусть и значительно сокращенной, в США вышли два документальных фильма о жутком обращении с гаитянскими рабочими – и эти картины произвели эффект разорвавшейся бомбы^11. Первый, «Цена сахара» (The Price of Sugar), снятый американцем Биллом Хейни, описывал страдания рубщиков тростника в поместьях влиятельной семьи Вичини^12. Второй, «Сахарные дети» (Sugar Babies), выпустила Эми Серрано, признанный американо-кубинский режиссер. Рассказав в одном из интервью о дурном обращении с гаитянами, она подвела краткий итог: «Если поранится бык, все сразу же бегут за ветеринаром, но если больно гаитянину, никто и не подумает позвать врача»13. Когда «Сахарные дети» вышли на большой экран в университетском городке Флориды, картину единодушно осудили сахарные дельцы, которых, помимо прочих, представлял посол Доминиканской Республики в США. Впоследствии фильм не допустили до показа на Международном кинофестивале в Майами, и вряд ли этому стоило удивляться, поскольку одним из крупнейших производителей сахара в Доминикане была проживавшая во Флориде семья Фанхуль^14.

Насилие и притеснение господствовали на тростниковых полях и в Бразилии. Несмотря на то что в 1985 году в стране закончилось правление военных, длившееся двадцать один год, землевладельцы все еще сохраняли силу и могли противиться земельной реформе, а та ярость, с которой они угрожали лидерам рабочих, заставила профсоюзы усомниться в том, что они могут покончить с несправедливостью в глубинке. Как правило, рабочую силу нанимали при посредничестве empreiteiros (субподрядчиков): они держали рабочих в долговом рабстве, давая нанимателям возможность уклоняться от налогов и получать иные социальные блага. Такая же практика была повсеместной и на тростниковых полях западной Индии, где находился еще один крупный «сахарный пояс»15. И хотя рубщиков больше не били кнутом и не пытали, как когда-то – рабов, они по-прежнему считались «разовым товаром», срок годности которого, как правило, не превышал двенадцати лет. Совсем недавно, в 2008 году, организация Amnesty International заметила, что рабочие, возделывавшие в Бразилии сахарный тростник, жили «в условиях, схожих с рабскими»16.

Если на тростниковых полях глобального Юга и появлялись жатвенные машины, то причиной этому были, как правило, не гуманные соображения, а холодный расчет корпораций, который гласил, что дешевле механизировать работу, чем пойти на уступки работникам. В западной Индии механические жнейки появились на полях только в начале XXI века – рубщики тростника повсеместно и со все большим успехом противились их внедрению, угрожавшего лишить их базовых пособий, завоеванных с таким трудом. Впрочем, по большей части сахарный тростник все равно убирают вручную – причем именно потому, что плата за труд крайне мала^17. В Бразилии механизация жатвы развивалась скорее по экологическим соображениям. Масштабное сжигание тростника, призванное ускорить ручную жатву, оставляло весь штат Сан-Паулу под плотной дымовой завесой. Механизация, которую начал президент Фернанду Энрики Кардозу и ускорил его преемник Луис Инасиу Лула да Силва, была представлена как часть «общественного и экологического» договора, заключенного между производителями и правительством^18. Понятно, что правительства теперь стремились к радикальным переменам на тростниковых полях, хотя в случае Бразилии к механизации уборки тростника переходили скорее не из-за опасений за жизнь и комфорт рубщиков, трудившихся в жутких условиях, а из-за массовых жалоб на задымление^19.

В западной Индии, согласно докладу «Оксфама», нечеловеческие условия труда, характерные для рубки сахарного тростника, так и не изменились. Ужасное положение, в котором сегодня пребывают полтора миллиона сезонных рабочих-мигрантов в Махараштре, остается таким же, что почти пятьдесят лет назад описал Ян Бремен в своем широко цитируемом полевом исследовании, проведенном в Южном Гуджарате. Как отмечал другой автор, плата работникам позволяла семье «продолжить существование лишь на абсолютно животном уровне»20. Сейчас рабочий день все еще длится от двенадцати до восемнадцати часов, и пока мужчины рубят тростник, женщинам приходится носить вязанки весом от сорока до сорока пяти килограммов. Рубщики тростника в Гуджарате и Махараштре никак не могут избавиться от долгового бремени, поскольку им приходится жить на ссуды, выдаваемые под высокий процент в сезон сбора урожая – точно так же, как и пятьдесят лет тому назад^21.

Конец сахарной буржуазии?

Как ясно показывает участь фильма «Сахарные дети», семейные предприятия и родственные связи по-прежнему невероятно крепки в современном мире транснациональных сахарных компаний. Колониальная сахарная буржуазия прекрасно приспособилась к новой корпоративной стадии капитализма. Это приспособление началось в конце XIX века, когда мир сахарных дельцов начал сливаться с миром финансовой аристократии посредством вхождения директоров сахарных компаний в те или иные советы. Предводители сахарного и финансового миров принадлежали к могущественным буржуазным семьям, таким как Шпрекельсы, Хэвемайеры, и Морганы. Именно они на пороге XX века взошли на вершину сахарного мира, заняв в нем самое влиятельное положение. В Германии представители знаменитых семей, занимавшихся производством сахара, например семьи Раббетге, тоже присутствовали в советах директоров; а Südzucker, крупнейшая немецкая сахарная корпорация, была представлена в наблюдательном совете финансового конгломерата Deutsche Bank^22.

Мировой сахарный бизнес был крайне зависим от личных контактов, и на протяжении большей части XX века в нем доминировало лишь несколько влиятельных семей. Знаменитые фирмы, занятые в сахарной отрасли, – скажем, Tate&Lyle, Spreckels, Czarnikow-Rionda, а также Maclaine Watson, штаб-квартира которой располагалась на Яве, – были семейными^23. Преемственность в некоторых из них была династической, но сами компании при этом не назывались в честь какой-либо семьи. Например, семья Раббетге-Гизеке, основавшая прославленную «Кляйн-Ванцлебенскую семенную компанию» (KWS), никогда не привлекала внимания к своей руководящей роли, чудесным образом пережив и хаос Второй мировой войны, и разделение Германии. В 1945 году англичане тайно перевезли из Кляйн-Ванцлебена, занятого советскими войсками, в свою оккупационную зону и всю семью Раббетге-Гизеке, и шестьдесят тонн семян сахарной свеклы. В наши дни кресло председателя совета директоров компании KWS занимает Андреас Бюхтинг, сын Карла-Эрнста Бюхтинга и Джоанны Раббетге – далекой правнучки Матиаса Раббетге, основателя компании.

Мировая сахарная торговля тоже была основана на тесных семейных связях, причем именно родственники занимали узловые точки в расширяющихся коммерческих сетях. Тенденция к «семейному» ведению бизнеса прослеживается еще с XIV века – со времен Карими в Египте и торговцев из немецкого Равенсбурга (см. главу 2). Такая бизнес-модель оказалась невероятно устойчивой, поскольку способствовала сохранению самых драгоценных секретов компании, в том числе и тех, что касались сделок, связанных с важной правительственной информацией или государственными тайнами. Разделение власти в семейном кругу помогает быстро принимать решения, а в отсутствие сторонних лиц, владеющих акциями, прибыль остается в компании и поддерживает ее рост. Более того, сокращение и все более сильное искажение мирового сахарного рынка открывали широкий простор для политически грамотных торговцев – они не только хорошо разбирались в сахаре и его рынках, но и укрепляли личные взаимоотношения с влиятельными политиками и главами государств.

Кубинский сахарный король Хулио Лобо определенно принадлежал к этой категории дельцов. В 1934 году, уже на пути к тому, чтобы заменить Мануэля Рионду в роли самого важного торговца сахаром на Кубе, Лобо перехитрил американских сахарных коммерсантов, из-за чего цены на сахар на Нью-Йоркской фондовой бирже взлетели до небес^24. Лобо стал крупнейшим сахарным торговцем в американском сахарном королевстве и в 1959 году – после того как власть захватил Кастро – освободил кубинскую сахарную экономику из удушающей хватки США, продав крупную партию сахара во Францию. Лобо отказался присоединиться к режиму Кастро, когда Эрнесто Че Гевара обратился к нему с таким предложением. Лобо был отправлен в ссылку и провел остаток своей жизни в маленьких апартаментах в Мадриде.

В то время своего часа ждал еще один смелый торговец сахаром, который совершенно спокойно работал с Фиделем Кастро и не испытывал по этому поводу никаких угрызений совести. Морис Варсано, владелец французской компании Sucres et Denrées (Sucden), вошел в когорту сахарных дельцов, проводивших крупные международные сделки, когда заключил соглашение с Лобо об импорте кубинского сахара во Францию, а также помог Кастро найти новые рынки сбыта в Японии и Северной Африке. Несмотря на дружбу с Кастро и с лидерами еще нескольких стран, недавно обретших независимость, Варсано обрел репутацию настоящего торговца глобального Юга. По некоторым сведениям, он был одним из создателей «Сахарного протокола», который был признан Ломейскими конвенциями в 1975 году и предоставил бывшим колониям доступ на европейский рынок. Как раньше и Хэвемайер, Варсано, по слухам, играл ключевую роль в непрерывном объединении европейских производителей свекловичного сахара в картель. В наши дни под руководством Сержа, сына Варсано, компания Sucden стала самым важным брокером русского сахара. Она владеет тростниковыми полями в Юго-Восточной Азии – в том числе во Вьетнаме – а также в Бразилии, в целом контролируя 15 % мировой сахарной торговли^25.

Выдающиеся и отважные торговцы сахаром – такие, как Варсано, а до него – Чарников, Рионда и Лобо, сумели завладеть немалой долей мировой сахарной торговли благодаря тому, что сумели предугадать изменения в нестабильной сахарной геополитике. Тем не менее с 1980-х годов совершать такие поразительные маневры стало значительно сложнее. Если в 1934 году бравада и знание рынка Лобо и могли вызвать сбой в торговле фьючерсами, таким образом разорив американских товарных трейдеров, то соперничать с современными компьютерами он был бы явно не в силах. С 1980-х годов торговля товарами, носящая крайне олигопольный характер, финансировалась несколькими банками – их насчитывалось от десяти до пятнадцати, – которые располагались в Нью-Йорке, Франкфурте, Лондоне, Женеве и Токио. Торговые представительства передают по спутниковой связи все, что имеет отношение к урожаям, и связывают эти данные с информационными системами банков, филиалами которых, по сути, и являются. Примерно 40 % всей мировой торговли сахаром проходит через компьютеры в швейцарских офисах^26.

Тем временем старинным династиям владельцев рафинадных заводов предстояло отступить наравне с двумя сахарными империями, американской и британской, в которых эти династии когда-то доминировали. Хэвемайеры продали свою сахарную компанию в 1969 году. Фирмы Booker McConnell и Tate&Lyle покинули имперский сахарный бизнес через несколько лет после того, как Великобритания отказалась поддерживать свои соглашения в Содружестве наций и 1973 году присоединилась к ЕЭС, предшественнику Евросоюза. Компания Booker McConnell сохранила свои гигантские масштабы и занялась оптовой торговлей, а Tate&Lyle со временем нашла свою нишу в очень специализированной сфере – работе с искусственными подсластителями. В 1979 году с поста президента компании Booker McConnell ушел Джон Кэмпбелл, а через год Саксон Тейт, последний представитель семьи, управлявший компанией Tate&Lyle, был оттеснен от повседневного руководства. Высокие посты занимали менеджеры новой формации. Они не пытались формировать облик имперских сахарных рынков, зато разбирались во всех подводных камнях корпоративного бизнеса с его извечными слияниями и реформами^27.

В сравнении с имперскими торговцами и в особенности с владельцами рафинадных заводов колониальная сахарная буржуазия казалась намного более стойкой. Влиятельные семьи – Лопесы на Филиппинах, а также Рионда-Фанхуль и Раббетге – пережили все войны и революции, восстановив свои империи за несколько последующих десятилетий. Очень важным было то, что они не ограничивали свою деятельность какой-либо религией или этнической группой и при этом сохраняли свою независимость, даже когда присоединялись к кругам аристократов-финансистов. К этим старинным семьям примкнули новые семейные фирмы глобального Юга. И точно так же, как в Европе и США, большая часть этих могущественных производителей сахара могла расти и развиваться лишь благодаря протекционистским тарифам или субсидиям, предоставляемых национальными правительствами. «Основа любого доверия – это таможенный тарифный билль», – так говорил Генри Хэвемайер на пороге XX века, и по прошествии ста лет истинность этих слов осталась неизменной.

Третья по величине сахарная корпорация в мире, Mitr Phol Group, по большей части принадлежит тайской семье Вонгкусолкит, которая начала производить сахар в 1956 году и затем получила масштабную поддержку государства. Теперь компания располагает заводами в Гуанси (Китай), Лаосе, Квинсленде и Камбодже^28. Компания Birla – индийский сахарный гигант, о котором мы говорили в восьмой главе, – по-прежнему находится в руках той же семьи спустя четыре поколения. Основатель этого разросшегося предприятия начинал как торговец опиумом, после чего в 1860 году отправился в Мумбаи и перешел на торговлю хлопком. Его внук и правнук поддерживали теплые отношения с Махатмой Ганди, премьер-министром Джавахарлалом Неру и дочерью последнего, Индирой Ганди, также ставшей премьер-министром. Индийский национальный конгресс на протяжении многих лет стабильно поддерживал подъем индийских предпринимателей, и семь сахарных заводов компании Birla, построенные в Уттар-Прадеше и в Бихаре в 1930-х годах, были одним из плодов этого экономического национализма^29.

Самая поразительная история, способная показать, насколько мобильной и гибкой была колониальная сахарная буржуазия, отныне ставшая «постколониальной», посвящена крупнейшей сахарной компании мира – ASR Group, владеющей заводами по изготовлению и рафинированию сахара в десяти странах мира, штаб-квартира которой находится во Флориде. Компания стала плодом стратегического партнерства «Кооператива производителей сахарного тростника» (SCGC) и корпорации Florida Crystals, принадлежавшей братьям Фанхуль. История компании, которую можно найти на ее сайте, уходит своими корнями в XIX век. В ней упоминаются и первые начинания Уильяма Хэвемайера в Нью-Йорке, и первая фабрика Генри Тейта, и первый кубинский завод братьев Фанхуль. Это впечатляющее слияние старых сахарных гигантов началось в 1963 году, когда семья Шпрекельсов продала акции своих сахарных предприятий компании American Sugar Refining, принадлежавшей Хэвемайерам, которые, в свою очередь, в 1969 году продали свою долю инвестиционным банкирам. В 1988 году их новым владельцем стала компания Tate&Lyle: она воспользовалась блестящей возможностью приобрести рафинадные заводы по «выгодной цене», когда появление кукурузного сиропа с высоким содержанием фруктозы значительно снизило их стоимость^30. Благодаря этой сделке компания получила во владение 36 % мощностей американских рафинадных сахарных заводов – но ненадолго. В течение 1990-х годов она перешла на искусственные подсластители и несладкие заменители сахара^31. В результате весь комплекс предприятий компании American Sugar Refining и отдельные части компании Tate&Lyle оказались во владении группы компаний ASR, а значит… в руках братьев Фанхуль^32. Мы видим очередное свидетельство семейного характера корпоративного сахарного мира и стойкости колониальной сахарной буржуазии: теперь всеми заводами «Сахарного Треста», принадлежавшего Хэвемайерам, а также британскими заводами компании Tate&Lyle отчасти владеет семья Фанхуль. Ее члены, некогда сильнейшие представители колониальной сахарной буржуазии на Кубе, сегодня имеют паспорта Испании и США.

Освобождение сахарных гигантов

Протекционизм был на руку сахарным гигантам, но казалось, что в наступившую эру корпоративного капитализма защита со стороны государства им больше не нужна. Окончательно это стало понятным, когда в 2005 году Европа начала демонтировать свою сахарную империю – после того, как Австралия, к которой присоединились Таиланд и Бразилия, успешно подала жалобу во Всемирную торговую организацию (ВТО) против демпинговой политики Евросоюза. Неудивительно, что европейские предприятия пищевой промышленности, в которой использовался сахар, были рады такому исходу, а чиновники ЕС официально признали, что продукт с относительно небольшой добавленной стоимостью (по сравнению с другими продуктами питания) вряд ли стоил того, чтобы из-за него идти на обострение торговых отношений^33. Тем временем демонтаж сахарной империи Евросоюза повлек за собой и окончание действия сахарной квоты, установленной Ломейскими конвенциями. Это привело к краху мелких производителей сахара на глобальном Юге, который пользовался привилегированным доступом на европейский рынок. Бразилия, Таиланд и страны юга Африки одержали победу. В то время как экспорт неочищенного сахара из Евросоюза за период с 1999 по 2019 год снизился на 80 %, бразильский экспорт вырос почти в три раза, а экспорт Таиланда – более чем вдвое. Кроме того, с 2007 года широко возрос экспорт сахара из Мозамбика, Свазиленда и Малави, поскольку в этих странах сахар можно было производить с самыми низкими затратами^34.

Крупные сахарные корпорации Европы практически не ощутили отмены режима субсидий для европейских производителей сахарной свеклы. 30 сентября 2017 года, в день, когда была отменена система квот для сахара из Евросоюза, Фил Хоган, комиссар ЕС по сельскому хозяйству, уверенно заявил: «Теперь у производителей есть возможность расширить свою торговлю на мировые рынки»35. Но на самом деле производители уже это сделали – и тоже благодаря Европейской комиссии. За годы до того, как оскудел поток премий за экспорт, Брюссель выделил €5,4 млрд на то, чтобы реструктурировать свою сахарную отрасль и содействовать ее расширению в мире. Концерн Südzucker, ставший крупнейшей сахарной компанией континентальной Европы, в 2008 году начал импорт неочищенного сахара с Маврикия, отчасти для того, чтобы компенсировать потерю сахарных квот, о которых пришлось забыть в свете новой политики ЕС^36. Компания Tereos – кооператив, которым совместно владели двенадцать тысяч французских производителей сахарной свеклы, – в 2010 году стала единственным производителем сахара на Реюньоне, а также – в сотрудничестве с компанией Sucden – занялась производством сахара в Бразилии и начала его в Мозамбике^37.

Тем временем компания Associated British Foods (ABF), британский производитель продуктов питания и владелец розничной сети, приступила к масштабной экспансии на юге Африки и в 2006 году приобрела контрольный пакет акций компании Illovo, крупнейшего производителя сахара на континенте. На сегодня ABF также владеет рядом широко известных брендов, например Ovaltine и Primark. Она контролирует две трети британского сахарного рынка, а четыре отдельных сахарных концерна, входящих в ее состав, располагаются в южной части Африки, Китае и Европе^38. Компания Illovo, возникшая в ЮАР, получала выгоду от защищенного рынка своей страны в дни апартеида. Потом, уже после падения дискриминационного режима, она расширила свою деятельность на весь юг Африки. Важным шагом стало приобретение в 1997 году компании Lonhro у ее основателя, франко-маврикийца Рене Леклезио (см. главу 12). Компанию Illovo, уже успевшую нагулять жир, впоследствии поглотила ABF, ставшая стопроцентным владельцем ее акций в 2016 году. Эти и прочие приобретения помогли компании ABF стать вторым среди крупнейших производителей сахара в мире: она уступает только флоридской ASR Group^39.

В отличие от ЕС, постепенно отменившего свою протекционистскую политику в отношении сахара, США расширили свой тарифный пояс, когда совместно с Мексикой и Канадой приняли Североамериканское соглашение о свободной торговле (1994–2020), которое ущемляло интересы более эффективных производителей за счет конечных покупателей^40. Институт Катона, американский аналитический центр либертарианского направления, не стал лишний раз подбирать слова: «…прискорбная реальность состоит в том, что в этой стране воля бюрократов и политиков определяет стоимость сахара и источник его производства в той же мере, что и воля покупателей и производителей»41. Сегодня лобби, продвигающие протекционистские меры и выдачу субсидий за счет налогоплательщиков, невероятно сильны. Алек Уилкинсон, журналист, в 1980-х годах собиравший сведения о флоридском «тростниковом поясе», заметил: «Конгрессмен с Северо-Востока когда-то сказал, что те, кто выращивает сахарный тростник и сахарную свеклу, равно как и те, кто растит кукурузу, сплотили Конгресс не менее эффективно, чем это сделала Национальная стрелковая ассоциация США»42. И все же политическое лобби встречает отпор. С 1990-х годов флоридскую ASR Group все чаще и резче критикуют, вступив в весьма неожиданный союз, инвайронменталисты, компания Coca-Cola и производитель шоколада Hershey. Все они утверждают, что ASR Group наносит вред окружающей среде и за счет американских налогоплательщиков сохраняет высокими цены на сахар^43.

Защищаясь от таких нападений, сахарные компании делали пожертвования в фонды политических партий. Братья Фанхуль щедро снабжали деньгами и республиканцев, и демократов, лишь бы обеспечить себе дальнейшую выдачу субсидий от правительства и «не допустить демпинга иностранного сахара»44. Марко Рубио, сенатор от Флориды, получивший самую серьезную поддержку от сахарных дельцов штата, лоббировал протекционистскую политику, которую критики называли «корпоративным иждивенчеством», и говорил, что в отсутствие мер, направленных на защиту национального продукта, бразильцы сотрут американскую сахарную промышленность с лица земли^45. Впрочем, подобные мысли вряд ли не давали спать по ночам его спонсорам, поскольку ASR Group могла пережить отмену пошлин с такой же легкостью, как сделали это европейские сахарные корпорации в 2005 году. Для Альфонсо Фанхуля не существовало никаких табу на международную экспансию, и в 2014 году он заявил о том, что вложит деньги в Кубу, как только для этого возникнет удачный момент. Его освистали как предателя, но чего еще можно было ожидать от транснациональной корпорации, даже от той, которая была столь многим обязана американскому протекционизму?46

Быстрое расширение территорий, отведенных под сахарный тростник, в Бразилии, южной части Африки и Юго-Восточной Азии подтолкнуло различные отрасли сахарной промышленности к тому, чтобы пересмотреть свои отношения с империями, прежде столь поощрявшими «корпоративное иждивенчество». Так поступила компания Tate&Lyle с Евросоюзом. Она активно выступала за выход Великобритании из ЕС даже несмотря на то, что, по имеющимся сообщениям, получала более трети из €6 млрд в виде сельскохозяйственных субсидий, которые Евросоюз выдавал ей до 2012 года^47.

Одним из руководящих работников этой компании был Дэвид Дэвис, впоследствии известный консерватор и пылкий агитатор за выход Великобритании из ЕС. В 1970-х и 1980-х годах ему поручили провести частичную реструктуризацию компании Tate&Lyle после того, как та не сумела приобрести право на значительную долю в свеклосахарной промышленности континентальной Европы. Более того, ее попытка производить глюкозно-фруктозный сироп для европейского рынка была пресечена Европейской комиссией, ставшей на сторону европейской свеклосахарной промышленности и установившей для глюкозно-фруктозного сиропа «потолок» в 5 % от общего производства подсластителей. В то же время квота, определенная Ломейской конвенцией, была отменена, а вместе с ней исчезла и политическая поддержка для компании Tate&Lyle как производителя рафинада^48. Участвуя в переговорах о выходе Великобритании из Евросоюза с 2016 по 2018 год, Дэвис наконец-то получил возможность свести счеты с ЕС.

Компания Tate&Lyle оказалась в лагере сторонников «брексита» отчасти из-за своей долгой вражды с другим сахарным «левиафаном», компанией ABF, которая контролировала британскую сахарную промышленность и извлекала существенную выгоду из сахарной политики Евросоюза. Поскольку отечественная сахарная промышленность Великобритании уже не выдерживала конкуренции с бразильским, австралийским и южноафриканским тростниковым сахаром, компания Tate&Lyle, очевидно, надеялась восстановить свое ведущее положение в отрасли, открыв для тростникового сахара из тропиков беспрепятственный доступ в страну.

В 2020 году, в интервью газете Guardian, Пол Кенвард, директор компании ABF, производящей продукты питания и сахар, насыпал соль на раны Tate&Lyle, сказав, что эта компания является британским флагманом лишь номинально, поскольку с 2010 года ее сахарные заводы принадлежат «одному парню из Майами». Говоря про «одного парня», Кенвард, конечно же, имел в виду братьев Фанхуль. Более того, в попытке хотя бы частично вернуть себе прежний статус сахарного импортера Великобритании, компания Tate&Lyle рискует столкнуться с конкурентами в лице китайских и американских компаний в таких областях производства сахара, как, например, бассейн Амазонки. «Гринпис» уже обвинял компанию в импорте дешевого бразильского сахара, производимого в неприемлемых социальных и экономических условиях, что плохо сочетается с провозглашаемой политикой цивилизованного предпринимательства^49.

Тоталитарный капитализм – или зеленый капитализм?

Система транснациональных корпораций влечет за собой беспрецедентное расширение производства сахара в южной части Африки, в Бразилии, Китае и Юго-Восточной Азии. Движущей силой этого расширения является ошеломляющий уровень потребления сахара, а также возрастающий спрос на этанол. В настоящее время мировое производство сахара забирает из почвы так много углеводов и наносит так много сопутствующего ущерба окружающей среде, что начинает напоминать добычу полезных ископаемых. Производство этанола в сочетании со стремительным ростом новых потребительских рынков, таких как Китай, заставляет создавать новые точки сахарного производства в наиболее экологически уязвимых частях мира.

Хотя по масштабам сахарного производства Китай занимает третье место в мире, ему по-прежнему приходится импортировать огромные объемы сахара – и со временем этот импорт будет только расти. Поскольку потребление сахара в Китае в среднем составляет лишь четверть от европейского, то даже если его население перестанет расти, достижение уровня наиболее развитых рынков повысит потребление сахара в четыре раза^50. Китайская COFCO (China Oil and Foodstuffs Corporation), крупнейшая государственная компания в сфере переработки пищевых продуктов, импортирует в Китай 50 % всего поступающего в страну сахара. Как утверждается на сайте компании, в 2017 году она вошла в пятерку крупнейших в мире компаний, торгующих сахаром^51. Неудивительно, что она также стала одним из ведущих производителей сахара и этанола в Бразилии.

В настоящее время громадные компании из Европы, Китая, Таиланда и США управляют обширными и капиталоемкими участками, на которых производятся сахар или этанол. В Индонезии новые точки производства возникли за пределами Явы, где исторически была сосредоточена сахарная отрасль. Огромное преимущество для индонезийского государства заключается в том, что такой режим производства не требует никаких сложных переговоров с фермерами, кооперативами или сельскими старостами, ранее представлявшими серьезную проблему в постколониальной яванской глубинке. Конечно, на новых сахарных рубежах глобального Юга до сих пор существуют мелкие фермеры, выращивающие сахарный тростник, но теперь они занимаются этим как клиенты вертикально интегрированных корпораций. Это особенно хорошо заметно по южной части Африки – одному из регионов мира, в которых сахарная промышленность быстро развивается и сопровождается самой жестокой конкуренцией. Крупные сахарные компании, владеющие заводами, сотрудничают и с фермерами, но большую благосклонность они сохраняют к крупным землевладельцам, которые начинают эксплуатировать тех, кто беднее – с этим механизмом мы уже встречались в западной Индии^52.

Поскольку спрос на сахар и этанол растет быстро, а урожайность с гектара – медленно, тростник начинает поглощать все больше и больше земли. Так, с 1960 по 1985 год объемы площади, отводящейся под посев, удвоились. Этому расширению еще больше способствуют субсидии на биотопливо, превратившие Бразилию и США в крупнейших производителей этанола в мире^53. К примеру, в Пернамбуку площадь посевов сахарного тростника с 1970 года по конец 1980-х увеличилась почти вдвое, и этот рост почти полностью зависел от производства этанола. Ошеломляюще частое использование удобрений, уничтожение лесов и загрязнение водных источников шли рука об руку с полной маргинализацией мелких фермеров, сократившейся доступностью земли для производства продуктов питания и, следовательно, с повышением цен на продовольствие^54. К несчастью, вырубка лесов под тростниковые поля для производства этанола приводит к большему выбросу CO_2 (с учетом уменьшающейся способности поглощать эти выбросы), чем альтернативные способы добычи ископаемого топлива^55. Более того, масштабное выращивание сахарного тростника требует неимоверного количества воды, что подвергает и так уже хрупкие экосистемы еще более сильному риску. Например, в «сахарном поясе» штата Махараштра, что в западной Индии, сокращение осадков в 2010 году привело к серьезной нехватке воды^56.

Гонка за агротопливом может привести к тому, что крупные территории в Африке, на Филиппинах, в Бразилии и Индонезии попадут в руки иностранных компаний. Захват и скупка земли, выселение людей с общинных владений и лишение права ими пользоваться – все эти практики всегда сопровождали возделывание сахарного тростника, в чем мы уже убедились на примере Явы, Кубы и Доминиканы. Но эти практики экспоненциально участились с тех пор, как сахарный тростник стал не только продовольственной культурой, но и начал служить источником топлива.

Таким образом, мы можем наблюдать регресс не только в экологии, но и в отношении к правам человека: скорость уничтожения тропических лесов приближается к той, что была характерна для Кубы XX века, и в то же время представителей аграрных обществ по-прежнему безжалостно принуждают к производству этанола, как, скажем, в провинции Исабела на острове Лусон или в провинции Ачех на Суматре. Возникла очевидная закономерность, в соответствии с которой огромные участки земли объявляются неиспользуемыми, тогда как на самом деле их возделывает местное население. Корпорации очищают землю при поддержке местных военных^57. Как правило, сделать с этим почти ничего нельзя, разве что время от времени может вмешаться какая-нибудь влиятельная международная организация вроде Amnesty. Так случилось, например, когда в 2008–2009 годах семьсот камбоджийских семей были силой выгнаны из своих домов. Лишь спустя одиннадцать лет Amnesty смогла выиграть дело в суде^58. Публичное заявление Amnesty по этому делу представляет собой ужасающий отчет о корпоративном захвате земли, проведенном местной дочерней компанией, принадлежащей Mitr Phol Group – она наняла военных, которые «уничтожили фермерские земли, а затем срыли бульдозером, сожгли и разрушили до основания сотни домов, чтобы расчистить место под сахарную плантацию»59.

Остается только надеяться на то, что ужасные картины физического насилия над рубщиками тростника, а также захвата земли и разорения экосистем, опубликованные правозащитными и неправительственными организациями по защите окружающей среды, пристыдят международные сахарные компании и заставят их начать действовать. Когда компания Illovo увязла в обвинениях, связанных с нарушением прав на землю и принудительным трудом, ее материнская компания, ABF, сочла себя обязанной публично заявить о неприятии подобных практик^60. Конечно, владельцы ведущих мировых брендов чувствуют давление со стороны людей, которые всё чаще и всё больше узнают о влиянии их производственных методов на общество и экологию. Чтобы защитить себя от общественной критики, компании начали оказывать поддержку мелким производителям сахара, таким образом обеспечивая своим брендам «добавленную стоимость». Например, немецкая сахарная корпорация Nordzucker приобрела удостоверение «справедливой торговли» (Fairtrade) для своего тростникового сахара «Sweet Family». Примерно так же в 2008 году компания Tate&Lyle получила разрешение на розничную торговлю сахаром, поступающим от кооперативов из Белиза, с пометкой Fairtrade^61. Дополнительные средства, потраченные на тростниковые поля Белиза, составляли лишь крохотную долю от общего оборота фирмы, но взамен она обрела право рекламировать себя как компания «справедливой торговли» как в супермаркетах Великобритании, так и за границей.

«Экокапитализм» как бизнес-модель действительно переживает подъем, становясь главной темой официальных презентаций, проводимых важнейшими сахарными компаниями мира от Тайваня до Флориды^62. В видеопрезентации флоридской фирмы SCGC («Кооператив производителей сахарного тростника»), партнера компании Florida Crystals, принадлежащей братьям Фанхуль, показаны болота Эверглейдс и звучит такой дикторский текст: «Мы понимаем, что забота о земле выгодна бизнесу, и ведем свою деятельность с полным пониманием того, что земля, которую мы обрабатываем, очень экологически уязвима»63. Мы также встречаем упаковки сахара с логотипом бренда Domino, которые еще сто лет тому назад использовал Гораций Хэвемайер. Но на самом деле флоридская сахарная промышленность, как известно, на протяжении десятилетий препятствовала адекватным мерам, призванным защитить окружающую среду и улучшить качество воды^64. В 1990-х годах братьев Фанхуль обвинили в том, что они воспользовались своими личными контактами с Биллом Клинтоном, чтобы отсрочить мероприятия по расчистке территории, инициатором которых выступил вице-президент Альберт Гор. Альфонсо Фанхуль позвонил напрямую президенту, прервав его рандеву с Моникой Левински – как утверждают, в разговоре он возражал против взимания правительственного налога, призванного спасти Эверглейдс^65.

Несомненно, крупные сахарные корпорации заботятся о своей репутации и благоразумно перенимают язык экологической ответственности. Они охотно производят нишевые продукты для социально ответственных потребителей, но их основной бизнес все так же опирается на общественное мнение, согласно которому еда должна быть дешевой^66. Это привело к возникновению целого комплекса элитных продовольственных магазинов, предлагающих продукцию мелких фермеров, производство которой не наносит вред экологии, богатым клиентам, чувствующими свою ответственность перед обществом. Впрочем, огромное множество супермаркетов по-прежнему заполнено дешевой едой, которая производится путем эксплуатации окружающей среды и крестьян с глобального Юга^67. В 2018 году под маркой Fairtrade было продано всего двести тысяч тонн сахара, а это лишь крохотная доля, составляющая менее 0,12 % от общего мирового производства в 171 млн тонн^68.

Тем не менее маркетинговые отделы крупных корпораций признают, что ветер меняется, – и это дает надежду. Подобно тому, как в движении за отмену рабства главную роль сыграло повышение сознательности потребителей в сочетании с местным сопротивлением, нынешние движения за экологическую справедливость на глобальном Юге в сочетании с осведомленностью потребителей развиваются в движение за «справедливую торговлю», влияние которого возрастает с каждым днем. Возможно, это движение приведет к созданию новой системы производства пищевых продуктов – похожей на то, что мы видели двумя столетиями ранее, в начале XIX века, когда возник новый строй в форме промышленного сахарного капитализма. Но это время еще не пришло. Почти весь сахар в мире до сих пор производится в большом количестве и по минимальной цене, что часто ведет к ужасающим условиям труда и катастрофическому ущербу для окружающей среды. И, конечно же, сахарная промышленность – это главная причина эпидемии ожирения и диабета 2-го типа.

14. Слаще природы

На протяжении большей части своей долгой и многогранной истории сахар был роскошью, недоступной большинству людей. Всего 150 лет назад потребление сахара составляло лишь десятую часть от современного уровня. С 1,8 кг на душу населения в 1850 году оно стремительно возросло до 5,1 кг в 1900 году, и до 12,3 кг в 1930-м, после чего оставалось неизменным до начала 1950-х годов, а затем снова продолжило расти, пока в 1990-х годах не достигло 20 кг на душу населения^1. В то же время разница в потреблении между странами огромна. В конце 1990-х годов потребление в расчете на душу населения в Китае составляло скромные 7 кг в год, а в Индии – 15,4 кг, тогда как в странах со средними доходами, производивших сахар – скажем, в Бразилии, на Кубе, в Мексике – оно превышало 40 кг^2.

Резкий скачок, после которого сахар из деликатеса, который большинство людей потребляло в крошечных количествах, превратился в ключевой товар транснациональной пищевой промышленности, занял менее чем столетие и стал возможен только благодаря появлению влиятельных сахарных корпораций. Гейл Джонсон, выдающийся специалист по экономике сельского хозяйства, в 1974 году в своей убийственной оценке «Американской программы по сахару» – протекционистской системы квот, принятой в США, – пришел к выводу, что любовь людей к сладкому лишь в самой малой степени основана на культурных традициях и по большей части обусловлена «высоким уровнем протекции, оказываемой той промышленной отрасли, которая, как правило, считается высокозатратной»3. Сахар, глюкозно-фруктозный сироп и другие объемные подсластители повсеместно присутствуют в фирменных и широко представленных на рынке продуктах питания и напитках.

Большинство потребителей не представляют себе истинных масштабов присутствия сахара в нашей жизни. Например, подслащенный табак содержат в себе сигареты, благодаря чему никотин легче вдыхается и глубже проникает в легкие. Впервые такой табак незадолго до Первой мировой войны начала добавлять компания Reynolds в свои сигареты Camel^4. В то же время безалкогольные напитки могут рекламироваться как «спортивные» несмотря на тот факт, что зачастую они на 90 % состоят из воды и на 10 % – из сахара. Должно быть, компании тратят невероятные суммы на рекламу, чтобы выжить в столь жесткой конкурентной среде.

Как «хоронили» Бантинга

Когда люди заметили, что сахар может вызывать ожирение, он еще не успел приобрести широкую популярность и не производился в таких количествах, чтобы серьезно влиять на здоровье целого общества. В 1845 году уважаемый медицинский журнал London Lancet опубликовал пространную статью, посвященную причинам ожирения и сахарного диабета, назначив на роль главных злодеев сахар и крахмал. Чтобы придать своим аргументам дополнительную силу, автор статьи процитировал «Энциклопедию медицинских практик» (Cyclopedia of the Practice of Medicine), которая вышла десятью годами ранее, в 1835 году: «Именно по этой причине негры Вест-Индии и китайские рабы [sic!] иногда достигают гигантских размеров в сезон производства сахара – они пьют сок сахарного тростника»5. «Энциклопедия» приводит и другие исторические примеры ожирения, вызванного сознательным поеданием огромного количества сахара и крахмала. Несомненно, связь между углеводами, ожирением и диабетом была установлена еще задолго до того, как сахар стал в Европе товаром массового потребления.

До XIX века ожирение, вызванное чрезмерным потреблением сахара, встречалось в Европе и США не так часто и упоминалось лишь мимоходом. К примеру, нидерландский врач Стивен Бланкарт еще в XVII веке негодовал на то, как много сахара потребляют его богатые соотечественники. Впрочем, его больше волновали кариес и подагра^6. Что интересно, в Индии, где всегда потребляли больше сахара, чем в любой другой стране мира, врачи в XIX столетии обнаружили высокую частоту встречаемости подагры – примерно 7 %7. Тем не менее четкая связь между подагрой и употреблением сахара была подтверждена намного позже. В любом случае до появления вакуум-аппарата и центрифуги сахар оставался в Европе и США слишком дорогим, чтобы стать возможной причиной ожирения и диабета. Как замечал Жан Антельм Брийя-Саварен, знаменитый кулинар начала XIX века, сахар использовался чаще, чем любой другой ингредиент – и, по словам автора, «ударял он только по кошельку». Брийя-Саварен определенно признавал связь ожирения и диеты с большим количеством крахмалистых продуктов, но о сахаре говорил только то, что у детей распухали от него животы^8.

До середины XIX века полнота была свойственна только зажиточным людям. В расчете на человека богатейшие жители Великобритании, доля которых составляла лишь несколько процентов, потребляли в 8–10 раз больше сахара, чем все остальное население^9. В среде этих богатых англичан ожирение действительно было признано проблемой, а один страдалец даже был совершенно уверен, что умер бы, если бы не нашел в себе силы отказаться от сахара. В своем сочинении «Письмо о тучности, адресованное публике» (Letter on Corpulence, Addressed to the Public), вышедшем в 1863 году, Уильям Бантинг, профессиональный гробовщик, оказывавший услуги представителям британской элиты, в том числе членам королевской семьи, рассказал о том, как по совету врача исключил из своей диеты крахмал и сахар – и сумел вернуться к нормальному весу. Сочинение Бантинга в последующие десятилетия перепечатывали четыре раза, и для многих людей оно становилось главным источником информации о диете. В некоторых странах слово «Бантинг» стало практически синонимом слова «диета»10.

В те годы появились и другие публикации, авторы которых довольно критично высказывались против сахара. Джон Харви в статье, вышедшей в 1864 году под заголовком «О тучности, ее уменьшении и исцелении без риска для здоровья» (On Corpulence, its Diminution and Cure without Injury to Health), занял еще более жесткую и непримиримую позицию: «…сахар во всех своих формах, на каждой трапезе и где бы он ни встретился, должен быть полностью запрещен»11. И хотя современникам этот совет, по всей видимости, казался чрезмерным, в большинстве своем они, вероятно, соглашались с тем, что потребление сахара нужно умерить. Например, Томас Николс, автор книги «Есть, чтобы жить. Исцеление диетой: очерк о связи еды и напитков со здоровьем, болезнями и их излечением» (Eating to Live: The Diet Cure: An Essay on the Relations of Food and Drink to Health, Disease and Cure, 1877), полагал, что диета Бантинга была неоправданно строгой, но тем не менее настоятельно советовал читателям воздержаться от чрезмерного потребления сахара, отдавая предпочтение натуральным и свежим продуктам^12.

Произведение Бантинга пропало из поля зрения широкой публики в начале XX века, когда в медицинской науке о сахаре стали чаще говорить как об источнике энергии, а не ожирения. И все же немецкие и австрийские ученые-медики по-прежнему выражали опасения по поводу потребления сахара. Они определяли ожирение как расстройство гормональной регуляции, которое, на что спустя столетие предстояло указать диетологам, было напрямую связано с чрезмерным потреблением сахара. К сожалению, как отмечал Гэри Таубс, это направление исследований «испарилось» в дни Второй мировой войны – после нее в англоязычном мире редко читали научную литературу, написанную на немецком языке^13.

На протяжении XX столетия представители сахарной промышленности охотно содействовали «похоронам» Бантинга, выделяя щедрые средства на проведение академических исследований, которые объявляли причиной сердечно-сосудистых заболеваний жир, но тем самым отвлекали внимание аудитории от необходимости снижать потребление сахара. Джон Юдкин, диетолог, считавший сахар единственной причиной стремительного учащения случаев ожирения и связанных с ним болезней, таких как гипертония и сердечно-сосудистые заболевания, дорого заплатил за то, что осмелился пойти против сахарных предприятий. Книга «Чистый, белый, смертоносный» (Pure, White and Deadly, 1972) сделала его изгоем в академическом сообществе, несмотря на его совершенно разумные доводы, согласно которым человеческий организм эволюционно не был способен обрабатывать большие объемы сахарозы. Потребовались десятилетия, прежде чем Юдкин был реабилитирован. В 2007 году Таубс воздал должное и ему, и, что показательно, Бантингу в своей книге «Хорошие калории, плохие калории» (Good Calories, Bad Calories)14. Книга Юдкина вновь была опубликована в 2012 году, а предисловие к ней написал выдающийся диетолог Роберт Ластиг – резкий критик влияния сахарной промышленности на медицинскую науку, чья лекция об опасности потребления сахара, опубликованная в 2009 году в Сети, стала вирусной^15.

Многие рекламные компании и лоббисты, связанные с промышленностью, производящей сахар, продовольствие и напитки, скрывают тот факт, что сахар – это важный фактор ожирения и диабета 2-го типа. Похожим образом утаивали правду и представители табачной промышленности, когда при помощи псевдонаучных аргументов и гламурной рекламы создавали ошибочные представления о привычке, которая всегда считалась нездоровой.

Но если сравнить медицинские карты курильщика и некурящего довольно просто, то найти людей, которые ни в каком виде не потребляют сахар, вряд ли возможно. Проведение долговременных исследований на двух разных выборках было бы затратным и совершенно неэтичным. Следовательно, ключом к пониманию того, как на нас влияет возросшее потребление сахара, становятся история медицины и этнография. Диетологи с признательностью обратились к историческим данным, показав, что при прочих равных условиях – по крайней мере когда дело касается еды – случаи ожирения, диабета 2-го типа и сердечно-сосудистых заболеваний участились после того, как сахар стал товаром массового потребления. Например, в своей эпохальной статье, опубликованной в журнале Nature, Юдкин привел график, показывающий, как резко возросло потребление сахара в Великобритании после того, как в 1850-х годах были отменены пошлины на «рабский» сахар. Кроме того, диетологи приводили медицинские данные, которые с начала XX века демонстрировали значительное увеличение случаев гипертонии в США. Оказалось, что в те же годы врачи в больницах зафиксировали тревожный рост числа пациентов с диабетом 2-го типа^16 – и этот скачок совпал с ошеломляющим ростом потребления сахара.

Как правило, страны, знакомые с сахаром на протяжении многих столетий, были среди первых по числу его потребителей (прекрасным примером в данном случае является Индия). В то же время в рационе рабов, а впоследствии наемных работников плантаций именно сахароза, добываемая из стеблей сахарного тростника, сока или мелассы, была одним из немногих питательных веществ, присутствующих в достаточном количестве^17. Среднестатистический житель Тегерана – напомним, что Персия производила сахар с древних времен, – по всей видимости, к концу XIX века потреблял свыше двадцати килограммов в год^18. Турция, еще одна страна, где сахар на протяжении столетий был излюбленным лакомством, в начале XX века потребляла вдвое больше сахара, чем Италия. Но и в различных областях Италии уровень потребления сахара тоже значительно различался: от 16,1 кг в Венеции и Тоскане, давних центрах торговли сахаром, до всего лишь 320 граммов на юге, где уровень жизни был гораздо ниже, а кулинарные традиции предусматривали несколько иной рацион^19. Во Франции конца XIX века, согласно примерным оценкам, богатые семьи в расчете на душу населения потребляли 21,5 кг сахара в год, в то время как все остальные французы – менее килограмма. Парижские ремесленники потребляли лишь скромные 3–4 кг ежегодно, а французские фермеры предпочитали сахару сыр и соль^20.

В начале XX века больше всего сахара потребляли в США. От них с незначительным отставанием следовали Австралия, Западная Европа, Индия, Ближний Восток и Латинская Америка^21. В целом популярность сахара зависела не только от его доступности и богатства региона – не менее важными были исторически сложившиеся модели его потребления.

В конце XIX века США и Англия потребляли вдвое больше сахара, чем Франция и Германия – богатые страны с развитой свеклосахарной промышленностью. После того как потребление сахара в Германии значительно увеличилось в конце XVIII столетия, в дальнейшем оно возрастало медленно, несмотря на то что свеклосахарная промышленность в стране развивалась стремительными темпами. Это было следствием налогов на сахар, распространяемый внутри страны, которые позволяли компенсировать немецкие субсидии на экспортируемый сахар (см. главу 10). Если в подавляющей части европейских стран того времени аристократия и средний класс продолжали потреблять все больше и больше сахара, то в Германии представители этих слоев общества полагали, что сахар вытягивает из тела кальций и минералы, которые, как считали немецкие врачи, играли решающую роль в здоровье человека. Кстати, это объясняет, почему в Германии процветали курорты с минеральными водами^22.

В Великобритании и США ситуация с потреблением сахара была совершенно иная. За XIX–XX века оно резко выросло, и среди товаров, которые этому поспособствовали, одно из первых мест занимали конфеты. Многие дети, получавшие плату за мелкие работы, охотно тратили часть своих грошей на эти сладости. Впрочем, с довольно раннего времени конфеты стали считаться угрозой для здоровья – не потому, что вызывали кариес и ожирение, а потому, что содержали в себе множество опасных добавок. В 1830 году The Lancet, самый авторитетный медицинский журнал в мире, предупреждал о том, что эти ядовитые сласти таят в себе большую опасность^23. Все же немногие из пролетариев уделяли внимание такому чтению, а конфеты продавались на каждом углу. Помимо магазинов, к середине XIX столетия на улицах Лондона конфетами торговали двести частных продавцов, и еще около пятисот продавали кексы и сдобные пышки. Одни только они ежегодно использовали примерно 125 тонн патоки и белого сахара^24.

Тем временем в США сахар привлек внимание ревнителей пуританских традиций. В 1830-х годах пресвитерианский священник Сильвестр Грэм призывал отказаться от мяса и избегать стимуляторов, в том числе сахара. Его идея «возвращения к природе» оказала значительное влияние на американский авангард. Адвентисты седьмого дня тоже стали приверженцами вегетарианской диеты, свободной от любых возбуждающих средств. Двое их последователей, братья Келлог, изобрели кукурузные хлопья. Сделали они это специально для посетителей их знаменитого санатория в Батл-Крике, которые не могли побороть свои пагубные пищевые привычки. И хотя кукурузные хлопья не обладают никакими специфическими достоинствами, их гордо преподносили как здоровую альтернативу другим завтракам, полным жира и сахара. Уильям Кит Келлог не оправдал своей репутации борца за здоровый образ жизни: в 1907 году он начал массовое производство кукурузных хлопьев – и жажда наживы заставила его добавлять в них сахар. С тех пор, по всей видимости, так ничего и не изменилось. Согласно исследованию Рабочей группы США по охране окружающей среды, проведенному в 2011 году, детские готовые завтраки Kellogg’s и The Quaker были среди самых сладких на рынке, и доля сахара в них достигала 55 %25.

В итоге пуританство и движение за трезвость не умерили потребление сахара, а только способствовали его росту. В начале XIX века культовым символом движения за трезвость был чай, а члены этого движения стали известны как «чаеголики» (англ. teetotalers). Но вместе с чаем пришел и сахар, а за ним и сладости с тортами. Квакеры играли заметную роль в производстве сладостей, чему способствовал их сознательный отказ от употребления алкоголя. В 1824 году Джон Кэдбери, квакер и активный сторонник трезвого образа жизни, открыл в Бирмингеме лавку, где продавались чай и кофе; в дальнейшем он также начал продавать какао и горячий шоколад. К концу XVIII века квакеры превратили Филадельфию в «столицу сладостей», и уже позже, на пороге XX столетия, это привело к появлению шоколадной империи Hershey’s^26. Для мусульман и мормонов, конечно, алкоголь тоже находится под запретом. Возможно, именно поэтому уровень потребления сахара в этих обществах довольно высок и в случае мормонов вызывает тревогу^27. Догадка подтверждается тем, что сахар и алкоголь взаимно заменяют друг друга. Как пишет Гэри Таубс в своем бестселлере «Дело против сахара» (The Case Against Sugar), «сахар может ослабить физическую тягу к алкоголю»28.

Общественное осуждение алкоголя, нарастающее в США, шло бок о бок с вездесущей рекламой самых разнообразных сладостей и появлением новых напитков. Среди них, конечно же, отдельно можно выделить «Кока-Колу». Ее изобрел аптекарь Джон Стит Пембертон в 1886 году, когда в Атланте, где он жил, запретили алкоголь. До 1905 года напиток даже содержал в себе кокаин, а в 1915-м, когда его стали производить массово, получил свою культовую бутылку.

Промышленное производство конфет и напитков необычайно расширилось во время Сухого закона в США, который длился с 1920 по 1933 год. Особую роль в этом сыграло появление сборочного конвейера, радикально сократившего стоимость изготовления конфет^29. В итоге в 1936 году был отмечен рекордно высокий уровень ежегодного потребления конфет – 16 фунтов (около 7 кг) в расчете на душу населения. Эта цифра сделала конфеты восьмым продовольственным товаром в рейтинге спроса той эпохи^30.

Вместе с «Кока-Колой» широкое распространение в США получили такие новшества, как стойки с газированной водой и мороженое в вафельном рожке. И без того низкие цены продолжали падать, что обеспечило производителям мороженого и шоколадных батончиков, в частности Кэдбери и Херши, рост популярности среди широких масс. В то же время появились кексы и другие десерты в маленьких упаковках^31.

В 1920-х годах Гарри Бёрт-старший вместе с сыном изобрел ванильное мороженое, покрытое шоколадом. Эти брикеты под названием «Good Humor» («Хорошее настроение») продавались прямо с белых грузовиков со звонкими колокольчиками. Слава об этом мороженом распространилась далеко за пределами Америки после того, как в 1964 году оно было упомянуто в известной серии детских книг – «Маленькие золотые книги» (Little Golden Books).

Принимая во внимание революцию в производстве сладостей и непреклонность антиалкогольной политики, можно заметить связь между резко возросшим потреблением сахара и сопутствующими заболеваниями: уровень смертности от диабета, характерный для США в 1930-х годах, был в пять раз выше, чем в 1880-х^32.

В Германии и Франции владельцы свеклосахарных заводов заметили, что по потреблению сахара их страны уступают США и Великобритании. Чтобы исправить эту ситуацию, они наняли маленькую «армию» медицинских экспертов, которые убеждали покупателей в необходимости сахара как ценного источника энергии. Изначально их усилия были напрасны, поскольку сахар стоил дорого, а люди еще не привыкли к его чрезмерному потреблению. Впрочем, кампания свеклосахарных заводов, направленная на повышение потребления сахара на внешних рынках, стала гораздо успешнее после принятия Брюссельской конвенции (1902), когда производители смогли убедить свои правительства снизить налоги на их продукцию^33. Впоследствии представителей бизнеса заставили прекратить демпинг, и они попытались направить свой сахар на внутренние рынки.

Производители свекловичного сахара в Германии и Франции были уверены, что людей можно научить любить сахар. Не случайно в год подписания Брюссельской конвенции Альфред Штайницер опубликовал книгу «Важность сахара как источника энергии для туризма, спорта и военной службы» (Die Bedeutung des Zuckers als Kraftstoff für Touristik, Sport und Militärdienst), издание которой финансировали сахаропромышленники. Печатались плакаты, открытки и бумажные пакеты, раздаваемые в бакалейных лавках со слоганом «Сахар дает силы!». Во Франции сахарная промышленность получила поддержку от ученых, утверждавших, что представители рабочего класса недополучали калорий, из-за чего им не хватало сил на труд. Но большинство французов, в особенности жители села, по-прежнему считали сахар капризом буржуазии. Даже в Париже в 1905 году у каждого четвертого мужчины и каждой пятой женщины сахар еще не стал частью ежедневного рациона. И хотя французские власти, по всей видимости, приняли идею, согласно которой здоровая диета предполагала ежегодное потребление 25 кг сахара на душу населения вместо реальных 14–15 кг, столь высокий уровень не пришелся по душе самим французам. Последующее предложение подслащивать багеты показало, насколько мало было уверенности в том, что страна в целом привыкнет потреблять больше сахара^34. В Германии рабочие начали есть рисовую кашу, пудинги и другую сладкую еду, ставшую доступной в ранние годы XX столетия, но во многих немецких фермерских домах потребление сахара все еще считалось расточительным грехом^35.

Стойка с газированной водой. Бостон, 1913. С начала XIX века такие стойки начали довольно быстро распространяться в США, сделав популярным употребление подслащенных газированных напитков

Именно гарнизонам и полям боя предстояло сыграть решающую роль в повышении потребления сахара. Во французской армии в ежедневный рацион с 1870-х годов вошли кофе и чай с небольшим количеством сахара^36. В Германии в последние годы XIX века целые взводы солдат проходили испытания, призванные выяснить, повышает ли сахар их выносливость – и казалось, что это так. С того времени в рацион военных вошли сахарные пирожные и другие сладости, направленные на повышение их выносливости. В дни Первой мировой войны немецкая армия быстро нарастила покупки сахаросодержащих продуктов, особенно мармелада, чтобы заменить более питательные компоненты, которых становилось все меньше^37.

Американским солдатам, которых отправляли в тропические страны, перешедшие на пороге XX века под власть США, сахар давали очень щедро. Легко усваиваемые калории позволяли им оставаться бодрыми и сохранять силы, особенно если бойцы страдали в тропиках от диареи. Со временем рационы увеличивались: американские солдаты, отправленные в Европу в 1917 году, потребляли четверть фунта (около 110 г) сахара в день, не считая конфет.

Сахар вновь появился в больших количествах в солдатских ранцах в дни Второй мировой войны^38. В рационе японских солдат, по примеру европейских и американских армий, тоже возросла доля сахара, что стало возможным, поскольку японская колониальная экспансия превратила Тайвань в поставщика сахара для Японии. Благодаря национальной кондитерской промышленности японские солдаты, которые часто недоедали, в 1930-е и 1940-е годы получали очень много конфет^39.

Нормы питания и массовое потребление

В то время как пропаганда сахарной промышленности продвигала сахар как необходимый источник энергии, она также получала выгоду от растущих опасений общества по поводу бактерий, вредителей и фальсификации. Эта тревога была обусловлена, с одной стороны, развитием химии и микробиологии, с другой стороны, увеличившимся расстоянием между производителями и покупателями, причем это касалось самых разных товаров – от чая, который собирали в Китае, до молока, производимого в сельской местности для горожан^40. Все лучше осознавалась важность хорошей гигиены, и это содействовало производству упакованной еды, прошедшей промышленную обработку.

Прежде всего это было выгодно английской компании Lipton, производившей чай, и компании Borden, изготавливавшей в США концентрированное молоко. И хотя эти товары быстро распространились во всем городском и промышленном мире, особенно стремительно и повсеместно это произошло в США, и по сей день эта страна продолжает оказывать влияние на нормы мирового продовольственного потребления.

Концентрированное молоко компании Borden – это уместный пример того, как переплелись воедино консервирование продуктов, массовое потребление и повышенный прием сахара. Накануне Гражданской войны в США Гейл Борден начал успешно производить концентрированное молоко в промышленных масштабах, что позволило армии Союза снабжать солдат молоком, которое не прокисало в жарком климате Юга. Изобретение Бордена охотно приняли и на городских рынках, где молоко часто фальсифицировали, из-за чего детская смертность, по известным сообщениям, была выше, чем в любой другой части промышленного мира^41.

Когда США возвысились до статуса мировой державы, концентрированное молоко распространилось по всему свету, и когда к нему добавили сахар и смешали все это в карамельную пасту, получился десерт дульче де лече, очень популярный в Латинской Америке, на Филиппинах и в Испании. Концентрированное молоко стало универсальным ингредиентом и присутствовало в самых разных блюдах, от подслащенного сгущенного молока, изготавливаемого традиционным способом и очень популярного в Индии, до карамельной пасты, которую во многих домах так любят намазывать на хлеб^42.

Подслащивание еды стало обычным явлением в зарождающейся массовой пищевой промышленности, получившей невероятное преимущество – ее сочли достойной доверия и соблюдающей все нормы гигиены в тот период, когда, например, в США мало кто соблюдал эти нормы, а молоко, мед и сладости часто разбавляли ядовитыми веществами. И хотя в конце XIX века в США, как и во многих других странах, в сладости для детей часто добавляли ядовитые красители – анилин, хром, медь и другие металлы, американцы поглощали конфеты в невероятных количествах^43.

Харви Уайли, о котором мы говорили в седьмой главе как о выдающемся эксперте по сахару в США, повел крестовый поход против фальсификации подсластителей и еды в целом. Он был главным творцом «Закона о доброкачественности пищевых продуктов и медицинских препаратов» (Pure Foods and Drugs Act, 1906), за принудительное применение которого отвечало его ведомство, Министерство сельского хозяйства США (USDA). Кроме того, благодаря непрестанным усилиям Уайли, мы сегодня считаем привычным фактом нанесение на продукты и напитки их состава. Покупателям стало важно потреблять сбалансированную и натуральную еду не только для их здоровья – потребление еды, качество которой достойно доверия, подчеркивало их принадлежность к среднему классу. Был и побочный эффект: люди все больше предпочитали еду, прошедшую промышленную обработку, после чего в ней почти не оставалось витаминов и появлялось много углеводов.

Напитки промышленного изготовления и консервы все чаще считались здоровой пищей, в то время как свежие овощи и фрукты, по мнению экспертов, занимавшихся экономикой домашних хозяйств, были бессмысленной роскошью для обычного рабочего американца, а жир и сахар восхвалялись как необычайно эффективные источники сил^44. Несомненно, сахар был самым эффективным передатчиком энергии, о чем уже две тысячи лет знали индийские путешественники, а тысячу лет назад это испытали на себе пациенты в египетских больницах и лазаретах крестоносцев.

В первых американских рекомендациях по правильному питанию, вышедших в 1917 году, говорилось, что здоровая диета на 52 % состоит из углеводов. Благодаря этому высокое потребление сахара находило себе законное оправдание, и даже конфеты считались едой^45. Витамины были открыты и признаны невероятно важными только после 1912 года, даже несмотря на тот давно установленный факт, что овощи и фрукты были незаменимы для сохранения здоровья людей. Безусловно, к низшим классам применялись иные стандарты, отличающиеся от тех, какие предписывал в 1877 году Томас Николс для представителей среднего и высшего классов викторианской Англии.

Рынок дешевых подсластителей был огромен, и теперь промышленность могла их производить. Например, глюкозный сироп, созданный промышленным способом, заменил мелассу в роли «сахара для бедных» – есть ее было уже невозможно, поскольку сахарные заводы извлекали из сока почти всю сахарозу. Тем не менее глюкозный сироп должен был преодолеть скептицизм широкой публики, которая порой сравнивала его с опилками, но он все же победил, поскольку был дешевым, неядовитым, и его можно было производить в почти нескончаемых количествах^46. Франц Маттиссен, племянник Генри Хэвемайера и владелец гигантского рафинадного завода в Чикаго, перевел производство глюкозы на новый уровень, когда в 1897 году основал «Компанию по рафинированию сахара и производству глюкозы» (Glucose Sugar Refining Company). После слияния она стала известна как «Компания по рафинированию продуктов из кукурузы» (Corn Products Refining Company), благодаря которой на рынке появился кукурузный сироп Karo, что сопровождалось массовой рекламной кампанией в 1903 году^47.

В обществе росла осведомленность о том, насколько ядовитой может быть еда, приготовленная без соблюдений норм гигиены, и это привело к тому, что белый сахар стал предпочтительным видом сахара, даже несмотря на недоумение Уайли, выраженное в авторитетной работе «Продукты питания и их фальсификация» (Foods and Their Adulteration, 1917) по поводу столь благосклонного отношения к этому «мертвому белому продукту, ныне вошедшему в моду»48. Но ему не стоило удивляться, поскольку в то время как раз появились представления о бактериях, и сахар-сырец подпадал под все более сильное подозрение. Более того, в 1890-х годах предавался широкой огласке тот факт, что в мешках с сахаром-сырцом, прибывающим в порты США, был найден жук-носорог сахарного тростника. Владельцы рафинадных заводов хватались за любую историю о бактериях и насекомых в сахаре-сырце, чтобы побудить общество перейти на их белый сахар.

Генри Хэвемайер в 1900 году создал новые бренды белого гранулированного сахара – Eagle и Crystal Domino. Двадцать лет спустя его сын Гораций добился того, что отдельные сахарные кубики, завернутые в бумагу, стали подавать в шикарных ресторанах, что позволило характеризовать сахар Domino как высококлассный, обладающий превосходным качеством и произведенный с соблюдением всех санитарных норм^49.

Теперь в маркетинге белый сахар ассоциировался с чистотой, наукой и гигиеной, и эта стратегия имела глобальное влияние. В Индии одна газета в 1920-х годах рекламировала высокоочищенный яванский сахар, произведенный промышленным способом, как чистый, а следовательно, предназначенный для высших каст. И все же, как пришлось признать, «несмотря на распространение образования, консервативная Индия еще не преобразилась до такой степени, чтобы благоразумно принять более качественные и чистые продукты, и предпочитает грубый и вредоносный местный провиант»50.

Пищевая промышленность расцвела по всему земному шару, поскольку теперь она могла производить миллионы стандартных упакованных продуктов гарантированного качества. Продвижение торговых марок шло рука об руку с массовой рекламой, а массовая реклама – с печатным капитализмом, превратившим нации в сообщества, которые делились не только информацией и ценностями, но и «национальными» брендами, такими как Coca-Cola, Domino, Kellogg’s и Karo. Все эти знаменитые фабричные марки стали частью американской национальной идентичности и американского образа жизни, а также культурным экспортом Америки для остального мира.

Помимо того, что эти бренды были популярны и достойны доверия, многие из них также успешно сыграли роль полуфабрикатов, позволяющих сберечь время в домашнем хозяйстве. Эта тенденция началась еще в 1860-х годах, когда пекарский порошок, сочетание рафинированной муки и сахара, появился на рынке как основной ингредиент для домашней выпечки^51. Его легко было использовать в чугунной печи, которая в те годы присутствовала во многих домах, где проживали люди среднего достатка. Когда немногие женщины пекли собственный хлеб, сухая смесь для кекса стала новой и многообещающей нишей для компаний, производивших муку. Благодаря стандартному вкусу, текстуре и надежности рецепта при условии соблюдения инструкции на упаковке, сухая смесь появилась почти в каждом доме в индустриальных обществах^52. Кроме того, сахар сумел пробраться в пудинги быстрого приготовления, такие как Jell-O, к которым требовалось просто добавить воды^53.

Когда США вошли в Первую мировую войну, сахар стал частью широкого круга продуктов: теперь он присутствовал в консервированных овощах, в целом спектре ароматных экстрактов и в концентрированном молоке. Герберт Гувер, в военные годы возглавлявший Управление по контролю качества пищевых продуктов в США, опасался того, что нормирование потребления сахара приведет к революции, поскольку «сахар был своего рода связующим материалом, на котором по большей части держится вся наша кухня»54. Несмотря на мировую нехватку сахара, вызванную войной, карточную систему вводить не стали, и потребление сахара в США, как оказалось, даже возросло^55. Продукты, содержащие сахар, все дешевели, и их было легче продать в рознице, чем «неподслащенную» еду^56. Отчасти так было потому, что сахар сохраняет пищу, тогда как пищевые волокна, благотворно влияющие на здоровье, сокращают срок хранения продуктов, на что указывал Роберт Ластиг. Специалисты по рафинированию сахара знали об этом уже две тысячи лет^57.

Массовая реклама продвигала еду, произведенную промышленным способом, как социально приемлемую, и в эти продукты щедро добавляли инвертный сахар (сахарозу, разложенную на глюкозу и фруктозу), обладавший свойствами мощного консерванта. Более того, сахар был дешевым и позволял производителям подслащенных продуктов получать очень хорошую маржу. Отныне он уже рекламировался не «как таковой», а только в виде многочисленных съедобных продуктов, в которых он содержался. Благодаря множеству своих каналов, сахарная промышленность смогла упорядочить потребление насыщенных сахаром кексов, конфет и напитков, а также кетчупа, кукурузных хлопьев и прочих продуктов. Авторы американских кулинарных книг находили работу в крупных корпорациях, производивших продукты питания. В рецептах, которые приводились в популярных журналах, присутствовали полуфабрикаты массового производства^58. Мультипликация, а позже и телевизионная реклама, склоняли детей к мысли, что есть конфеты и сладости и пить сладкие напитки – это хорошо. Со временем реклама стала еще более изощренно пробуждать влечения, желания и стремление к престижу. А «Кока-Кола», которая путешествовала вместе с американскими солдатами в дни Второй мировой войны, в дальнейшем стала частью присутствия США на всем земном шаре, и заводы безалкогольных напитков появились даже в самых бедных регионах^59.

Борьба с ожирением

Историю того, как сахар проник во все американские продукты и напитки, можно прочесть как экстремальную версию тех событий, которые происходили во всех других частях света. США, как промышленный центр мира, экспортировали свои модели потребления самыми разными путями, и порой довольно неожиданными. Например, в 1899 году японский мигрант Таитиро Моринага вернулся из США, где изучал производство кондитерских изделий, чтобы создать первую в Японии промышленную компанию по изготовлению конфет^60. Эти конфеты стали частью популярных японских кулинарных книг, которые иногда выходили тиражом в сто тысяч экземпляров и больше.

Когда в 1910 году Япония оккупировала Корею, японцы построили кондитерскую фабрику и там. Поставки сахара с Явы и Тайваня, ставшего японской колонией, возрастали, и японское правительство начало пропагандировать сахар как источник дешевых калорий для своих промышленных рабочих, которые стремительно перебирались в города. Сахар, даже в большей мере, чем в Англии конца XIX века, считался движущей силой японского имперского проекта. В 1920-х годах правительство продвигало сахар как продукт для нации, которой требовалось быть сильной^61.

Потреблению сахара содействовала и американизация рекламной культуры. Поскольку продукты, насыщенные сахаром, были частью американского образа жизни, его потребление распространялось по всему миру через американскую киноиндустрию. По иронии судьбы, та же самая киноиндустрия установила новый стандарт стройности тела, что вступало в противоречие с идеей полноценного и качественного питания, благодаря которому немного отступил туберкулез. И если до сих пор худоба ассоциировалась со страданиями от этой смертоносной болезни, то в годы, предшествующие Первой мировой войне, она обрела совершенно новый подтекст^62.

В то же время табачная промышленность сыграла на распространении среди женщин мнения о том, что употребление сладостей способствует полноте, и открыла рынок женских сигарет. Их производители конкурировали с производителями сладостей, утверждая, что сигареты позволяют женщинам похудеть. «Затяжка лучше, чем конфетка!»63 – провозглашала реклама Lucky Strike.

Чрезмерное потребление сахара, и, если брать шире – углеводов, стало вызывать опасения американского среднего класса. Например, на пороге XX столетия «Бостонский журнал кулинарного мастерства» (Boston Cooking School Magazine) предупреждал о том, что «сахар нужен, поскольку согревает и придает сил, но в диетах, принятых во многих семьях и учреждениях, содержится слишком много крахмала и сахара, и слишком мало белка»64. Против роста потребления сахара выступал и влиятельный «Институт идеальных домохозяек» (Good Housekeeping Institute). В 1920-х годах его журнал Good Housekeeping издавался тиражом в миллион копий, а после Второй мировой войны эта цифра взлетела до пяти миллионов. То осторожное отношение, которое в этом ежемесячном издании проявляли к сахару, еще более поразительно на фоне двух известных личностей, связанных с журналом. Первым был Герберт Майрик, популист, пропагандист национального производства сахара и президент издательской компании Phelps, которая специализировалась на выпуске периодики для фермеров. В данном случае он с 1900 по 1911 год был директором компании, учредившей институт, и издателем журнала Good Housekeeping. Вторым был Харви Уайли.

С 1912 по 1930 год Уайли занимал пост директора исследовательского отдела «Института образцовых домохозяек». Журнал предоставил ему крайне влиятельную платформу и сделал его специалистом по продуктам питания для всего среднего класса Америки. Так Уайли предназначил для женщины место хранительницы домашнего очага, позволявшее ей сделать успешным свой брак и порадовать семью вкусными блюдами. Как и Майрик, Уайли был слишком сильно вовлечен в сахарную промышленность США и не мог быть абсолютным противником сахара. В авторитетнейшей «Кулинарной книге идеальной домохозяйки» (Good Housekeeping Cook Book), написанной им в соавторстве с Милдред Мэддокс и впервые опубликованной в 1914 году, слово «сахар» встречается 211 раз. Тем не менее книга сурово предупреждает: «Разновидности сахара, столь щедро добавляемые в десерты, представляют собой продукты питания, но служат лишь для производства тепла и энергии, а также образуют жир. Отложение жировых веществ – вот возмездие для того, кто ест их сверх меры»65. Этот химик и защитник американской сахарной промышленности ни на мгновение не сомневался в том, что сахар продуцировал жир.

Помимо того что сахар был определен как продукт, приводящий к ожирению, связь между сахаром и разрушением зубов была четко установлена в обширном исследовании, которое в 1939 году провел Уэстон Прайс, дантист из Огайо. Его обеспокоило стремительно ухудшавшееся состояние зубов своих пациентов, и в ходе своих путешествий по земному шару он выяснил, что у «примитивных» людей, в число которых входили жители уединенных горных деревушек в Швейцарии, зубы были лучше, чем у «цивилизованных»66. Через год после выхода публикации Прайса обширный кариес стал самой важной причиной, по которой армия США отвергла 40 % из первого миллиона призванных^67.

Сахар и, в особенности, конфеты беспокоили врачей и учителей, причем не только в США, но и в Англии, где сладости уничтожили зубы у нескольких поколений детей^68. Уже в 1930 году детям рекомендовали давать фрукты и орехи вместо конфет. Учителя выступали за то, чтобы сделать науку о питании частью школьного учебного плана, и призывали улучшить качество школьных завтраков. Но также они признавали, что вступают в неравный бой с пищевой промышленностью, которая могла потратить на рекламу миллионы долларов^69.

Сахар «взяли на заметку» в 1930-х годах, но промышленники были готовы противостоять всему, что угрожало их существованию. Когда в 1942 году Министерство сельского хозяйства США рекомендовало правительству не рассматривать нехватку сахара в военное время как опасность для здоровья и указало на то, что другие продукты имели намного более высокую питательную ценность, сахарная отрасль восстала во всеоружии. Ее лобби добилось того, что Конгресс США не стал облагать налогом безалкогольные напитки^70. Более того, производители сахара-сырца и рафинада со всех уголков США собрались под знамена президента «Национальной сахароварной компании» (NSRC) и повели публичное наступление. В 1943 году был основан «Фонд исследования сахара» (Sugar Research Foundation), и хотя он предназначался для связи с общественностью, ему удалось привлечь на пост директора адъюнкт-профессора из Массачусетского технологического института (MIT). Одной из главных задач, стоявших перед ним, было противодействие врачам-диетологам и другим профессионалам, предупреждавшим об опасности сахара^71. Когда в 1947 году постепенно отменили нормирование сахара, вызванное условиями военного времени, «Фонд» был призван отстаивать сахар как часть здорового питания – точно так же за пятьдесят лет до этого французские и немецкие промышленники, производившие свекловичный сахар, пытались продавать его не как деликатес, а как питательный продукт. Вот что в 1947 году писали редакторы журнала «Сахар» (Sugar), глашатая американской сахарной промышленности: «Необходимо принять меры к тому, чтобы исправить „психологию нехватки“, которую за последние пять лет создали в умах потребительской аудитории правительственные агентства и частные институты»72.

Когда в 1950-х годах общество прислушалось к доводам Анселя Киза, утверждавшего, что причиной сердечно-сосудистых заболеваний был холестерин, сахаропромышленники с благодарностью присоединились к победившей стороне и стали наперебой кричать о том, что во всех проблемах с нашим питанием виноваты жиры. «Фонд исследования сахара» профинансировал проект трех гарвардских профессоров, одному из которых, Марку Хегстеду, в последующие десятилетия предстояло играть важную роль в продовольственной политике США. Исследование было опубликовано в 1967 году и заметно отвлекло внимание от угроз, которые таил для здоровья сахар, объявив главной причиной сердечно-сосудистых заболеваний насыщенные жиры^73. Казалось, что эти выводы подтвердились, когда в 1980 году Ансель Киз издал свой главный труд – исследование, проведенное в семи странах. Впрочем, оно было в корне неверным, поскольку нарушало главное правило статистики. Киз слишком сильно желал доказать, что именно жир был основным фактором сердечно-сосудистых заболеваний, и умолчал о том, что за период, охваченный его исследованием, потребление сахара значительно возросло. Научный мейнстрим того времени никак не хотел признавать ни того, что сахар так же является причиной сердечно-сосудистых заболеваний и нарушений обмена веществ, ни того, что между сердечно-сосудистыми заболеваниями, диабетом и ожирением есть четкая связь. Лишь недавно это положение дел удалось исправить. В 2013 году Санджай Басу, Роберт Ластиг и их коллеги благодаря эконометрическому анализу продемонстрировали, что «сахар, по-видимому, уникальным образом коррелирует с широкой распространенностью диабета»74.

Тем временем за период с 1950 по 1980 год количество бутылок безалкогольных напитков, потребляемых на душу населения, возросло в США в 7,5 раз. Торговые автоматы, которые часто ставили в школах на спонсорскую помощь, в изобилии предлагали сладости^75. То, что произошло с солдатами на пороге XX века, теперь происходило с детьми и вредило им. Несомненно, чем моложе люди, привыкающие к высокому потреблению сахара, тем лучше для промышленности, производящей сахар и сладкие напитки.

В 1970-х годах калорийность сахаросодержащих продуктов, потребляемых ежедневно, достигла в США отметки в 500–550 Ккал, как и в Великобритании, но для многих этот уровень составлял 1000–1500 Ккал, а это половина той нормы, которая необходима взрослому человеку. И в то же время потребление молока в США с 1970 по 1997 год сократилось на 22,5 %76. Эти данные уже выглядели угрожающе, когда в 1974 году в редакционной статье журнала The Lancet ожирение было определено как «важнейшее в мире расстройство алиментарного происхождения». Даже в США осознать смысл подобного послания смогли далеко не сразу – ведь внимание политических элит лишь недавно направлялось на то, что стране постоянно грозит голод. Впрочем, немногие понимали, что из-за дешевизны углеводов за спиной голода и недоедания таится ожирение. Пусть у беднейших слоев населения и возросла платежеспособность, это не предоставило им доступ к здоровому питанию, а только к дешевой промышленной еде, производимой большими партиями. Более того, в XX столетии представители рабочей бедноты уже не голодали – за одно поколение они перешли от недоедания к избытку калорий^77.

Руководство по потреблению сахара

Протоколы Особого комитета Сената США по питанию и потребностям людей ярко показывают, как стремительно мог произойти этот переход от голода к ожирению. Комитет под председательством Джорджа Макговерна, учрежденный в 1968 году для рассмотрения проблемы голода в Америке, вскоре счел необходимым перенаправить свое внимание на проблему ожирения, и дискуссии, проходящие в нем, выразились в форме книги «Диетические цели для США» (Dietary Goals for the United States), вышедшей в 1977 году и известной как «Доклад Макговерна». В ней много говорилось о том, что жир является причиной заболеваний сердца и сосудов, и предлагалось значительно увеличить потребление углеводов, чтобы сократить прием насыщенных и мононенасыщенных жиров^78. Главным консультантом стал Марк Хегстед, ученый, который публично назвал Юдкина «угрозой здоровью» и вместе с еще двумя гарвардскими диетологами получил от американской сахарной промышленности грант за исследование, в котором причиной сердечных заболеваний были названы насыщенные жиры. В благодарственном слове Хегстед даже не упомянул представителей сахарной промышленности, что явилось вопиющим нарушением этики (хоть этот факт, вероятно, не был известен особому комитету). Тем не менее, Хегстед не повел себя как покорный лакей у владельцев сахарных заводов. «Доклад Макговерна» предписывал снизить потребление рафинированного и переработанного сахара на 45 % и довести его до 10 % от общей суточной нормы калорий, и этой рекомендации предстояло стать яблоком раздора в последующие десятилетия^79.

При администрации Рейгана борьба с ожирением получила серьезный удар: глюкозно-фруктозному сиропу позволили снизить цены на сахар, а протекционистская «Программа по сахару», действие которой отменили в 1974 году, была вновь возобновлена, чтобы поддержать национальную сахарную промышленность. Из-за этого в ежедневном меню стало появляться все больше углеводов – они словно сорвались с привязи^80. Кроме того, в 1980-х годах это расстроило планы Министерства сельского хозяйства США, и чиновники не смогли разработать новую систему руководящих принципов, так называемую Пищевую пирамиду, сменившую ранние таблицы рекомендованных продуктовых групп: «Основную семерку» (1943) и «Основную четверку» (1956). Это рискованное предприятие возглавила диетолог Луиза Лайт, но она пришла в смятение, увидев, что продукты, которые в итоге вошли в схему, были на радость не диетологам, а продовольственному лобби. Она и ее команда советовали сократить потребление очищенных зерновых и насыщенных жиров и ограничить потребление свободных сахаров (то есть рафинированных или переработанных, в том числе меда и фруктовых соков) долей в 10 % от ежедневной нормы употребления калорий. Но после того как Лайт представила свою схему на рассмотрение министру сельского хозяйства, документ опубликовали только в 1992 году и при этом в той или иной степени исказили. Все случаи, когда встречалось слово «меньше», заменили на слово «умеренно». Но даже эти значительно исправленные рекомендации, представленные отделом маркетинга в виде пирамиды, вызвали в продовольственной промышленности «громы и молнии» столь яростные, что принципам Луизы Лайт едва удалось уцелеть. За их спасение нам стоит благодарить разоблачителей и видных диетологов, таких как Марион Нестле, которая на самом деле относилась к пирамиде без особых восторгов^81.

Тем временем модели потребления развивались в более нездоровом направлении, чем то, какое предписывали рекомендации. Если вкратце, то место, которое, согласно схеме, отводилось молоку и зеленым овощам, заняли сладкие напитки и жареный картофель. Как сказал об этом Юдкин, «хорошую еду вытеснила плохая, менее питательная и основанная на сахаре»82. Попытки остановить эту тенденцию, например доклад «Диета, питание и предотвращение хронических заболеваний» (Diet, Nutrition, and the Prevention of Chronic Diseases), представленный во Всемирной организации здоровья (ВОЗ) в 1990 году, заставили производителей сахара и сладких напитков приготовиться к бою. Доклад ВОЗ рекомендовал ограничить потребление свободных сахаров до 15–20 кг в год, то есть половины того, что потребляли во многих частях света^83.

В 1990-х годах мировая сахарная промышленность сумела стать аккредитованным участником ВОЗ, после чего сведения, поступающие от промышленников, принимались без вопросов, а их рекомендации становились обязательными к исполнению. Но еще опаснее было то, что сахарная промышленность надавила на Конгресс США и на администрацию Джорджа Буша и потребовала прекратить финансирование ВОЗ, если та не устранит из своего доклада, публикация которого была намечена на 2003 год, упоминание о том, что максимальное потребление свободных сахаров должно составлять не более 10 % от ежедневной нормы калорий. Тем не менее, рекомендация в докладе осталась и была подчеркнута опасениями ВОЗ по поводу потребления детьми многих странах очень большого количества сладких напитков^84. И все же разъяренное лобби в 2004 году в США не позволило Всемирной ассамблее здравоохранения, руководящему органу ВОЗ, составленному из государств-членов, открыто одобрить максимум в 10 %. Вместо этого ассамблея довольно туманно рекомендовала «ограничить» долю свободных сахаров. Проигнорировав эту прохладную поддержку со стороны своего руководящего органа, ВОЗ по-прежнему продолжила призывать к сокращению доли свободного сахара в ежедневной норме калорий менее чем 10 %85.

Пищевая пирамида Министерства сельского хозяйства США, разработанная в 1992 году. Возникла в попытке выстроить более сбалансированное питание. Этот проект едва не уничтожили лоббисты пищевой промышленности, не заинтересованные в том, чтобы потребление жиров и сахара снижалось. В то же время, диетологи критически отнеслись к рекомендации, предписывающей высокое потребление углеводов, что отражено в основании пирамиды

Многие из этих свободных сахаров добавляют в напитки, и за последний век линия фронта в войне с ожирением перешла с кухни, где она проходила в дни Уайли, в сферу производства сладких напитков. К концу XX века 56 % рынка подсластителей в США занимал глюкозно-фруктозный сироп, и его очень широко использовали в напитках^86. Поскольку напитки, подслащенные сахаром, не утоляют голод, они не сокращают потребления других калорий и, тем самым, становятся главной причиной ожирения. Дети в этом отношении особенно уязвимы. В 2010 году Всемирная ассамблея здравоохранения единогласно приняла рекомендации, связанные с рекламой сладких напитков, и призвала ограничить объявления, вводящие в заблуждение, а вслед за этим, в 2016 году, рекомендовала ввести на сладкие напитки налог^87.

Впрочем, какими бы принципами не руководствовалась ВОЗ, ее предписания не имеют силы до тех пор, пока их не претворят в жизнь национальные правительства, а они часто этого не делают. Финансовый комитет Сената США еще в 2009 году обсуждал предложение обложить налогом напитки, подслащенные сахаром, и направить полученные средства на софинансирование программы Obamacare, но до зала заседаний Сената проект не дошел. В штате Нью-Йорк не сумели ввести налог в 18 % на недиетические безалкогольные напитки, содержащие менее 70 % сока^88. В те дни, когда Майкл Блумберг занимал пост мэра Нью-Йорка, он попытался ввести налог на сахар, а также предложил Министерству сельского хозяйства США в качестве пробного теста убрать сладкие напитки из Американской программы льготной покупки продуктов (SNAP), некогда известной как «Программа предоставления продовольственных талонов», но ни в том, ни в другом случае ничего не вышло. В дальнейшем Блумберг потратил миллионы долларов на проведение кампании по введению сахарного налога в Чикаго. На этот раз он преуспел, но спустя два месяца налог отменили^89. Как ни цинично это прозвучит, но так случилось потому, что «сахарный» налог слишком эффективно сократил продажи этих напитков – причем не только в Чикаго, но и в других областях США, где применялась такая мера. Например, в Беркли налог на сладкие напитки, введенный в 2014 году, к 2017 году снизил их продажи наполовину. А когда в 2017 году сладкие напитки обложила налогом Филадельфия, их потребление там сократилось на 42 %90. Но нам не стоит удивляться тому, как действуют эти налоги. Как показывает история конца XIX века, внутреннее потребление сахара в Германии и Франции оставалось на относительно низком уровне, поскольку покупателям приходилось платить за демпинг свекловичного сахара за границей.

Конечно, есть довод и против налога на напитки с высоким содержанием сахарозы: такой налог может привести к тому, что на смену этим напиткам придут другие неполезные продукты, а кроме того, этот налог сильнее всего бьет по группам с низким уровнем доходов^91. Но все же удручающий налог – это, наверное, единственная возможность, с помощью которой правительства могут снизить потребление сахара, скажем, в Мексике – стране со средним доходом, где каждый третий взрослый страдает от ожирения и где сердечно-сосудистые заболевания представляют собой главную причину смерти. Эта ситуация – прямое следствие того, что производители безалкогольных напитков, в том числе и Coca-Cola, владеют половиной мексиканских сахарных заводов, а чистой водопроводной воды в стране нет. Дети пьют сладкие напитки на завтрак, а поскольку эти напитки дешевы, их покупают взамен более полезной еды и фруктов^92. В 2013 году Мексика сумела ввести налог в один песо на литр сладких напитков, а семь лет спустя в штате Оахака сделали еще один важный шаг и запретили продавать детям сладкие напитки и нездоровую пищу^93.

В Евросоюзе также рассматривали возможность обложить налогом высококалорийные безалкогольные напитки, и в некоторых странах эту идею даже воплотили в жизнь. Одной из таких стран была Дания, но там это длилось лишь год и три месяца. В июле 2015 года Британская медицинская ассоциация, при поддержке участников движения за «сахарный» налог, в число которых вошли благотворительная организация Action on Sugar и известный повар Джеймс Оливер, надавила на британское правительство, и в 2016 году был введен налог, зависящий от содержания сахара в безалкогольных напитках^94. В 2018 году ту или иную форму «сахарного» налога ввели Великобритания, Португалия, Каталония, шесть местных юрисдикций в США, Чили, Мексика, Франция, Финляндия, Венгрия, Бруней, Таиланд, Объединенные Арабские Эмираты и Саудовская Аравия. Тем временем пищевая промышленность всеми силами препятствует принятию таких мер, и она намного сильнее табачной, поскольку сахар присутствует почти во всех продуктах, прошедших промышленную обработку. Несомненно, колоссальное влияние этой промышленности отчасти в ответе за то, что в Германии отсутствует поддержка «сахарного» налога, несмотря на то, что половина населения страны страдает от излишнего веса, а 20–25 % – от патологического ожирения. Это также может объяснить, почему министры здравоохранения европейских стран в 2015 году согласились к 2020 году снизить потребление свободных сахаров на скромные 10 %. Результаты сотрудничества между правительствами и пищевой промышленностью неизбежно разочаровывают. В Нидерландах правительство и представители пищевой промышленности заключили ряд соглашений, по которым планировалось сократить потребление сахара на крошечную долю в 2 %, и оно все равно превышало отметку в 40 кг в год в расчете на душу населения^95.

Сахарная промышленность за последние 150 лет делала все, что могла, лишь бы отвлечь внимание от здравых диетических рекомендаций, и использовала свою финансовую мощь, чтобы влиять на политиков, представителей медиа и ученых. Тем не менее, всегда находились журналисты и эксперты, бросавшие ей вызов, несмотря на угрозу возмездия. Компания Tate&Lyle активно пыталась очернить Юдкина как специалиста и сместить его на второй план, объявив его книгу «Чистый, белый, смертоносный» «научную фантастику»96. В книге «Пищевая политика» (Food Politics), переизданной в 2007 году, Марион Нестле раскрыла, что в 2002 году, за две недели до выхода в свет первого издания, на сайте Amazon появились три обзора с суровой критикой^97. Длинные руки сахарных промышленников дотянулись еще дальше. Швейцарский журналист Аль Имфельд, занимавший пост директора исследовательского центра, финансируемого сетью супермаркетов Migros, был уволен после того, как пригласил Юдкина прочесть лекцию. Впрочем, заставить Имфельда замолчать было не так-то легко, и он рассказал о пагубном влиянии сахарной промышленности в своей книге «Сахар» (Zucker)98.

Роберт Ластиг и его коллеги снова и снова указывали на то, что медицинским специалистам и диетологам не выиграть битву с ожирением своими силами, поскольку грозный враг – крупные предприниматели – абсолютно превосходит их по «огневой мощи», а его излюбленная тактика – внушать потребителю сомнения в результатах любых научных исследований. В итоге тот факт, что сахар вызывает ожирение, кажется менее очевидным, чем сто пятьдесят лет тому назад, в то время, когда в Англии жил гробовых дел мастер Уильям Бантинг, слуга королевских особ. Сахар всегда был роскошью, а с точки зрения питательной ценности – необязательной добавкой. Мысль о том, что сахар нужен нам как источник энергии, – идею, над которой посмеялся бы в XIX веке любой работник, – теперь продвигают для самой широкой публики. Ради этого создают рекламу, добавляют сахар в рацион солдат и, что самое бесстыдное, ставят в школах торговые автоматы. В наши дни лоббистские группировки, словно ржавчина, мешают правительствам исполнять их главную обязанность – оберегать здоровье и безопасность их граждан.

Производители напитков и сахара утверждают, что профилактика ожирения – это личное дело потребителей, а чтобы подчеркнуть этот момент, в рекламе их брендов используются образы людей, играющих в спортивные игры и занимающихся тренировками. В 2015 году газета New York Times сообщала, что компания Coca-Cola спонсировала исследования, установившие, что главной причиной ожирения является не сахар, а нехватка физических упражнений^99. Маркетинговая стратегия рекламирования напитков как части определенного образа жизни, тесно связанного со спортом и фитнесом, заимствована у табачной промышленности, а может быть, и наоборот^100. Впрочем, есть и луч надежды: в отличие от тех, кто делает табак, производители напитков могут прибегнуть к альтернативе – подсластителям, не содержащим сахарозы, хотя их благотворное влияние на борьбу с ожирением все еще весьма сомнительно^101.

Корпоративный бизнес и подсластители

Те, кто занимается переработкой сахарной свеклы, сахарного тростника и крахмала, всегда преследовали свои собственные интересы и часто конкурировали друг с другом. Тем не менее, когда их бизнес в опасности, они склонны объединяться, откуда бы ни исходила угроза, будь то национальные или международные организации, такие как ВОЗ. Кроме того, у них есть общий враг – это влиятельные производители безалкогольных напитков. Они, в свою очередь, если это не мешает их планам, наносят ущерб братьям Фанхуль и без каких-либо терзаний игнорируют сахарозные подсластители. Они же, как показал пример с глюкозно-фруктозным сиропом, вытесняют из бизнеса фермеров, возделывающих сахарную свеклу или сахарный тростник. Забавно, что именно Роберто Гойсуэта, беженец с Кубы и внук испанца, владевшего сахарной мельницей, занял пост исполнительного директора в компании Coca-Cola, перевел ее на глюкозно-фруктозный сироп и одним махом сберег для фирмы 20 % ее издержек на производство^102.

Еще более серьезную проблему, чем глюкозно-фруктозный сироп, представляют собой некалорийные подсластители, и даже странно, что производители свекловичного и тростникового сахара не противились их появлению на рынке всеми правдами и неправдами. Искусственные подсластители открыли новую арену промышленного лоббирования и создали новый язык рекламы. Те, кто их предлагал, неприкрыто стремились донести до покупателей мысль о том, что от сахарозы полнеют, поэтому необходимо покупать ее искусственный заменитель. После такого маркетинга конкурентов производители свекловичного и тростникового сахара немедленно объединили силы и выступили против. Когда в середине 1950-х годов в США появились искусственные подсластители и потребление сахара начало неуклонно снижаться, кубинские фермеры, «Фонд исследований сахара», компания Czarnikow-Rionda и американские рабочие, занятые в сахарной отрасли, создали коалицию, в которую трудно было поверить, и использовали свой значительный лоббистский потенциал в Конгрессе для борьбы с продвижением искусственных подсластителей^103.

Впрочем, это была не первая битва с искусственными подсластителями. На пороге XX века немецкое правительство под влиянием свеклосахарной промышленности уже запрещало продавать на обычном потребительском рынке сахарин. Сахарин, изготавливаемый из каменноугольной смолы, был открыт в 1879 году. Его изобрел немецкий химик Константин Фальберг, родившийся в России и получивший образование в Германии. В дальнейшем он был связан с Университетом Джонса Хопкинса в США. Фальберг запатентовал производственный процесс, вернулся в Германию и вместе с дядей построил завод возле Магдебурга – можно сказать, львиного логова мировых производителей свекловичного сахара. Сахарин, превозносимый на всех углах как чудесное открытие, особенно для больных диабетом, привлек немедленное и широкое внимание прессы. В 1901 году, будучи в пятьсот раз слаще сахарозы, сахарин занял 5 % немецкого сахарного рынка, если говорить о «потенциале подсластителей», чем проявил себя как сильный конкурент свекловичного сахара. Фальберг разбогател. Впрочем, на этом этапе немецкий Рейхстаг, из уважения к производителям свекловичного сахара, принял закон, ограничивший производство сахарина только в медицинских целях. После подписания Брюссельской конвенции, серьезно сократившей объемы сахарной продукции, местные промышленники убедили правительство не снимать запрет с производства сахарина, и правительство снова подчинилось. Сахарин продолжили выпускать лишь на одном-единственном заводе^104.

Примеру Германии последовало большинство европейских стран, с одним заметным исключением – им стала Швейцария, где исследование искусственных подсластителей внесло свой вклад в расцвет химического гиганта Sandoz^105. Швейцарские химики вошли в штат компании Monsanto и создали ряд химических заменителей – таких как ванилин, кумарин и кофеин. Этот химический левиафан, основанный в 1901 году в Сент-Луисе, начинал свою деятельность с производства сахарина для компании Coca-Cola^106. В ранние годы XX столетия во многих сладких напитках в США содержался сахарин, произведенный Monsanto.

Сахарин стал одним из врагов, против которых вел свой крестовый поход Харви Уайли. Он добился того, что компания Coca-Cola отказалась от этого подсластителя и всех разновидностей диетической колы (так продолжалось до 1962 года). Ему казалась отвратительной сама мысль об извлечении подсластителя из угля, как и созданной на его основе «отраве», лишенной какой-либо питательной ценности. В 1911 году Министерство контроля за качеством пищевых продуктов (Department of Food Inspection), которое возглавлял Уайли, пришло к выводу, что добавление сахарина оказывает пагубное влияние и снижает питательность продукции. По иронии судьбы, за несколько лет до этого Уайли уже пытался убедить Теодора Рузвельта в том, что сахарин не может заменить сахар, – но эта попытка произошла именно в тот момент, когда личный врач предписал президенту сахарин для профилактики диабета^107. В дни Первой мировой войны, когда грозила нехватка сахара, казалось, что возникла благоприятная ситуация для более широкого применения сахарина. Тем не менее пищевой добавкой он служил только в США. Лишь после Второй мировой войны его начали все активнее и чаще использовать в низкокалорийных сладких напитках, которые в 1964 году занимали 10 % всего рынка^108.

Неприятное послевкусие сахарина было его «ахиллесовой пятой» в соперничестве с другими искусственными подсластителями. В 1950 году появился цикламат натрия, жидкий подсластитель, продаваемый на рынке под брендом «Сукарил» (Sucaryl). Реклама восхваляла его великолепный вкус, в то же время уверяя, что он «сохранит тонкую талию»109. Помимо прочего, как свидетельствуют эти рекламы, американская общественность в того времени прекрасно понимала, что от сахара нарастает лишний жир. Крупные представители химической промышленности стали производить цикламат натрия большими партиями, и он рекой потек на сборочные линии сладких напитков. Этот бизнес был очень серьезным, поскольку в среднем каждый житель Америки выпивал в неделю от четырех до пяти банок содовой воды. Неудивительно, что «Американская сахарная ассоциация» (American Sugar Association) и «Фонд исследования сахара» начали против цикламата натрия крестовый поход. И хотя не было никаких доказательств его канцерогенности, если только не потреблять его в невероятно огромных количествах, американское Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (Food and Drug Administration; FDA) запретило его в 1969 году – тогда же, когда он был разрешен в нескольких европейских странах. Публичная кампания, направленная против цикламата, сделала свое дело^110.

Теперь, когда цикламат натрия был далеко, производителям сладких напитков пришлось вернуться к сахарину, но этот подсластитель пал жертвой очередного неверно проведенного теста на крысах, которым его скармливали в колоссальных количествах. В 1972 году FDA вычеркнуло сахарин из перечня безопасных добавок, а пять лет спустя на упаковках продуктов с этим подсластителем требовалось ставить знак «Опасно для здоровья!» Борьба продолжалась до 2000 года, когда Конгресс США отменил это постановление^111.

В 1974 году на смену сахарину пришел новый подсластитель с нулевой калорийностью – аспартам. Его путь сопровождался взлетами и падениями, поскольку компания Searle, создатель аспартама, передала в FDA подтасованные результаты испытаний.

Против аспартама повели кампанию диетологи, к которым присоединился Ральф Нейдер, знаменитый политический активист и защитник гражданских прав. Расследование привело к поразительному выводу, погубившему репутацию компании Searle. Оказалось, что она подделывала журналы своей испытательной лаборатории^112. Аспартам был запрещен в 1975 году, но не навсегда. Дональд Рамсфелд, на тот момент бывший и будущий министр обороны, был нанят на пост президента компании Searle. Одна из его задач заключалась в том, чтобы добиться снятия с аспартама запрета на производство. Шанс на это появился, когда Рамсфелд вошел в первую переходную команду Рональда Рейгана и смог договориться о назначении нового директора FDA, который, словно по волшебству, отменил запрет как на потребление аспартама, так и на его применение в продуктах питания^113.

В 1981 году аспартам получил одобрение FDA, но к тому времени срок действия патента уже почти подошел к концу. Впрочем, с этой проблемой разобрались сенаторы, – по слухам, их избирательные кампании получали щедрую финансовую поддержку от семейства Сирл. После продления патента в 1985 году компанию Searle, в конце концов, продали по хорошей цене фирме Monsanto, которая к тому времени превратилась в очень прибыльное химическое предприятие, владельцы которого имели теснейшие связи с конгрессменами^114. Впрочем, несмотря на снятие в 1986 году с аспартама всех ограничений, путь к этому занял столько лет, что само название этого подсластителя уже воспринималось с оттенком некой испорченности. Такое отношение, по всей видимости, было незаслуженным и неоправданным, поскольку эксперты не обнаружили каких-либо рисков, связанных с его потреблением.

Итальянский исследователь Морандо Соффрити и его команда провели новые испытания и уверяли, что аспартам канцерогенен, но Европейское агентство по безопасности продуктов питания сочло тесты в корне неверными и отвергло их результаты, поскольку дозы аспартама, которыми кормили крыс, гораздо больше подходили слонам^115.

После того как от репутации трех искусственных подсластителей остались только мелкие клочки, освободилась дорога для четвертого: им стала сукралоза, продаваемая под брендом «Спленда» (Splenda). «Американская сахарная ассоциация» вознамерилась стремительно сокрушить нового соперника, заклеймив его «хлорированным искусственным подсластителем» – в данном случае хотели сыграть на содержании в сукралозе хлорида. Впрочем, это была полная чушь, поскольку она не имела ничего общего с неприятно пахнущей хлоркой в бассейнах. В 1976 году сукралозу запатентовала в Великобритании компания Tate&Lyle, выстроившая для нее производственную площадку в Алабаме совместно с фармацевтическим гигантом Johnson&Johnson. Это стало прекрасным подспорьем в 1990-х годах, когда фирма Tate&Lyle, сахарный гигант, преобразилась в специалиста по диетическому питанию и начала предлагать «помощь с низкокалорийными решениями». «Спленда» оказалась «дойной коровой» и заняла 60 % американского рынка искусственных подсластителей^116. Правда, ложкой дегтя для компании стало болезненное поражение в суде, где она пыталась обвинить китайские заводы в том, что они воспользовались ее патентом на сукралозу и тем самым нарушили закон. Китайцы одержали победу благодаря свидетельству одного из исследователей, принимавшего участие в создании этого подсластителя, – этим ученым был выдающийся химик Бертрам Фрэзер-Рейд, уроженец Ямайки и потомок африканских рабов^117. Там, где он рос и воспитывался, компанию Tate&Lyle считали угнетателем рабочих, особенно в 1930-х годах. В этом есть своя ирония^118.

Десятилетия борьбы, направленной на то, чтобы ввести некалорийные подсластители на рынок, явно свидетельствуют о том, каким мощным влиянием обладали производители тростникового и свекловичного сахара, а также показывают, насколько безмерными были интересы компаний, вовлеченных в этот бизнес. Производители этих подсластителей много лет пытались найти свой рынок, а когда им это удавалось, они без колебаний вышвыривали с него конкурентов. Так случилось и со стевией, которую, в отличие от всех других подсластителей такого рода, нельзя было забраковать как искусственную. После того, как французские химики в 1931 году выделили стевиозид, минуло еще тридцать девять лет, и только потом этот продукт начал производиться в коммерческих масштабах. В 1970 году его приняла Япония, в которой действовал запрет на искусственные подсластители, и с тех пор он активно применялся в этой стране. А вот в США сложилась иная ситуация: FDA в 1980-х годах агрессивно убирало стевию с рынка. Ходили слухи, что инициатором запрета на этот подсластитель в США стала компания Monsanto, с 1985 года владевшая фирмой NutraSweet. Она делала все, что было в ее силах, стремясь расширить свою долю рынка и воспротивиться растущей популярности стевии. Всю мощь ее воздействия в полной мере ощутила Бразилия, которая, пытаясь справиться с ожирением и диабетом 2-го типа, еще в 1988 году одобрила стевию и в то же время сохранила запрет на искусственные подсластители. Monsanto этого не стерпела и заставила страну допустить в диетические напитки аспартам, цикламат натрия и сахарин^119.

И хотя Всемирная организация здравоохранения дала стевии «зеленый свет» еще в 1990 году и ее даже добавили в низкоуглеводную диету Аткинса, до того, как FDA вынесло благосклонный вердикт и ее приняли в США, оставалось еще восемнадцать лет. В 2010 году примеру американцев последовали Бельгия, Италия и Испания, а через год стевию одобрили на всей территории Евросоюза. И даже несмотря на то, что она имела неприятное послевкусие и стоила намного больше искусственных подсластителей, ее ждал большой успех: она вошла в состав таких напитков, как Coca-Cola, Sprite и Nestea, и на 30 % уменьшила долю сахара, которая в них содержалась. Компания Tereos, французский сахарный гигант, начала продавать производителям еды и напитков в нескольких странах Евросоюза сахаристые продукты, изготовленные на основе стевии^120. Компания Tate&Lyle, приняв вызов, решила создать стевию без неприятного привкуса и начала работу над собственным брендом «Тастева» (Tasteva) – ключевым элементом в переходе фирмы к производству подсластителей, не содержащих сахарозы. Чтобы высвободить капитал для этой цели, в 2007 году она продала пять заводов, производящих глюкозу из крахмалосодержащих продуктов, фирме Syral – «дочке» гиганта Tereos^121. Кроме того, она продала рафинадные заводы, расположенные в США, а в 2010 году – и все свои подразделения, занятые распределением мелассы, тем самым сыграв последний аккорд в своей исторической роли британского сахарного гиганта. Как объяснил Джавед Ахмед, исполнительный директор компании, отказ от торговли мелассой позволил получить капитал, благодаря чему фирма могла и дальше специализироваться в работе с продовольственным сырьем – и в частности, конечно же, с низкокалорийными ингредиентами^122.

Компания Tate&Lyle, идеальное воплощение сахарного капитализма, вновь ощутила ветер перемен и, вероятно, гарантировала себе возможность выжить в предстоящие десятилетия. Сейчас, когда научный мир почти единогласно признает связь высокого потребления сахарозы с диабетом 2-го типа и сердечно-сосудистыми заболеваниями, нам жизненно необходимы искусственные подсластители, чтобы предотвратить неизмеримую трагедию и не рухнуть в бездну, на краю которой мы уже стоим^123. В Индии, колыбели сахара, диабетом больны 77 млн человек; в Китае – 116,4 млн; а на Маврикии, «сахарном острове», от этой болезни страдают 22 % жителей^124. И еще сильнее удручает то, что к этим страшным цифрам мы пришли по прошествии всего лишь полувека после того, как забил тревогу Джон Юдкин, – и через полтора столетия после того, как Уильям Бантинг адресовал широкой публике свое «Письмо о тучности».

Заключение

За сравнительно краткий период белый кристаллический сахар прошел путь от предмета роскоши до совершенно неприметной составляющей нашей повседневной жизни. Мы почти незаметно привыкли к тому, как поразительно сладки наши продукты. Это сверхизобилие не просто привело к мировому кризису в здравоохранении, но и переплелось с историей об истощении окружающей среды, о расизме и о жестоком неравенстве, проявленном во всем мире. Таким стал итог семисот лет мирового капитализма, восходящего к тем временам, когда в Египте властвовали мамлюки, в Венеции процветал знаменитый аристократический род Корнаро, а по миру странствовали отважные путешественники, подобные Ибн Баттуте и Марко Поло, – но поиск его истоков уведет нас еще дальше в глубь истории, к поразительному сахарному комплексу в персидском Ахвазе, руины которого так потрясли и смутили офицера британской армии Роберта Миньяна. Это история о безжалостных злодеяниях, о надругательстве над самой природой, о развитии и регрессе, о сопротивлении и протестах, а также о войнах на уничтожение, которые вели между собой сахароделы, – но она же проникнута повествованием о необычайной находчивости, о духе предпринимательства и о неугасающем оптимизме.

Сахарная отрасль стала играть важную роль еще в доиндустриальном мире, а в XIX столетии сахар был тем, чем в XX веке стала нефть: ключевым товаром, обладавшим в мировой торговле невероятной ценностью и предполагавшим труд неисчислимого множества людей. Возможно, в начале XX века от 6 до 8 % от всех домовладений мира получали часть своего дохода благодаря производству сахара, а его изготовление, рафинирование и последующая продажа все чаще оказывались сосредоточенными в руках безмерно могущественных конгломератов. «Сахарный трест» Генри Хэвемайера входил в число двенадцати компаний, определявших индекс Доу – Джонса. Европейская свеклосахарная промышленность помогла определить облик предшественницы Единой сельскохозяйственной политики Европейского союза, которая, в свою очередь, погубила сахарные экономики многих развивающихся стран и позволила вырасти другим, избирая их по собственному выбору. На протяжении своей истории сахарная промышленность не раз заставляла рабочих и покупателей приспосабливаться к новым условиям, что иногда было легко, а временами – очень трудно, и часто получала огромные прибыли, затапливая и богатые государства, и страны со средним доходом целыми реками калорийной пищи. Столь влиятельная индустрия вряд ли смирится с попытками ее ограничить и будет непрестанно расширяться, создавая все новые фронтиры для производства этанола, что повлечет еще более серьезные угрозы для окружающей среды.

Сахарная промышленность двулика, как и сам капитализм: с одной стороны, она способствует новшествам и стремится к прогрессу, но с другой – до тех пор, пока ее бизнес процветает, она равнодушна к тому, как отразится ее деятельность на обществе и экологии. И хотя промышленники не лукавят, говоря, что умеренное потребление их продукта не вредит здоровью и что сахар, в отличие от никотина, не вызывает привыкания, здесь есть один нюанс: сахарная отрасль – как и вся пищевая промышленность, важную часть которой она составляет, – заинтересована в том, чтобы добавлять в еду как можно больше сахара, и совершенно не способна умерить аппетиты. Она увеличивает свою прибыль до предела, а затраты на здравоохранение и экологию перекладывает на плечи всего общества. Протекционистские тарифы, чрезмерное потребление, умопомрачительные счета за медицинскую страховку и устранение ущерба, нанесенного окружающей среде – за все это платят потребители, к чему их принуждает невероятная мощь сахарных конгломератов.

Впрочем, в этой книге мы не раз говорили о том, что винить в буйстве капитализма одну лишь сахарную промышленность в корне неверно. Как указал в «Империи хлопка» Свен Беккерт, мы склонны игнорировать ту ключевую роль, которую в содействии капиталистам сыграли всё более сильные государства, – а ведь с учетом этой роли капитализм оказывается намного более восприимчивым к переменам, чем мы привыкли считать. В конце концов, правительства полагаются на электорат, который позволяет им удержаться у власти^1. История показала, что сахарный капитализм способен менять курс, когда ему приходится сталкиваться с сопротивлением общества или когда выбор покупателей оказывает давление и на промышленников, и на правительство. В то же время эти отклики неизменно были частичными, и любая перемена к лучшему порождала новые проблемы и противоречия. В течение многих сотен лет истощение почвы вело к созданию новых фронтиров и к уничтожению еще более обширных участков земли. Победа в битве с заболеваниями сахарного тростника, одержанная в конце XIX века, привела к тому, что в годы Великой депрессии тростника выросло слишком много. Возможно, сахарные квоты и системы пошлин помогли богатым странам справиться с возникшими трудностями, но мировой рынок из-за них стал очень неустойчивым и необычайно несправедливым.

В наши дни сахарная промышленность пытается совладать с возросшей осведомленностью покупателей, которые знают об экологии и обществе все больше – но ей нелегко будет поменять бизнес-модель, в которой успех определяется чистым количеством, а следовательно – долей на рынке. Огромные бюджеты, выделяемые на рекламу, могут навести на промышленность такой глянец, что она предстанет «белой и пушистой» даже в глазах самых критичных потребителей – этот феномен носит название «зеленый камуфляж». Покупатели волнуются об экологии и выражают свои опасения – что же, пищевая промышленность покажет им рекламу, где подтвердит, как чутко она заботится об окружающей среде. А если наука объявит, что пищевые волокна важны для здорового питания, промышленники просто добавят их в вашу излюбленную еду и напитки – конечно же, обильно присыпав их сахаром.

И все же, возможно, мы станем свидетелями великого преображения – даже более радикального, чем то, которое произошло в дни Великой депрессии, когда массовые протесты рабочих и революционный подъем привели к появлению экономики развития и созданию сахарных кооперативов. Сегодняшний разворот к экологическому капитализму можно сравнить с общественными инициативами, возникшими на пороге XIX века, когда по всему миру восставали рабы, а покупатели отказывались приобретать «рабский» сахар, утверждая, что его потребление сродни каннибализму, и осуждали его производственную систему как явление, бессмысленное для экономики. Сейчас люди все сильнее противятся корпоративной системе, сложившейся в сахарной отрасли, – той системе, которая, если дать ей волю, уничтожит все на своем пути, и это особенно страшно, когда речь заходит о судьбах коренного населения. Как и двести лет тому назад, сопротивление охватывает весь земной шар – отпор дают и потребители, и те, чьи права попраны непрестанным расширением сахарных фронтиров. А «справедливая торговля» эффективно связывает осведомленность потребителей с движениями за экологическое правосудие, – и, конечно же, с опасениями за здоровье.

Сахар играл настолько важную роль в истории капитализма, что современная сахарная промышленность напоминает гордиев узел. Наряду с неумолимым расширением сахарных фронтиров накапливались серьезные проблемы, связанные с гуманитарной ситуацией, здравоохранением и окружающей средой. Но для того, чтобы преобразить систему, которая развивалась на протяжении семисот минувших лет, а также ограничить потребление сахара во всем мире двадцатью килограммами на человека в год, как того требуют нормы Всемирной организации здравоохранения, и запретить выращивать сахарный тростник лишь ради топлива, необходима колоссальная политическая воля. И есть один забавный, а может быть, даже циничный момент: после того, как государства столь долго и интенсивно вмешивались в производство сахара, большая часть демократически избранных правительств очень неохотно говорит о мерах, способных претворить в жизнь рекомендации ВОЗ. Тем не менее законодательные органы имеют достаточно власти, чтобы совершить перемену такого же масштаба, как отмена работорговли, за которую проголосовал британский парламент в 1807 году. Несомненно, то решение не подарило рубщикам сахарного тростника вожделенный рай – можно даже сказать, что все сложилось совершенно иначе, – но оно стало началом долгой борьбы против рабства и подневольного труда. Каждая новая стадия капитализма повлечет за собой новые разочарования и новые проблемы, которые придется решать. Запрет на добавление в еду и напитки чрезмерного количества сахара будет лишь первой ласточкой в этих давно назревших переменах, но благодаря ему произойдет грандиозное улучшение ситуации и в области здравоохранения, и в сфере охраны окружающей среды – а кроме того, покупатели смогут сохранить свои деньги. А еще нам отчаянно необходимо преобразить законодательство – и только так мы сможем разрубить тот гордиев узел чрезмерного производства, чрезмерной эксплуатации и чрезмерного потребления, в который сейчас завязан весь сахарный мир.

Примечания

Вступление

1 Stanley L.Engerman, «Contract Labor, Sugar, and Technology in the Nineteenth Century,» Journal of Economic History 43, no. 3 (1983): 651.

2 Patrick Karl O’Brien, «Colonies in a Globalizing Economy, 1815–1948,» in Globalization and Global History, ed. Barry K.Gills and William R.Thompson (Hoboken, NJ: Taylor and Francis, 2012), 237–238.

3 Sidney W.Mintz, Sweetness and Power: The Place of Sugar in Modern History (Harmondsworth, England: Penguin, 1986), 158.

4 В исторической перспективе капитализм рассмотрен, к примеру, в статье: Jürgen Kocka, «Durch die Brille der Kritik: Wie man Kapitalismusgeschichte auch Schreiben Kann,» Journal of Modern European History 15, no. 4 (2017): 480–488.

5 Aseem Malhotra, Grant Schofield, and Robert H.Lustig, «The Science against Sugar, Alone, Is Insufficient in Tackling the Obesity and Type 2 Diabetes Crises – We Must Also Overcome Opposition from Vested Interests,» Journal of the Australasian College of Nutritional and Environmental Medicine 38, no. 1 (2019): a39.

6 Одна публикация, охватывающая данные из 165 стран, предсказывает, что к 2030 году 7,7 % населения мира будут страдать от диабета 2-го типа. Praveen Weeratunga et al., «Per Capita Sugar Consumption and Prevalence of Diabetes Mellitus – Global and Regional Associations,» BMC Public Health 14, no. 1 (2014): 1.

7 По вопросу определения термина «буржуазия» см. также: Christof Dejung, David Motadel, and Jürgen Osterhammel, The Global Bourgeoisie: The Rise of the Middle Classes in the Age of Empire (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2020), 8. Беккерт добавляет три экономических критерия, определяющих буржуазию, а именно: источником влияния ее представителей становится капитал, сами они не трудятся ради заработной платы, а кроме того, они не занимаются ручным трудом и нанимают рабочих. Sven Beckert, The Monied Metropolis: New York City and the Consolidation of the American Bourgeoisie, 1850–1896 (Cambridge: Cambridge University Press, 2001), 6–7.

1. Сахарный мир Азии

1 Robert Mignan, Travels in Chaldea, Including a Journey from Bussorah to Bagdad, Hillah, and Babylon, Performed on Foot in 1827 (London: H.Colburn and R.Bentley, 1829), 304.

2 Mignan, Travels in Chaldea, 309; Carl Ritter, Über die geographische Verbreitung des Zuckerrohrs… (Berlin: Druckerei der k. Akademie, 1840), 1.

3 Alexander Burnes, Travels into Bokhara: Being the Account of a Journey from India to Cabool, Tartary and Persia… in the Years 1831, 1832, and 1833, vol. 2 (London: J.Murray, 1834), 453–454.

4 W.Heyd and Furcy Raynaud, Historie du commerce du Levant au moyen age, vol. 2 (Wiesbaden, Germany: Otto Harrassowitz, 1885–1886), 681; Mohamed Ouerfelli, Le sucre: Production, commercialisation et usages dans la Méditerranée médiévale (Leiden: Brill, 2008), 19–21; Ritter, Über die geographische, 67.

5 Tsugitaka Sato, Sugar in the Social Life of Medieval Islam (Leiden: Brill, 2015), 23.

6 Duarte Barbosa, A Description of the Coasts of East Africa and Malabar, in the Beginning of the Sixteenth Century, trans. Henry E.J.Stanley (London: Hakluyt Society, 1866), 14.

7 Ritter, Über die geographische, 20.

8 Richard H.Major, India in the Fifteenth Century: Being a Collection of Narratives of Voyages to India… (London: Hakluyt Society, 1857), 27; Jean-Baptiste Tavernier, Travels in India: Translated from the Original French Edition of 1676…, 2 vols. (London: Macmillan, 1889); см. особенно: 1:275, 386, 391; также 2:264.

9 Ulbe Bosma, The Sugar Plantation in India and Indonesia: Industrial Production, 1770–2010 (Cambridge: Cambridge University Press, 2013), 38–39.

10 Lallanji Gopal, «Sugar-Making in Ancient India,» Journal of the Economic and Social History of the Orient 7, no. 1 (1964): 65.

11 Edmund Oskar von Lippmann, Geschichte des Zuckers: Seit den ältesten Zeiten bis zum Beginn der Rübenzucker-Fabrikation: ein Beitrag zur Kulturgeschichte (Berlin: Springer, 1929), 160–161.

12 Sucheta Mazumdar, Sugar and Society in China: Peasants, Technology, and the World Market (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998), 22, 26–27. Цзи Сянлинь полагает, что искусство изготовления сахара путем кипячения сока могло стать известным в Китае еще до 400 г. н. э. Ji Xianlin, A History of Sugar (Beijing: New Starr Press, 2017), 72, 78–80.

13 Francis Buchanan, A Journey from Madras through the Countries of Mysore, Canara, and Malabar…, vol. 1 (London: Cadell and Davies, 1807), 157–158.

14 Francis Buchanan, A Geographical, Statistical and Historical Description of the District of Dinajpur in the Province of Bengal (Calcutta: Baptist Mission Press, 1833), 301–307.

15 Bosma, The Sugar Plantation, 40.

16 Irfan Habib, Economic History of Medieval India, 1200–1500 (Delhi: Longman, 2011), 127; Ritter, Über die geographische, 32.

17 S.Husam Haider, «A Comparative Study of Pre-Modern and Modern Stone Sugar Mills (Distt. Agra and Mirzapur),» Proceedings of the Indian History Congress 59 (1998): 1018–1019; B.P.Mazumdar, «New Forms of Specialization in Industries of Eastern India in the Turko-Afghan Period», Proceedings of the Indian History Congress 31 (1969): 230.

18 Jan Lucassen, The Story of Work: A New History of Humankind (New Haven, CT: Yale University Press, 2021), 176–177.

19 Scott Levi, «India, Russia and the Eighteenth-Century Transformation of the Central Asian Caravan Trade,» Journal of the Economic and Social History of the Orient 42, no. 4 (1999): 529; R.H.Davies, Report on the Trade and Resources of the Countries on the North-Western Boundary of British India (Lahore: Government Press, 1862), 8–9; Anya King, «Eastern Islamic Rulers and the Trade with Eastern and Inner Asia in the 10th–11th Centuries,» Bulletin of the Asia Institute 25 (2011): 177; Burnes, Travels into Bokhara, 2:429.

20 Duarte Barbosa, The Book of Duarte Barbosa: An Account of the Countries Bordering on the Indian Ocean and their Inhabitants [Mansel L.Dames], vol. 2 (London: Hakluyt Society, 1918), 112, 146; Barbosa, A Description, 60–69, 80; Ralph Fitch, «1583–1591 Ralph Fitch,» in Early Travels in India 1583–1619, ed. William Foster (London: Humphrey Milford, Oxford University Press, 1921), 24; Francois Bernier, Travels in the Mogul Empire A.D. 1656–1668: A Revised and Improved Edition Based upon Irving Brock’s Translation by Archibald Constable (Westminster, England: Archibald Constable, 1891), 283, 428, 437, 441, 442.

21 Слова Йоханнеса де Лата цитируются в источнике: Frederic Solomon Growse, Mathurd: A District Memoir, vol. 1 (North-Western Provinces’ Government Press, 1874), 115.

22 Haripada Chakraborti, «History of Irrigation in Ancient India,» Proceedings of the Indian History Congress 32 (1970): 155; Habib, Economic History, 194–195.

23 Mazumdar, Sugar and Society, 142; Joseph Needham, Christian Daniels, and Nicholas K. Menzies, Science and Civilization in China, vol. 6, Biology and Biological Technology, pt. 3, Agro-Industries: Sugarcane Technology (Cambridge: Cambridge University Press, 2001), 303–306.

24 Lady Fawcett, Charles Fawcett, and Richard Burn, The Travels of the Abbé Carré in India and the Near East, 1672 to 1674, vol. 1 (London: Hakluyt Society, 1947), 178; Barbosa, A Description, 60, 69, 155; John Fryer, A New Account of East-India and Persia… Being Nine Years Travels, Begun 1672 and Finished 1681… (London: Chiswell, 1698), 105; Tomé Pires, Armando Cortesão, and Francisco Rodrigues, The Suma Oriental of Tomé Pires: An Account of the East, from the Red Sea to Japan, Written in Malacca and India in 1512–1515… (London: Hakluyt Society, 1944), 92; Barbosa, The Book, 1:64, 107, 188.

25 Ibn Battúta, Travels in Asia and Africa, 1325–1354 (London: George Routledge and Sons, 1929), 282.

26 Needham, Daniels, and Menzies, Sugar Cane Technology, 185; Billy K.L.So, Prosperity, Region, and Institutions in Maritime China: The South Fukien Sugar Cane Pattern, 946–1368 (Cambridge, MA: Harvard University Asia Center / Harvard University Press, 2000), 71.

27 Françoise Sabban, «Sucre candi et confiseries de Quinsai: L’essor du sucre de canne dans la Chine des Song (Xe – XIIIes.),» Journal d’Agriculture traditionelle et de Botanique appliquée 35, no. 1 (1988): 209; Françoise Sabban, «L’industrie sucrière, le moulin à sucre et les relations sino-portugaises aux XVIe – XVIIу siècles,» Annales. Histoire, Sciences sociales 49 (1994): 836; Mazumdar, Sugar and Society, 29–30; Needham, Daniels, and Menzies, Sugar Cane Technology, 92; So, Prosperity, 65–66; Paul Wheatley, «Geographical Notes on Some Commodities Involved in Sung Maritime Trade,» Journal of the Malayan Branch of the Royal Asiatic Society 32, no. 2 (186) (1959): 87; Ju-Kua Chau, Chau Ju-Kua: His Work on the Chinese and Arab Trade in the 12th and 13th Centuries, Entitled Chu-fan-dii, trans. Friedrich Hirth and W.W.Rockhill (St. Petersburg: Imperial Academy of Sciences, 1911), 49, 53, 61, 67.

28 Джон Дэниелс и Кристиан Дэниелс утверждают, что кипячение багассы – отхода, оставшегося после извлечения из тростника сока, – позволяло сахарозе выйти через клеточные стенки в процессе диффузии. John Daniels and Christian Daniels, «The Origin of the Sugarcane Roller Mill», Technology and Culture 29 (1988): 524n.110. Они ссылаются на рассказ очевидца Экеберга: «A Short Account of Chinese Husbandry,» in Pehr Osbeck, A Voyage to China and the East Indies… and an Account of Chinese Husbandry, by Captain Charles Gustavus Eckeberg, trans. John Reinhold Forster, F.A.S., vol. 2 (London, Benjamin White, 1771), 197. Впрочем, ни Саббан, ни Мазумдар не упоминают о процессе диффузии – вместо этого они говорят о выдавливании сока из прокипяченной багассы. Sabban, «Sucre candi,» 202; Mazumdar, Sugar and Society, 129–130.

29 Sato, Sugar in the Social Life, 49; Marco Polo, The Book of Ser Marco Polo the Venetian concerning the Kingdoms and Marvels of the East…, trans. and ed. Henry Yule and Henry Cordier, 2 vols (London: Murray, 1903), 1:intro., 98; 2:226.

30 Angela Schottenhammer, «Yang Liangyao’s Mission of 785 to the Caliph of Baghdad: Evidence of an Early Sino-Arabic Power Alliance?» Bulletin de l’Ecole française d’Extreme-Orient 101 (2015): 191, 208, 211; Xianlin, A History of Sugar, 127–128.

31 Mazumdar, Sugar and Society, 162–163, Sabban, «L’industrie sucrière,» 843; Needham, Daniels, and Menzies, Sugar Cane Technology, 95–98.

32 Daniels and Daniels, «The Origin,» 528; Mazumdar, Sugar and Society, 152–158. О теории, согласно которой на американском континенте на основе горизонтальной мельницы с тремя валками создали вертикальную, см.: Sabban, «L’industrie sucrière,» 824, 829, 831.

33 Mazumdar, Sugar and Society, 160–161.

34 Chin-Keong Ng, Boundaries and Beyond: China’s Maritime Southeast in Late Imperial Times (Singapore: NUS Press, 2017), 104, 239–240.

35 Darra Goldstein, The Oxford Companion to Sugar and Sweets (Oxford: Oxford University Press, 2015), 372, 467.

36 Данные собраны Нагацуми и приводятся в источнике: George Bryan Souza, «Hinterlands, Commodity Chains, and Circuits in Early Modern Asian History: Sugar in Qing China and Tokugawa Japan,» in Hinterlands and Commodities, ed. Tsukasa Mizushima, George Bryan Souza, and Dennis Owen Flynn (Leiden: Brill, 2015), 34.

37 Ng, Boundaries and Beyond, 227–228.

38 К середине XVII века среди населения китайского Тайваня, составлявшего 21 500 человек, 93 % составляли взрослые мужчины. См.: «Generale missiven van gouverners-generaal en raden aan heren XVII den Verenigde Oostindische Compagnie,» II, Grote Serie 112, 354–355, http://resources.huygens.khaw.nl/voctaiwan. Также в архивах Голландской Ост-Индской компании упоминается, что в производство сахара были вовлечены группы, названные kongsis: VOC, Dagregisters van het Kasteel Zeelandia, Taiwan, July 12, 1655, fol. 669, http://resources.huygens.khaw.nl/voctaiwan.

39 Chin-Keong Ng, Trade and Society: The Amoy Network on the China Coast, 1683–1735 (Singapore: NUS Press, 2015), 104, 134; Mazumdar, Sugar and Society, 300; John Robert Shepherd, Statecraft and Political Economy on the Taiwan Frontier: 1600–1800 (Stanford, CA: Stanford University Press, 1993), 159; Xianlin, A History of Sugar, 376.

40 Robert B.Marks and Chen Chunsheng, «Price Inflation and Its Social, Economic, and Climatic Context in Guangdong Province, 1707–1800,» T’oung Pao 81, fasc. 1/3 (1995): 117; Guanmian Xiu, «Sweetness and Chaozhou: Construction of Tropical Commodity Chains of the Early Modern China Coast, 1560s–1860s» (MA thesis, Chinese University of Hong Kong, 2017), 57–59; Guanmian Xiu, «From the Atlantic to the Manchu: Taiwan Sugar and the Early Modern World, 1630s–1720s,» Journal of World History 33, no. 2 (2022): 295; Xianlin, A History of Sugar, 347, 414.

41 Osbeck, A Voyage to China, 2:297.

42 Mazumdar, Sugar and Society, 173–177. См. также: Yukuo Uyehara, «Ryukyu Islands, Japan,» Economic Geography 9, no. 4 (1933): 400.

43 Yasuzo Horie, «The Encouragement of ‘Kokusan’ () or Native Products in the Tokugawa Period,» Kyoto University Economic Review 16, no. 2 (36) (1941): 45, 47; Souza, «Hinterlands,» 41–42; Laura Mason, Sweets and Candy: A Global History (London: Reaktion Books, 2018), 18; Goldstein, The Oxford Companion, 777.

44 Tansen Sen, «The Formation of Chinese Maritime Networks to Southern Asia, 1200–1450,» Journal of the Economic and Social History of the Orient 49, no. 4 (2006): 426; Craig A. Lockard, «‘The Sea Common to All’: Maritime Frontiers, Port Cities, and Chinese Traders in the Southern Asian Age of Commerce, ca. 1400–1750,» Journal of World History 21, no. 2 (2010): 229–230.

45 Xianlin, A History of Sugar, 261, 263, 274.

46 См.: Guanmian Xu, «The ‘Perfect Map’ of Widow Hiamtse: A Micro-Spatial History of Sugar Plantations in Early Modern Southeast Asia, 1685–1710,» International Review of Social History 67, no. 1 (2021): 97–126.

47 Mazumdar, Sugar and Society, 68; John A. Larkin, Sugar and the Origins of Modern Philippine Society (Berkeley, CA: University of California Press, 1993), 21.

48 Agustin de la Cavada y Méndez de Vigo, Historia geográfica, geológicos y estadísticos de las Islas de Luzon, Visayas, Mindanao y Jolo: Y los que Correspónden a las Islas Batanes, Calamianes, Balabac, Mindoro, Masbate, Ticao y Burias, Situadas al n. so. y s. de Luzon, vol. 2 (Manila, Philippines: Imp. de Ramirez y Giraudier, 1876), vol. 2, 410.

49 Larkin, Sugar and the Origins, 22, 25–26; Nathaniel Bowditch and Mary C.McHale, Early American-Philippine Trade: The Journal of Nathaniel Bowditch in Manila, 1796 (New Haven, CT: Yale University, Southeast Asia Studies / Cellar Book Shop, Detroit, 1962), 31n.14.

50 Lockard, «‘The Sea Common,’» 237.

51 Pierre Poivre, Voyages d’un philosophe ou observations sur les moeurs et les arts des peuples de l’Afrique, de l’Asie et de l’Amerique, 3rd ed. (Paris: Du Pont, 1796), 89.

52 John Crawfurd, Journal of an Embassy from the Governor General of India to the Courts of Siam, vol. 1 (London: S. and R.Bentley, 1828), 474; Ritter, Über die geographische, 40; John White, History of a Voyage to the China Sea (Boston: Wells and Lily, 1823), 251, 260–261.

53 A.D.Blue, «Chinese Emigration and the Deck Passenger Trade,» Journal of the Hong Kong Branch of the Royal Asiatic Society 10 (1970): 80.

54 Jean-Baptiste Pallegoix, Description du royaume Thai ou Siam, vol. 1 (Paris: Mission de Siam, 1854), 80–82.

55 James Carlton Ingram, Economic Change in Thailand since 1850 (Stanford, CA: Stanford University Press, 1955), 4, 123–124; Jacob Baxa and Guntwin Bruhns, Zucker im Leben der Völker: Eine Kulturund Wirtschaftsgeschichte (Berlin: Bartens, 1967), 155.

56 Jean-Paul Morel, «Aux Archives Pusy La Fayette: Les archives personnelles de Pierre Poivre. Mémoire sur la Cochinchine,» no. 25 (April 2020): 8, http://www.pierre-poivre.fr/Arch-pusy-D.pdf; Pierre Poivre, Voyages d’un Philosophe, 90.

57 Bosma, The Sugar Plantation, 47–48.

58 James Low, A Dissertation on the Soil&Agriculture of the British Settlement of Penang, or Prince of Wales Island… Including Province Wellesley on the Malayan Peninsula… (Singapore: Singapore Free Press Office, 1836), 49–58.

59 Jan Hooyman, Verhandeling over den Tegenwoordigen Staat van den Landbouw in de Ommelanden van Batavia (Batavia: Bataviaasch Genootschap der Konsten en Wetenschappen, 1781), 184; P. Levert, Inheemsche Arbeid in de Java-Suikerindustrie (Wageningen, the Netherlands: Veenman, 1934), 55–56.

60 B.Hoetink, «So Bing Kong: Het Eerste Hoofd der Chineezen te Batavia (1619–1636),» Bijgraden tot de Taal-, Landen Volkenhunde van Nederlandsch-Indiё 73, nos. 3–4 (1917): 373–376; Tonio Andrade, «The Rise and Fall of Dutch Taiwan, 1624–1662: Cooperative Colonization and the Statist Model of European Expansion,» Journal of World History 17, no. 4 (2006): 439–440.

61 Andrade, «The Rise and Fall,» 445–447; Hui-Wen Koo, «Weather, Harvests, and Taxes: A Chinese Revolt in Colonial Taiwan,» Journal of Interdisciplinary History 46, no. 1 (2015): 41–42; Xu, «From the Atlantic,» 8, 11.

62 Hooyman, Verhandeling over den Tegenwoordigen Staat, 225, 238–239; Margaret Leidelmeijer, Van Suikermolen tot Grootbedrijf: Technische Vernieuwing in de Java-Suikerindustrie in de Negentiende Eeuw (Amsterdam: NEHA, 1997), 74, 324.

63 J.J.Reesse, De Suikerhandel van Amsterdam: Bijdrage tot de Handelsgeschiedenis des Vaderlands, Hoofdzakelijk uit de Archieven verzameld, vol. 1 (Haarlem: J.L.E. I Kleynenberg, 1908),

64 «Generale missiven van gouverneurs-generaal en raden aan heren XVII der Verenigde Oostindische Compagnie,» III, Grote Serie 125, 645, 743, http://resources.huygens.knaw.nl; Norifumi Daito, «Sugar Trade in the Eighteenth-Century Persian Gulf» (PhD diss., Leiden University, 2017), 23, 37, 68; Nadri, «The Dutch Intra-Asian Trade,» 76–77; James Silk Buckingham, Travels in Assyria, Media, and Persia, Including a Journey from Baghdad by Mount Zagros, to Hamadan, the Ancient Ecbatani… vol. 2 (London: Colburn and Bentley, 1830), 115, 117, 170.

65 Daito, «Sugar Trade,» 44, 47.

66 A.Mesud Kucukkalay and Numan Elibol, «Ottoman Imports in the Eighteenth Century: Smyrna (1771–1772),» Middle Eastern Studies 42, no. 5 (2006): 730; James Justinian Morier, Journey through Persia, Armenia, and Asia Minor, to Constantinople, in 1808 and 1809 (London: Longman, Hurst, 1812), 171–172; Sébastien Lupo «Revolution(s) d’échelles: Le marché levantin et la crise du commerce marseillais au miroir des maisons Roux et de leurs relais à Smyrne (1740–1787)» (PhD diss., Université Aix-Marseille, 2015), 580.

67 Burnes, Travels into Bokhara, 2:436.

68 William Milburn, Oriental Commerce: Containing a Geographical Description of the Principal Places in the East Indies, China, and Japan, with their Produce, Manufactures, and Trade…, vol. 2 (London: Black, Parry, 1813), 307, 547. При расчете экспорта в США, Персию и Аравию в 1805 году я предположил цену в 5 рупий за маунд (37,22 кг). См. также: East-India Sugar: Papers Respecting the Culture and Manufacture of Sugar in British-India^ Also Notices on the Cultivation of Sugar in Other Parts of Asia (London: E.Cox and Son, 1822), app. 4, 4.

69 В зависимости от качества и цены (которая варьировалась от 3,5 до 6,5 рупий за маунд) экспорт сахара из Бомбея и Сурата через западный Индийский океан, должно быть, составлял от 2200 до 4000 тонн, а вдоль побережья западной Индии – от 3100 до 5800 тонн. Milburn, Oriental Commerce, 1:148, 211–212, 223; William Milburn and Thomas Thornton, Oriental Commerce… (London, 1827), 41, 119.

70 На основе цены в 3,5 рупии за маунд. Milburn, Oriental Commerce, 1:155, 221.

71 На основе цены в 5 рупий за маунд. Milburn, Oriental Commerce, 1:217. См. также: Milburn and Thornton, Oriental Commerce, 169.

72 Hosea Ballou Morse, The Chronicles of the East India Company: Trading to China, 1635–1834 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1926), 249–250, 272, 385.

73 Milburn and Thornton, Oriental Commerce, 307, 327, 349, 515.

74 J.W.Davidson, The Island of Formosa: Historical View from 1430 to 1900… (New York: Paragon Book Gallery, 1903), 445, 446, 457.

75 Mazumdar, Sugar and Society, 351, 356–357, 383; Robert Marx, Rural Revolution in South China: Peasants and the Making of History in Haifeng County, 1570–1930 (Madison: University of Wisconsin Press, 1984), 107; Jack F.Williams, Sugar: The Sweetener in Taiwan’s Development, in China’s Island Frontier Studies in the Historical Geography of Taiwan, ed. Ronald G.Knapp (Honolulu: University of Hawaii Press, 1980), 220.

2. Сахар идет на запад

1 Tsugitaka Sato, Sugar in the Social Life of Medieval Islam (Leiden: Brill, 2015), 34–36.

2 Mohamed Ouerfelli, Le Sucre: Production, commercialisation et usages dans la Méditerranée médiévale (Leiden: Brill, 2008), 81.

3 Sato, Sugar in the Social Life, 40–45.

4 Subhi Lahib, Handelsgeschichte Ägyptens im Spätmittelalter (1171–1517) (Wiesbaden, Germany: Franz Steiner Verlag, 1965), 319–320.

5 Eliyahu Ashtor, «Levantine Sugar Industry in the Later Middle Ages: An Example of Technological Decline,» in Technology, Industry and Trade: The Levant versus Europe, 1250–1500, ed. Eliyahu Ashtor and B.Z.Kedar (Hampshire, England: Ashgate, 1992), 240.

6 См., например: Judith Bronstein, Edna J. Stern, and Elizabeth Yehuda, «Franks, Locals and Sugar Cane: A Case Study of Cultural Interaction in the Latin Kingdom of Jerusalem,» Journal of Medieval History 45, no. 3 (2019): 316–330; Judith Bronstein, The Hospitallers and the Holy Land: Financing the Latin East, 1187–1274 (Woodbridge, England: Boydell and Brewer, 2005).

7 Edna J.Stern et al., «Sugar Production in the ‘Akko Plain from the Fatimad to the Early Ottoman Periods,» in The Origins of the Sugar Industry and the Transmission of Ancient Greek and Medieval Arab Science and Technology from the Near East to Europe, ed. K.D.Politis (Athens: National and Kapodistriako University of Athens, 2015), 89–93; Hamdan Taha, «Some Aspects of Sugar Production in Jericho, Jordan Valley,» in A Timeless Vale: Archaeological and Related Essays on the Jordan Valley in Honour of Gerrit van der Kooij on the Occasion of His Sixty-Fifth Birthday, ed. Eva Kaptijn and Lucas Pieter Petit (Leiden: Leiden University Press, 2009), 181, 186–187.

8 Eliyahu Ashtor, Levant Trade in Later Middle Ages (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1983), 17–18.

9 Bethany J.Walker, «Mamluk Investment in Southern Bilad Al-Sham in the Eighth / Fourteenth Century: The Case of Hisban,» Journal of Near Eastern Studies 62, no. 4 (2003): 244; Laparidou Sofia and M.Rosen Arlene, «Intensification of Production in Medieval Islamic Jordan and Its Ecological Impact: Towns of the Anthropocene,» The Holocene 25, no. 10 (2015): 1687–1688.

10 Ashtor, Levant Trade, 52–53.

11 A.T.Luttrell, «The Sugar Industry and its Importance for the Economy of Cyprus during the Frankish Period,» in The Development of the Cypriot Economy: From the Prehistoric Period to the Present Day, ed. Vassos Karageorghis and Demetris Michaelides (Nicosia: Printed by Lithographica, 1996), 168; Ashtor, Levant Trade, 39.

12 Luttrell, «The Sugar Industry,» 166.

13 Ellen Herscher, «Archaeology in Cyprus,» American Journal of Archaeology 102 (1998): 351–352; Marie-Louise von Wartburg, «The Medieval Cane Sugar Industry in Cyprus: results of Recent Excavation,» Antiquaries Journal 63, no. 2 (1983): 304, 309, 312, 313.

14 Darra Goldstein, The Oxford Companion to Sugar and Sweets (Oxford: Oxford University Press, 2015), 767.

15 Stuart J.Borsch, The Black Death in Egypt and England: A Comparative Study (Austin: University of Texas Press, 2010), 24.

16 Labib, Handelsgeschichte, 421.

17 Ashtor, Levant Trade, 102, 131–132.

18 Walker, «Mamluk Investment,» 249; John L.Meloy, «Imperial Strategy and Political Exigency: The Red Sea Spice Trade and the Mamluk Sultanate in the Fifteenth Century,» Journal of The American Oriental Society 123, no. 1 (2003): 5.

19 Nelly Hanna, Artisan Entrepreneurs in Cairo and Early-Modern Capitalism (1600–1800) (New York: Syracuse University Press, 2011), 44.

20 Ronald Findlay and Kevin H.O’Rourke, Power and Plenty: Trade, War, and the World Economy in the Second Millennium (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009), 132.

21 Ibn-al-‘Auwām, Le Livre de l’Agriculture par…, trans. J.J.Clément-Mullet, vol. 1 (Paris: Albert L.Hérold, 1864), 365–367.

22 Ouerfelli, Le sucre, 180, 192–194; Adela Fábregas García, Producción y comercio de azúcar en el Mediterráneo medieval: El ejemplo del reino de Granada (Granada: Editorial Universidad de Granada, 2000), 151–163.

23 Ouerfelli, Le sucre, 25.

24 Stefan R.Epstein, An Island for Itself: Economic Development and Social Change in Late Medieval Sicily (Cambridge: Cambridge University Press, 2003), 210–215; Carmelo Trasselli, Storia dello Zucchero siciliano (Caltanissetta, Italy: S. Sciascia, 1982), 115–174.

25 Mohammed Ouerfelli, «L’impact de la production du sucre sur les campagnes méditerranéennes à la fin du Moyen Âge,» Revue des Mondes musulmans et de la Méditerranée, no. 126 (2012): para. 34.

26 Ashtor, «Levantine Sugar Industry,» 246–257. Аштор объясняет более низкую цену лучшей технологией помола, но это основано на неверной интерпретации сицилийской trapetto как мельницы с тремя валками, когда на самом деле это была бегунковая мельница.

27 Aloys Schulte, Geschichte der Großen Ravensburger Handelsgesellschaft, 1380–1530, 2 vols. (Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1923), 1:17, 21, 31.

28 Schulte, Geschichte der Großen Ravensburger, 2:176–177.

29 Stern et al., «Sugar Production,» 109.

30 Alberto Vieira, «The Sugar Economy of Madeira and the Canaries, 1450–1650,» in Tropical Babylons: Sugar and the Making of the Atlantic World, 1450–1680, ed. Stuart B.Schwartz (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2004), 65.

31 Juan Manuel Bello León and Mariá Del Cristo Gonzáles Marrero, «Los ‘otros extranjeros’ catalanes, flamencos, franceses e ingleses en la sociedad canaria de los siglos XV y XVI,» Revista de Historia Canaria 179 (1997): 11–72; 180 (1998): 16, 55–64.

32 Ouerfelli, Le sucre, 51–52; Stern et al., «Sugar Production,» 99.

33 Luttrell, «The Sugar Industry,» 166; von Wartburg, «The Medieval cane Sugar Industry,» 301.

34 Jason W.Moore, «Madeira, Sugar, and the Conquest of Nature in the ‘First’ Sixteenth Century, Part II: From Regional Crisis to Commodity Frontier, 1506–1530,» Review (Fernand Braudel Center) 33, no. 1 (2010): 11–13; Stefan Halikowski Smith, «The Mid-Atlantic Islands: A Theatre of Early Modern Ecocide?» International Review of Social History 55, suppl. 18 (2010): 65–67; Vieira, «The Sugar Economy of Madeira,» 45.

35 María Luisa Frabellas, «La producción de azúcar en Tenerife,» Revista de Historia (Tenerife) 18, no. 100 (1952): 466: Vieira, «The Sugar Economy of Madeira,» 45; Felipe Fernandez-Armesto, The Canary Islands after the Conquest: The Making of a Colonial Society in the Early Sixteenth Century (Oxford: Oxford University Press, 1981), 65, 91, 106.

36 Frabellas, «La producción de azúcar,» 456; J.H.Galloway, The Sugar Cane Industry: An Historical Geography from its Origins to 1914 (Cambridge: Cambridge University Press, 1989), 57.

37 von Wartburg, «The Medieval Cane Sugar Industry,» 314n.22.

38 Ouerfelli, «L’impact,» paras. 14–15, 20, 22, 27; Fernandez-Armesto, The Canary Islands, 97–98.

39 Ouerfelli, Le sucre, 270–271.

40 Vieira, «The Sugar Economy of Madeira,» 75. Об экологических проблемах, которые сопутствовали производству сахара на атлантических островах, см.: Halikowski Smith, «The Mid-Atlantic Islands,» 63–67.

41 Ritter, Über die geographische, 103; M.Akif Erdoğru, «The Servants and Venetian Interest in Ottoman Cyprus in the Late Sixteenth and the Early Seventeenth Centuries,» Quaderni di Studi Arabi 15 (1997): 104–105.

42 Ouerfelli, Le sucre, 23–24; Jacqueline Guiral-Hadziiossif, «La diffusion et la production de la canne à sucre: XIIIe – XIVe siècles,» Anuario de Estudios Medievales / Consejo Superior de Investigaciones Cientificas 24 (1994): 225–226; Sato, Sugar in the Social Life, 38.

43 Ouerfelli, Le sucre, 126–127; Luttrell, «The Sugar Industry,» 167. Есть упоминание о тысячах рабов на королевских сахарных плантациях Кипра, но без дополнительных подтверждений оно не выглядит слишком правдоподобным. Benjamin Arbel, «Slave Trade and Slave Labor in Frankish Cyprus (1191–1571),» in Cyprus, The Franks and Venice, 13th–16th Centuries, ed. Benjamin Arbel (Aldershot, England: Variorum, 2000), 161.

44 Ouerfelli, «L’impact,» para. 8. Сато также отрицает присутствие рабов в сахарной отрасли в Марокко. Sato, Sugar in the Social Life, 39. См. также: David Abulafia, «Sugar in Spain,» European Review 16, no. 2 (2008): 198.

45 Fernandez-Armesto, The Canary Islands, 202.

46 Sidney W.Mintz, Sweetness and Power: The Place of Sugar in Modern History (Harmondsworth, England: Penguin, 1986), 78.

47 Paul D.Buell, «Eurasia, Medicine and Trade: Arabic Medicine in East Asia – How It Came to Be There and How It Was Supported, Including Possible Indian Ocean Connections for the Supply of Medicinals,» in Early Global Interconnectivity across the Indian Ocean World, vol. 2, Exchange of Ideas, Religions, and Technologies, ed. Angela Schottenhammer (London: Palgrave Macmillan, 2019), 270–293.

48 Woodruff D.Smith, Consumption and the Making of Respectability, 1600–1800 (London: Routledge, 2002), 266n.84; Edmund Oskar von Lippmann, Geschichte des Zuckers: Seit den ältesten Zeiten bis zum Beginn der Rübenzucker-Fabrikation: ein Beitrag zur Kulturgeschichte (Berlin: Springer, 1929), 274–275.

49 Ouerfelli, Le sucre, 587; Sato, Sugar in the Social Life, 92–94.

50 Перевод автора. Lippmann, Geschichte des Zuckers, 245–254, 290.

51 Lady Fawcett, Charles Fawcett, and Richard Burn, The Travels of the Abbé Carré in India and the Near East, 1672 to 1674, vol. 1 (London: Hakluyt Society, 1947), 46.

52 Wendy A.Woloson, Refined Tastes: Sugar, Confectionery, and Consumers in Nineteenth-Century America (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2002), 67.

53 John Fryer, A New Account of East-India and Persia… Being Nine Years Travels, Begun 1672 and Finished 1681… (London: Chiswell, 1698), 223.

54 Sucheta Mazumdar, Sugar and Society in China: Peasants, Technology, and the World Market (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998), 41.

55 Lippmann, Geschichte des Zuckers, 224–225; Jean Mazuel, Le sucre en Egypte: étude de géographie historique et economique (Cairo: Sociéte Royale de Géographie d’Égypte, 1937), 11–12; Sato, Sugar in the Social Life, 58, 123–125; Ashtor, «Levantine Sugar Society,» 232.

56 Eddy Stols, «The Expansion of the Sugar Market in Western Europe,» in Tropical Babylons: Sugar and the Making of the Atlantic World, 1450–1680, ed. Stuart B.Schwartz (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2004), 237; John Whenham, «The Gonzagas Visit Venice,» Early Music 21, no. 4 (1993): 542n.75; Edward Muir, «Images of Power: Art and Pageantry in Renaissance Venice,» American Historical Review 84, no. 1 (1979): 45.

57 Sato, Sugar in the Social Life, 29, 166–167; Ouerfelli, Le sucre, 570–571.

58 Приводится по источнику: Philip Lyle, «The Sources and Nature of Statistical Information in Special Fields of Statistics: The Sugar Industry,» Journal of the Royal Statistical Society. Series A (General) 113, no. 4 (1950): 533; Jon Stobart, Sugar and Spice: Grocers and Groceries in Provincial England 1650–1830 (Oxford: Oxford University Press, 2016), 30–31.

59 См., например: Felix Reynard, «Le movement des navires et des marchandises à Port-de-Bouc à la fin du XIVe siécle,» Revue d’Histoire économique et sociale 34, nos. 2–3 (1956): 163.

60 Tobias Kuster, «500 Jahre kolonialer Rohrzucker – 250 Jahre europäischer Rübenzucker,» Vierteljahrschrift für Sozialund Wirtschaftsgeschichte (1998): 485.

61 Приводится по источнику: John Yudkin, Pure, White and Deadly (London: Penguin, 2012), 128–129. Cм. также: Alain Drouard, «Sugar Production and Consumption in France in the Twentieth Century,» in The Rise of Obesity in Europe: A Twentieth Century Food History, ed. Derek J. Oddy, P.J.Atkins, and Virginie Amelien (Farnham, England: Ashgate, 2009), 123n.21.

62 Noël Deerr, The History of Sugar, vol. 1 (London: Chapman and Hall, 1949), 113, 193–200, 235–236.

63 Laura Mason, Sweets and Candy: A Global History (London: Reaktion Books, 2018), 10–11.

64 Например, в Китае изготовление кондитерских изделий началось с появлением тростникового сахара в VII веке. См.: Joseph Needham, Christian Daniels and Nicholas K.Menzies, Science and Civilization in China, vol. 6, Biology and Biological Technology, pt. 3, Agro-Industries: Sugarcane Technology (Cambridge: Cambridge University Press, 2001), 68.

65 G.D.J.Schotel and H.C.Rogge, Het Oud-Hollandsch Huisgesin der Zeventiende Eeuw Beschrewen, 2nd ed. (Leiden: Sijthoff, 1905), 52, 224, 242–243, 270; Yda Schreuder, Amsterdam’s Sephardic Merchants and the Atlantic Sugar Trade in the Seventeenth Century (London: Palgrave Macmillan, 2019), 108.

66 Goldstein, The Oxford Companion, 745–747.

67 См.: Jay Kinsbruner, Petty Capitalism in Spanish America: The Pulperos of Puebla, Mexico City, Caracas, and Buenos Aires (Boulder, CO: Westview Press, 1987), 3, 7; Goldstein, The Oxford Companion, 72.

68 См.: Reiko Hada, «Madame Marie Guimard: Under the Ayudhya Dynasty of the Seventeenth Century,» Journal of the Siam Society 80, no. 1 (1992): 71–74.

69 Lallanji Gopal, «Sugar-Making in Ancient India,» Journal of the Economic and Social History of the Orient 7, no. 1 (1964): 67; R.H.Davies, Report on the Trade and Resources of the Countries on the North-Western Boundary of British India (Lahore: Government Press, 1862), 1:clx, clxi.

70 Daito, «Sugar Trade,» 15, 17.

71 Alexander Burnes, Travels into Bokhara: Being the Account of a Journey from India to Cabool, Tartary and Persia… in the Years 1831, 1832, and 1833, vol. 2 (London: J. Murray, 1834), 2:167, 168, 436; Davies, Report on the Trade, 1:clx, clxi.

72 Ibn Battúta, Travels in Asia and Africa, 1325–1354 (London: George Routledge and Sons, 1929), 57.

73 James P.Grehan, Everyday Life and Consumer Culture in Eighteenth-Century Damascus (Seattle: University of Washington Press, 2016), 116–118; Ju-Kua Chau, Chau Ju-Kua: His Work on the Chinese and Arab Trade in the 12th and 13th Centuries, Entitled Chu-fan-dii, trans. Friedrich Hirth and W.W.Rockhill (St. Petersburg: Imperial Academy of Sciences, 1911), 140.

74 Jacob Baxa and Guntwin Bruhns, Zucker im Leben der Völker: Eine Kulturund Wirtschaftsgeschichte (Berlin: Bartens, 1967), 19.

75 Споры о том, кипятили ли коренные американцы кленовый сироп или нет, не привели к окончательному результату, поскольку отсутствуют релевантные археологические данные, предшествующие присутствию европейцев в Северной Америке. См.: Margaret B.Holman, «The Identification of Late Woodland Maple Sugaring Sites in the Upper Great Lakes,» Midcontinental Journal of Archaeology 9, no. 1 (1984): 66. Мейсон полагает, что вопрос не решен, см.: Carol I.Mason, «Prehistoric Maple Sugaring Sites?» Midcontinental Journal of Archaeology 10, no. 1 (1985). См. также: Matthew M.Thomas, «Historic American Indian Maple Sugar and Syrup Production: Boiling Arches in Michigan and Wisconsin,» Midcontinental Journal of Archaeology 30, no. 2 (2005): 321; John J.Franzen, Terrance J.Martin, and Eric C.Drake, «Sucreries and Ziizbaakdokaanan: Racialization, Indigenous Creolization, and the Archaeology of Maple-Sugar Camps in Northern Michigan,» Historical Archaeology 52, no. 1 (2018): 164–196.

76 Mazumdar, Sugar and Society, 15; Goldstein, The Oxford Companion, 39–40, 419, 529–530.

77 Guanmian Xu, «From the Atlantic to the Manchu: Taiwan Sugar and the Early Modern World, 1630s–1720s,» Journal of World History 33, no. 2 (2022): 293.

78 Общее производство сахара в карибских колониях в 1790 году почти достигло 250 000 тонн, согласно источнику: Deerr, The History of Sugar, 1:239. На 1790 года я оцениваю в 120 миллионов человек численность населения тринадцати стран, определяемых как западноевропейские в источнике: Angus Maddison, The World Economy, A Millennial Perspective (Vol. 1). Historical Statistics (Vol. 2) (Paris: OECD, 2006), https://www.stat.berkeley.edu/~aldous/157/Papers/world_economy.pdf. Население США в то время составляло 4 миллиона человек. Я предполагаю, что Латинская Америка сама могла обеспечить себя сахаром.

79 Kenneth Pomeranz, The Great Divergence: Europe, China, and the Making of the Modern World Economy (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2000), 120–122; George Bryan Souza, «Hinterlands, Commodity Chains, and Circuits in Early Modern Asian History: Sugar in Qing China and Tokugawa Japan,» in Hinterlands and Commodities, ed. Tsukasa Mizushima, George Bryan Souza, and Dennis Owen Flynn (Leiden: Brill, 2015), 31.

80 Deborah Jean Warner, Sweet Stuff: An American History of Sweeteners from Sugar to Sucralose (Washington, DC: Smithsonian Institution Scholarly Press/Rowman and Littlefield, 2011), 32.

81 В 1770 году ежегодное потребление сахара в тринадцати колониях, по всей вероятности, составляло 1,5 кг на душу населения; см.: John J.McCusker, Essays in the Economic History of the Atlantic World (London: Routledge, 2014), 322. Впрочем, США ежегодно импортировали дополнительные одиннадцать литров мелассы в расчете на душу населения, и большая часть этой мелассы шла на ром. См.: John J.McCusker and Russell R.Menard, The Economy of British America, 1607–1789 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1991), 290.

82 Goldstein, The Oxford Companion, 518–519, 528–529.

83 Maud Villeret, Le goût de l’or blanc: Le sucre en france au XVIIIe siècle (Rennes: Presses Universitairs, 2017), 258.

84 Банкетные буквы – традиционная сладость, изготавливаемая из миндаля в форме букв.

85 Steven Blankaart, De Borgerlyke Tafel (Amsterdam: J. ten Hoorn, 1683), 41–42, 102.

86 Villeret, Le goût de l’or blanc, 261.

87 Goldstein, The Oxford Companion, 518–519, 528–529.

88 Об Индии см., например: H.R.Perrott, «The Family Budget of an Indian Raiyat,» Economic Journal 22, no. 87 (1912): 497. О Турции см.: Julius Wolf, Zuckersteuer und Zuckerindustrie in den europäischen Ländern und in der amerikanischen Union von 1882 bis 1885, mit besonderer Rücksichtnahme auf Deutschland und die Steuerreform Daselbst (Tübingen: Mohr Siebeck, 1886), 5. О Персии см.: Encyclopaedia Iranica, s.v. «Sugar,» дата последнего изменения: 20.07.2009, http://www.iranicaonline.org/articles/sugar-cultivation.

89 Ralph A.Austen and Woodruff D.Smith, «Private Tooth Decay as Public Economic Virtue: The Slave Sugar Triangle, Consumerism, and European Industrialization,» Social Science History 14, no. 1 (1990): 99. Ричардсон приводит немного иные цифры, но порядок величины остается одним и тем же, а именно, от 4,6–6,5 фунта в 1710 году до 23,2 фунта в 1770 году. David Richardson, «The Slave Trade, Sugar, and British Economic Growth, 1748–1776,» Journal of Interdisciplinary History 17, no. 4 (1987): 748.

90 Richardson, «The Slave Trade,» 751–752; Stobart, Sugar and Spice, 12, 53.

91 Guillaume Daudin, «Domestic Trade and Market Size in Late-Eighteenth-Century France,» Journal of Economic History 70, no. 3 (2010): 736; Austen and Smith, «Private Tooth Decay,» 101.

92 Louis-Sébastien Mercier, Tableau de Paris…, vol. 1 (Amsterdam, 1783), 227–229; Haim Burstin, Une Révolution à l’Oeuvre: Le Faubourg Saint-Marcel (1789–1794) (Seyssel, France: Champ Vallon, 2005), 332.

93 George Rudé, The Crowd in the French Revolution (Oxford: Oxford University Press, 1960), 96–97, 114–115, 230.

94 Martin Bruegel, «A Bourgeois Good?: Sugar, Norms of Consumption and the Labouring Classes in Nineteenth-Century France,» in Food, Drink and Identity: Cooking, Eating and Drinking in Europe since the Middle Ages, ed. Peter Scholliers (Oxford: Berg, 2001), 106.

95 Hans Jürgen Teuteberg and Günter Wiegelmann, Der Wandel der Nahrungsgewohnheiten unter dem Einfluss der Industrialisierung.

96 Ulrich Pfister, «Great Divergence, Consumer Revolution and the Reorganization of Textile Markets: Evidence from Hamburg’s Import Trade, Eighteenth Century,» Working Paper 266 (London: London School of Economics and Political Science, 2017), 37, 47; Teuteberg and Wiegelmann, Der Wandel der Nahrungsgewohnheiten, 304–305.

97 Klaus Weber, «Deutschland, der atlantische Sklavenhandel und die Plantagenwirtschaft der Neuen Welt,» Journal of Modern European History 7, no. 1 (2009): 60.

98 Erika Rappaport, A Thirst for Empire: How Tea Shaped the Modern World (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017), 49.

3. Война и рабство

1 David Harvey, «The Spatial Fix – Hegel, Von Thunen, and Marx,» Antipode 13, no. 3 (1981): 1–12.

2 Fernando Ortiz, Cuban Counterpoint: Tobacco and Sugar (New York: Vintage Books, 1970), 268.

3 Klaus Weber, «Deutschland, der atlantische Sklavenhandel und die Plantagenwirtschaft der Neuen Welt,» Journal of Modern European History 7, no. 1 (2009): 41–42; Julia Roth, «Sugar and Slaves: The Augsburg Welser as Conquerors of America and Colonial Foundational Myths,» Atlantic Studies 14, no. 4 (2017): 439–441.

4 Genaro Rodríguez Morel, «Esclavitud y vida rural en las plantaciones azucareras de Santo Domingo, siglo XVI,» Genaro Anuario de Estudios Americanos 49 (1992): 6. О внедрении горизонтальной мельницы с двумя валками см. также: Anthony-Stevens Acevedo, «The Machines That Milled the Suger-Canes: The Horizontal Double Roller Mills in the First Sugar Plantations of the Americas» (неопубликованная рукопись, 2013).

5 Ward J.Barrett, The Sugar Hacienda of Marqueses de Valle (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1970), 11.

6 Говоря о цифре в 2000–2500 тонн, я основываюсь на том факте, что в Испанской Америке насчитывалось лишь пятьдесят сахарных заводов с плантациями и как минимум небольшое количество прессов, как установлено в источнике: Lorenzo E.López y Sebastián and Rió Moreno, «Commercio y transporte en la economía del azucar antillano durante el siglo XVI,» no. 49 (1992). О производстве сахара на Эспаньоле в XVI веке, см.: López y Sebastián and Rió Moreno, «Commercio y transporte,» 29–30; Mervin Ratekin, «The Early Sugar Industry in Española,» Hispanic American Historical Review 34, no. 1 (1954): 13.

7 См.: I.A.Wright, «The History of the Cane Sugar Industry in the West Indies V,» Louisiana Planter and Sugar Manufacturer 63. no. 15 (1919). Импорт сахара в Севилью резко сократился в 1580-х годах; см.: Huguette Chaunu and Pierre Chaunu, Séville et l’Atlantique: 1506–1650: Première partie: Partie statistique (Paris: S.E.V.P.E.N., 1956), VI_2, pp. 1004–1005, table 702.

8 Arlindo Manuel Caldeira, «Learning the Ropes in the Tropics: Slavery and the Plantation System on the Island of São Tomé,» African Economic History, no. 39 (2011): 48–49.

9 H.A.Gemery and J.S.Hogendorn, «Comparative Disadvantage: The Case of Sugar Cultivation in West Africa,» Journal of Interdisciplinary History 9, no. 3 (1979): 431, 447–449.

1 °Christopher Ebert, Between Empires: Brazilian Sugar in the Early Atlantic Economy, 1550–1630 (Leiden: Brill, 2008), 22, 152; Eddy Stols, De Spaanse Brabandens of de Handelsbetrekkingen der Zuidelijke Nederlanden met de Iberische wereld 1598–1648 (Brussels: Paleis der Academiën, 1971), 102–103.

11 J.H.Galloway, «Tradition and Innovation in the American Sugar Industry, c. 1500–1800: An Explanation,» Annals of the Association of American Geographers 75, no. 3 (1985): 339. О мощности бразильских мельниц см.: Stuart B.Schwarz (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2004), 165.

12 Kit Sims Taylor, «The Economics of Sugar and Slavery in Northeastern Brazil,» Agricultural History 44, no. 3 (1970): 272.

13 О производительности в расчете на раба, см.: Stuart B. Schwartz, «Introduction,» in Tropical Babylons: Sugar and the Making of the Atlantic World, 1450–1680, ed. Stuart B.Schwarz (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2004), 19. См. также: «Trans-Atlantic Slave Trade – Estimates,» Slave Voyages, дата обращения 20.01.2022, https://www.slavevoyages.org/assessment/estimates; Noël Deerr, The History of Sugar, vol. 1 (London: Chapman and Hall, 1949), 112.

14 Yda Schreuder, Amsterdam’s Sephardic Merchants and the Atlantic Sugar Trade in the Seventeenth Century (London: Palgrave Macmillan, 2019), 52.

15 Kristof Glamann, Dutch-Asiatic Trade: 1620–1740 (The Hague: Nijhoff, 1958), 153.

16 Schreuder, Amsterdam’s Sephardic Merchants, 108.

17 J.J.Reesse, De Suikerhandel van Amsterdam: Bijgrade tot de Handelsgeschiedenis des Vaderlands, Hoofdzakelijk uit de Archieven verzameld, vol. 1 (Haarlem: J.L.E.I Kleynenberg, 1908), 132–133.

18 Markus P.M.Wink, «Freedom and Slavery: The Dutch Republic, the VOC World, and the Debate over the ‘World’s Oldest Trade,’» South African Historical Journal, no. 59 (2007): 23, 30.

19 José Antônio Gonsalves de Mello, G.N.Visser, and B.N.Teensma, Nederlanders in Brazilië (1624–1654): De Invloed van de Hollandse Bezetting op het Leven en de Cultuur in Noord-Brazilië (Zutphen, the Netherlands: Walburg Pers, 2001), 183, 185.

20 Henk den Heijer, «The Dutch West India Company, 1621–1791,» in Riches from Atlantic Commerce: Dutch Transatlantic Trade and Shipping, 1585–1817, ed. Johannes Postma and Victor Enthoven (Leiden: Brill, 2003), 88; приводится по источнику: Hermann Wätjen, Das holländische Kolonialreich in Brasilien: Ein Kapitel aus der Kolonialgeschichte des 17. Jahrhunderts (Gotha, Germany: Justus Perthes, 1921), 316–323.

21 Heijer, «The Dutch West India Company,» 88.

22 «Generale missiven van gouverneurs-generaal en raden aan heren XVII der Verenigde Oostindische Compagnie,» II, Grote Serie 112, pp. 613, 706, 758; III Grote Serie 125, pp. 238, 363, цифровая версия по адресу: http://resources.huygens.knaw.nl/; Guanmian Xu, «From the Atlantic to the Manchu: Taiwan Sugar and the Early Modern World, 1630s–1720s,» Journal of World History 33, no. 2 (2022): 3.

23 Larry Cragg, Englishmen Transplanted: The English Colonization of Barbados, 1627–1660 (Oxford: Oxford University Press, 2007), 19.

24 «Trans-Atlantic Slave Trade – Estimates»; William A.Green, «Supply versus Demand in the Barbarian Sugar Revolution,» Journal of Interdisciplinary History 18, no. 3 (1988): 411; Schreuder, Amsterdam’s Sephardic Merchants, 102–103.

25 Matthew Edel, «The Brazilian Sugar Cycle of the Seventeenth Century and the Rise of West Indian Competition,» Caribbean Studies 9, no. 1 (1969): 30.

26 Green, «Supply versus Demand,» 405; Richard Ligon, A True&Exact History of the Island of Barbados… (London: H.Moseley, 1657), 85–86.

27 Schreuder, Amsterdam’s Sephardic Merchants, 113, 134, 146, 156.

28 Christian J.Koot, Empire at the Periphery: British Colonists, Anglo-Dutch Trade, and the Development of the British Atlantic… (New York: New York University Press, 2011), 187.

29 Herbert I.Bloom, The Economic Activities of the Jews in Amsterdam in the Seventeenth and Eighteenth Centuries (Williamsport, PA: Bayard Press, 1937), 37.

30 Gyorgy Novaky, «On Trade, Production and Relations of Production: The Sugar Refineries of Seventeenth-Century Amsterdam,» Tijdschrift voor Sociale Geschiedenis 23, no. 4 (1997): 476; Jan van de Voort, «De Westindische Plantages van 1720–1795: Financiën en Handel» (Eindhoven, the Netherlands: De Witte, 1973), 26; Schreuder, Amsterdam’s Sephardic Merchants, 230, 234, 239–240, 243–245, 252.

31 David Watts, The West Indies: Patterns of Development, Culture and Environmental Change since 1492 (Cambridge: Cambridge University Press, 1998), 219–223; Galloway, «Tradition and Innovation,» 342.

32 Matthew Parker, The Sugar Barons: Family, Corruption, Empire, and War in the West Indies (New York: Walker, 2012), 143.

33 Cecilia Ann Karch, «The Transformation and Consolidation of the Corporate Plantation Economy in Barbados: 1860–1977» (PhD diss., Rutgers University, 1982), 158.

34 Метод «Рытья ям», по всей видимости, появился около 1670 года, см.: Peter Thompson, «Henry Drax’s Instructions on the Management of a Seventeenth-Century Barbadian Sugar Plantation,» William and Mary Quarterly 66, no. 3 (2009): 579. Менард предполагает, что позднее, в XVII веке, рытье ям заменили копанием траншей. Russell R.Menard, Sweet Negotiations: Sugar, Slavery, and Plantation Agriculture in Early Barbados (Charlottesville: University of Virginia Press, 2014), 71.

35 Justin Roberts, «Working between the Lines: Labor and Agriculture on Two Barbadian Sugar Plantations, 1796–97,» William and Mary Quarterly 63, no. 3 (2006): 580–582, 584; Robert Hermann Schomburgk, The History of Barbados (London: Longman, Brown, Green and Longmans, 1848), 166n.1.

36 Thomas D.Rogers, The Deepest Wounds: A Labor and Environmental History of Sugar in Northeast Brazil (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2010), 32–33. Лигон в своей книге (опубликованной в 1657 году) приводит очень информативный рисунок барбадосской сахарной мельницы, на котором видны пять котлов, мельница и варочное отделение, объединенные в тщательно спланированный завод. Ligon, A True&Exact History, 84–85.

37 Mohamed Ouerfelli, Le sucre: Production, commercialization et usages dans la Méditerranée médiévale (Leiden: Brill, 2008), 270–271.

38 Parker, The Sugar Barons, 46–51.

39 B.W.Higman, «The Sugar Revolution,» Economic History Review 53, no. 2 (2000): 213.

4 °Cм.: Robert Justin, «Surrendering Surinam: The Barbadian Diaspora and the Expansion of the English Sugar Frontier, 1650–75,» William and Mary Quarterly 73, no. 2 (2016): 225–226.

41 Schreuder, Amsterdam’s Sephardic Merchants, 181. См. также: Samuel Oppenheim, «An Early Jewish Colony in Western Guiana, 1658–1666, and Its Relation to the Jews in Surinam, Cayenne and Tobago,» Publications of the American Jewish Historical Society, no. 16 (1907): 95–186.

42 Michael-Christian Camus, «Le Général de Poincy, premier capitaliste sucrier des Antilles,» Revue française d’Histoire d’Outre-Mer 84, no. 317 (1997): 122.

43 Mordechai Arbell, «Jewish Settlements in the French Colonies in the Caribbean (Martinique, Guadeloupe, Haiti, Cayenne) and the ‘Black Code,’» in The Jews and the Expansion of Europe to the West, 1450–1800, ed. Paolo Bernardini and Norman Fiering (New York: Berghann Books, 2001), 288–290; Guy Josa, «Les industries du sucre et du rhum à la Martinique (1639–1931)» (PhD diss., Université de Paris, 1931), 12, 33–34.

44 Abdoulaye Ly, «La formation de l’economie sucrière et le développement du marché d’esclaves africains dans les Iles françaises d’Amerique au XVIIe siècle,» Présence Africaine, no. 13 (1957), 20–21, no. 16 (1957), 120n.14, 125.

45 Alex Borucki, David Eltis, and David Wheat, «Atlantic History and the Slave Trade to Spanish America,» American Historical Review 120, no. 2 (2015): 440.

46 Галлоуэй также указывает на другие факторы, например на ухудшение сельскохозяйственных условий, вызванное засухами. J.H.Galloway, «Northeast Brazil 1700–1750: The Agricultural Crisis Re-Examined,» Journal of Historical Geography 1, no. 1 (1975): 21–38.

47 Taylor, «The Economics of Sugar,» 270n.13. См. также: Henry Koster, Travels in Brazil (London: Printed for Longman, Hurst, Rees, Orme, and Brown, 1816), 348–349.

48 Shawn W.Miller, «Fuelwood in Colonial Brazil: The Economic and Social Consequences of Fuel Depletion for the Bahian Recôncavo, 1549–1820,» Forest&Conservation History 38, no. 4 (1994): 183, 186, 189–190; Koster, Travels in Brazil, 346, 358, 360.

49 Несмотря на то что Дирр только предполагает, что две трети порабощенных людей, перевозимых из Африки, направлялись на сахарные плантации, его оценка вполне может оказаться точной. Noël Deerr, The History of Sugar, vol. 2 (London: Chapman and Hall, 1950), 284. См. также: B.W.Higman, Slave Population and Economy in Jamaica, 1807–1834 (Kingston, Jamaica: University of the West Indies Press, 1995), 243–244.

50 Deerr, The History of Sugar, 1:239. О числе рабов, перевезенных из Восточной Африки в Сан-Доминго, см.: David Eltis and David Richardson, Atlas of the Transatlantic Slave Trade (New Haven, CT: Yale University Press, 2015), 248.

51 Roberts, «Working between the Lines,» 569, 579, 581.

52 C.L.R.James, The Black Jacobins: Toussaint l’Ouverture and the San Domingo Revolution (New York: Vintage, 1989), 392.

53 Roberts, «Working between the Lines,» 560–561; Jennifer L. Morgan, Laboring Women: Reproduction and Gender in the New World Slavery (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2004), 147–149; Ligon, A True&Exact History, 48.

54 Mello, Visser, and Teensma, Nederlanders in Brazilië, 142, 148–152.

55 Слова Лаба приводятся по источнику: Judith Ann Carney and Richard Nicholas Rosomoff, In the Shadow of Slavery: Africa’s Botanical Legacy in the Atlantic World (Berkeley: University of California Press, 2011), 110; Dale Tomich, «Une petite Guinée: Provision Ground and Plantation in Martinique, 1830–1848,» in The Slaves Economy: Independent Production by Slaves in the Americas, ed. Ira Berlin and Philip D.Morgan (London: Frank Cass, 1929), 71.

56 Edmund Oskar von Lippmann, Geschichte des Zuckers: Seit den ältesten Zeiten bis zum Beginn der Rübenzucker-Fabrikation: ein Beitrag zur Kulturgeschichte (Berlin: Springer, 1929), 503–504.

57 J.R.Ward, British West Indian Slavery, 1750–1834: The Process of Amelioration (New York: Oxford University Press, 1991), 22–24, 151–155; J.S.Handler and R.S.Corruccini, «Plantation Slave Life in Barbados: A Physical Anthropological Analysis,» Journal of Interdisciplinary History 14, no. 1 (1983): 75, 78.

58 Jean Baptiste Labat, Nouveau voyage aux isles de l’Amerique: Contenant l’histoire naturelle de ces pays, l’origine, les moeurs, la religion&le gouvernement des habitans anciens&modernes, vol. 3 (Paris: Chez Guillaume Cavelier pere, 1742), 356–358.

59 John Gabriel Stedman, Reize in de Binnenlanden van Suriname, 2 vols. (Leiden: A.en J.Honkoop, 1799), 2:200.

60 Jerome S.Handler and Diane Wallman, «Production Activities in the Household Economies of Plantation Slaves: Barbados and Martinique, Mid-1600s to Mid-1800s,» International Journal of Historical Archaeology 18, no. 3 (2014): 449, 450, 454–456, 461; Carney and Rosomoff, In the Shadow, 76–79, 106, 132; Hilary McD. Beckles, «An Economic Life of Their Own: Slaves as a Commodity Producers and Distributors in Barbados,» in The Slaves Economy: Independent Production by Slaves in the Americas, ed. Ira Berlin and Philip D.Morgan (London: Frank Cass, 1991), 32–34.

61 Carney and Rosomoff, In the Shadow, 76–79.

62 Gilberto Freyre, The Mansions and the Shanties (Sobrados у Mucambos): The Making of Modern Brazil (New York: A.A.Knopf, 1968), 186, 189.

63 Handler and Wallman, «Production Activities,» 458–460.

64 Sweeney, «Market Marronage, Fugitive Women and the Internal Marketing System in Jamaica, 1781–1834,» William and Mary Quarterly 76, no. 2 (2019): 201.

65 Robert Robertson, A Detection of the State and Situation of the Present Sugar Planters: Of Barbadoes and the Leward Islands (London: J. Wilford, 1732), 44; Stedman, Reize, 1:142.

66 Ligon, A True&Exact History, 50–51; Vincent Brown, The Reaper’s Garden: Death and Power in the World of Atlantic Slavery (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010), 132–133.

67 William Beckford, Remarks upon the Situation of Negroes in Jamaica: Impartially Made from a Local Experience of Nearly Thirteen Years in That Island… (London: Printed for T. and J.Egerton, 1788), 23.

68 Stedman, Reize, 2:203.

69 Daniel L.Walker, No More, No More: Slavery and Cultural Resistance in Havana and New Orleans (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2004), 14–15.

70 Londa Schiebinger, Plants and Empire: Colonial Bioprospecting in the Atlantic World (Cambridge, MA: Harvard University Press), chap. 3.

71 Robertson, A Detection of the State, 49.

72 Hilary Beckles, Afro-Caribbean Women and Resistance to Slavery in Barbados (London: Karnak House, 1988), 69–70.

73 Caldeira, «Learning the Ropes,» 59; Deerr, The History of Sugar, 2:318.

74 Morgan, Laboring Women, 175.

75 Menard, Sweet Negotiations, 112, 120. О подделке документов см.: Beckles, Afro-Caribbean Women, 63.

76 Jerome S.Handler and Charlotte J.Frisbie, «Aspects of Slave Life in Barbados: Music and Its Cultural Context,» Caribbean Studies 11, no. 4 (1972): 8.

77 См., например: Stuart B.Schwartz, Slaves, Peasants, and Rebels: Reconsidering Brazilian Slavery (Urbana: University of Illinois Press, 1992), chap. 4. См. также: Richard Price, Maroon Societies: Rebel Slave Communities in the Americas (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1979); Vincent Brown, Tacky’s Revolt: The Story of an Atlantic Slave War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2022).

78 Stedman, Reize, 2:13–14.

79 Laurent Dubois, Avengers of the New World: The Story of the Haitian Revolution (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005), 55, 62.

8 °Cм. например: Douglas Hall, In Miserable Slavery: Thomas Thistlewood in Jamaica, 1750–86 (London: Macmillan, 1989).

81 Zachary Macaulay and Margaret Jean Trevelyan Knutsford, Life and Letters of Zachary Macaulay (London: E. Arnold, 1900), 8.

82 См.: Dave Gosse, «The Politics of Morality: The Debate Surrounding the 1807 Abolition of the Slave Trade,» Caribbean Quarterly 56, nos. 1–2 (2010): 127–138; Katherine Paugh, Politics of Reproduction: Race, Medicine, and Fertility in the Age of Abolition (New York: Oxford University Press, 2017), 26, 31–36, 42–43.

83 Alex van Stipriaan, Surinaams Contrast: Roofbouw en Overleven in een Caraïbische Plantagekolonie 1750–1863 (Leiden: KITLV, 1993), 323; Nicole Vanony-Frisch, «Les esclaves de la Guadeloupe à la fin de l’Ancien Régime d’après les sources notariales (1770–1789),» Bulletin de la Société d’Histoire de la Guadeloupe, nos. 63–64 (1985): 52–53; S. D. Smith, Slavery, Family, and Gentry Capitalism in the British Atlantic: The World of the Lascelles, 1648–1834 (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), 284. Кратон и Гринлэнд приводят частоту естественной убыли (смерти минус рождения) в 2 % на 1783 год. Michael J. Craton and Garry Greenland, Searching for the Invisible Man: Slaves and Plantation Life in Jamaica (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1978), 85.

84 Karol K.Weaver, «‘She Crushed the Child’s Fragile Skull’: Disease, Infanticide, and Enslaved Women in Eighteenth-Century Saint-Domingue,» French Colonial History 5 (2004): 94.

85 Richard B.Sheridan, Doctors and Slaves: A Medical and Demographic History of Slavery in the British West Indies, 1680–1834 (Cambridge: Cambridge University Press, 1985), 238; Ward, British West Indian Slavery, 16.

86 Parker, The Sugar Barons, 208.

87 Selwyn H.H.Carrington, The Sugar Industry and the Abolition of the Slave Trade, 1775–1810 (Gainesville: University Press of Florida, 2002), 73; Bryan Edwards, The History, Civil and Commercial, of the British Colonies in the West Indies.

88 Richard S.Dunn, «The English Sugar Islands and the Founding of South Carolina,» South Carolina Historical Magazine 101, no. 2 (2000): 142–144, 146.

89 О биографии Кристофера Кодрингтона III см.: James C.Brandow, Genealogies of Barbados Families: From Caribbeana and the Journal of the Barbados Museum and Historical Society (Baltimore, MD: Genealogical Publishing, 2001), 222–224.

90 Jean Baptiste Labat and John Eaden, The Memoirs of Pere Labat, 1693–1738 (London: Constable, 1931), 214.

91 Daniel Defoe, The Complete English Tradesman, etc., 2nd ed., vol. 1 (London: Printed for Charles Rivington at the Bible and Crown in St. Paul’s Church-yard, 1727), 316.

92 T.G.Burnard, «‘Prodigious Riches’: The Wealth of Jamaica before the American Revolution,» Economic History Review 54, no. 3 (2001): 508.

93 Smith, Lascelles, 102–118.

94 Parker, The Sugar Barons, 265.

95 Alex van Stipriaan, «Debunking Debts: Image and Reality of a Colonial Crisis: Suriname at the End of the 18th Century,» Itinerario 19, no. 1 (1995): 75; Smith, Lascelles, 106; Bram Hoonhout, Borderless Empire: Dutch Guiana in the Atlantic World (1750–1800) (Athens: University of Georgia Press, 2020), 50, 169.

96 Smith, Lascelles, 104; Hoonhout, Borderless Empire, 170.

97 Klas Rönnbäck, «Governance, Value-Added and Rents in Plantation Slavery-Based Value-Chains,» Slavery and Abolition 42, no. 1 (2021): 133.

98 Smith, Lascelles, 77–78, chap. 6.

99 S.D.Smith, «Gedney Clarke of Salem and Barbados: Transatlantic Super Merchant,» New England Quarterly 76, no. 4 (2003): 540–541.

100 Amy Frost, «The Beckford Era,» in Fonthill Recovered: A Cultural History, ed. Caroline Dakers (London: UCL Press, 2018), 63–64.

101 Richard B.Sheridan, «The Wealth of Jamaica in the Eighteenth Century,» Economic History Review 18, no. 2 (1965): 308–309; Lillian Margery Penson, The Colonial Agents of the British West Indies: A Study in Colonial Administration, Mainly in the Eighteenth Century… (London: F. Cass, 1971), 228; Richard B.Sheridan, Sugar and Slavery (Aylesbury, England: Ginn, 1976), 60. См. также: Andrew J.O’Shaughnessy, «The Formation of a Commercial Lobby: The West India Interest, British Colonial Policy and the American Revolution,» Historical Journal 40, no. 1 (1997): 71–95.

102 Речь о фильме, вышедшем в 2019 году, а не о сиквеле, снятом в 2022-м.

103 Carrington, The Sugar Industry, 70–72.

104 David Richardson, «Slavery and Bristol’s ‘Golden Age,’» Slavery&Abolition 26, no. 1 (2005): 48–49.

105 Madge Dresser, «Squares of Distinction, Webs of Interest: Gentility, Urban Development and the Slave Trade in Bristol c. 1673–1820,» Slavery&Abolition 21, no. 3 (2000): 31–32; David Pope, «The Wealth and Social Aspirations of Liverpool’s Slave Merchants of the Second Half of the Eighteenth Century,» in Liverpool and Transatlantic Slavery, ed. David Richardson, Anthony Tibbles, and Suzanne Schwarz (Liverpool: Liverpool University Press, 2007), 170.

106 Цифра в триста тысяч рабов основана на предполагаемой производительности раба в Вест-Индии, оцененной в пятьсот килограммов сахара, и на реальном импорте из Вест-Индии, составившем примерно 150 000 тонн за первые пять лет XIX века. См.: Selwyn H.H.Carrington, «‘Econocide’ – Myth or Reality? – The Question of West Indian Decline, 1783–1806,» Boletín de Estudios Latinoamericanos y del Caribe, no. 36 (1984): 2; Ward, British West Indian Slavery, 91.

107 Rönnbäck, «Governance,» 144.

108 Эти слова о жернове впоследствии повторяли некоторые историки. Robert Paul Thomas, «The Sugar Colonies of the Old Empire: Profit or Loss for Great Britain?» Economic History Review 21, no. 1 (1968): 37. По словам Коэльо, «Расходы на британские колонии [в Британской Вест-Индии] были вызваны потребителями сахара и плательщиками налогов». Philip R.P.Coelho, «The Profitability of Imperialism: The British Experience in the West Indies 1768–1772,» Explorations in Economic History 10, no. 3 (1973): 278.

109 J.F.Wright, «The Contributions of Overseas Savings to the Funded National Debt of Great Britain, 1750–1815,» Economic History Review 50, no. 4 (1997): 658.

110 Joseph E.Inikori, «Slavery and the Development of Industrial Capitalism in England,» Journal of Interdisciplinary History 17, no. 4 (1987): 778–781, 788–789; Ralph Davis, «English Foreign Trade, 1660–1700,» Economic History Review 7, no. 2 (1954): 291–292.

111 Barbara L.Solow, «Caribbean Slavery and British Growth,» Journal of Development Economics 17, nos. 1–2 (1985): 111.

112 См.: Guillaume Daudin, «Profitability of Slave and Long-Distance Trading in Context: The Case of Eighteen-Century France,» Journal of Economic History 64, no. 1 (2004): 144–171.

113 См., например: Aaron Acemoglu, Simon Johnson, and James Robinson, «The Rise of Europe: Atlantic Trade, Institutional Change, and Economic Growth,» American Economic Review 95, no. 3 (2005): 546–579.

114 См.: Ronald Findlay, «‘The Triangular Trade’ and the Atlantic Economy of the Eighteenth Century: A Simple General-Equilibrium Model,» Essays in International France No. 177, Princeton University, International Finance Section, Department of Economics, 1990; Knick Harley, «Slavery, the British Atlantic Economy, and the Industrial Revolution,» in The Caribbean and the Atlantic World Economy: Circuits of Trade, Money and Knowledge, 1650–1914, ed. Adrian Leonard and David Pretel (London: Palgrave Macmillan, 2015), 173–174.

115 Guillaume Daudin, Commerce et prospérité: La France au XVIII siècle (Paris: Presses de l’Université Paris-Sorbonne, 2005), 367–368. Величина в 9 % основана на предположении о том, что 75 % французского реэкспорта внеевропейских импортируемых товаров приходило с Французских Антильских островов.

116 Эта приблизительная оценка основана на источнике: Klas Rönnbäck, «Sweet Business: Quantifying the Value Added in the British Colonial Sugar Trade in the 18th Century,» Revista de Historia Económica 32, no. 2 (2014): 233. Рённбек получил величины 2,8 % ВВП на 1759 год и 3,1 % ВВП за 1794–1796 годы, но следует вычесть среднюю валовую прибыль плантаторов, поскольку колонии по определению не могли считаться частью Британии при расчете ВВП. Также следует добавить затраты на поддержку гарнизонов и флота, составившие £0,41 млн, как указано в источнике: Thomas, «The Sugar Colonies,» 38. Кроме того, нельзя забывать о работорговле, которая, как оценивает Энгерман, составила 0,54 % ВВП Британии к концу XVIII века. Две трети из этой величины в 0,54 % можно приписать сахару. См.: Stanley L.Engerman, «The Slave Trade and British Capital Formation in the Eighteenth Century: A Comment on the Williams Thesis,» Business History Review 46, no. 4 (1972): 440. Для Франции величина в 3,5 % основана на том, что сахар составлял 39 % стоимости торговли, базирующейся на Французских Антильских островах. См.: Pierre Emile Levasseur, Histoire du Commerce de la France (Paris: Librarie nouvelle de droit et de jurisprudence, 1911), 488; Daudin, Commerce et prosperité, 367–368.

117 Paul M.Bondois, «Le centres sucriers français au XVIII siècle,» Revue d’Histoire économique et sociale 19, no. 1 (1931): 57, 60; Paul M.Bondois, «L’industrie sucrière française au XVIII siècle: La fabrication et le rivalités entre les raffineries,» Revue d’Histoire économique et sociale 19, no. 3 (1931): 338, 346.

118 Maud Villeret, Le gout de l’or blanc: Le sucre en france au XVIIIe siècle (Rennes: Presses Universitairs, 2017), 80.

119 Stipriaan, «Debunking Debts,» 72, 78–79; Van de Voort, «De Westindische Plantages,» 26, 260–261.

120 Van de Voort, «De Westindische Plantages,» 260–261; Reesse, De Suikerhandel van Amsterdam, 1:57–58.

121 C.Sigmond, Sjoerd de Meer, and Jan Willem de Boezeman, Een Zoete Belofte: Suikernijverheid in Dordrecht (17de–19de eeuw) (Dordrecht, The Netherlands: Historische Vereniging Oud-Dordrecht, 2013), 72–190, 192.

122 Pepijn Brandon and Ulbe Bosma, «De Betekinis van de Atlantische Slavernij voor de Nederlandse Economie in de Tweede Helft van de Achttiende Eeuw,» Tijdschrift voor Sociale en Economische Geschiedenis 16, no. 2 (2019): 45, annex x, xii. См. также: Tamira Combrink, «From French Harbours to German Rivers: European Distribution of Sugar by the Dutch in the Eighteenth Century,» in La diffusion des produits ultra-marins en Europe (XVIe – XVIIIe siècles), ed. Maud Villeret and Marguerite Martin (Rennes: Presses Universitaires de Rennes, 2018).

123 Van de Voort, «De Westindische Plantages,» 260–261; Pepijn Brandon and Ulbe Bosma, «Slavery and the Dutch Economy, 1750–1800,» Slavery&Abolition 42, no. 1 (2021): 63.

124 Astrid Petersson, Zuckersiedergewerbe and Zuckerhandel in Hamburg im Zeitraum von 1814 bis 1834: Entwicklung und Struktur Zweier wichtiger Hamburger Wirtschaftszweige des vorindustriellen Zeitalters (Stuttgart: F. Steiner, 1998), 53, 56.

125 Tsugitaka Sato, Sugar in the Social Life of Medieval Islam (Leiden: Brill, 2015), 177–178; Sébastien Lupo, «Révolution(s) d’échelles: Le marché levantin et la crise du commerce marseillais au muroir des maisons Roux et de leurs relais à Smyrne (1740–1787)» (PhD diss., Université Aix-Marseille, 2015), 580.

126 Deerr, The History of Sugar, 1:193–203, 235–236, 239–240.

127 Benjamin Lay, All Slave-Keepers that Keep the Innocent in Bondage, Apostates Pretending to Lay Claim to the Pure&Holy Christian Religion… (Philadelphia: Printed by Benjamin Franklin for the author, 1837), 32, 37, 40, 151. См. также: Markus Rediker, The Fearless Benjamin Lay: The Quaker Dwarf Who Became the First Revolutionary Abolitionist (Boston: Beacon Press, 2018).

128 Julie L.Holcomb, Moral Commerce Quakers and the Transatlantic Boycott of the Slave Labor Economy (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2016), 32.

129 Roy L.Butterfield, «The Great Days of Maple Sugar,» New York History 39, no. 2 (1958): 159–160.

130 Holcomb, Moral Commerce, 67–69.

131 См.: Benjamin Rush, «An Account of the Sugar Maple-Tree of the United States, and of the Methods of Obtaining Sugar from It…,» Transactions of the American Philosophical Society 3 (1793): 64–81.

132 Слова Пуавра процитированы в источнике: Benjamin Rush, An Address to the Inhabitants of the British Settlements in America, upon Slave-Keeping (Boston: John Boyles, for John Langdon, 1773), 8. См. также: Pierre Poivre, Voyages d’un philosophe ou observations sur les moeurs et les arts des peuples de l’Afrique, de l’Asie et de l’Amerique, 3rd ed. (Paris: Du Pont, 1796), 90.

133 Rush, An Address, 30.

134 Holcomb, Moral Commerce, 38–40, 67; Seymour Drescher, The Mighty Experiment: Free Labor versus Slavery in British Emancipation (New York: Oxford University Press, 2002), 18, 21, 31.

135 William Fox, An Address to the People of Great Britain on the Propriety of Abstaining from West India Sugar and Rum (London; Philadelphia: D.Lawrence, 1792), 4.

136 Troy Bickham, «Eating the Empire: Intersections of Food, Cookery and Imperialism in Eighteenth-Century Britain,» Past&Present, no. 198 (2008): 82, 86, 89–90.

137 Ortiz, Cuban Counterpoint, 42.

138 Jon Stobart, Sugar and Spice: Grocers and Groceries in Provincial England 1650–1830 (Oxford: Oxford University Press, 2016), 60–62.

139 Слова Уилберфорса приводятся в источнике: Charlotte Sussman, «Women and the Politics of Sugar, 1792,» Representations 48 (1994): 64.

140 Fox, An Address, 11.

141 K.P.Mishra, «Growth of Sugar Culture in Eastern U.P. (1784–1792),» Proceedings of the Indian History Congress 41 (1980): 594, 597–598; N.P.Singh, «Growth of Sugar Culture in Bihar (1793–1913),» Proceedings of the Indian History Congress 45 (1984): 588–589; Shalin Jain, «Colonial Expansion and Commodity Trade in Banares, 1764–1800,» Proceedings of the Indian History Congress 63 (2002): 499; Kumkum Chatterjee, Merchants, Politics and Society in Early Modern India: Bihar, 1733–1820 (Leiden: Brill, 1996), 48–50.

142 Elizabeth Boody Schumpeter, English Overseas Trade Statistics, 1697–1808 (Oxford: Clarendon Press, 1976), table XIII; Ulbe Bosma, The Sugar Plantation in India and Indonesia: Industrial Production, 1770–2010 (Cambridge: Cambridge University Press, 2013), 17, 58.

143 См.: John Prinsep, Structures and Occasional Observations upon the System of British Commerce with the East Indies… (London: J. Debrett, 1792).

144 East India Sugar: Papers Respecting the Culture and Manufacture of Sugar in British India: also Notices of the Cultivation of Sugar in Other Parts of Asia (London: Printed by Order of the Court of Proprietors of the East India Company by E. Cox and Son, Great Queen Street, 1822), app. I, 211.

145 Bosma, The Sugar Plantation, 50–51.

146 Macaulay and Knutsford, Life and Letters of Zachary Macaulay, 21.

147 David Geggus, «Jamaica and the Saint Domingue Slave Revolt, 1791–1793,» The Americas 38, no. 2 (1981): 219.

148 Geggus, «Jamaica,» 222.

149 David Geggus, «The Cost of Pitt’s Caribbean Campaigns, 1793–1798,» Historical Journal 26, no. 3 (1983): 703.

150 Geggus, «The Cost,» 705.

151 Kentish Gazette, 14.11.1794.

152 Carrington, «‘Econocide,’» 25, 44. Цифры выведены на основе данных из источника: Schumpeter, English Overseas Trade Statistics, 1697–1808, table XVIII.

153 David Beck Ryden, «Does Decline Make Sense?: The West Indian Economy and the Abolition of the British Slave Trade,» Journal of Interdisciplinary History 31, no. 3 (2001): 365, 368, 370–371; Carrington, «‘Econocide,’» 35.

154 Deerr, The History of Sugar, 1:59.

155 Bosma, The Sugar Plantation, 46–48, 63.

156 Petersson, Zuckersiedergewerbe, 91, 124–161; Otto-Ernst Krawehl, Hamburgs Schiffsund Warenverkehr mit England und den englischen Kolonien 1814–1860 (Köln: Böhlau, 1977), 323, 325; Richard Roberts, Schroders: Merchants and Bankers (Basingstoke, England: Macmillan, 1992).

4. Наука и пар

1 Plinio Mario Nastari, «The Role of Sugar Cane in Brazil’s History and Economy» (PhD diss., Iowa State University, 1983), 43; Gilberto Freyre, New World in the Tropics: The Culture of Modern Brazil (New York: Alfred A.Knopf, 1959), 72.

2 Alex van Stipriaan, Surinaams Contrast: Roofbouw en Overleven in een Caraïbische Plantagekolonie 1750–1863 (Leiden: KITLV, 1993), 139. По большей части увеличение производительности труда – и прекращение ее снижения в Суринаме и на Барбадосе – произошло после 1790 года, что совпало с внедрением таитянского сахарного тростника. Ward, British West Indian Slavery, 7, 91, 132, 190; David Eltis, Frank D.Lewis, and David Richardson, «Slave Prices, the African Slave Trade, and Productivity in the Caribbean, 1674–1807,» Economic History Review 58, no. 4 (2005): 684–685; Alex van Stipriaan, «The Suriname Rat Race: Labour and Technology on Sugar Plantations, 1750–1900,» New West Indian Guide 63, nos. 1–2 (1989): 96–97, 101–102.

3 См.: Even Beckett, Empire of Cotton: A Global History (New York: Alfred A.Knopf, 2014).

4 Padraic X.Scalan, «Bureaucratic Civilization: Emancipation and the Global British Middle Class,» in The Global Bourgeoisie: The Rise of the Middle Classes in the Age of Empire, ed. Christof Dejung, David Motadel, and Jürgen Osterhammel (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2019), 145.

5 Dorothy Burne Goebel, «The ‘New England Trade’ and the French West Indies, 1763–1774: A Study in Trade Policies,» William and Mary Quarterly 20, no. 3 (1963): 337.

6 Franklin W.Knight, «Origins of Wealth and the Sugar Production in Cuba, 1750–1850,» Hispanic American Historical Review 57, no. 2 (1977): 249.

7 Eltis, Lewis and Richardson, «Slave Prices,» 683–684.

8 См.: William Belgrove, A Treatise upon Husbandry of Planting, etc. (Boston: D.Fowle, 1755).

9 S.D.Smith, Slavery, Family and Gentry Capitalism in the British Atlantic: The World of the Lascelles, 1648–1834 (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), 124–125: Olwyn M.Blouet, «Bryan Edwards, FRS, 1743–1800,» Notes and Records of the Royal Society 54 (2000): 216.

10 Ward, British West Indian Slavery, 208–209.

11 См.: Jerome S.Handler and JoAnn Jacoby, «Slave Medicine and Plant Use in Barbados,» Journal of the Barbados Museum and Historical Society, no. 41 (1993): 74–98.

12 См.: James Grainger, An Essay in the More Common West-India Diseases… (London: T.Becket and P.A.De Hondt, 1764).

13 См.: Susana Maria Ramírez Martin, «El legado de la real expedición filantrópica de la Vacuna (1803–1810): Las Juntas de Vacuna,» Asclepio 56, no. 1 (2004); Richard B.Sheridan, Doctors and Slaves: A Medical and Demographic History of Slavery in the British West Indies, 1680–1834 (Cambridge: Cambridge University Press, 1985), 249–267.

14 W.A.Green, «The Planter Class and British West Indian Sugar Production, before and after Emancipation,» Economic History Review 26, no. 3 (1973): 454; J.H.Galloway, «Tradition and Innovation in the Americas Sugar Industry, c. 1500–1800: An Explanation,» Annals of the Association of American Geographers 75, no. 3 (1985): 334–351; Christopher Ohm Clement, «Settlement Patterning on the British Caribbean Island of Tobago,» Historical Archaeology 31, no. 2 (1997); Michael J.Craton and Garry Greenland, Searching for the Invisible Man: Slaves and Plantation Life in Jamaica (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1978), 15.

15 Green, «The Planter Class,» 449–450.

16 Jerome S.Handler and Diane Wallman, «Production Activities in the Household Economies of Plantation Slaves: Barbados and Martinique, Mid-1600s to Mid-1800s,» International Journal of Historical Archaeology, 18, no. 3 (2014): 450, 461; Judith Ann Carney and Richard Nicholas Rosomoff, In the Shadow of Slavery: Africa’s Botanical Legacy in the Atlantic World (Berkeley: University of Carolina Press, 2011), 131; Dale Tomich, «Une petite Guinée: Provision Ground and Plantation in Martinique, 1830–1848,» in The Slaves Economy: Independent Production by Slaves in the Americas, ed. Ira Berlin and Philip D.Morgan (London: Frank Cass, 1991), 70, 73, 86; Sheridan, Doctors and Slaves, 195, 207, 213.

17 Слова Шарля Мозара приводятся в источнике: James E.McClellan and Vertus SaintLouis, Colonialism and Science: Saint Domingue in the Old Regime (Chicago: University of Chicago Press, 2010), 160.

18 Richard A.Howard, «The St. Vincent Botanic Garden – The Early Years,» Arnoldia 57, no. 4 (1997): 12–14.

19 Edward Brathwaite, The Development of Creole Society in Jamaica 1770–1820 (Oxford: Clarendon Press, 1978), 84.

20 Richard Henry Drayton, Nature’s Government: Science, Imperial Britain, and the «Improvement» of the World (New Haven, CT: Yale University Press, 2000), 94–95.

21 Stipriaan, Surinaams Contrast, 171; Galloway, «Tradition and Innovation,» 341.

22 См., например: Ward J.Barrett, The Sugar Hacienda of Marquess del Valle (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1970), 45–46.

23 Galloway, «Tradition and Innovation,» 341; Stuart John McCook, States of Nature: Science, Agriculture, and Environment in the Spanish Caribbean, 1760–1940 (Austin: University of Texas, 2002), 79–80.

24 Drayton, Nature’s Government, 104, 110.

25 Adrian P.Thomas, «The Establishment of Calcutta Botanic Garden: Plant Transfer, Science and the East India Company, 1786–1806,» Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain&Ireland 16, no. 2 (2006): 171–172.

26 Matthew Parker, The Sugar Barons: Family, Corruption, Empire, and War in the West Indies (New York: Walker, 2012), 271.

27 Seymour Drescher, The Mighty Experiment: Free Labor versus Slavery in British Emancipation (New York: Oxford University Press, 2002), 20.

28 McClellan and Saint-Louis, Colonialism and Science, 226–227.

29 Hans Groot, Van Batavia naar Weltevreden: Het Bataavisch Genootstrap van Kunsten en Wetneschappen, 1778–1867 (Leiden: KILTV, 2009), 52, 101.

30 Groot, Van Batavia, 78–79, 105; McClellan and Saint-Louis, Colonialism and Science, 226.

31 См.: Jan Hooyman, Verhandeling over den Tegenwoordigen Staat van den Landbouw, in de Ommelanden van Batavia (Batavia: Bataviaasch Genootstrap der Konsten en Wetenschappen, 1781), 239.

32 J.J.Tichelaar, «De Exploitatie eener Suikerfabriek, Zestig Jaar Geleden,» Archief voor de Java-Suikerindustrie 33, no. 1 (1925): 265–266; Margaret Leidelmeijer, Van Suikermolen tot Grootbedrijf: Technische Vernieuwing in de Java-Suikerindustrie in de Negentiende Eeuw (Amsterdam: NEHA, 1997), 76–79, 110.

33 David Lambert, White Creole Culture, Politics and Identity during the Age of Abolition (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), 50; Brathwaite, The Development of Creole Society, 83–84; Edward Long, The History of Jamaica; or, General Survey of the Ancient and Modern State of That Island with Reflections on Its Situation, Settlements, Inhabitants, Climate, Products, Commerce, Laws and Government, vol. 1 (London: Lowndes, 1774), 436–437.

34 William Whatley Pierson, «Francisco de Arango y Parreño,» Hispanic American Historical Review 16, no. 4 (1936): 460.

35 Dale Tomich, «The Wealth of Empire: Francisco Arango y Parreño, Political Economy, and the Second Slavery in Cuba,» Comparative Studies in Society and History 45, no. 1 (2003): 7; Wikipedia, s.v., «Francisco de Arango y Parreño,» дата обращения: 09.04.2022, https://en.wikipedia.org/wiki/Francisco_de_Arango_y_Parre%C3%B1o.

36 Ada Ferrer, Freedom’s Mirror: Cuba and Haiti in the Age of Revolution (New York: Cambridge University Press, 2016), 23; David Murray, «The Slave Trade, Slavery and Cuban Independence,» Slavery&Abolition 20, no. 3 (1999): 112.

37 Ferrer, Freedom’s Mirror, 33–36; Fransisco de Arango y Parreño, Obras, vol. 1 (Havana: Impr. Enc. Rayados y Efectos de Escritorio, 1888), 47–51.

38 См.: «Discurso sobre la agricultura de la Habana y medios de fomentarla,» in Arango y Parreño, Obras, 1:53–112; Antonio Benítez Rojo, «Power/Sugar/Literature: Toward a Reinterpretation of Cubanness,» Cuban Studies 16 (1986): 9–31.

39 Alain Yacou, «L’expulsion des Français de Saint-Domingue réfugiés dans la région orientale de I’Île de Cuba (1808–1810),» Cahiers du Monde hispanique et luso-brésilien, no. 39 (1982): 50.

4 °Carlos Venegas Fornias, «La Habana y su region: Un proyecto de organizacion espacial de la plantacion eclavista,» Revista de Indias (Madrid) 56, no. 207 (1996): 352; María M.Portuondo, «Plantation Factories: Science and Technology in Late-Eighteenth-Century Cuba,» Technology and Culture 44 (2003): 253; Antón L.Allahar, «The Cuban Sugar Planters (1790–1820): ‘The Most Solid and Brilliant Bourgeois Class in All of Latin America,’» The Americas 41, no. 1 (1984): 49.

41 Tomich, «The Wealth of Empire,» 23; Francisco de Arango y Parreño, Obras, vol. 2 (Havana: Impr. Enc. Rayados y Efectos de Escritorio, 1889), 214, 220–221; Rafael Marquese and Tâmis Parron, «Atlantic Constitutionalism and the Ideology of Slavery: The Cádiz Experience in Comparative Perspective,» in The Rise of Constitutional Government in the Iberian Atlantic World: The Impact of the Cádiz Constitution of 1812, ed. Scott Eastman and Natalia Sobrevilla Perea (Alabama: University of Alabama Press, 2015), 184.

42 Matt D.Childs, The 1812 Aponte Rebellion in Cuba and the Struggle against Atlantic Slavery (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2009), 4, 22, 79, 157; Ferrer, Freedom’s Mirror, chap. 7.

43 Alexander von Humboldt, Essai politique sur l’Íle de Cuba (Paris: Libraire de Gide fils, 1826), 309.

44 Oliver Lubrich, «In the Realm of Ambivalence: Alexander von Humboldt’s Discourse on Cuba (Relation historique du voyage aux régions équinoxiales du nouveau continent),» German Studies Review 26, no. 1 (2003): 71; Humboldt, Essai politique, 323–329; Ferrer, Freedom’s Mirror, 27.

45 Irina Gouzévitch, «Enlightened Entrepreneurs versus ‘Philosophical Pirate,’ 1788–1809: Two Faces of the Enlightenment,» in Matthew Boulton: Enterprising Industrialist of the Enlightenment, ed. Kenneth Quickenden, Sally Baggott, and Malcolm Dick (New York: Routledge, 2013), 228; Venegas Fornias, «La Habana y su region,» 353; Jennifer Tann, «Steam and Sugar: The Diffusion of the Stationary Steam Engine to the Caribbean Sugar Industry 1770–1840,» History of Technology 19 (1997): 70.

46 Noël Deerr, The History of Sugar, vol. 2 (London, Chapman and Hall, 1950), 537, 540, 543.

47 Michael W. Flinn, The History of the British Coal Industry, vol. 2 (Oxford: Clarendon Press, 1986), 228.

48 Подробный обзор количества машин, изготовленных компаниями Boulton&Watt, Fawcett&Littledale и Rennie, а также пункты назначения для их отгрузки в Карибском регионе, приводятся в источнике: Tann, «Steam and Sugar,» 71–74, 79. О Смите Миррлисе в Глазго см.: Annie Wodehouse and Andrew Tindley, Design, Technology and Communication in the British Empire, 1830–1914 (London: Palgrave Pivot, 2019), 94. Дробилки с паровым двигателем практически отсутствовали в Бразилии до 1860-х годов, см.: J.H.Galloway, «The Sugar Industry of Pernambuco during the Nineteenth Century,» Annals of the Association of American Geographers 58, no. 2 (1968): 296.

49 Luis Martinez-Fernandez, «The Sweet and the Bitter: Cuban and Puerto Rican Responses to the Mid-Nineteenth-Century Sugar Challenge,» New West Indian Guide 67, nos. 1–2 (1993): 49; Alexander von Humboldt, The Island of Cuba. Translated from the Spanish, with Notes and a Preliminary Essay by J. S. Thrasher (New York: Derby & Jackson, 1856), 271.

50 John Alfred Heitmann, The Modernization of the Louisiana Sugar Industry: 1830–1910 (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1987), 10; Lawrence H.Powell, The Accidental City: Improvising New Orleans (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013), 258–260.

51 E.J.Forstall, «Louisiana Sugar,» De Bow’s Review 1, no. 1 (1846): 55–56.

52 Beckert, Empire of Cotton, 220.

53 Andrew James Ratledge, «From Promise to Stagnation: East India Sugar 1792–1865» (PhD diss., Adelaide University, 2004), 379, app. 4, table 1.

54 Tann, «Steam and Sugar,» 65.

55 Ulbe Bosma, «Het Cultuurstetsel en zijn Buitenlandse Ondernemers: Java tussen Oud en Nieuw Kolonialisme,» Tijdschrift voor Sociale en Economische Geschiedenis 2, no. 1 (2005): 24; Leidekmeijer, Van Suikermolen, 142.

56 José Guadalupe Ortega, «Machines, Modernity and Sugar: The Greater Caribbean in a Global Context, 1812–50,» Journal of Global History 9, no. 1 (2014): 12.

57 Jacob Baxa and Guntwin Bruhns, Zucker im Leben der Völker Eine Kulturund Wirtschaftsgeschichte (Berlin: Bartens, 1967), 100, 102, 112, 131.

58 Herbert Pruns, Zuckerwirtschaft während der Französischen Revolution und der Herrschaft Napoleons (Berlin: Verlag Dr. Albert Bartens KG, 2008), 457–458.

59 Слова Ашара приводятся в источнике: Baxa and Bruhns, Zucker im Leben, 130.

60 Dubuc, «Of Extracting a Liquid Sugar from Apples and Pears,» Belfast Monthly Magazine 5, no. 28 (1810): 378–379; H.C.Prinsen Geerligs, De Ontwikkeling van het Suikergebruik (Utrecht: De Anti-Suikeraccijnsbond, 1916), 8.

61 Gazette nationale ou le Moniteur universel, 12.03.1810, p. 286; 22.06.1810, p. 684.

62 Wilhelm Stieda, Franz Karl Achard und die Frühzeit der deutschen Zuckerindustrie (Leipzig: S. Hirzel, 1928), 44, 46–47, 60–61.

63 M.Aymar-Bression, L’industrie sucrière indigène et son véritable fondateur (Paris: Chez l’Auteur et les principaux Libraries, 1864), 15.

64 Gazette nationale ou le Moniteur universel, 03.01.1812, p. 13.

64 S.L.Jodidi, The Sugar Beet and Beet Sugar (Chicago: Beet Sugar Gazette Company, 1911), 2; H.D.Clout and A.D.M.Phillips, «Sugar-Beet Production in the Nord Département of France during the Nineteenth Century,» Erdkunde 27, no. 2 (1973): 107; Baxa and Bruhns, Zucker im Leben, 135, 138–139.

66 Baha and Bruhns, Zucker im Leben, 149.

67 Napoléon-Louis Bonaparte, Analyse de la Question des Sucres… (Paris: Administration de librairie, 1843), 5.

68 Roland Villeneuve, «Le financement de l’industrie sucrière en France, entre 1815 et 1850,» Revue d’Histoire économique et sociale 38, no. 3 (1960): 293.

69 Aymar-Bression, l’industrie sucrière indigène, 23.

70 Tobias Kuster, «500 Jahre kolonialer Rohrzucker – 250 Jahre europäischer Rübenzucker,» Vierteljahrschrift für Sozialund Wirtschaftsgeschichte (1998): 505; Manfred Pohl, Die Geschichte der Südzucker AG 1926–2001 (Munich: Piper, 2001), 29.

71 Baha and Bruhns, Zucker im Leben, 175–176, 186–187; Stieda, Franz Karl Achard, 165.

72 Susan Smith-Peter, «Sweet Development: The Sugar Beet Industry, Agricultural Societies and Agrarian Transformations in the Russian Empire 1818–1913,» Cahiers du Monde russe 57, no. 1 (2016): 106–107, 120; A. Seyf, «Production of Sugar in Iran in the Nineteenth Century,» Iran 32 (1994): 142.

73 Harvey Washington Wiley, The Sugar-Beet Industry: Culture of the Sugar-Beet and Manufacture of Beet Sugar (Washington, DC: Government Printing Office, 1890), 31.

74 Edward Church, Notices on Beet Sugar: Containing 1st; A Description of the Culture and Preservation of the Plant. 2d; An Explanation of the Process of Extracting Its Sugar… (Northampton, MA: J.H.Butler, 1837), iv; Warner, Sweet Stuff, 88; Torsten A.Magnuson, «History of the Beet Sugar Industry in California,» Annual Publication of the Historical Society of Southern California 11, no. 1 (1918): 72.

75 Church, Notice on the Beet Sugar, 54.

76 Deborah Jean Warner, Sweet Stuff: An American History of Sweeteners from Sugar to Sucralose (Washington, DC: Smithsonian Institution Scholarly Press/Rowman and Littlefield, 2011), 89–90.

77 Matthew C.Godfrey, Religion, Politics, and Sugar: The Mormon Church, the Federal Government, and the Utah-Idaho Sugar Company, 1907–1921 (Logan: Utah State University Press, 2007), 21–24.

78 Leonard J.Arrington, «Science, Government, and Enterprise in Economic Development: The Western Beet Sugar Industry,» Agricultural History 41, no. 1 (1967): 3.

5. Государство и промышленность

1 См.: Conrad Friedrich Stollmeyer, The Sugar Question Made Easy (London: Effingham Wilson, 1845).

2 Ulbe Bosma and Jonathan Curry-Machado, «Two Islands, One Commodity: Cuba, Java, and the Global Sugar Trade (1790–1930),» New West Indian Guide 86, nos. 3–4 (2012): 238–239.

3 Walter Prichard, «Routine on a Louisiana Sugar Plantation under the Slavery Regime,» Mississippi Valley Historical Review 14, no. 2 (1927): 175.

4 Sidney Mintz, «Cañamelar: The Subculture of a Rural Sugar Plantation Proletariat,» in The People of Puerto Rico: A Study in Social Anthropology by Julian Haynes Steward et al. (Urbana: University of Illinois Press, 1956), 337.

5 José Guadalupe Ortega, «Machines, Modernity and Sugar: The Greater Caribbean in a Global Context, 1812–50,» Journal of Global History 9, no. 1 (2014): 10.

6 Franz Carl Achard, D.Angar, and Charles Derosne, Traité complet sur le sucre européen de betteraves: Culture de cette plante considérée sous le rapport agronomique et manufacturier (Paris: chez M. Derosne: chez D.Colas, 1812), viii – x.

7 M.Aymar-Bression, L’industrie sucrière indigène et son vèritable fondateur (Paris: l’Auteur et les principaux Libraries, 1864), 17; J.Flahaut, «Les Derosne, pharmaciens pariciens, de 1779 à 1855,» Revue d’Histoire de la Pharmacie 53, no. 346 (2005): 228.

8 Jean-Louis Thomas, Jean-François Cail: Un acteur majeur de la première révolution industrielle (Chef-Boutonne, France: Association CAIL, 2004), 15–23, 30.

9 Thomas, Jean-François Cail, 37, 85.

10 Ortega, «Machines, Modernity,» 16.

11 J.A.Leon and Joseph Hume, On Sugar Cultivation in Louisiana, Cuba&c. and the British Possessions (London: John Ollivier, 1848), 40–41, 58–60, 65; Nadia Fernández-de-Pinedo, Rafael Castro, and David Pretel, «Technological Transfers and Foreign Multinationals in Emerging Markets: Derosne&Cail in the 19th Century,» Working Paper, Departamento de Análisis Económico, Universidad Autonoma de Madrid, 2014, 22.

12 Thomas, Jean-François Cail, 92.

13 Hugh Thomas, Cuba; or, the Pursuit of Freedom (London: Eyre and Spottiswoode, 1971), 117; Ortega, «Machines, Modernity,» 18–19.

14 Ulbe Bosma, The Making of a Periphery: How Island Southeast Asia Became a Mass Exporter of Labor (New York: Columbia University Press, 2019), 75.

15 Margaret Leidelmeijer, Van Suikermolen tot Grootbedrijf: Technische Verniewung in de Java-Suikerindustrie in de Negentiende Eeuw (Amsterdam: NEHA, 1997), 159; AymarBression, L’industrie sucrière indigène, 20–21.

16 Leidelmeijer, Van Suikermolen, 138, 152.

17 Roger C.Knight, Sugar, Steam and Steel: The Industrial Project in Colonial Java, 1830–1850 (Adelaide, Australia: University of Adelaide Press, 2014), 139–141; Ulbe Bosma, «The Cultivation System (1830–1870) and Its Private Entrepreneurs on Colonial Java,» Journal of Southeast Asian Studies 38, no. 2 (2007): 285.

18 Ulbe Bosma and Remco Raben, Being «Dutch» in the Indies: A History of Creolization and Empire, 1500–1920 (Singapore: NUS Press, 2008), 106–124.

19 Great Britain Parliament and House of Commons, The Sugar Question: Being a Digest of the Evidence Taken before the Committee on Sugar and Coffee Plantations… (London: Smith, Elder, 1848), 40; Ulbe Bosma, The Sugar Plantation in India and Indonesia: Industrial Production, 1770–2010 (Cambridge: Cambridge University Press, 2013), 67.

20 John Alfred Heitmann, The Modernization of the Louisiana Sugar Industry: 1830–1910 (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1987), 33, 35.

21 Lawrence N.Powell, The Accidental City: Improvising New Orleans (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013), 346.

22 Heitmann, The Modernization, 16–19, 42; J.Carlyle Sitterson, Sugar Country: The Cane Sugar Industry in the South 1753–1950 (Lexington: University of Kentucky Press, 1953), 147.

23 Mark Schmitz, Economic Analysis of Antebellum Sugar Plantations in Louisiana (New York: Arno Press, 1977), 39.

24 J.Carlyle Sitterson, «Financing and Marketing the Sugar Crop of the Old South,» Journal of Southern History 10, no. 2 (1944): 189; Sitterson, Sugar Country, 200–202; Richard J.Follett, The Sugar Masters: Planters and Slaves in Louisiana’s Cane World, 1820–1860 (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2007), 35.

25 Daniel Rood, The Reinvention of the Atlantic Slavery: Technology, Labor, Race, and Capitalism in the Greater Caribbean (Oxford: Oxford University Press, 2020), 36; Sitterson, Sugar Country, 148–150; Schmitz, Economic Analysis, 35, 39–40; Follett, The Sugar Masters, 34, 36; Judah Grinberg, Norbert Rillieux and a Revolution in Sugar Processing (Washington, DC: American Chemical Society, 2002).

26 Ortega, «Machines, Modernity,» 19–21; Дирр представляет историю немного иначе, см.: Noël Deerr, The History of Sugar, vol. 2 (London: Chapman and Hall, 1950), 569.

27 Albert Schrauwers, «‘Regenten’ (Gentlemanly) Capitalism: Saint-Simonian Technocracy and the Emergence of the ‘Industrialist Great Club’ in the Mid-Nineteenth Century Netherlands,» Enterprise & Society II, no. 4 (2010): 766; Knight, Sugar, Steam, 63–91.

28 Dale Tomich, «Small Islands and Huge Comparisons: Caribbean Plantations, Historical Unevenness, and Capitalist Modernity,» Social Science History 18, no. 3 (1994): 349.

29 Слова Виктора-Мориса де Брольи цитируются в источнике: Victor Schoelcher, Histoire de l’esclavage pendent les deux dernieres années, vol. 2 (Paris: Pagnerre, 1847), 399.

30 Victor Schoelcher, Des colonies françaises: Abolition immédiate de l’esclavage (Paris: Pagnerre, 1842), xxiii.n.2.

31 Paul Daubrée, Question coloniale sous le rapport industriel (Paris: Impr. de Malteste, 1841), 8, 55–56.

32 A.Chazelles, Émancipation – Transformation: Le système anglais – le système français: Mémoire adressé à la Chambre des Députés à l’occasion du projet de loi concernant le régime des enclaves dans les colonies françaises (Paris: Imprimerie de Guiraudet et Jouaust, 1845), 18.

33 Chazelles, Emancipation – Transformation, 47.

34 Chazelles, Emancipation – Transformation, 56.

35 Jean-Louis Thomas, Jean-François Cail, 192–193, 195; Christian Schnakenbourg, «La création des usines en Guadeloupe (1843–1844),» Bulletin de la Societé d’Histoire de la Guadeloupe, no. 141 (2005): 25–26. Томас немного иначе понимает слово usine («фабрика», «завод») и говорит о десяти центральных заводах на Гваделупе и двух на Мартинике.

36 Nelly Schmidt, «Les paradoxes du developpement industriel des colonies françaises des Caraibes pendant la seconde moitie du XIX siècle: Perspectives comparatives,» Histoire, Économie et Société 8, no. 3 (1989): 321–322.

37 Henry Iles Woodcock, A History of Tobago (London: Frank Cass, 1971), 107, 190, app.

38 William A.Green, British Slave Emancipation: The Sugar Colonies and the Great Experiment 1830–1865 (Oxford: Clarendon Press, 2011), 200; Claude Levy, Emancipation, Sugar, and Federalism: Barbados and the West Indies, 1833–1876 (Gainesville: University Press of Florida, 1979), 95.

39 Jean-François Géraud, «Joseph Martial Wetzell (1793–1857): Une révolution sucrière oubliée à la Réunion,» Bulletin de la Societé d’Histoire de la Guadeloupe, no. 133 (2002): 44–45.

40 Alessandro Stanziani, Labor on the Fringes of Empire: Voice, Exit and the Law (Basingstoke, England: Palgrave Macmillan, 2019), 187.

41 Géraud, «Joseph Martial Wetzell,» 57; Andrés Ramos Mattei, «The Plantations of the Southern Coast of Puerto Rico: 1880–1910,» Social and Economic Studies 37, nos. 1–2 (1988): 369; Peter Richardson, «The Natal Sugar Industry, 1849–1905: An Interpretative Essay,» Journal of African History 23, no. 4 (1982): 520.

42 Thomas, Jean-François Cail, 204–205; Fernández-de-Pinedo, Castro, and Pretel, Technological Transfers, 22.

43 Sudel Fuma, Un exemple d’imperialisme écconomique dans une colonie française aux XIXe siècle – l’île de la Réunion et la Sociele du Crédit Foncier Colonial (Paris: Harmattan, 2001), 31.

44 Schakenbourg, «La creation,» 36, 54–55.

45 W.J.Evans, The Sugar-Planter’s Manual: Being a Treatise on the Art of Obtaining Sugar from the Sugar-Cane (Philadelphia: Lea and Blanchard, 1848), 171–173.

46 Dale Tomich, «Commodity Frontiers, Spatial Economy, and Technological Innovation in the Caribbean Sugar Industry, 1783–1878,» in The Caribbean and the Atlantic World Economy Circuits of Trade, Money and Knowledge, 1650–1914, ed. Adrian Leonard and David Pretel (London: Palgrave Macmillan, 2015), 204.

47 Anthony Trollope, West Indies and the Spanish Main (London: Chapman and Hall, 1867), 183, 202.

48 Noël Deerr, The History of Sugar, vol. 1 (London: Chapman and Hall, 1949), 194; Richard B.Sheridan, «Changing Sugar Technology and the Labour Nexus in the British Caribbean, 1750–1900, with Special Reference to Barbados and Jamaica,» New West Indian Guide 63, nos. 1–2 (1989): 74.

49 Deerr, The History of Sugar, 2:577; Luis Martinez-Fernandez, «The Sweet and the Bitter: Cuban and Puerto Rican Responses to the Mid-Nineteenth-Century Sugar Challenge,» New West Indian Guide 67, nos. 1–2 (1993): 50.

50 Victor H.Olmsted and Henry Gannett, Cuba: Population, History and Resources, 1907 (Washington, DC: US Bureau of the Census, 1909), 131, 143; Bosma, «The Cultivation System,» 280–281. Оценка общего населения Явы приводится в источнике: Bosma, The Making of a Periphery, 29.

51 David Turnbull, Travel in the West Cuba: With Notices of Porto Rico, and the Slave Trade (London: Longman, Orme, Brown, Green, and Longmans, 1840), 129–130.

52 См.: J.Curry-Machado, «Rich Flames and Hired Tears’: Sugar, Sub-Imperial Agents and the Cuban Phoenix of Empire,» Journal of Global History 4, no. 1 (2009): 33–56.

53 Oscar Zanetti Lecuona and Alejandro García Alvarez, Sugar and Railroads: A Cuban History, 1837–1959 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1998), 25, 78, 95–96; Turnbull, Travel in the West Cuba, 175; Thomas, Cuba, 123.

54 Thomas, Cuba, 118–119. Фрагинальс полагает, что к 1860 году 8,3 % от всех объемов кубинского сахара производилось при помощи вакуумных варочных котлов, но это, вероятно, заниженный показатель. Manuel Moreno Fraginals, El ingenio: El complejo economic social cubano de Azucar (Havana: Comisión Nacional Cubana de la UNESCO, 1964), 119. См. также: J.G.Cantero et al., Los Ingenios: Colección de vistas de los principales ingenios de azúcar de la isla de Cuba (Madrid: Centro Estudios y Experimentación de Obras Públicas, 2005).

55 Jonathan Curry-Machado, Cuban Sugar Industry: Transnational Networks and Engineering Migrants in Mid-Nineteenth Century Cuba (Basingstoke, England: Palgrave Macmillan, 2011), 67; Bosma, «The Cultivation System,» 290.

56 J.Carlyle Sitterson, «Hired Labor on Sugar Plantations of the Ante-Bellum South,» Journal of Southern History 14, no. 2 (1948): 200–201; Sitterson, Sugar Country, 65.

57 Knight, Sugar, Steam and Steel, 56, 60n.109; Dale Tomich, «Sugar Technology and Slave Labor in Martinique, 1830–1848,» New West Indian Guide 63, nos. 1–2 (1989): 128.

58 Schnakenbourg, «La creation,» 39–41, 58, 71, 73; Schmidt, «Les paradoxes,» 314, 325.

59 Raymond E.Crist, «Sugar Cane and Coffee in Puerto Rico, I: The Rôle of Privilege and Monopoly in the Expropriation of the Jibaro,» American Journal of Economics and Sociology 7, no. 2 (1948): 175.

6 °Charles Ralph Boxer, The Golden Age of Brazil, 1695–1750: Growing Pains of a Colonial Society (Berkeley: University of California Press, 1962), 150; Fernando Ortiz, Cuban Counterpoint: Tobacco and Sugar (New York: Vintage, 1970), 278–279.

61 Richard Pares, Merchants and Planters (Cambridge: Cambridge University Press, 1960), 44.

62 Pares, Merchants and Planters, chap. 4; S.D.Smith, Slavery, Family, and Gentry Capitalism in the British Atlantic: The World of the Lascelles, 1648–1834 (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), chap. 6.

63 См.: Brian Hoonhout, «The Crisis of the Subprime Plantation Mortgages in the Dutch West Indies, 1750–1775,» Leidschrift 28, no. 2 (2013): 85–100.

64 Sitterson, «Financing and Marketing,» 189.

65 Havana, Bankers’ Magazine (1846–1847): 243; Richard A.Lobdell, Economic Structure and Demographic Performance in Jamaica, 1891–1935 (New York: Garland, 1987), 321–322.

66 Lobdell, Economic Structure, 321.

67 На Кубе положение кредиторов укрепилось в 1850-е годы, вместе с отказом от практики privilegio de ingenio, которая не позволяла забирать мельничное имущество, и в том числе рабов, в случае, если владелец не мог выплатить долги. Во французских сахарных колониях это произошло посредством нового ипотечного закона, принятого в 1848 году, а в Вест-Индии – после принятия в 1854 году Закона об обремененных поместьях. Правительство Бразилии пыталось реформировать залоговое право еще раньше, в 1846 году. См.: Martinez-Fernandez, «The Sweet and the Bitter,» 56; Christian Schnakenbourg, «La disparition des ‘habitation-sucreries’ en Guadeloupe (1848–1906): Recherche sur la désagrégation des structures préindustrielles de la production sucrière antillaise après l’abolition de l’esvalage,» Revue française dв Histoire d’Outre-Mer 74, no. 276 (1987): 265–266; Nicholas Draper, «Possessing People,» in Legacies of British Slave-Ownership: Colonial Slavery and the Formation of Victorian Britain by Catherine Hall et al. (Cambridge: Cambridge University Press, 2014), 43; Peter L.Eisenberg, The Sugar Industry in Pernambuco: Modernization without Change, 1840–1910 (Berkeley: University of California Press, 1974), 73.

68 Trollope, West Indies, 130; Alexander von Humboldt, The Island of Cuba. Translated from the Spanish, with the Notes and a Preliminary Essay by J.S.Thrasher (New York: Derby and Jackson, 1856), 281; Franklin W.Knight, Slave Society in Cuba during the Nineteenth Century (Madison: University of Wisconsin Press, 1970), 119; Edwin Farnsworth Atkins, Sixty Years in Cuba: Reminiscences… (Cambridge: Riverside Press, 1926), 52.

69 Thomas, Cuba, 137; Martín Rodrigo y Alharilla, «From Periphery to Centre: Transatlantic Capital Flows, 1830–1890,» in The Caribbean and the Atlantic World Economy: Circuits of Trade, Money and Knowledge, 1650–1914, ed. Adrian Leonard and David Pretel (London: Palgrave Macmillan, 2015), 221–222.

70 Хотя Кервеген также использовал котлы Ветцеля, с 1850-х годов он постепенно перешел на вакуумные варочные котлы компании Derosne&Cail, как и другие владельцы крупных сахарных плантаций на Реюньоне. См.: Jean François Géraud, Kerveguen Sucrier (Saint-Denis: Université Réunion, n.d.); Fuma, Un exemple d’imperialisme, 54–55, 64, 75.

71 Draper, «Possessing People,» 43; R.W.Beachey, The British West Indies Sugar Industry in the Late 19th Century (Oxford: B. Blackwell, 1957), 36–38.

72 Levy, Emancipation, Sugar and Federalism, 55.

73 См. также: Nicholas Draper, «Helping to Make Britain Great: The Commercial Legacies of Slave-Ownership in Britain,» in Legacies of British Slave-Ownership: Colonial Slavery and the Formation of Victorian Britain by Catherine Hall et al. (Cambridge: Cambridge University Press, 2014), 83, 95, 102.

74 Alan H.Adamson, Sugar without Slaves: The Political Economy of British Guiana, 1838–1904 (New Haven, CT: Yale University Press, 1972), 202–203; Beachey, The British West Indies, 69, 95.

75 Ryan Saylor, «Probing the Historical Sources of the Mauritian Miracle: Sugar Exporters and State Building in Colonial Mauritius,» Review of African Political Economy 39, no. 133 (2012): 474; Arthur Jessop, A History of the Mauritius Government Railways: 1864 to 1964 (Port Louis, Mauritius: J.E.Félix, 1964), 2.

76 Draper, «Helping to Make Britain Great,» 95. О компенсационных фондах для рабовладельцев, живших как в своих владениях, так и за их пределами, см. базу данных «Центра изучения наследия британского рабовладения», https://www.ucl.ac.uk/lbs/project/details/; Richard B.Allen, Slaves, Freedmen and Indentured Laborers in Colonial Mauritius (Port Chester, NY: Cambridge University Press, 1999), 123–127; Bosma, The Sugar Plantation, 85n.159; Richard B.Allen, «Capital, Illegal Slaves, Indentured Labourers and the Creation of a Sugar Plantation Economy in Mauritius, 1810–60,» Journal of Imperial and Commonwealth History 36, no. 2 (2008): 157.

77 G.William Des Voeux, My Colonial Service in British Guiana, St. Lucia, Trinidad, Fiji, Australia, New-Foundland, and Hong Kong with Interludes… (London: John Murray, 1903), 212–225, 279.

78 Galloway, «The Sugar Industry of Pernambuco,» 300–302; Manuel Correia de Andrade, The Land and People of Northeast Brazil (Albuquerque: University of New Mexico Press, 1980), 71.

79 Jean Mazuel, Le sucre en Egypte: Étude de géographie historique et economique (Cairo: Société Royale de Géographie d’Égypte, 1937), 32; Claudine Piaton and Ralph Bodenstein, «Sugar and Iron: Khedive Ismail’s Sugar Factories in Egypt and the Role of French Engineering Companies (1867–1875),» ABE Journal, no. 5 (2014): paras. 7 and 8.

80 F.Robert Hunter, Egypt under the Khedives, 1805–1879: From Household Government to Modern Bureaucracy (Cairo: American University in Cairo Press, 1999), 40; Kenneth M.Cuno, «The Origins of Private Ownership of Land in Egypt: A Reappraisal,» International Journal of Middle East Studies 12, no. 3 (1980): 266.

81 Piaton and Bodenstein, «Sugar and Iron,» para. 9, p. 13; Institution of Civil Engineers, Minutes of Proceedings of the Institution of Civil Engineers with Abstracts of the Discussions (London: 1873), 37.

82 См.: Piaton and Bodenstein, «Sugar and Iron,» para. 29.

83 Thomas, Jean-François Cail, 105–106, 135.

84 Maule, Le sucre en Egypte, 40–44; Barbara Kalkas, «Diverted Institutions: A Reinterpretation of the Process of Industrialization in Nineteenth-Century Egypt,» Arab Studies Quarterly 1, no. 1 (1979): 33.

6. Рабство медлит уйти

1 За Кубой следовали Бразилия (82 000 тонн); Индия (60 000 тонн – в Англию, и неизвестное количество в азиатских пределах); Ява (60 000 тонн); Луизиана (49 460 тонн); Маврикий (36 599 тонн); Пуэрто-Рико (36 515 тонн) и Британская Гвиана (35 619 тонн). Noël Deerr, The History of Sugar, vol. 1 (London: Chapman and Hall, 1949), 112, 126, 203, 249.

2 Zachary Macaulay, A Letter to William W. Whitmore, Esq. M.P.… (London: Lupton Relphe, and Hatchard and Son, 1823), 2–4.

3 Harold E.Annett, The Date Sugar Industry in Bengal: An Investigation into Its Chemistry and Agriculture (Calcutta: Thacker Spink, 1913), 289.

4 Ulbe Bosma, The Sugar Plantation in India and Indonesia: Industrial Production, 1770–2010 (Cambridge: Cambridge University Press, 2013), 29.

5 Ulbe Bosma and Jonathan Curry-Machado, «Two Islands, One Commodity: Cuba, Java, and the Global Sugar Trade (1790–1930),» New West Indian Guide 86, nos. 3–4 (2012): 239.

6 Jerome S. Handler and JoAnn Jacoby, «Slave Names and Naming in Barbados, 1650–1830,» William and Mary Quarterly 53, no. 4 (1996): 702, 725; Colleen A. Vasconcellos, Slavery, Childhood, and Abolition in Jamaica, 1788–1838 (Athens: University of Georgia Press, 2015), 72–74.

7 Jerome S.Handler and Charlotte J.Frisbie, «Aspects of Slave Life in Barbados: Music and Its Cultural Context,» Caribbean Studies 11, no. 4 (1972): 11, 38–39.

8 John B.Cade, «Out of the Mouths of Ex-Slaves,» Journal of Negro History 20, no. 3 (1935): 333–334; Richard J. Follett, The Sugar Masters: Planters and Slaves in Louisiana’s Cane World, 1820–1860 (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2007), 220.

9 Jan Jacob Hartsinck, Beschryving van Guiana, of de Wilde Kust, in Zuid-America… (Amsterdam: G.Tielenburg, 1770), 910, 913; John Gabriel Stedman, Reize in de Binnenlanden van Suriname, 2 vols. (Leiden: A. en J.Honkoop, 1799), 2:205.

10 Перевод на английский сделан автором. Victor Schoelcher, Des colonies françaises: Abolition immédiate de l’esclavage (Paris: Pagnerre, 1842), 14.

11 Cade, «Out of the Mouths,» 297–298.

12 J.Wolbers, Geschiedenis van Suriname (Amsterdam: H. de Hoogh, 1861), 455–456.

13 Claude Levy, Emancipation, Sugar, and Federalism: Barbados and the West Indies, 1833–1876 (Gainesville: University Press of Florida, 1979), 20.

14 Hilary McD. Beckles, «The Slave-Drivers’ War: Bussa and the 1816 Barbados Slave Rebellion,» Boletín de Estudios Latinoamericanos y del Caribe, no. 39 (1985): 95, 102–103; Michael Craton, «Proto-Peasant Revolts? The Late Slave Rebellions in the British West Indies 1816–1832,» Past&Present, no. 85 (1979): 101.

15 По различным оценкам, в нем приняло участие от 13 до 30 тысяч рабов. Craton, «Proto-Peasant Revolts?» 106; Richard B. Sheridan, «The Condition of the Slaves on the Sugar Plantations of Sir John Gladstone in the Colony of Demerara, 1812–49,» New West Indian Guide 76, nos. 3–4 (2002): 248.

16 База данных «Центра изучения наследия британского рабовладения» (Legacies of British Slavery Database), статья «John Gladstone,» дата обращения: 27.01.2022. http://www.depts-live.ucl.ac.uk/lbs/person/view/8961.

17 Sheridan, «The Condition of the Slaves,» 256, 259; Anya Jabour, «Slave Health and Health Care in the British Caribbean: Profits, Racism, and the Failure of Amelioration in Trinidad and British Guiana, 1824–1834,» Journal of Caribbean History 28, no. 1 (1994): 4, 7, 10–13.

18 Zachary Macaulay, East and West India Sugar, or, A Refutation of the Claims of the West India Colonists to a Protecting Duty on East India Sugar (London: Lupton Relfe and Hatchard and Son, 1823), 44; Macaulay, A Letter to William W. Whitmore, 31.

19 Bosma, The Sugar Plantation, 64.

20 Robert Montgomery Martin, Facts Relative to the East and West-India Sugar Trade, Addressed to Editors of the Public Press, with Supplementary Observations (London, 1830), 5–6.

21 James Cropper, Relief for West-Indian Distress, Shewing the Inefficiency of Protecting Duties on East-India Sugar, and Pointing Out Other Modes of Certain Relief (London: Hatchard and Son, 1823), 27.

22 Анонимный автор, «A Picture of the Negro Slavery Existing in the Mauritius,» AntiSlavery Monthly Reporter (1829): 375, 378–379.

23 Bosma, The Sugar Plantation, 61.

24 Elizabeth Heyrick, Immediate, Not Gradual Abolition: or, an Inquiry into the Shortest, Safest, and Most Effectual Means of Getting Rid of West Indian Slavery (Boston: Isaac Knapp, 1838), 24.

25 Holcomb, Moral Commerce, 42, 43, chap. 4, 107; Ruth Ketring Nuermberger, The Free Produce Movement: A Quaker Protest against Slavery (Durham, NC: Duke University Press, 1942), 77–79.

26 См.: Seymour Drescher, «History’s Engines: British Mobilization in the Age of Revolution,» William and Mary Quarterly 66, no. 4 (2009): 737–756; J.Quirk and D.Richardson, «Religion, Urbanisation and Anti-Slavery Mobilisation in Britain, 1787–1833,» European Journal of English Studies 14, no. 3 (2010): 269.

27 Levy, Emancipation, Sugar, and Federalism, 55.

28 Hilary McD. Beckles, Great House Rules: Landless Emancipation and Workers’ Protest in Barbados, 1838–1938 (Kingston, Jamaica: Randle, 2004), 45; Cecilia Ann Karch, «The Transformation and Consolidation of the Corporate Plantation Economy in Barbados: 1860–1977» (PhD diss., Rutgers University, 1982), 200; Levy, Emancipation, Sugar, and Federalism, 113, 115–116, 127.

29 G.E.Cumper, «A Modern Jamaican Sugar Estate,» Social and Economic Studies 3, no. 2 (1954): 135.

30 William G.Sewell, The Ordeal of Free Labor in the British West Indies (New York, 1863), 204; W.A.Green, «The Planter Class and British West Indian Sugar Production, before and after Emancipation,» Economic History Review 26, no. 3 (1973): 458–459.

31 Deerr, The History of Sugar, 1:198–199.

32 Thomas C.Holt, The Problem of Freedom: Race, Labor, and Politics in Jamaica and Britain, 1832–1938 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1992), 278, 317; Karch, «The Transformation,» 193; O.Nigel Bolland, On the March: Labour Rebellions in the British Caribbean, 1934–39 (Kingston, Jamaica: Ian Randle, 1995), 158.

33 West India Royal Commission, Report of… with Subsidiary Report by D.Morris… (Appendix A); Statistical Tables and Diagrams, and a Map (Appendix B) (London: H.M.Stationery Office, by Eyre and Spottiswoode, 1897), 140–142.

34 Bosma, The Sugar Plantation, 71, 78; Andrew James Ratledge, «From Promise to Stagnation: East India Sugar 1792–1865» (PhD diss., Adelaide University, 2004), 240.

35 Bosma, The Sugar Plantation, 67–68.

36 Bosma, The Sugar Plantation, 79.

37 Lynn Hollen Lees, Planting Empire, Cultivating Subjects: British Malaya, 1786–1941 (New York: Cambridge University Press, 2019), 25–26.

38 Leone Levi, On the Sugar Trade and Sugar Duties: A Lecture Delivered at King’s College, London, Feb. 29, 1864 (London: Effingham Wilson, 1864), 12–13. Сведения об импорте сахара в Британию, см.: James Russell, Sugar Duties: Digest and Summary of Evidence Taken by the Select Committee Appointed to Inquire into the Operation of the Present Scale of Sugar Duties (London: Dawson, 1862), app. 1, 87.

39 Seymour Drescher, The Mighty Experiment: Free Labor versus Slavery in British Emancipation (New York: Oxford University Press, 2002), 205; Tâmis Parron, «The British Empire and the Suppression of the Slave Trade to Brazil: A Global History Analysis,» Journal of World History 29, no. 1 (2018): 8.

40 Anthony Trollope, West Indies and the Spanish Main (London: Chapman and Hall, 1867), 101.

41 Bosma, The Sugar Plantation, 83.

42 См.: Leslie Bethell, «The Mixed Commissions for the Suppression of the Transatlantic Slave Trade in the Nineteenth Century,» Journal of African History 7, no. 1 (1966): 79–93; David R.Murray, Odious Commerce: Britain, Spain and the Abolition of the Cuban Slave Trade (Cambridge: Cambridge University Press, 2002); Arthur F.Corwin, Spain and the Abolition of Slavery in Cuba, 1817–1886 (Austin: University of Texas Press, 1967), 112–113, 118–119.

43 Richard Huzzey, «Free Trade, Free Labour, and Slave Sugar in Victorian Britain,» Historical Journal 53, no. 2 (2010): 368–372.

44 Julius Wolf, Zuckersteuer und Zuckerindustrie in den europäischen Ländern und in der amerikanischen Union von 1882 bis 1885, mit besonderer Rücksichtnahme auf Deutschland und die Steuerreform Daselbst (Tübingen: Mohr Siebeck, 1886), 71.

45 Demy P.Sonza and Nicholas Loney, Sugar Is Sweet: The Story of Nicholas Loney (Manila: National Historical Institute, 1977), 53, 59–60.

46 Violeta Lopez-Gonzaga, «The Roots of Agrarian Unrest in Negros, 1850–90,» Philippine Studies 36, no. 2 (1988): 162, 165; Nicholas Loney, José María Espino, and Margaret Hoskyn, A Britisher in the Philippines, or, The Letters of Nicholas Loney: With an Introduction by Margaret Hoskyn and Biographical Note by Consul José Ma. Espino (Manila: National Library, 1964), xx, xxi; Filomeno V.Aguilar, Clash of Spirits: The History of Power and Sugar Planter Hegemony on a Visayan Island (Honolulu: University of Hawaii Press, 1998), 107, 110–117, 128; Sonza and Loney, Sugar Is Sweet, 53, 59–60, 100.

47 Shawn W.Miller, «Fuelwood in Colonial Brazil: The Economic and Social Consequences of Fuel Depletion for the Bahian Recôncavo, 1549–1820,» Forest&Conservation History 38, no. 4 (1994): 190–191.

48 John Richard Heath, «Peasants or Proletarians: Rural Labour in a Brazilian Plantation Economy,» Journal of Development Studies 17, no. 4 (1981): 272; David A.Denslow, «Sugar Production in Northeastern Brazil and Cuba, 1858–1908,» Journal of Economic History 35, no. 1 (1975): 262; J.H.Galloway, «The Sugar Industry of Pernambuco during the Nineteenth Century,» Annals of the Association of American Geographers 58, no. 2 (1968): 291–300.

49 David Eltis, «The Nineteenth-Century Transatlantic Slave Trade: An Annual Time Series of Imports into the Americas Broken Down by Region,» Hispanic American Historical Review 67, no. 1 (1987): 122–123. Томич приводит слегка более высокую оценку в 387 000 рабов за тот же самый период. Dale Tomich, «World Slavery and Caribbean Capitalism: The Cuban Sugar Industry, 1760–1868,» Theory and Society 20, no. 3 (1991): 304.

50 Tomich, «World Slavery,» 304.

51 Manuel Moreno Fraginals, «Africa in Cuba: A Quantitative Analysis of the African Population in the Island of Cuba,» Annals of the New York Academy of Sciences 292, no. 1 (1977): 196, 199–200; Franklin W. Knight, Slave Society in Cuba during the Nineteenth Century (Madison: University of Wisconsin Press, 1970), 76, 82.

52 Luis A.Figueroa, Sugar, Slavery, and Freedom in Nineteenth-Century Puerto Rico (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2005), 98–102.

53 David Turnbull, Travel in the West Cuba: With Notices of Porto Rico, and the Slave Trade (London: Longman, Orme, Brown, Green, and Longmans, 1840), 53.

54 Aisha K.Finch, Rethinking Slave Rebellion in Cuba: La Escalera and the Insurgencies of 1841–1844 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2015), 69.

55 См.: Joao José Reis, Slave Rebellion in Brazil the Muslim Uprising of 1835 in Bahia (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1993); Thomas Ewbank, Life in Brazil: Or, a Journal of a Visit to the Land of the Cocoa and the Palm… (New York: Harper&Brothers, 1856), 438–441. См. также: Manuel Barcia Paz, West African Warfare in Bahia and Cuba: Soldier Slaves in the Atlantic World, 1807–1844 (Oxford: Oxford University Press, 2016); Finch, Rethinking Slave Rebellion, 48, 78–80, 227.

56 Antón Allahar, «Surplus Value Production and the Subsumption of Labour to Capital: Examining Cuban Sugar Plantations,» Labour, Capital and Society 20, no. 2 (1987): 176–177.

57 American Slavery as It Is: Testimony of a Thousand Witnesses (New York: American Anti-Slavery Society, 1839), 35–39; Rebecca J. Scott, Degrees of Freedom: Louisiana and Cuba after Slavery (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008), 23; Follett, The Sugar Masters, 77; Peter Depuydt, «The Mortgaging of Souls: Sugar, Slaves, and Speculations,» Louisiana History 54, no. 4 (2013): 458.

58 Frederick Law Olmsted, A Journey in the Seaboard Slave States: With Remarks on Their Economy (New York: Dix and Edwards, 1856), 694.

59 Olmsted, A Journey, 675, 689; J. Carlyle Sitterson, Sugar Country: The Cane Sugar Industry in the South 1753–1950 (Lexington: University of Kentucky Press, 1953), 99; Follett, The Sugar Masters, 201; Roderick A. McDonald, «Independent Economic Production by Slaves on Louisiana Antebellum Sugar Plantations,» in The Slaves’ Economy: Independent Production by Slaves in the Americas, ed. Ira Berlin and Philip D.Morgan (London: Frank Cass, 1991), 186, 190.

60 Daniel E.Walker, No More, No More: Slavery and Cultural Resistance in Havana and New Orleans (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2004), 28; Albert Bushnell Hart, Slavery and Abolition, 1831–1841 (New York: Harper and Bros., 1906), 114–115.

61 Herbert Aptheker, Essays in the History of the American Negro (New York: International Publishers, 1945), 62.

62 См.: Victor Schoelcher, L’arrêté Gueydon à la Martinique et l’arrêté Husson à la Guadeloupe (Paris: Le Chevalier, 1872); Ryan Saylor, «Probing the Historical Sources of the Mauritian Miracle: Sugar Exporters and State Building in Colonial Mauritius,» Review of African Political Economy 39, no. 133 (2012): 471.

63 О Гавайях см.: Gary Okihiro, Cane Fires: The Anti-Japanese Movement in Hawaii (Philadelphia: Temple University Press, 1991), 15; Joan Casanovas, «Slavery, the Labour Movement and Spanish Colonialism in Cuba, 1850–1890,» International Review of Social History 40, no. 3 (1995): 373–374.

64 B.W.Higman, «The Chinese in Trinidad, 1806–1838,» Caribbean Studies 12, no. 3 (1972): 26–28, 42; Alan H.Adamson, Sugar without Slaves: The Political Economy of British Guiana, 1838–1904 (New Haven, CT: Yale University Press, 1972), 42.

65 Madhavi Kale, «‘Capital Spectacles in British Frames’: Capital, Empire and Indian Indentured Migration to the British Caribbean,» International Review of Social History 41, suppl. 4 (1996): 123.

66 Saylor, «Probing the Historical Sources,» 471; Great Britain Parliament and House of Commons, The Sugar Question: Being a Digest of the Evidence Taken before the Committee on Sugar and Coffee Plantations… (London: Smith, Elder, 1848), 34.

67 Walton Look Lai, Indentured Labor, Caribbean Sugar: Chinese and Indian Migrants to the British West Indies, 1838–1918 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2003), 157–158, 184–187; R.W.Beachey, The British West Indies Sugar Industry in the Late 19th Century (Oxford: B. Blackwell, 1957), 107.

68 J.H.Galloway, The Sugar Cane Industry: An Historical Geography from Its Origins to 1914 (Cambridge: Cambridge University Press, 1989), 175.

69 G.W.Roberts and J.A.Byrne, Summary Statistics on Indenture and Associated Migration Affecting the West Indies, 1834–1918 (London: Population Investigation Committee, 1966), 127.

70 Roberts and Byrne, Summary Statistics, 127.

71 John McDonald and Ralph Shlomowitz, «Mortality on Chinese and Indian Voyages to the West Indies and South America, 1847–1874,» Social and Economic Studies 41, no. 2 (1992): 211; Watt Stewart, Chinese Bondage in Peru: A History of the Chinese Coolie in Peru, 1849–1874 (Chicago: Muriwai Books, 2018), 17–22, 37–38.

72 Lisa Lee Yun, The Coolie Speaks: Chinese Indentured Laborers and African Slaves in Cuba (Philadelphia: Temple University Press, 2009), 17, 29, 31, 83, 84, 140, 148, 149.

73 Peter Klaren, «The Sugar Industry in Peru,» Revista de Indias 65, no. 233 (2005): 37; Michael J. Gonzales, «Economic Crisis, Chinese Workers and the Peruvian Sugar Planters 1875–1900: A Case Study of Labour and the National Elite,» in Crisis and Change in the International Sugar Economy 1860–1914, ed. Bill Albert and Adrian Graves (Norwich, England: ISC Press, 1984), 188–189, 192.

74 Bosma, The Sugar Plantation, 93–94.

75 См.: G.R.Knight, «From Plantation to Padi-Field: The Origins of the Nineteenth Century Transformation of Java’s Sugar Industry,» Modern Asian Studies, no. 2 (1980): 177–204.

76 J.Van den Bosch, «Advies van den Luitenant-Generaal van den Bosch over het Stelsel van Kolonisatie,» in Het Koloniaal Monopoliestelsel Getoetst aan Geschiedenis en Staatshuishoudkunde, ed. D.C.Steijn Parvé (Zalt-Bommel, the Netherlands: Joh. Noman en Zoon, 1851), 316–317.

77 Knight, «From Plantation to Padi-Field,» 192; G.H.van Soest, Geschiedenis van het Kultuurstelsel, 3 vols. (Rotterdam: Nijgh, 1871), 2:124–125, 145.

78 Jan Luiten van Zanden, «Linking Two Debates: Money Supply, Wage Labour, and Economic Development in Java in the Nineteenth Century,» in Wages and Currency: Global Comparisons from Antiquity to the Twentieth Century, ed. Jan Lucassen (Bern: Lang, 2007), 181–182.

79 Ulbe Bosma, «Migration and Colonial Enterprise in Nineteenth Century Java,» in Globalising Migration History, ed. Leo Lucassen and Jan Lucassen (Leiden: Brill, 2014), 157.

80 Saylor, «Probing the Historical Sources,» 471.

81 Van Soest, Geschiedenis van het Kultuurstelsel, 3:135.

82 См.: Pim de Zwart, Daniel Gallardo-Albarrán, and Auke Rijpma, «The Demographic Effects of Colonialism: Forced Labor and Mortality in Java, 1834–1879,» Journal of Economic History 82, no. 1 (2022): 211–249.

83 Bosma, The Sugar Plantation, 100–118.

84 Ulbe Bosma, «The Discourse on Free Labour and the Forced Cultivation System: The Contradictory Consequences of the Abolition of Slave Trade for Colonial Java 1811–1863,» in Humanitarian Intervention and Changing Labor Relations: The Long-Term Consequences of the British Act on the Abolition of the Slave Trade (1807), ed. M.van der Linden (Leiden: Brill, 2010), 410–411; Bosma, The Sugar Plantation, 111.

85 Bosma, «The Discourse,» 413.

86 Bosma, «The Discourse,» 413–414.

87 Bosma, The Sugar Plantation, 112.

88 См.: Clifford Geertz, Agricultural Involution: The Process of Ecological Change in Indonesia (Berkeley: University of California Press, 1966).

89 Ulbe Bosma, «Multatuli, the Liberal Colonialists and Their Attacks on the Patrimonial Embedding of Commodity Production of Java,» in Embedding Agricultural Commodities: Using Historical Evidence, 1840s–1940s., ed. Willem van Schendel (London: Routledge, 2016), 46–49.

90 Arthur van Schaik, «Bitter and Sweet: One Hundred Years of the Sugar Industry in Comal,» in Beneath the Smoke of the Sugar-Mill: Javanese Coastal Communities during the Twentieth Century, ed. Hiroyoshi Hiroyoshi Kano, Frans Hüsken, and Djoko Suryo (Yogyakarta, Indonesia: Gadjah Mada University Press, 2001), 64.

91 Josef Opatrný, «Los cambios socio-económicos y el medio ambiente: Cuba, primera mitad del siglo XIX,» Revista de Indias 55, no. 207 (1996): 369–370, 384.

92 Michael Zeuske, «Arbeit und Zucker in Amerika versus Arbeit und Zucker in Europa (ca. 1840–1880); Grundlinien eines Vergleichs,» Comparativ 4, no. 4 (2017): 62. О Яве, см.: Handelingen van de Tweede Kamer der Staten-Generaal, Koloniaal Verslag (1900), 89. Reinaldo Funes Monzote, From Rainforest to Cane Field in Cuba an Environmental History since 1492 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2008), 133, 144–153, 171.

93 См.: Alvaro Reynoso, Ensayo sober el cultivo de la caña de azucar (Madrid, 1865); Funes Monzote, From Rainforest to Cane Field, 154–155.

94 J.Sibinga Mulder, De Rietsuikerindustrie op Java (Haarlem: H.D.Tjeenk Willink, 1929), 39.

95 Bosma, The Sugar Plantation, 159–160.

96 См.: Dale Tomich, «The Second Slavery and World Capitalism: A Perspective for Historical Inquiry,» International Review of Social History 63, no. 3 (2018): 477–501.

97 В Луизиане на сахарных плантациях работало 139 тысяч рабов из общего числа в 229 тысяч человек; на Кубе – примерно 300 тысяч; в Пуэрто-Рико – 50 тысяч; и в Суринаме – 18 тысяч. Что касается Бразилии, то Гэллоуэй предполагает, что большая часть из 350 тысяч рабов, находившихся в юго-восточнойчасти страны, тоже трудились на сахарных плантациях. Рейс утверждает, чтов Пернамбуку, в прибрежной области, так называемой Зона да Мата, почти 70 % рабов были напрямую вовлечены в сахарную экономику, а кроме того, рабы участвовали в производстве сахара возле Рио-де-Жанейро. Таким образом, цифра в 280 тысяч рабов для Бразилии кажется правдоподобным допущением. J.H.Galloway, «The Last Years of Slavery on the Sugar Plantations of Northeastern Brazil,» Hispanic American Historical Review 51, no. 4 (1971): 591; Jaime Reis, «Abolition and the Economics of Slaveholding in North East Brazil,» Boletin de Estudios Latinoamericanos y del Caribe, no. 17 (1974): 7.

98 Stanley L.Engerman, «Contract Labor, Sugar, and Technology in the Nineteenth Century,» Journal of Economic History 43, no. 3 (1983): 651. Обратите внимание на то, что Энгерман приводит неполную таблицу; в ней. например, отсутствуют данные об экспорте из Индии, Китая и с Филиппин.

99 Alessandro Stanziani, Labor on the Fringes of Empire: Voice, Exit and the Law (Basingstoke, England: Palgrave Macmillan, 2019), 201–202.

100 John Elliott Cairnes, The Slave Power (New York: Carleton, 1862), 46, 137, 142–143.

101 Stuart B.Schwartz, Slaves, Peasants, and Rebels: Reconsidering Brazilian Slavery (Urbana: University of Illinois Press, 1992), 44–47; Manuel Correia de Andrade, The Land and People of Northeast Brazil (Albuquerque: University of New Mexico Press, 1980), 64, 66.

102 Schoelcher, Des colonies françaises, 158; Dale Tomich, «Sugar Technology and Slave Labor in Martinique, 1830–1848,» New West Indian Guide 63, nos. 1–2 (1989): 128; David R.Roediger and Elizabeth D.Esch, Production of Difference: Race and the Management of Labor in U.S. History (Oxford: Oxford University Press, 2012), 43.

103 Roediger and Esch, Production of Difference, 43; Follett, The Sugar Masters, 119–120.

104 Casanovas, «Slavery, the Labour Movement,» 368–369; Daniel Rood, The Reinvention of Atlantic Slavery: Technology, Labor, Race, and Capitalism in the Greater Caribbean (Oxford: Oxford University Press, 2020), 10, 34.

105 Henry Iles Woodcock, A History of Tobago (London: Frank Cass, 1971), 189; Woodville K.Marshall, «Metayage in the Sugar Industry of the British Windward Islands, 1838–1865,» in Caribbean Freedom: Economy and Society from Emancipation to the Present: A Student Reader, ed. Hilary McD. Beckles and Verene Shepherd (Kingston, Jamaica: Ian Randle, 1996), 65, 67, 75–76.

106 Karen S.Dhanda, «Labor and Place in Barbados, Jamaica, and Trinidad: A Search for a Comparative Unified Field Theory Revisited,» New West Indian Guide 75, nos. 3–4 (2001): 242; Roberts and Byrne, Summary Statistics, 129, 132.

7. Кризис и чудесный тростник

1 О Гонконге см.: Jennifer Lang, «Taikoo Sugar Refinery Workers’ Housing Progressive Design by a Pioneering Commercial Enterprise,» Journal of the Royal Asiatic Society Hong Kong Branch 57 (2017): 130–157.

2 George Martineau, «The Brussels Sugar Convention,» Economic Journal 14 (1904): 34.

3 Klaus J.Bade, «Land oder Arbeit? Transnationale und interne Migration im deutschen Nordosten vor dem Ersten Weltkrieg» (PhD diss., University of Erlangen-Nuremberg, 1979), 277–278.

4 E.Sowers, «An Industrial Opportunity for America,» North American Review 163, no. 478 (1896): 321; George Martineau, «The Statistical Aspect of the Sugar Question,» Journal of the Royal Statistical Society 62, no. 2 (1899): 297.

5 Julius Wolf, Zuckersteuer und Zuckerindustrie in den europäischen Ländern und in der amerikanischen Union von 1882 bis 1885, mit besonderer Rücksichtnahme auf Deutschland und die Steuerreform Daselbst (Tübingen: Mohr Siebeck, 1886), 3–4; Martineau, «The Statistical Aspect of the Sugar Question,» 298–300.

6 John Franklin Crowell, «The Sugar Situation in Europe,» Political Science Quarterly 14, no. 1 (1899): 89, 97, 100.

7 César J.Ayala, «Social and Economic Aspects of Sugar Production in Cuba, 1880–1930,» Latin American Research Review 30, no. 1 (1995): 97, 99; Wikipedia, s.v. «Julio de Apezteguía y Tarafa,» дата обращения: 27.01.2022, https://es.wikipedia.org/wiki/Julio_de_Apeztegu%C3%ADa_y_Tarafa.

8 Roger Munting, «The State and the Beet Sugar Industry in Russia before 1914,» in Crisis and Change in the International Sugar Economy 1860–1914, ed. Bill Albert and Adrian Graves (Norwich, England: ISC Press, 1984), 26; Martineau, «The Statistical Aspect of the Sugar Question,» 314; A. Seyf, «Production of Sugar in Iran in the Nineteenth Century,» Iran 32 (1994): 140, 142–143.

9 Em Hromada, Die Entwicklung der Kartelle in der österreichisch-ungarischen Zuckerindustrie (Zurich: Aktien-Buchdruckerei, 1911), 52–99.

10 Martijn Bakker, Ondernemerschap en Vernieuwing: De Nederlandse Bietsuikerindustrie, 1858–1919 (Amsterdam: NEHA, 1989), 119–121, 125–128.

11 R.W.Beachey, The British West Indies Sugar Industry in the Late 19th Century (Oxford: B. Blackwell, 1957), 115; Richard A.Lobdell, Economic Structure and Demographic Performance in Jamaica, 1891–1935 (New York: Garland, 1987), 327; Benito Justo Legarda, After the Galleons: Foreign Trade, Economic Change and Entrepreneurship in the Nineteenth-Century Philippines (Quezon City, Philippines: Ateneo de Manila University Press, 2002), 320–326.

12 Ulbe Bosma and Remco Raben, Being «Dutch» in the Indies: A History of Creolisation and Empire, 1500–1920 (Singapore: NUS Press, 2008), 260–261.

13 Bijlagen Handelingen der Tweede Kamer 1894–1895 [150.1–7], «Schorsing der Heffing van het Uitvoerrecht van Suiker in Nederlandsch-Indië» [ «Приостановление экспортных пошлин на сахар для Голландских Индий»].

14 C.Y.Shephard, «The Sugar Industry of the British West Indies and British Guiana with Special Reference to Trinidad,» Economic Geography 5, no. 2 (1929): 152–153; Alan H. Adamson, Sugar without Slaves: The Political Economy of British Guiana, 1838–1904 (New Haven, CT: Yale University Press, 1972), 190–192, 212.

15 См., например: O.Nigel Bolland, On the March: Labour Rebellions in the British Caribbean, 1934–39 (Kingston, Jamaica: Ian Randle, 1995), 179.

16 Teresita Martinez Vergne, «New Patterns for Puerto Rico’s Sugar Workers: Abolition and Centralization at San Vicente, 1873–92,» Hispanic American Historical Review 68, no. 1 (1988): 53–59.

17 Одна из самых знаменитых работ: J. S. Furnivall, Netherlands India: A Study of Plural Economy (Cambridge: Cambridge University Press, 1939), 196–199.

18 Carol A.MacLennan, Sovereign Sugar: Industry and Environment in Hawaii (Honolulu: University of Hawaii Press, 2014), 100–101.

19 См., например: Andrés Ramos Mattei, «The Plantations of the Southern Coast of Puerto Rico: 1880–1910,» Social and Economic Studies 37, nos. 1–2 (1988): 385. См. также: Martín Rodrigo y Alharilla, «Los ingenios San Agustín y Lequeitio (Cienfuegos): Un estudio de caso sobre la rentabilidad del negocio del azúcar en la transición de la esclavitud al trabajo asalariado (1870–1886),» in Azúcar y esclavitud en el final del trabajo forzado: Homenaje a M.Moreno Fraginals, ed. José A.Piqueras Arenas (Madrid: Fondo de Cultura Económica, 2002): 252–268; César J.Ayala, American Sugar Kingdom: The Plantation Economy of the Spanish Caribbean, 1898–1934 (Chapel Hill: University of North Carolina, 1999), 102.

20 Humberto García Muñiz, Sugar and Power in the Caribbean: The South Porto Rico Sugar Company in Puerto Rico and the Dominican Republic, 1900–1921 (San Juan, Puerto Rico: La Editorial, 2010), 69; Ulbe Bosma, «Sugar and Dynasty in Yogyakarta,» in Sugarlandia Revisited: Sugar and Colonialism in Asia and the Americas, 1800–1940, ed. U.Bosma, J.R.Giusti-Cordero, and R.G.Knight (New York: Berghahn Books, 2007), 90.

21 Christian Schnakenbourg, «La création des usines en Guadeloupe (1843–1884),» Bulletin de la Societé d’Histoire de la Guadeloupe, no. 141 (2005): 63–64, 71–74; Beachey, The British West Indies, 33.

22 Cecilia Karch, «From the Plantocracy to B.S.&T.: Crisis and Transformation of the Barbadian Socioeconomy, 1865–1937,» in Emancipation IV: A Series of Lectures to Commemorate the 150th Anniversary of Emancipation, ed. Woodville Marshall (Kingston, Jamaica: Canoe Press, 1993), 38–43.

23 Wikipedia, s.v. «Julio de Apezteguía y Tarafa.» См. также: Rodrigo y Alharilla, «Los ingenios.»

24 Teresita Martínez-Vergne, Capitalism in Colonial Puerto Rico: Central San Vicente in Late Nineteenth Century (Gainesville: University Press of Florida, 1992), 74, 90–92, 98–100.

25 См.: Roger Knight, «Family Firms, Global Networks and Transnational Actors,» Low Countries Historical Review 133, no. 2 (2018): 27–51.

26 John Paul Rathbone, The Sugar King of Havana: The Rise and Fall of Julio Lobo, Cuba’s Last Tycoon (New York: Penguin, 2010), 69. См. также: Edwin Farnsworth Atkins, Sixty Years in Cuba: Reminiscences… (Cambridge: Riverside Press, 1926).

27 Peter F.Klarén, Modernization: Dislocation, and Aprismo: Origins of the Peruvian Aprista party, 1870–1932 (Austin: University of Texas Press, 1973), 15.

28 См. например: García Muñiz, Sugar and Power, 149–155.

29 William Kauffman Scarborough, Masters of the Big House: Elite Slaveholders of the Mid-Nineteenth-Century South (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2003), 40; Atkins, Sixty Years in Cuba, 50.

30 Martín Rodrigo y Alharilla, «From Periphery to Centre: Transatlantic Capital Flows, 1830–1890,» in The Caribbean and the Atlantic World Economy: Circuits of Trade, Money and Knowledge, 1650–1914, ed. Adrian Leonard and David Pretel (London: Palgrave Macmillan, 2015), 218, 225; Mattei, «The Plantations of the Southern Coast,» 374–375.

31 Широкая подборка наглядных доказательств приведена, к примеру, в источнике: Peter Post and M.L.M.Thio, The Kwee Family of Ciledug: Family, Status and Modernity in Colonial Java (Volendam, the Netherlands: LM Publishers, 2019).

32 Gilberto Freyre, Order and Progress: Brazil from Monarchy to Republic (New York: Knopf, 1970), 279–280; Gilberto Freyre, The Mansions and the Shanties (Sobrados e Mucambos): The Making of Modern Brazil (New York: A.A.Knopf, 1968), 355.

33 Sven Beckert, The Monied Metropolis: New York City and the Consolidation of the American Bourgeoisie, 1850–1896 (Cambridge: Cambridge University Press, 2001), 33.

34 Freyre, Mansions, 97; Scarborough, Masters of the Big House, 107, 124.

35 Слово «хоуле» относится к потомкам этих миссионеров (или других американских и европейских иммигрантов). Castle&Cooke, The First 100 Years: A Report on the Operations of Castle&Cooke for the Years 1851–1951 (Honolulu, 1951), 10; MacLennan, Sovereign Sugar, 88–89.

36 Klarén, Modernisation, 16–20.

37 Jacob Adler, Claus Spreckels: The Sugar King in Hawaii (Honolulu: Mutual, 1966), 52, 54, 63–65.

38 Jacob Adler, «The Oceanic Steamship Company: A Link in Claus Spreckels’ Hawaiian Sugar Empire,» Pacific Historical Review 29, no. 3 (1960): 257, 259, 261–262; Adler, Claus Spreckels, 73–78, 112–126.

39 Adler, Claus Spreckels, 99, 158, 183.

40 Adler, Claus Spreckels, 159–213.

41 MacLennan, Sovereign Sugar, 95–96; Adler, Claus Spreckels, 83–85.

42 US Congress, National Labor Relations Act: Hearings before the United States House Special Committee to Investigate National Labor Relations Board, Seventy-Sixth Congress, Third Session, on May 2, 3, 1940. Volume 22 (Washington, DC: Government Printing Office, 1973), 4525–4226; Adler, «The Oceanic Steamship Company,» 269; Adler, Claus Spreckels, 127; Castle&Cooke, The First 100 Years, 27–28.

43 Filomeno V.Aguilar, Clash of Spirits: The History of Power and Sugar Planter Hegemony on a Visayan Island (Honolulu: University of Hawaii Press, 1998), 207–208.

44 См.: Violeta B.Lopez Gonzaga, Crisis in Sugarlandia: The Planters’ Differential Perceptions and Responses and Their Impact on Sugarcane Workers’ Households (Bacolod City, Philippines: La Salle Social Research Center, 1986).

45 Alfred W.McCoy, «Sugar Barons: Formation of a Native Planter Class in the Colonial Philippines,» Journal of Peasant Studies 19, nos. 3–4 (1992): 114.

46 Peter Klaren, «The Sugar Industry in Peru,» Revista de Indias 65, no. 233 (2005): 39.

47 Ellen D.Tillman, Dollar Diplomacy by Force: Nation-Building and Resistance in the Dominican Republic (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2016), 189.

48 Rudolf Freund, «Strukturwandlungen der internationalen Zuckerwirtschaft: Aus dem Institut für Weltwirtschaft und Seeverkehr,» Weltwirtschaftliches Archiv 28 (1928): 32.

49 Barak Kushner, «Sweetness and Empire: Sugar Consumption in Imperial Japan,» in The Historical Consumer: Consumption and Everyday Life in Japan, 1850–2000, ed. Penelope Francks and Janet Hunter (New York: Palgrave Macmillan, 2012), 131–132.

50 Kozo Yamamura, «The Role of the Merchant Class as Entrepreneurs and Capitalists in Meiji Japan,» Vierteljahrschrift für Sozialund Wirtschaftsgeschichte 56, no. 1 (1969): 115–118; Johannes Hirschmeier, The Origins of Entrepreneurship in Meiji Japan (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013), 266–267.

51 G.R.Knight, Commodities and Colonialism: The Story of Big Sugar in Indonesia, 1880–1942 (Leiden: Brill, 2013), 46.

52 См.: G.Roger Knight, Trade and Empire in Early Nineteenth-Century Southeast Asia: Gillian Maclaine and His Business Network (Roydon, England: Boydell Press, 2015), 170.

53 Как правило, чистота сахара выражается в степени поляризации. Заводской белый сахар близок к 99° поляризации, а чистый сахар – почти к 100°.

54 Bosma, The Sugar Plantation, 169–171; Robert Marks, Rural Revolution in South China: Peasants and the Making of History in Haifeng County, 1570–1930 (Madison: University of Wisconsin Press, 1984), 107.

55 См., например: James Carlton Ingram, Economic Change in Thailand since 1850 (Stanford, CA: Stanford University Press, 1955), 124–125.

56 Lynn Hollen Lees, Planting Empire, Cultivating Subjects: British Malaya, 1786–1941 (New York: Cambridge University Press, 2019), 24–37, 175.

57 См.: Ulbe Bosma and Bas van Leeuwen, «Regional Variation in the GDP Per Capita of Colonial Indonesia 1870–1930,» Cliometrica (2022). https://doi.org/10.1007/s11698-022-00252-x.

58 O.Posthumus, «Java-Riet in het Buitenland,» Archief voor de Suikerindustrie in Ned.-Indië 36, no. 2 (1928): 1149; Shephard, «The Sugar Industry,» 151; Peter Griggs, «‘Rust’ Disease Outbreaks and Their Impact on the Queensland Sugar Industry, 1870–1880,» Agricultural History 69, no. 3 (1995): 427; Ulbe Bosma and Jonathan Curry-Machado, «Turning Javanese: The Domination of Cuba’s Sugar Industry by Java Cane Varieties,» Itinerario: Bulletin of the Leyden Centre for the History of European Expansion 37, no. 2 (2013): 106.

59 Posthumus, «Java-Riet in het Buitenland,» 1150; Bosma and Curry-Machado, «Turning Javanese,» 107.

60 De Locomotief, January 24, 1885.

61 D.J.Kobus, «Historisch Overzicht over het Zaaien van Suikerriet,» Archief voor de Suikerindustrie in Ned.-Indië 1 (1893): 17.

62 A.J.Mangelsdorf, «Sugar Cane Breeding: In Retrospect and in Prospect,» in Proceedings of the Ninth Congress of the International Society of Sugar Cane Technologists, ed. O.M.Henzell (Cambridge: British West Indies Sugar Association, 1956), 562.

63 W.K.Storey, «Small-Scale Sugar Cane Farmers and Biotechnology in Mauritius: The ‘Uba’ Riots of 1937,» Agricultural History 69, no. 2 (1995): 166.

64 J.A.Leon and Joseph Hume, On Sugar Cultivation in Louisiana, Cuba, &c. and the British Possessions (London: John Ollivier, 1848), 15–18.

65 Roger G.Knight, Sugar, Steam and Steel: The Industrial Project in Colonial Java, 1830–1850 (Adelaide, Australia: University of Adelaide Press, 2014), 194–195.

66 John A.Heitmann, «Organization as Power: The Louisiana Sugar Planters’ Association and the Creation of Scientific and Technical Institutions, 1877–1910,» Journal of the Louisiana Historical Association 27, no. 3 (1986): 287, 291; J.Carlyle Sitterson, Sugar Country: The Cane Sugar Industry in the South 1753–1950 (Lexington: University of Kentucky Press, 1953), 255–257.

67 Stuart George McCook, States of Nature: Science, Agriculture, and Environment in the Spanish Caribbean, 1760–1940 (Austin: University of Texas, 2002), 87–88.

68 Bosma and Curry-Machado, «Turning Javanese,» 109; T.Lynn Smith, «Depopulation of Louisiana’s Sugar Bowl,» Journal of Farm Economics 20, no. 2 (1938): 503; Thomas D.Rogers, The Deepest Wounds: A Labor and Environmental History of Sugar in Northeast Brazil (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2010), 104.

69 См.: J.H.Galloway, «Botany in the Service of Empire: The Barbados Cane-Breeding Program and the Revival of the Caribbean Sugar Industry, 1880s–1930s,» Annals – Association of American Geographers 86, no. 4 (1996).

70 See Leida Fernandez-Prieto, «Networks of American Experts in the Caribbean: The Harvard Botanic Station in Cuba (1898–1930),» in Technology and Globalisation: Networks of Experts in World History, ed. David Pretel and Lino Camprubi (London: Palgrave Macmillan, 2018), 159–188.

71 Association Hawaiian Sugar Planters and A.R.Grammer, A History of the Experiment Station of the Hawaiian Sugar Planters’ Association, 1895–1945 (Honolulu: Hawaiian Sugar Planters’ Association, 1947), 183.

72 Peter Griggs, «Improving Agricultural Practices: Science and the Australian Sugarcane Grower, 1864–1915,» Agricultural History 78, no. 1 (2004): 13, 21.

73 W.P.Jorissen, «In Memoriam Dr. Hendrik Coenraad Prinsen Geerligs: Haarlem 23.11.1864 – Amsterdam 31.7.1953,» Chemisch Weekblad: Orgaan van de Koninklijke Nederlandse Chemische Verenging 49, no. 49 (1953): 905–907.

8. Мировой сахар и национальное самосознание

1 Hugh Thomas, Cuba; or, the Pursuit of Freedom (London: Eyre and Spottiswoode, 1971), 100.

2 Anthony Trollope, West Indies and the Spanish Main (London: Chapman and Hall, 1867), 131.

3 J.D.B.De Bow, «The Late Cuba Expedition,» DeBow’s Review: Agricultural, Commercial, Industrial Progress and Resources 9, no. 2 (1850): 173.

4 New York Times, August 24, 1860.

5 Leslie Bethell, «The Mixed Commissions for the Suppression of the Transatlantic Slave Trade in the Nineteenth Century,» Journal of African History 7, no. 1 (1966): 92.

6 Joan Casanovas, «Slavery, the Labour Movement and Spanish Colonialism in Cuba, 1850–1890,» International Review of Social History 40, no. 3 (1995): 377–378. See Rebecca J. Scott, «Gradual Abolition and the Dynamics of Slave Emancipation in Cuba, 1868–86,» Hispanic American Historical Review 63, no. 3 (1983): 449–477.

7 David Turnbull, Travel in the West Cuba: With Notices of Porto Rico, and the Slave Trade (London: Longman, Orme, Brown, Green, and Longmans, 1840), 261.

8 Francisco de Arango y Parreño, Obras, vol. 2 (Havana: Impr. Enc. Rayados y Efectos de Escritorio, 1889), 649–658; David Murray, «The Slave Trade, Slavery and Cuban Independence,» Slavery&Abolition 20, no. 3 (1999): 121.

9 Lilia Moritz Schwarcz, The Spectacle of the Races: Scientists, Institutions, and the Race Question in Brazil, 1870–1930 (New York: Hill and Wang, 1999), 128.

10 Gilberto Freyre, The Mansions and the Shanties (Sobrados e Mucambos): The Making of Modern Brazil (New York: A.A.Knopf, 1968), 388–389.

11 Gilberto Freyre, New World in the Tropics: The Culture of Modern Brazil (New York: Alfred A.Knopf, 1959), 128–131.

12 Schwarcz, The Spectacle of the Races, 10.

13 Alejandro de la Fuente, «Race and Inequality in Cuba, 1899–1981,» Journal of Contemporary History 30, no. 1 (1995): 135.

14 April J.Mayes, The Mulatto Republic: Class, Race, and Dominican National Identity (Gainesville: University Press of Florida, 2015), 115; Edward Paulino, Dividing Hispaniola: The Dominican Republic’s Border Campaign against Haiti, 1930–1961 (Pittsburgh: Pittsburgh University Press, 2016), 150, 159.

15 Mayes, The Mulatto Republic, 44, 80.

16 Aarti S.Madan, «Sarmiento the Geographer: Unearthing the Literary in Facundo,» Modern Language Notes 126, no. 2 (2011): 266.

17 J.H.Galloway, The Sugar Cane Industry: An Historical Geography from Its Origins to 1914 (Cambridge: Cambridge University Press, 1989), 187–188.

18 Donna J.Guy, «Tucuman Sugar Politics and the Generation of Eighty,» The Americas 32, no. 4 (1976): 574; Henry St John Wileman, The Growth and Manufacture of Cane Sugar in the Argentine Republic (London: Henry Good and Son, 1884), 12.

19 Patricia Juarez-Dappe, «Cañeros and Colonos: Cane Planters in Tucumán, 1876–1895,» Journal of Latin American Studies 38, no. 1 (2006): 132–133; Daniel J. Greenberg, «Sugar Depression and Agrarian Revolt: The Argentine Radical Party and the Tucumán Cañeros’ Strike of 1927,» Hispanic American Historical Review 67, no. 2 (1987): 310–311; Oscar Chamosa, The Argentine Folklore Movement: Sugar Elites, Criollo Workers, and the Politics of Cultural Nationalism, 1900–1955 (Tucson: University of Arizona Press, 2010), 79–80, 82–83; Adrian Graves, Cane and Labour: The Political Economy of Queensland Sugar Industry, 1862–1906 (Edinburgh: Edinburgh University Press, 1993), 26, 33, 77–78, 89, 126, 248.

20 Maria Elena Indelicato, «Beyond Whiteness: Violence and Belonging in the Borderlands of North Queensland,» Postcolonial Studies: Culture, Politics, Economy 23, no. 1 (2020): 104; N.O.P.Pyke, «An Outline History of Italian Immigration into Australia,» Australian Quarterly 20, no. 3 (1948): 108.

21 Tadeusz Z.Gasinski, «Polish Contract Labor in Hawaii, 1896–1899,» Polish American Studies 39, no. 1 (1982): 20–22; Edward D.Beechert, Working in Hawaii: A Labor History (Honolulu: University of Hawaii Press, 1985), 86–87, 119, 124–139.

22 Wayne Patterson, «Upward Social Mobility of the Koreans in Hawaii,» Korean Studies 3 (1979): 82, 89.

23 Sven Beckert, Empire of Cotton: A Global History (New York: Alfred A. Knopf, 2014), 287.

24 Joseph L.Love, «Political Participation in Brazil, 1881–1969,» Luso-Brazilian Review 7, no. 2 (1970): 7; Inés Roldán de Montaud, «Política y elecciones en Cuba durante la restauración,» Revista de Estudios Politicos, no. 104 (1999): 275.

25 Scott, Degrees of Freedom: Louisiana and Cuba after Slavery (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008), 70; Rick Halpern, «Solving the ‘Labour Problem’: Race, Work and the State in the Sugar Industries of Louisiana and Natal, 1870–1910,» Journal of Southern African Studies 30, no. 1 (2004): 22.

26 J.C.Rodrigue, «‘The Great Law of Demand and Supply’: The Contest over Wages in Louisiana’s Sugar Region, 1870–1880,» Agricultural History 72, no. 2 (1998): 160.

27 Paolo Giordano, «Italian Immigration in the State of Louisiana: Its Causes, Effects, and Results,» Italian Americana 5, no. 2 (1979): 165; J.P.Reidy, «Mules and Machines and Men: Field Labor on Louisiana Sugar Plantations, 1887–1915,» Agricultural History 72, no. 2 (1998): 184.

28 Rebecca J.Scott, Degrees of Freedom, 85, 93, 189–99; Halpern, «Solving the ‘Labour Problem,’» 23.

29 J.Vincenza Scarpaci, «Labor for Louisiana’s Sugar Cane Fields: An Experiment in Immigrant Recruitment,» Italian Americana 7, no. 1 (1981): 20, 27, 33–34; Giordano, «Italian Immigration,» 165; Reidy, «Mules and Machines,» 188.

30 Mark D.Schmitz, «Postbellum Developments in the Louisiana Cane Sugar Industry,» Business and Economic History 5 (1976): 89.

31 Anonymous, «Salutatory,» Louisiana Planter and Sugar Manufacturer, 1888, 1.

32 Mark Schmitz, «The Transformation of the Southern Cane Sugar Sector: 1860–1930,» Agricultural History 53, no. 1 (1979): 274, 277; Anonymous, «Leon Godchaux,» Louisiana Planter and Sugar Manufacturer, 1899, 305–306.

33 Giordano, «Italian Immigration,» 168–172.

34 Reidy, «Mules and Machines,» 189–190, 196; William C. Stubbs, «Sugar,» Publications of the American Economic Association 5, no. 1 (1904): 80; J. Carlyle Sitterson, Sugar Country: The Cane Sugar Industry in the South 1753–1950 (Lexington: University of Kentucky Press, 1953), 277, 394.

35 См.: John Wesley Coulter, «The Oahu Sugar Cane Plantation, Waipahu,» Economic Geography 9, no. 1 (1933): 60–71.

36 Эта мысль перекликается с источником: Ann Laura Stoler, «Sexual Affronts and Racial Frontiers: European Identities and the Cultural Politics of Exclusion in Colonial Southeast Asia,» in Tensions of Empire: Colonial Cultures in a Bourgeois World, ed. Frederick Cooper and Ann Laura Stoler (Berkeley: University of California Press, 1997), 226.

37 A.Featherman, «Our Position and That of Our Enemies,» DeBow’s Review: Agricultural, Commercial, Industrial Progress and Resources 31, no. 1 (1861): 31.

38 Featherman, «Our Position,» 27.

39 В этом отношении см.: Ann Stoler, «Rethinking Colonial Categories: European Communities and the Boundaries of Rule,» Comparative Studies in Society and History 31, no. 1 (1989): 134–161.

40 J.A.Delle, «The Material and Cognitive Dimensions of Creolization in Nineteenth-Century Jamaica,» Historical Archeology 34 (2000): 57.

41 Lawrence N.Powell, The Accidental City: Improvising New Orleans (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013), 287–290.

42 Henry Koster, Travels in Brazil (London: Printed for Longman, Hurst, Rees, Orme, and Brown, 1816), 393–394; Elena Padilla Seda, «Nocorá: The Subculture of Workers on a Government-Owned Sugar Plantation,» in The People of Puerto Rico: A Study in Social Anthropology, ed. Julian H. Steward (Urbana: University of Illinois Press, 1956), 274–275.

43 Colleen A.Vasconcellos, Slavery, Childhood, and Abolition in Jamaica, 1788–1838 (Athens: University of Georgia Press, 2015), 43.

44 Bryan Edwards, The History, Civil and Commercial, of the British Colonies in the West Indies…, vol. 2 (London: Printed for John Stockdale, 1793), 16–17.

45 Freyre, Mansions, 177.

46 Frederick Law Olmsted, A Journey in the Seaboard Slave States: With Remarks on Their Economy (New York: Dix and Edwards, 1856), 594, 635.

47 Edwin Farnsworth Atkins, Sixty Years in Cuba: Reminiscences… (Cambridge: Riverside Press, 1926), 46; Antonio Benítez Rojo, «Power / Sugar / Literature: Toward a Reinterpretation of Cubanness,» Cuban Studies 16 (1986): 19.

48 John Mawe, Travels in the Interior of Brazil: Particularly in the Gold and Diamond Districts of that Country… (London: Longman, Hurst, Rees, Orme, and Brown, 1812), 281.

49 Featherman, «Our Position,» 27.

50 George Washington Cable, Madame Delphine: A Novelette and Other Tales (London: Frederick Warne, 1881); Alice H. Petry, A Genius in His Way: The Art of Cable’s Old Creole Days (Rutherford, NJ: Fairleigh Dickinson University Press, 1988), 32.

51 См.: Gilberto Freyre, The Masters and the Slaves (Casa-Grande and Senzala): A Study in the Development of Brazilian Civilization, trans. Samuel Putnam (New York: Knopf, 1946).

52 Freyre, New World, 92; Freyre, Mansions, 431. См. также: José Vasconcelos, La raza cósmica: Misión de la raza iberoamericana, Argentina y Brasil (México: Espasa-Calpe Mexicana, 1948).

53 Gilberto Freyre, Order and Progress: Brazil from Monarchy to Republic (New York: Knopf, 1970), xix.

54 April Merleaux, Sugar and Civilization: American Empire and the Cultural Politics of Sweetness (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2015), 108–115.

55 Edward E.Weber, «Sugar Industry,» in Industrialization of Latin America, ed. L.J.Hughlett (New York: McGraw-Hill, 1946), 398; Merleaux, Sugar and Civilization, 114–119.

56 R.B.Ogendo and J.C.A.Obiero, «The East African Sugar Industry,» GeoJournal: An International Journal on Human Geography and Environmental Sciences 2, no. 4 (1978): 343, 347.

57 Ulbe Bosma, The Sugar Plantation in India and Indonesia: Industrial Production, 1770–2010 (Cambridge: Cambridge University Press, 2013), 197, 210.

58 Manuel Correia de Andrade, The Land and People of Northeast Brazil (Albuquerque: University of New Mexico Press, 1980), 81; Weber, «Sugar Industry,» 393–394.

59 J.C.K., «The Sugar-Palm of East Indies,» Journal of the Royal Society of Arts 59, no. 3048 (1911): 567–569; Charles Robequain, «Le sucre de palme au Cambodge,» Annales de Géographie 58, no. 310 (1949): 189; D.F.Liedermoij, «De Nijverheid op Celebes,» Tijdschrift voor Nederlandsch Indië 16, 2, no. 12 (1854): 360. См. также: Harold E.Annett, The Date Sugar Industry in Bengal: An Investigation into Its Chemistry and Agriculture (Calcutta: Thacker Spink, 1913).

60 Roger Owen, «The Study of Middle Eastern Industrial History: Notes on the Interrelationship between Factories and Small-Scale Manufacturing with Special References to Lebanese Silk and Egyptian Sugar, 1900–1930,» International Journal of Middle East Studies 16, no. 4 (1984): 480–481.

61 Bosma, The Sugar Plantation, 191.

62 Mildred Maddocks and Harvey Washington Wiley, The Pure Food Cook Book: The Good Housekeeping Recipes, Just How to Buy – Just How to Cook (New York: Hearst’s International Library, 1914), 3.

63 Merleaux, Sugar and Civilization, 133.

64 Weber, «Sugar Industry,» 410–417.

65 Leigh Binford, «Peasants and Petty Capitalists in Southern Oaxacan Sugar Cane Production and Processing, 1930–1980,» Journal of Latin American Studies 24, no. 1 (1992): 51–54; Manuel Moreno Fraginals, El ingenio: El complejo economico social cubano del azucar (Havana: Comisión Nacional Cubana de la UNESCO, 1964), 82.

66 John Richard Heath, «Peasants or Proletarians: Rural Labour in a Brazilian Plantation Economy,» Journal of Development Studies 17, no. 4 (1981): 278; Andrade, Land and People, 86.

67 Gonzalo Rodriguez et al., Panela Production as a Strategy for Diversifying Incomes in Rural Area of Latin America (Rome: United Nations Food and Agriculture Organization, 2007), xvi, 10, 17.

68 Bosma, The Sugar Plantation, 86.

69 Bosma, The Sugar Plantation, 134–135; Leone Levi, On the Sugar Trade and Sugar Duties: A Lecture Delivered at King’s College, London, Feb. 29, 1864 (London: Effingham Wilson, 1864), 19–20.

70 Цит. по: Bosma, The Sugar Plantation, 135.

71 Bosma, The Sugar Plantation, 136–137.

72 Alexander Burnes, Travels into Bokhara: Being the Account of a Journey from India to Cabool, Tartary and Persia… in the Years 1831, 1832, and 1833, 3 vols. (London: J. Murray, 1834), 1:44.

73 James Mylne, «Experiences of an European Zamindar (Landholder) in Behar,» Journal of the Society of Arts 30, no. 1538 (1882): 704.

74 Сведения, представленные в параграфе, приведены на основе источника: Bosma, The Sugar Plantation, 138–142, и прил. I, 271.

75 J.W.Davidson, The Island of Formosa: Historical View from 1430 to 1900… (New York: Paragon Book Gallery, 1903), 450, 457. Очерк Уикхема Майерса приводится в источнике: Davidson, The Island of Formosa, 449–451.

76 Mylne, «Experiences of an European Zamindar,» 706.

77 Bosma, The Sugar Plantation, 146, 150, 205.

78 Bosma, The Sugar Plantation, 206.

79 Bosma, The Sugar Plantation, 206.

80 Bosma, The Sugar Plantation, 207–208.

81 Krishna Kumar Birla, Brushes with History (New Delhi: Penguin India, 2009), 594–595.

82 Bosma, The Sugar Plantation, 241–242.

83 «Background Study: Pakistan,» Proceedings of Fiji / FAO Asia Pacific Sugar Conference, Fiji, 29–31 October 1997, https://www.fao.org/3/X0513E/x0513e23.htm; M.S.Rahman, S.Khatun, and M.K.Rahman, «Sugarcane and Sugar Industry in Bangladesh: An Overview,» Sugar Tech 18, no. 6 (2016): 629.

84 Aashna Ahuja, «15 Jaggery (Gur) Benefits: Ever Wondered Why Our Elders End a Meal with Gur?» NDTV Food, August 24, 2018, https://food.ndtv.com/health/15-jaggery-benefits-ever-wondered-why-our-elders-end-a-meal-with-gur-1270883.

9. Американское сахарное королевство

1 Paul Leroy Vogt, The Sugar Refining Industry in the United States: Its Development and Present Condition (Philadelphia: Published for the University, 1908), 2.

2 J. Carlyle Sitterson, «Ante-Bellum Sugar Culture in the South Atlantic States,» Journal of Southern History 3, no. 2 (1937): 179, 181–182, 187.

3 Gordon Patterson, «Raising Cane and Refining Sugar: Florida Crystals and the Fame of Fellsmere,» Florida Historical Quarterly 75, no. 4 (1997): 412.

4 Lucy B. Wayne, Sweet Cane: The Architecture of the Sugar Works of East Florida (Tuscaloosa: University of Alabama Press, 2010), 3, 38–39, 98, 147.

5 Eleanor C.Nordyke and Richard.C.Lee, The Chinese in Hawaii: A Historical and Demographic Perspective (Honolulu: East-West Center, 1990), 197; Carol A.MacLennan, Sovereign Sugar Industry and Environment in Hawaii (Honolulu: University of Hawaii Press, 2014), 85; Dorothy Burne Goebel, «The ‘New England Trade’ and the French West Indies, 1763–1774: A Study in Trade Policies,» William and Mary Quarterly 20, no. 3 (1963): 344; Markus A.Denzel, «Der seewärtige Einfuhrhandel Hamburgs nach den ‘Admiralitätsund Convoygeld-Einnahmebüchern’ (1733–1798): Für Hans Pohl zum 27. März 2015,» Vierteljahrschrift für Sozialund Wirtschaftsgeschichte 102, no. 2 (2015): 150. См.: Nathaniel Bowditch and Mary C. McHale, Early American-Philippine Trade: The Journal of Nathaniel Bowditch in Manila, 1796 (New Haven, CT: Yale University, Southeast Asia Studies / Cellar Book Shop, Detroit, 1962).

6 C.Y.Shephard, «The Sugar Industry of the British West Indies and British Guiana with Special Reference to Trinidad,» Economic Geography 5, no. 2 (1929): 151.

7 Sumner J.La Croix and Christopher Grandy, «The Political Instability of Reciprocal Trade and the Overthrow of the Hawaiian Kingdom,» Journal of Economic History 57, no. 1 (1997): 172, 181.

8 La Croix and Grandy, «The Political Instability,» 182–183.

9 César J.Ayala and Laird W.Bergad, «Rural Puerto Rico in the Early Twentieth Century Reconsidered: Land and Society, 1899–1915,» Latin American Research Review 37, no. 2 (2002): 66–67.

10 April J.Mayes, The Mulatto Republic: Class, Race, and Dominican National Identity (Gainesville: University Press of Florida, 2015), 48–49.

11 Mark Schmitz, «The Transformation of the Southern Cane Sugar Sector: 1860–1930,» Agricultural History 53, no. 1 (1979): 284.

12 Herbert Myrick, Sugar: A New and Profitable Industry in the United States… (New York: Orange Judd, 1897), 1.

13 April Merleaux, Sugar and Civilization: American Empire and the Cultural Politics of Sweetness (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2015), 33–38.

14 Merleaux, Sugar and Civilization, 36–37.

15 F.Schneider, «Sugar,» Foreign Affairs 4, no. 2 (1926): 320; Frank R.Rutter, «The Sugar Question in the United States,» Quarterly Journal of Economics 17, no. 1 (1902): 79.

16 См.: Sven Beckert, The Monied Metropolis: New York City and the Consolidation of the American Bourgeoisie, 1850–1896 (Cambridge: Cambridge University Press, 2001).

17 Deborah Jean Warner, Sweet Stuff: An American History of Sweeteners from Sugar to Sucralose (Washington, DC: Smithsonian Institution Scholarly Press / Rowman and Littlefield, 2011), 8.

18 Christian Schnakenbourg, «La disparition des ‘habitation-sucreries’ en Guadeloupe (1848–1906): Recherche sur la désagrégation des structures préindustrielles de la production sucrière antillaise après l’abolition de l’eslavage,» Revue française d’Histoire d’Outre-Mer 74, no. 276 (1987): 288.

19 Warner, Sweet Stuff, 23; Alfred S. Eichner, The Emergence of Oligopoly: Sugar Refining as a Case Study (Baltimore, MD: Johns Hopkins Press, 1969), 52–55.

20 Eichner, The Emergence of Oligopoly, 59, 65, 69, 72.

21 Eichner, The Emergence of Oligopoly, 84–87.

22 Eichner, The Emergence of Oligopoly, 16, 150, 152, 184–187.

23 J.Carlyle Sitterson, Sugar Country: The Cane Sugar Industry in the South 1753–1950 (Lexington: University of Kentucky Press, 1953), 302, 312.

24 Jacob Adler, Claus Spreckels: The Sugar King in Hawaii (Honolulu: Mutual, 1966), 101.

25 Adler, Claus Spreckels, 29; To Fight the Sugar Trust: Claus Spreckels as Belligerent as Ever and Ready for the Fray, New York Times, April 25, 1889; Eichner, The Emergence of Oligopoly, 153–154.

26 Eichner, The Emergence of Oligopoly, 166, 172.

27 James Burnley, Millionaires and Kings of Enterprise: The Marvellous Careers of Some Americans Who by Pluck, Foresight, and Energy Have Made Themselves Masters in the Fields of Industry and Finance (London: Harmsworth Brothers, 1901), 212.

28 Shephard, «The Sugar Industry,» 151.

29 Henry Steel Olcott, Sorgho and Imphee, the Chinese and African Sugar Canes: A Treatise upon Their Origin, Varieties and Culture, Their Value as a Forage Crop, and the Manufacture of Sugar… (New York: A. O. Moore, 1858), 23.

30 Warner, Sweet Stuff, 145.

31 Olcott, Sorgho and Imphee, 27; C. Plug, «Wray, Mr Leonard Hume,» in S2A3 Biographical Database of Southern African Science, дата обращения: 10.04.2022, s2a3.org.za/bio/Biograph_final.php?serial=3197.

32 Olcott, Sorgho and Imphee, 228, 230–231.

33 Olcott, Sorgho and Imphee, iv, v, 243–245; Warner, Sweet Stuff, 146; Isaac A.Hedges and William Clough, Sorgo or the Northern Sugar Plant (Cincinnati, OH: Applegate, 1863), vi.

34 Warner, Sweet Stuff, 150, 153.

35 Leonard J. Arrington, «Science, Government, and Enterprise in Economic Development: The Western Beet Sugar Industry,» Agricultural History 41, no. 1 (1967): 5.

36 Adler, Claus Spreckels, 25.

37 Warner, Sweet Stuff, 94; Alfred Dezendorf, «Henry T. Oxnard at Home,» San Francisco Sunday Call 90, no. 40 (July 10, 1904).

38 Jack R.Preston, «Heyward G. Leavitt’s Influence on Sugar Beets and Irrigation in Nebraska,» Agricultural History 76, no. 2 (2002): 382–383.

39 Arrington, «Science, Government, and Enterprise,» 15–17; Thomas J. Osborne, «Claus Spreckels and the Oxnard Brothers: Pioneer Developers of California’s Beet Sugar Industry, 1890–1900,» Southern California Quarterly 54, no. 2 (1972): 119–121; Eichner, The Emergence of Oligopoly, 232.

40 Gerald D.Nash, «The Sugar Beet Industry and Economic Growth in the West,» Agricultural History 41, no. 1 (1967): 29. См.: Preston, «Heyward G.Leavitt’s Influence.»

41 Anonymous, «American Beet Sugar Company,» Louisiana Planter and Sugar Manufacturer 2, no. 17 (1899): 268; Eichner, The Emergence of Oligopoly, 243–244.

42 Matthew C.Godfrey, Religion, Politics, and Sugar: The Mormon Church, the Federal Government, and the Utah-Idaho Sugar Company, 1907–1921 (Logan: Utah State University Press, 2007), 62–64.

43 Matthew C.Godfrey, «The Shadow of Mormon Cooperation: The Business Policies of Charles Nibley, Western Sugar Magnate in the Early 1900s,» Pacific Northwest Quarterly 94, no. 3 (2003): 131; Godfrey, Religion, Politics, and Sugar, 65, chap. 3, 107–117; Eichner, The Emergence of Oligopoly, 239–240.

44 César J.Ayala, American Sugar Kingdom: The Plantation Economy of the Spanish Caribbean, 1898–1934 (Chapel Hill: University of North Carolina, 1999), 36, 57.

45 См.: Edwin Farnsworth Atkins, Sixty Years in Cuba: Reminiscences… (Cambridge: Riverside Press, 1926), 108; Ayala, American Sugar Kingdom, 94.

46 Atkins, Sixty Years in Cuba, 186.

47 Mary Speck, «Prosperity, Progress, and Wealth: Cuban Enterprise during the Early Republic, 1902–1927,» Cuban Studies, no. 36 (2005): 53.

48 Ayala, American Sugar Kingdom, 58–62; Antonio Santamaría García, «El progreso del azúcar es el progreso de Cuba: La industria azucarera y la economía cubana a principios del siglo XX desde el análisis de una fuente: El Azúcar. Revista Industrial Técnico-Práctica,» Caribbean Studies 42, no. 2 (2014): 74.

49 Ayala, American Sugar Kingdom, 80.

50 Robert B.Hoernel, «Sugar and Social Change in Oriente, Cuba, 1898–1946,» Journal of Latin American Studies 8, no. 2 (1976): 229, 239.

51 Ayala, American Sugar Kingdom, 80, 94–95.

52 Muriel McAvoy, Sugar Baron: Manuel Rionda and the Fortunes of Pre-Castro Cuba (Gainesville: University Press of Florida, 2003), 22–23.

53 R.W.Beachey, The British West Indies Sugar Industry in the Late 19th Century (Oxford: B. Blackwell, 1957), 128–132.

54 McAvoy, Sugar Baron, 73.

55 E.M.Brunn, «The New York Coffee and Sugar Exchange,» Annals of the American Academy of Political and Social Science 155 (1931): 112; McAvoy, Sugar Baron, 73.

56 McAvoy, Sugar Baron, 82–83, 95, 199; Ayala, American Sugar Kingdom, 88–89.

57 Rémy Herrera, «Where Is Cuba Heading? When the Names of the Emperors Were Morgan and Rockefeller… Prerevolutionary Cuba’s Dependency with Regard to U.S. High Finance,» International Journal of Political Economy 34, no. 4 (2005): 33–34, 46.

58 Boris C.Swerling, «Domestic Control of an Export Industry: Cuban Sugar,» Journal of Farm Economics 33, no. 3 (1951): 346; Speck, «Prosperity, Progress, and Wealth,» 54.

59 Laura Mason, Sweets and Candy: A Global History (London: Reaktion Books, 2018), 71.

60 Michael D’Antonio, Hershey: Milton S.Hershey’s Extraordinary Life of Wealth, Empire, and Utopian Dreams (New York: Simon and Schuster, 2006), 36–59.

61 D’Antonio, Hershey, 106–107, 131, 161–166.

62 Thomas R.Winpenny, «Milton S. Hershey Ventures into Cuban Sugar,» Pennsylvania History: A Journal of Mid-Atlantic Studies 62, no. 4 (1995): 495.

63 Ayala, American Sugar Kingdom, 83–84, 95.

64 Peter James Hudson, Bankers and Empire: How Wall Street Colonized the Caribbean (Chicago: University of Chicago Press, 2018), 147, 189, 202.

65 См.: Hudson, Bankers and Empire.

66 Ayala, American Sugar Kingdom, 108, 112–115, 226–227, 240; Victor Selden Clark, Porto Rico and Its Problems (Washington, DC: Brookings Institution, 1930), 404, 431; Harvey S.Perloff, Puerto Rico’s Economic Future: A Study in Planned Development (Chicago: University of Chicago Press, 1950), 136.

67 John Emery Stahl, «Economic Development through Land Reform in Puerto Rico» (PhD diss., Iowa State University of Science and Technology, 1966), 11–12; J.O.Solá, «Colonialism, Planters, Sugarcane, and the Agrarian Economy of Caguas, Puerto Rico, between the 1890s and 1930,» Agricultural History 85, no. 3 (2011): 359–361; Javier Alemán Iglesias, «Agricultores independientes: Una introducción al origen de los colonos en el municipios de juncos y sus contratos de siembra y molienda, 1905–1928,» Revista de los Historiadores de la Región Oriental de Puerto Rico, no. 3 (2019): 32–36.

68 Matthew O.Edel, «Land Reform in Puerto Rico, 1940–1959,» Caribbean Studies 2, no. 3 (1962): 28–29.

69 Ellen D.Tillman, Dollar Diplomacy by Force: Nation-Building and Resistance in the Dominican Republic (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2016), 70; Ayala, American Sugar Kingdom, 106–107; Humberto García Muñiz, Sugar and Power in the Caribbean: The South Porto Rico Sugar Company in Puerto Rico and the Dominican Republic, 1900–1921 (San Juan, Puerto Rico: La Editorial, 2010), 261, 330.

70 Bruce J.Calder, «Caudillos and Gavilleros versus the United States Marines: Guerrilla Insurgency during the Dominican Intervention, 1916–1924,» Hispanic American Historical Review 58, no. 4 (1978): 657–658.

71 Louis A.Pérez, «Politics, Peasants, and People of Color: The 1912 ‘Race War’ in Cuba Reconsidered,» Hispanic American Historical Review 66, no. 3 (1986): 533–537.

72 Sara Kozameh, «Black, Radical, and Campesino in Revolutionary Cuba,» Souls 21, no. 4 (2019): 298.

73 Serge Cherniguin, «The Sugar Workers of Negros, Philippines,» Community Development Journal 23, no. 3 (1988): 188, 194.

74 Jeffrey L. Gould, «The Enchanted Burro, Bayonets and the Business of Making Sugar: State, Capital, and Labor Relations in the Ingenio San Antonio, 1912–1926,» The Americas 46, no. 2 (1989): 167–168.

75 Volker Schult, «The San Jose Sugar Hacienda,» Philippine Studies 39, no. 4 (1991): 461–462.

76 Myrick, Sugar, 19.

77 Gail M. Hollander, Raising Cane in the ’Glades: The Global Sugar Trade and the Transformation of Florida (Chicago: University of Chicago Press, 2009), 23.

78 См.: Pat Dodson, «Hamilton Disston’s St. Cloud Sugar Plantation, 1887–1901,» Florida Historical Quarterly 49, no. 4 (1971): 356–369.

79 Hollander, Raising Cane, 86.

80 John A. Heitmann, «The Beginnings of Big Sugar in Florida, 1920–1945,» Florida Historical Quarterly 77, no. 1 (1998): 50–54; Geoff Burrows and Ralph Shlomowitz, «The Lag in the Mechanization of the Sugarcane Harvest: Some Comparative Perspectives,» Agricultural History 66, no. 3 (1992): 67.

81 См.: Patterson, «Raising Cane,» 416–418.

82 Gail M. Hollander, «Securing Sugar: National Security Discourse and the Establishment of Florida’s sugar-producing region,» Economic Geography 81 (2005): 252–253, 354.

83 «Alfonso Fanjul Sr.,» in Palm Beach County History Online, https://web.archive.org/web/20210926213455/http://www.pbchistoryonline.org/page/alfonso-fanjul-sr, дата обращения: 15.11.2023.

10. Расцвет протекционизма

1 Noël Deerr, The History of Sugar, vol. 2 (London: Chapman and Hall, 1950), 490–491.

2 S.L.Jodidi, The Sugar Beet and Beet Sugar (Chicago: Beet Sugar Gazette Company, 1911), 3, 5; Rudolf Freund, «Strukturwandlungen der internationalen Zuckerwirtschaft: Aus dem Institut für Weltwirtschaft und Seeverkehr,» Weltwirtschaftliches Archiv 28 (1928): 7–8; Em Hromada, Die Entwicklung der Kartelle in der österreichisch-ungarischen Zuckerindustrie (Zurich: Aktien-Buchdruckerei, 1911), 29.

3 Dirk Schaal, «Industrialization and Agriculture: The Beet Sugar Industry in Saxony-Anhalt, 1799–1902,» in Regions, Industries and Heritage: Perspectives on Economy, Society and Culture in Modern Western Europe, ed. Juliane Czierpka, Kathrin Oerters, and Nora Thorade (Houndsmills, England: Palgrave Macmillan, 2015), 138.

4 «Future with Origin,» KWS, дата обращения: 21.12.2021, https://www.kws.com/corp/en/company/history-of-kws-future-with-origin/.

5 Roger G.Knight, Sugar, Steam and Steel: The Industrial Project in Colonial Java, 1830–1850 (Adelaide, Australia: University of Adelaide Press, 2014), 193.

6 Thomas Henry Farrer, The Sugar Convention (London: Cassell, 1889), 3.

7 Цит. по: William Smart, The Sugar Bounties: The Case for and against Government Interference (Edinburgh: Blackwood and Sons, 1887), 47.

8 Farrer, The Sugar Convention, 47.

9 Philippe Chalmin, The Making of a Sugar Giant: Tate and Lyle: 1859–1959 (Chur, Switzerland: Harwood Academic, 1990), 36–37.

10 George Martineau, «The Statistical Aspect of the Sugar Question,» Journal of the Royal Statistical Society 62, no. 2 (1899): 308.

11 F.W.Taussig, «The Tariff Act of 1894,» Political Science Quarterly 9, no. 4 (1894): 603.

12 Chalmin, The Making of a Sugar Giant, 37.

13 George S. Vascik, «Sugar Barons and Bureaucrats: Unravelling the Relationship between Economic Interest and Government in Modern Germany, 1799–1945,» Business and Economic History 21 (1992): 338.

14 Overton Greer Ganong, «France, Great Britain, and the International Sugar Bounty Question, 1895–1902» (PhD diss., University of Florida, 1972), 258–261.

15 F.W.Taussig, «The End of Sugar Bounties,» Quarterly Journal of Economics 18, no. 1 (1903): 130–131; Deerr, The History of Sugar, 2:491.

16 Fritz Georg Von Graevenitz, «Exogenous Transnationalism: Java and ‘Europe’ in an Organised World Sugar Market (1927–37),» Contemporary European History 20, no. 3 (2011): 258.

17 Martineau, «The Statistical Aspect,» 321, 323.

18 B.Pullen-Burry, Jamaica as It Is, 1903 (London: T.F.Unwin, 1903), 183.

19 E.Cozens Cooke, «The Sugar Convention and the West Indies,» Economic Journal 17, no. 67 (1907): 315–322; Edward R.Davson, «Sugar and the War,» Journal of the Royal Society of Arts 63, no. 3248 (1915): 263–266.

20 Paul Leroy Vogt, The Sugar Refining Industry in the United States: Its Development and Present Condition (Philadelphia: Published for the University, 1908), 90.

21 Vascik, «Sugar Barons,» 339.

22 J.Van Harreveld, «Voortdurende Verschuiving van Ruwsuiker naar Wit-Suiker,» Archief voor de Suikerindustrie in Ned.-Indië 33, no. 2 (1925): 1279.

23 Hendrik Coenraad Prinsen Geerligs, De Rietsuikerindustrie in de Verschillende Landen van Productie: Historisch, Technisch en Statistisch Overzicht over de Productie en den Uitvoer van de Rietsuiker (Amsterdam: De Bussy, 1931), 35–36.

24 Ulbe Bosma, The Sugar Plantation in India and Indonesia: Industrial Production, 1770–2010 (Cambridge: Cambridge University Press, 2013), 171.

25 C.Y.Shephard, «The Sugar Industry of the British West Indies and British Guiana with Special Reference to Trinidad,» Economic Geography 5, no. 2 (1929): 155.

26 Freund, «Strukturwandlungen,» 34.

27 См.: Bessie C.Engle, «Sugar Production of Czechoslovakia,» Economic Geography 2, no. 2 (1926): 213–229.

28 Quentin Jouan, «Entre expansion belge et nationalisme italien: La Sucrerie et Raffinerie de Pontelongo, image de ses époques (1908–1927),» Histoire, Économie et Société 34, no. 4 (2015): 76; Manfred Pohl, Die Geschichte der Südzucker AG 1926–2001 (Munich: Piper, 2001), 129.

29 Bill Albert, «Sugar and Anglo-Peruvian Trade Negotiations in the 1930s,» Journal of Latin American Studies 14, no. 1 (1982): 126–127.

30 Von Graevenitz, «Exogenous Transnationalism,» 261.

31 C.J.Robertson, «Geographical Aspects of Cane-Sugar Production,» Geography 17, no. 3 (1932): 179; Bosma, The Sugar Plantation, 159–160, 162.

32 Brian H.Pollitt, «The Cuban Sugar Economy and the Great Depression,» Bulletin of Latin American Research 3, no. 2 (1984): 8, 13.

33 Анонимный автор, «Irrigation of Atrophy?» Sugar: Including Facts about Sugar and the Planter and Sugar Manufacturer, 41, no. 10 (1946): 26–28; Reinaldo Funes Monzote, From Rainforest to Cane Field in Cuba an Environmental History since 1492 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2008), 228, 229, 256, 261, 272.

34 В «Международную конфедерацию европейских производителей сахарной свеклы» (CIBE) входили ассоциации национальных производителей Германии, Австрии, Бельгии, Франции, Венгрии, Италии, Польши и Чехословакии, а ее неофициальными членами были Нидерланды и Швеция. См.: Francois Houillier and Jules Gautier, L’organisation internationale de l’agriculture: Les institutions agricoles internationales et l’action internationale en agriculture (Paris: Libraire technique et economique, 1935), 164.

35 Michael Fakhri, Sugar and the Making of International Trade Law (Cambridge: Cambridge University Press, 2017), 92–93.

36 Houillier and Gautier, L’organisation internationale, 165.

37 Chalmin, The Making of a Sugar Giant, 151.

38 Bosma, The Sugar Plantation, 216.

39 Bosma, The Sugar Plantation, 217.

40 John.T.Flynn, «The New Capitalism,» Collier’s Weekly (March 18, 1933): 12.

41 Clifford L.James, «International Control of Raw Sugar Supplies,» American Economic Review 21, no. 3 (1931): 486–489.

42 De Indische Courant, December 9, 1930.

43 Bosma, The Sugar Plantation, 217–218.

44 Arthur H.Rosenfeld, «Een en Ander omtrent de Suiker-Industrie in Formosa,» Archief voor de Suikerindustrie in Ned.-Indië 37, no. 2 (1929): 1024–1026, английский перевод сделан по изданию: International Sugar Journal, 31, no. 369 (September 1929).

45 Cheng-Siang Chen, «The Sugar Industry of China,» Geographical Journal 137, no. 1 (1971): 30.

46 De Locomotief, February 12, 1932.

47 См.: Von Graevenitz, «Exogenous Transnationalism»; Anno von Gebhardt, Die Zukunftsentwicklung der Java-Zucker-Industrie unter dem Einfluß der Selbstabschließungstendenzen auf dem Weltmarkt (Berlin: Ebering, 1937), 135; James, «International Control,» 490–491.

48 Gebhardt, Die Zukunftsentwicklung, 56; Bosma, The Sugar Plantation, 220.

49 Gail M.Hollander, Raising Cane in the ’Glades: The Global Sugar Trade and the Transformation of Florida (Chicago: University of Chicago Press, 2009), 116.

50 Pollitt, «The Cuban Sugar Economy,» 15–16.

51 Theodore Friend, «The Philippine Sugar Industry and the Politics of Independence, 1929–1935,» Journal of Asian Studies 22, no. 2 (1963): 190–191.

52 Guy Pierre, «The Frustrated Development of the Haitian Sugar Industry between 1915/ 18 and 1938/39: International Financial and Commercial Rivalries,» in The World Sugar Economy in War and Depression 1914–40, ed. Bill Albert and Adrian Graves (London: Routledge, 1988), 127–128.

53 Soerabaiasch Handelsblad, July 9, 1937, extra edition.

54 Muriel McAvoy, Sugar Baron: Manuel Rionda and the Fortunes of Pre-Castro Cuba (Gainesville: University Press of Florida, 2003), 203.

55 Von Graevenitz, «Exogenous Transnationalism,» 278–279.

56 Fakhri, Sugar, 120; Kurt Bloch, «Impending Shortages Catch Sugar Consumers Napping,» Far Eastern Survey Far Eastern Survey 8, no. 12 (1939): 141.

57 Eastin Nelson, «The Growth of the Refined Sugar Industry in Mexico,» Southwestern Social Science Quarterly 26, no. 4 (1946): 275; Roger Owen, «The Study of Middle Eastern Industrial History: Notes on the Interrelationship between Factories and Small-Scale Manufacturing with Special References to Lebanese Silk and Egyptian Sugar, 1900–1930,» International Journal of Middle East Studies 16, no. 4 (1984): 480–481.

58 Plinio Mario Nastari, «The Role of Sugar Cane in Brazil’s History and Economy» (PhD diss., Iowa State University, 1983), 77–79; Barbara Nunberg, «Structural Change and State Policy: The Politics of Sugar in Brazil since 1964,» Latin American Research Review 21, no. 2 (1986): 55–56.

59 Peter Post, «Bringing China to Java: The Oei Tiong Ham Concern and Chen Kung-po during the Nanjing Decade,» Journal of Chinese Overseas 15, no. 1 (2019): 45.

60 H.Y.Lin Alfred, «Building and Funding a Warlord Regime: The Experience of Chen Jitang in Guangdong, 1929–1936,» Modern China 28, no. 2 (2002): 200–201; Post, «Bringing China,» 53–55; G.R.Knight, Commodities and Colonialism: The Story of Big Sugar in Indonesia, 1880–1942 (Leiden: Brill, 2013), 150, 220.

61 Erika Rappaport, A Thirst for Empire: How Tea Shaped the Modern World (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017), 234–252.

62 H.D.Watts, «The Location of the Beet-Sugar Industry in England and Wales, 1912–36,» Transactions of the Institute of British Geographers, no. 53 (1971): 98–99.

63 Albert, «Sugar and Anglo-Peruvian Trade,» 127; C.J.Robertson, «Cane-Sugar Production in the British Empire,» Economic Geography 6, no. 2 (1930): 135; Michael Moynagh, Brown or White?: A History of the Fiji Sugar Industry, 1873–1973 (Canberra: Australian National University, 1981), 119.

64 Chalmin, The Making of a Sugar Giant, 75; Hermann Kellenbenz, Die Zuckerwirtschaft im Kölner Raum von der Napoleonischen Zeit bis zur Reichsgründung (Cologne: Industrieund Handelskammer, 1966), 92.

65 Darra Goldstein, The Oxford Companion to Sugar and Sweets (Oxford: Oxford University Press, 2015), 307.

66 Carl Henry Fe, «Better Must Come: Sugar and Jamaica in the 20th Century,» Social and Economic Studies 33, no. 4 (1984): 5.

67 David Hollett, Passage from India to El Dorado: Guyana and the Great Migration (Madison, WI: Fairleigh Dickinson University Press, 1999), 56–63.

11. Пролетариат

1 Sam R.Sweitz, «The Production and Negotiation of Working-Class Space and Place at Central Aguirre, Puerto Rico,» Journal of the Society for Industrial Archeology 36, no. 1 (2010): 30.

2 Maureen Tayal, «Indian Indentured Labour in Natal, 1890–1911,» Indian Economic&Social History Review 14, no. 4 (1977): 521–522, 526, 544; Duncan Du Bois, «Collusion and Conspiracy in Colonial Natal: A Case Study of Reynolds Bros and Indentured Abuses 1884–1908,» Historia: Amptelike Orgaan 60, no. 1 (2015): 98–102.

3 Bill Albert, «The Labour Force on Peru’s Sugar Plantations 1820–1930,» in Crisis and Change in the International Sugar Economy 1860–1914, ed. Bill Albert and Adrian Graves (Norwich, England: ISC Press, 1984), 203, 206.

4 Ulbe Bosma and Jonathan Curry-Machado, «Two Islands, One Commodity: Cuba, Java, and the Global Sugar Trade (1790–1930),» New West Indian Guide 86, nos. 3–4 (2012): 253–254. Об Индии см.: Ulbe Bosma, The Sugar Plantation in India and Indonesia: Industrial Production, 1770–2010 (Cambridge: Cambridge University Press, 2013), 270.

5 Оценка дана на основе предположения, согласно которому объем свекловичного неочищенного сахара, получаемый с гектара в 1920 году, составлял в среднем пять тонн (экстраполяция с объема в четыре тонны, получаемого с гектара в 1890 году), а на каждый гектар требовался по меньшей мере один рабочий. См.: H.Paasche, Zuckerindustrie und Zuckerhandel der Welt (Jena, Germany: G. Fischer, 1891), 43.

5 Ulbe Bosma, The Making of a Periphery: How Island Southeast Asia Became a Mass Exporter of Labor (New York: Columbia University Press, 2019), 81–88.

7 Eleanor C.Nordyke, Y.Scott Matsumoto, The Japanese in Hawaii: Historical and Demographic Perspective (Honolulu: Population Institute, East-West Center, 1977), 164.

8 J.Vincenza Scarpaci, «Labor for Louisiana’s Sugar Cane Fields: An Experiment in Immigrant Recruitment,» Italian Americana 7, no. 1 (1981): 20, 33, 34; J.P.Reidy, «Mules and Machines and Men: Field Labor on Louisiana Sugar Plantations, 1887–1915,» Agricultural History 72, no. 2 (1998): 188.

9 M.Bejarano, «La inmigración a Cuba y la política migratoria de los EE.UU. (1902–1933),» Estudios Interdisciplinarios de América Latina y el Caribe 42, no. 2 (1993): 114.

10 Patrick Bryan, «The Question of Labour in the Sugar Industry of the Dominican Republic in the Late Nineteenth and Early Twentieth Century,» Social and Economic Studies 29, nos. 2–3 (1980): 278–283; April J.Mayes, The Mulatto Republic: Class, Race, and Dominican National Identity (Gainesville: University Press of Florida, 2015), 83; Samuel Martínez, «From Hidden Hand to Heavy Hand: Sugar, the State, and Migrant Labor in Haiti and the Dominican Republic,» Latin American Research Review 34, no. 1 (1999): 68.

11 Edward Paulino, Dividing Hispaniola: The Dominican Republic’s Border Campaign against Haiti, 1930–1961 (Pittsburgh: Pittsburgh University Press, 2016), 54; Richard Lee Turits, «A World Destroyed, a Nation Imposed: The 1937 Haitian Massacre in the Dominican Republic,» Hispanic American Historical Review 83, no. 3 (2002): 590–591.

12 Jorge L.Giovannetti, Black British Migrants in Cuba: Race, Labor, and Empire in the Twentieth-Century Caribbean, 1898–1948 (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), Kindle, 44.

13 Louis A.Pérez, «Politics, Peasants, and People of Color: The 1912 ‘Race War’ in Cuba Reconsidered,» Hispanic American Historical Review 66, no. 3 (1986): 524–525.

14 César J.Ayala, American Sugar Kingdom: The Plantation Economy of the Spanish Caribbean, 1898–1934 (Chapel Hill: University of North Carolina, 1999), 172; Barry Carr, «Identity, Class, and Nation: Black Immigrant Workers, Cuban Communism, and the Sugar Insurgency 1925–1934,» Hispanic American Historical Review 78, no. 1 (1998): 83.

15 Klaus J.Bade and Jochen Oltmer, «Polish Agricultural Workers in Prussia-Germany from the Late 19th Century to World War II,» in The Encyclopedia of Migration and Minorities in Europe: From the 17th Century to the Present, ed. Klaus J.Bade et al. (Cambridge: Cambridge University Press, 2011), 595–597.

16 Dirk Musschoot, Van Franschmans en Walenmannen: Vlaamse Seizoenarbeiders in den Vreemde in de 19de en 20ste Eeuw (Tielt, Belgian: Lannoo, 2008), 32–33, 38; E.Sommier, «Les cahiers de l’industrie française: V: Le sucre,» Revue des Deux Mondes (1829–1971) 2, no. 2 (1931): 354.

17 Musschoot, Van Franschmans, 51, 83, 111, 246; Christiaan Gevers, De Suikergastarbeiders: Brabantse Werknemers bij de Friesch-Groningsche Suikerfabriek (Bedum, the Netherlands: Profiel, 2019), 20.

18 Mark Wyman, Round-Trip to America: The Immigrants Return to Europe, 1880–1930 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1993), 37–38, 129.

19 Gary Okihiro, Cane Fires: The Anti-Japanese Movement in Hawaii (Philadelphia: Temple University Press, 1991), 27.

20 Allan D.Meyers, «Material Expressions of Social Inequality on a Porfirian Sugar Hacienda in Yucatán, Mexico,» Historical Archaeology 39, no. 4 (2005): 118. См.: John Kenneth Turner, Barbarous Mexico: An Indictment of a Cruel and Corrupt System (London: Cassell, 1911).

21 См., например: Matthew Casey, «Haitians’ Labor and Leisure on Cuban Sugar Plantations: The Limits of Company Control,» New West Indian Guide 85, nos. 1–2 (2011): 14.

22 G.R.Knight, Commodities and Colonialism: The Story of Big Sugar in Indonesia, 1880–1942 (Leiden: Brill, 2013), 199; Bosma, The Sugar Plantation, 190.

23 Bosma, The Sugar Plantation, 177.

24 Jacques Adélaïde-Merlande, Les origines du mouvement ouvrier en Martinique 1870–1900 (Paris: Ed. Karthala, 2000), 113, 127, 139, 170, 173.

25 Rosemarijn Hoefte, «Control and Resistance: Indentured Labor in Suriname,» New West Indian Guide 61, nos. 1–2 (1987): 8, 11–12.

26 R.W.Beachey, The British West Indies Sugar Industry in the Late 19th Century (Oxford: B. Blackwell, 1957), 153.

27 West India Royal Commission, Report of the West India Royal Commission (London: Printed for Her Majesty’s Stationery Office by Eyre and Spottiswoode, 1897), 8, 17, 64, 66.

28 См.: Walter Rodney, «The Ruimveldt Riots: Demerara, British Guiana, 1905,» in Caribbean Freedom: Economy and Society from Emancipation to the Present: A Student Reader, ed. Hilary McD. Beckles and Verene Shepherd (Kingston, Jamaica: Ian Randle, 1996), 352–358.

29 US Congress and House Committee on Ways and Means, Reciprocity with Cuba Hearings before the Committee on Ways and Means, Fifty-Seventh Congress, First Session January 15, 16, 21, 22, 23, 24, 25, 28, 29, 1902 (Washington, DC: Government Printing Office, 1902), 175, 194.

30 Elizabeth S.Johnson, «Welfare of Families of Sugar-Beet Laborers,» Monthly Labor Review 46, no. 2 (1938): 325; Dennis Nodín Valdés, «Mexican Revolutionary Nationalism and Repatriation during the Great Depression,» Mexican Studies 4, no. 1 (1988): 3.

31 О Кубе, см.: Giovannetti, Black British Migrants, 56.

32 Max Weber, Die Verhältnisse der Landarbeiter im ostelbischen Deutschland: Preussische Provinzen Ostu. Westpreussen, Pommern, Posen, Schlesien, Brandenburg, Grossherzogtümer Mecklenburg, Kreis Herzogtum Lauenburg (Leipzig: Duncker and Humblot, 1892), 491.

33 Manuel Gamio, Mexican Immigration to the United State: A Study of Human Migration and Adjustment (New York: Arno Press, 1969), 31.

34 Kathleen Mapes, Sweet Tyranny: Migrant Labor, Industrial Agriculture, and Imperial Politics (Urbana: University of Illinois Press, 2009), 128.

35 Dennis Nodín Valdés, «Settlers, Sojourners, and Proletarians: Social Formation in the Great Plains Sugar Beet Industry, 1890–1940,» Great Plains Quarterly 10, no. 2 (1990): 118.

36 Jim Norris, North for the Harvest: Mexican Workers, Growers, and the Sugar Beet Industry (St. Paul: Minnesota Historical Society Press, 2009), 43n.7, 44.

37 Elizabeth S.Johnson, «Wages, Employment Conditions, and Welfare of Sugar Beet Laborers,» Monthly Labor Review 46, no. 2 (1938): 325; Valdés, «Mexican Revolutionary,» 4, 21–22.

38 Johnson, «Wages, Employment Conditions,» 322.

39 Louis Fiset, «Thinning, Topping, and Loading: Japanese Americans and Beet Sugar in World War II,» Pacific Northwest Quarterly 90, no. 3 (1999): 123.

40 Victor S.Clark, Labor Conditions in Hawaii: Letter from the Secretary of Labor Transmitting the Fifth Annual Report of the Commissioner of Labor Statistics on Labor Conditions in the Territory of Hawaii for the Year 1915 (Washington, DC: Government Printing Office, 1916), 63.

41 Melinda Tria Kerkvliet, Unbending Cane: Pablo Manlapit, a Filipino Labor Leader in Hawaii (Honolulu: Office of Multicultural Student Services, University of Hawaii at Mānoa, 2002), 23–28; Okihiro, Cane Fires, 71–76, 84–98.

42 US Congress, House Committee on Immigration, and Naturalization, Labor Problems in Hawaii. Hearings before the Committee on Immigration and Naturalization, House of Representatives, 67th Congress, 1st Session on H.J. Res. 158… Serial 7 – Part 1–2, June 21 to June 30 and July 7, July 22, 27 and 29, Aug. 1, 2, 3, 4, 10, and 12, 1921 (Washington, DC: Government Printing Office, 1921), 278–279.

43 US Congress, House Committee on Immigration, and Naturalization, Labor Problems in Hawaii, 361.

44 Kerkvliet, Unbending Cane, 25; Okihiro, Cane Fires, 52.

45 F.P.Barajas, «Resistance, Radicalism, and Repression on the Oxnard Plain: The Social Context of the Betabelero Strike of 1933,» Western Historical Quarterly 35 (2004): 33; Tomás Almaguer, «Racial Domination and Class Conflict in Capitalist Agriculture: The Oxnard Sugar Beet Workers’ Strike of 1903,» Labor History 25, no. 3 (1984): 339.

46 Kerkvliet, Unbending Cane, 59–60.

47 См., например: Humberto García Muñiz, Sugar and Power in the Caribbean: The South Porto Rico Sugar Company in Puerto Rico and the Dominican Republic, 1900–1921 (San Juan, Puerto Rico: La Editorial, 2010), 409; Albert, «The Labour Force on Peru’s Sugar Plantations 1820–1930,» 213–214.

48 Elsbeth Locher-Scholten, Ethiek in Fragmenten: Vijf Studies over Koloniaal Denken en Doen van Nederlanders in de Indonesische archipel, 1877–1942 (Utrecht: Hes Publishers, 1981), 103.

49 Barry Carr, «Mill Occupations and Soviets: The Mobilisation of Sugar Workers in Cuba 1917–1933,» Journal of Latin American Studies 28, no. 1 (1996): 134.

50 Oscar Zanetti, «The Workers’ Movement and Labor Regulation in the Cuban Sugar Industry,» Cuban Studies, no. 25 (1995): 185.

51 John Ingleson, Workers, Unions and Politics: Indonesia in the 1920s and 1930s (Leiden: Brill, 2014), 28.

52 О социально-бытовых условиях см.: I.T.Runes, General Standards of Living and Wages of Workers in the Philippine Sugar Industry (Manila: Philippine Council Institute of Pacific Relations, 1939).

53 Carr, «Mill Occupations,» 132–133.

54 Ken Post, Arise Ye Starvelings: The Jamaican Labour Rebellion of 1938 and Its Aftermath (The Hague: Nijhoff, 1978), 3; Alejandro de la Fuente, «Two Dangers, One Solution: Immigration, Race, and Labor in Cuba, 1900–1930,» International Labor and Working-Class History 51 (1997): 43–45; M.C.McLeod, «Undesirable Aliens: Race, Ethnicity, and Nationalism in the Comparison of Haitian and British West Indian Immigrant Workers in Cuba, 1912–1939,» Journal of Social History 31, no. 3 (1998): 604.

55 Hudson, Bankers and Empire, 217–218, 269.

56 Ayala, American Sugar Kingdom, 118.

57 Peter James Hudson, Bankers and Empire: How Wall Street Colonized the Caribbean (Chicago: University of Chicago Press, 2018), 264–265; Raymond E.Crist, «Sugar Cane and Coffee in Puerto Rico, II: The Pauperization of the Jíbaro; Land Monopoly and Monoculture,» American Journal of Economics and Sociology 7, no. 3 (1948): 330; J.A.Giusti-Cordero, «Labour, Ecology and History in a Puerto Rican Plantation Region: ‘Classic’ Rural Proletarians Revisited,» International Review of Social History 41 (1996): 53–82.

58 См.: Victor Selden Clark, Porto Rico and Its Problems (Washington, DC: Brookings Institution, 1930); Matthew O. Edel, «Land Reform in Puerto Rico, 1940–1959,» Caribbean Studies 2, no. 3 (1962): 26; Hudson, Bankers and Empire, 263–267.

59 Цит. по: Robert Whitney, State and Revolution in Cuba: Mass Mobilization and Political Change, 1920–1940 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2001), 119.

60 Robert Whitney, «The Architect of the Cuban State: Fulgencio Batista and Populism in Cuba, 1937–1940,» Journal of Latin American Studies 32, no. 2 (2000): 442.

61 Whitney, State and Revolution, 155; Giovannetti, Black British Migrants, 240.

62 См., например: Édouard de Lepine, La crise de février 1935 à la Martinique: La marche de la faim sur Fort-de-France (Paris: L’Harmattan, 1980); O.Nigel Bolland, On the March: Labour Rebellions in the British Caribbean, 1934–39 (Kingston, Jamaica: Ian Randle, 1995), 280.

63 Bolland, On the March, 279–285, 340–356.

64 Jeremy Seekings, «British Colonial Policy, Local Politics, and the Origins of the Mauritian Welfare State, 1936–50,» Journal of African History 52, no. 2 (2011): 162.

65 Post, Arise ye Starvelings, 350–351; Bolland, On the March, 299, 301, 312–313, 325.

66 Carl Henry Fe, «Better Must Come: Sugar and Jamaica in the 20th Century,» Social and Economic Studies 33, no. 4 (1984): 21–22, 24.

67 Edward D.Beechert, Working in Hawaii: A Labor History (Honolulu: University of Hawaii Press, 1985), 272–273.

68 US Department of Labor, Labor Unionism in American Agriculture (Washington, DC: Government Printing Office, 1945), 83, 87.

69 Barajas, «Resistance, Radicalism,» 37, 41–42, 48; Department of Labor, Labor Unionism, 96, 129; Carlos Bulosan, America Is in the Heart: A Personal History (Manila: National Bookstore, 1973), 195, 196.

70 Department of Labor, Labor Unionism, 59, 238–253, 387.

71 Доклад Игэна включен в источник: National Labor Relations Act: Hearings before the United States House Special Committee to Investigate National Labor Relations Board, Seventy-Sixth Congress, Third Session, on May 2, 3, 1940, vol. 22 (Washington, DC: Government Printing Office, 1945), 4525–4526.

72 J.Norris, «Growing up Growing Sugar: Local Teenage Labor in the Sugar Beet Fields, 1958–1974,» Agricultural History 79, no. 3 (2005): 301.

73 См.: Ramiro Guerra, Azúcar y población en las Antillas (Havana: Cultural, 1927), 86.

74 A.M.P.A.Scheltema, The Food Consumption of the Native Inhabitants of Java and Madura: Done into English by A.H.Hamilton (Batavia: Ruygrok / National Council for the Netherlands and the Netherlands Indies of the Institute of Pacific Relations, 1936), 62. См. также: Runes, General Standards of Living; Yoshihiro Chiba, «The 1919 and 1935 Rice Crises in the Philippines: The Rice Market and Starvation in American Colonial Times,» Philippine Studies 58, no. 4 (2010): 540.

75 Samuel Farber, Revolution and Reaction in Cuba, 1933–1960: A Political Sociology from Machado to Castro (Middletown, CT: Wesleyan University Press, 1976), 85.

76 Whitney, «The Architect,» 454, 459.

77 См.: Edel, «Land Reform.»

78 Ulbe Bosma, «The Integration of Food Markets and Increasing Government Intervention in Indonesia: 1815–1980s,» in An Economic History of Famine Resilience, ed. Jessica Dijkman and Bas Van Leeuwen (London: Routledge, 2019), 152–154.

79 J.van Gelderen, The Recent Development of Economic Foreign Policy in the Netherlands East Indies (London: Longmans, Green, 1939), 84.

80 William Arthur Lewis, Labour in the West Indies: the Birth of a Workers’ Movement (London: New Beacon Books, 1977), 16.

81 William Arthur Lewis, «Economic Development with Unlimited Supplies of Labour,» Manchester School of Economic and Social Studies 22, no. 2 (1954): 183.

82 Norman Girvan, «W.A.Lewis, the Plantation School and Dependency: An Interpretation,» Social and Economic Studies 54, no. 3 (2005): 215, 218; W. Arthur Lewis, Growth and Fluctuations 1870–1913 (London: George Allen, 1978), 161, 200.

83 W.Arthur Lewis, The Theory of Economic Growth (London: Allen and Unwin, 1955), 410.

84 Слова Льюиса цитируются по источнику: Girvan, «W. A. Lewis,» 205–206.

85 Seekings, «British Colonial Policy,» 165.

86 Guerra, Azúcar y población, 117, 23.

87 Gilberto Freyre, The Mansions and the Shanties (Sobrados e Mucambos): The Making of Modern Brazil (New York: A.A.Knopf, 1968), 135–136, 407.

88 Josué de Castro, Geography of Hunger: With a Foreword by Lord Boyd Orr (London: Victor Gollancz, 1952), 113.

89 Castro, Geography of Hunger, 117.

9 °Castro, Geography of Hunger, 198; John Boyd Orr, Food Health and Income: Report on a Survey of Adequacy of Diet in Relation to Income (London: Macmillan, 1937), 11.

91 Celso Furtado, The Economic Growth of Brazil: A Survey from Colonial to Modern Times (Berkeley: University of California Press, 1968), 109.

92 Manuel Correia de Andrade, The Land and People of Northeast Brazil (Albuquerque: University of New Mexico Press, 1980), 193–206.

12. Проваленная деколонизация

1 Walter Edward Guinness Moyne, Royal Commission on West India Report (London: Colonial Office, Great Britain, 1945), 422–423. О Французских Антильских островах, см.: Charles Robequain, «Le sucre dans l’Union française,» Annales de Géographie 57, no. 308 (1948): 340.

2 John Wesley Coulter, «The Oahu Sugar Cane Plantation, Waipahu,» Economic Geography 9, no. 1 (1933): 64, 66; James A.Geschwender and Rhonda F.Levine, «Rationalization of Sugar Production in Hawaii, 1946–1960: A Dimension of the Class Struggle,» Social Problems Social Problems 30, no. 3 (1983): 358.

3 Charles Edquist, Capitalism, Socialism and Technology: A Comparative Study of Cuba and Jamaica (London: Zed, 1989), 38–42, 45.

4 Robequain, «Le sucre dans l’Union française,» 333; Joseph T.Butler Jr., «Prisoner of War Labor in the Sugar Cane Fields of Lafourche Parish, Louisiana: 1943–1944,» Louisiana History, 14, no. 3 (1973): 284.

5 James E.Rowan, «Mechanization of the Sugar Beet Industry of Scottsbluff County, Nebraska,» Economic Geography 24, no. 3 (1948): 176, 179; Jim Norris, «Bargaining for Beets: Migrants and Growers in the Red River Valley,» Minnesota History 58, no. 4 (2002): 200, 202, 207.

6 J.A.Mollett, «Capital and Labor in the Hawaiian Sugar Industry since 1870: A Study of Economic Development,» Journal of Farm Economics 44, no. 2 (1962): 386.

7 Edquist, Capitalism, Socialism and Technology, 32–33; Oscar Zanetti, «The Workers’ Movement and Labor Regulation in the Cuban Sugar Industry,» Cuban Studies, no. 25 (1995): 198, 202–203; John Paul Rathbone, The Sugar King of Havana: The Rise and Fall of Julio Lobo, Cuba’s Last Tycoon (New York: Penguin, 2010), 185–186.

8 Alec Wilkinson, Big Sugar: Seasons in the Cane Fields of Florida (New York: Vintage, 1990), 72; George C.Abbott, Sugar (London: Routledge, 1990), 89.

9 David S.Simonett, «Sugar Production in North Queensland,» Economic Geography 30, no. 3 (1954): 231.

10 Deborah Jean Warner, Sweet Stuff: An American History of Sweeteners from Sugar to Sucralose (Washington, DC: Smithsonian Institution Scholarly Press/Rowman and Littlefield, 2011), 78; Wilkinson, Big Sugar, 14–15; John A.Heitmann, «The Beginnings of Big Sugar in Florida, 1920–1945,» Florida Historical Quarterly 77, no. 1 (1998): 61.

11 Albert Viton, The International Sugar Agreements: Promise and Reality (West Lafayette, IN: Purdue University Press, 2004), 31, 34.

12 Viton, The International Sugar Agreements, 84–96.

13 G.Johnson Harry, «Sugar Protectionism and the Export Earnings of Less Developed Countries: Variations on a Theme by R.H.Snape,» Economica 33, no. 129 (1966): 34, 37. См. также: R.H.Snape, «Some Effects of Protection in the World Sugar Industry,» Economica 30, no. 117 (1963): 63–73.

14 Michael Fakhri, Sugar and the Making of International Trade Law (Cambridge: Cambridge University Press, 2017), 199; Abbott, Sugar, 204–206.

15 Pope John XXIII, Mater et magistra, encyclical letter, The Holy See, May 15, 1961, vatican.va/content/john-xxiii/en/encyclicals/documents/hf_j-xxiii_enc_15051961_mater.html (sec. 143).

16 См.: Matthew O.Edel, «Land Reform in Puerto Rico, 1940–1959,» Caribbean Studies 2, no. 3 (1962): 26–60.

17 Abbott, Sugar, 87.

18 Martijn Bakker, Ondernemerschap en Vernieuwing: De Nederlandse Bietsuikerindustrie, 1858–1919 (Amsterdam: NEHA, 1989), 89.

19 См.: Bert Smit and Krijn Poppe, «The Position, Role and Future of Cooperative Sugar Refineries in the EU,» in Proceedings of the 74th International Institute of Sugar Beet Research Congress, Dresden, July 1–3, 2014 (Brussels: International Institute of Sugar Beet Research, 2014).

20 Manfred Pohl, Die Geschichte der Südzucker AG 1926–2001 (Munich: Piper, 2001), 293–294.

21 См.: William R.Sharman, «Louisiana Sugar Co-Ops Help Raise Prosperity,» News for Farmer Cooperatives, March 19, 1965.

22 «The Sugarbeet Growers Association Story,» Red River Valley Sugarbeet Growers Association, дата обращения: 01.02.2022, https://rrvsga.com/our-story/.

23 Ulbe Bosma, The Sugar Plantation in India and Indonesia: Industrial Production, 1770–2010 (Cambridge: Cambridge University Press, 2013), 149–150. 24. Bosma, The Sugar Plantation, 207–208, 234, 241.

24 Bosma, The Sugar Plantation, 207–208, 234, 241.

25 См., например: Peter Singelmann, «The Sugar Industry in Post-Revolutionary Mexico: State Intervention and Private Capital,» Latin American Research Review 28, no. 1 (1993): 61–88; Jack. F.Williams, «Sugar: The Sweetener in Taiwan’s Development,» in China’s Island Frontier Studies in the Historical Geography of Taiwan, ed. Ronald G.Knapp (Honolulu: University of Hawaii Press, 1980), 228–229, 238.

26 James S.Kus, «The Sugar Cane Industry of the Chicama Valley, Peru,» Revista Geográfica, no. 109 (1989): 61–66.

27 Bosma, The Sugar Plantation, 229.

28 Слова Мэнли приводятся по источнику: Carl H.Feuer, Jamaica and the Sugar Worker Cooperatives the Politics of Reform (Boulder, CO: Westview Press, 1984), 177.

29 Bosma, The Sugar Plantation, 239–248, 255, 256.

30 Michael R.Hall, Sugar and Power in the Dominican Republic: Eisenhower, Kennedy, and the Trujillos (Westport, CT: Greenwood Press, 2000), 5, 19, 21–22.

31 Mina Roces, «Kinship Politics in Post-War Philippines: The Lopez Family, 1945–1989,» Modern Asian Studies 34, no. 1 (2000): 203.

32 Eliyahu Ashtor, «Levantine Sugar Industry in the Later Middle Ages: An Example of Technological Decline,» in Technology, Industry and Trade: The Levant versus Europe, 1250–1500, ed. Eliyahu Ashtor and B.Z.K.edar (Hampshire, England: Ashgate, 1992), 240, 242.

33 Vincent A.Mahler, «Britain, the European Community, and the Developing Commonwealth: Dependence, Interdependence, and the Political Economy of Sugar,» International Organization 353 (1981): 477.

34 Clem Seecharan, Sweetening ‘Bitter Sugar’: Jock Campbell, the Booker Reformer in British Guiana, 1934–1966 (Kingston, Jamaica: Ian Randle, 2005), 265.

35 Mahler, «Britain, the European Community,» 480.

36 J.E.Meade, «Mauritius: A Case Study in Malthusian Economics,» Economic Journal 71, no. 283 (1961): 525.

37 Richard L.Bernal, «The Great Depression, Colonial Policy and Industrialization in Jamaica,» Social and Economic Studies 37, nos. 1–2 (1988): 44.

38 Philippe Chalmin, The Making of a Sugar Giant: Tate and Lyle: 1859–1959 (Chur, Switzerland: Harwood Academic, 1990), 354–355; George L.Backford, «The Economics of Agricultural Resource Use and Development in Plantation Economies,» Social and Economic Studies 18, no. 4 (1969): 329, 331.

39 George L.Beckford and Cherita Girvan, «The Dynamics of Growth and the Nature of Metropolitan Plantation Enterprise,» Social and Economic Studies 19, no. 4 (1970): 458–459. Фраза представителей Всемирного банка приводится в источнике: Chalmin, The Making of a Sugar Giant, 375.

40 Al Imfeld, Zucker (Zurich: Unionsverlag, 1986), 72.

41 Michael Moynagh, Brown or White?: A History of the Fiji Sugar Industry, 1873–1973 (Canberra: Australian National University, 1981), 124; David Merrett, «Sugar and Copper: Postcolonial Experiences of Australian Multinationals,» Business History Review 81, no. 2 (2007): 218–223.

42 A.M.O’Connor, «Sugar in Tropical Africa,» Geography 60, no. 1 (1975): 25.

43 См.: Jerry Gosnell, Gallic Thunderbolt: The Story of René Leclézio and Lonrho Sugar Corporation (Durban: Pinetown, 2004).

44 Samuel E.Chambua, «Choice of Technique and Underdevelopment in Tanzania: The Case of Sugar Development Corporation,» Canadian Journal of African Studies 24, no. 1 (1990): 27–28, 30–31; Barbara Dinham and Colin Hines, Agribusiness in Africa (Trenton, NJ: Africa World Press, 1984), 172–173.

45 Abbott, Sugar, 104; Imfeld, Zucker, 60–63.

46 Tijo Salverda, «Sugar, Sea and Power: How Franco-Mauritians Balance Continuity and Creeping Decline of Their Elite Position» (PhD diss., Vrije Universiteit Amsterdam, 2010), 126.

47 «The Recovery of Taiwan Sugar Industry,» Taiwan Today, March 1, 1952, https://taiwantoday.tw/news.php?unit=29,45&post=36816.

48 Tom Barry, Beth Wood, and Deb Preusch, The Other Side of Paradise: Foreign Control in the Caribbean (New York: Grove Press, 1984), 55–74 (слова Вичини приводятся на с. 74).

49 Roces, «Kinship Politics,» 190, 194, 195.

50 Salverda, «Sugar, Sea and Power,» 119.

51 Grant H.Cornwell and Eve W. Stoddard, «Reading Sugar Mill Ruins: ‘The Island Nobody Spoiled’ and Other Fantasies of Colonial Desire,» South Atlantic Review 66, no. 2 (2001): 137.

52 Jorge F.Perez-Lopez, «Cuban-Soviet Sugar Trade: Price and Subsidy Issues,» Bulletin of Latin American Research 7, no. 1 (1988): 143; Gail M.Hollander, Raising Cane in the ’Glades: The Global Sugar Trade and the Transformation of Florida (Chicago: University of Chicago Press, 2009), 166.

53 Chalmin, The Making of a Sugar Giant, 474; Ben Richardson, Sugar (Cambridge: Polity, 2015), 76–77.

54 Thomas J.DiLorenzo, Vincent M.Sementilli, and Lawrence Southwick, «The Lomé Sugar Protocol: Increased Dependency for Fiji and Other ACP States,» Review of Social Economy 41, no. 1 (1983): 37–38.

55 Pohl, Die Geschichte, 295–300, 313.

56 Pohl, Die Geschichte, 301.

57 D.Gale Johnson, The Sugar Program: Large Costs and Small Benefits (Washington, DC: American Enterprise for Public Policy, 1974), 9.

58 Harold A.Wolf, «Sugar: Excise Taxes, Tariffs, Quotas, and Program Payments,» Southern Economic Journal 25, no. 4 (1959): 421.

59 David J.Gerber, «The United States Sugar Quota Program: A Study in the Direct Congressional Control of Imports,» Journal of Law&Economics 19, no. 1 (1976): 113, 116.

6 °Cм.: Thomas J.Heston, «Cuba, the United States, and the Sugar Act of 1948: The Failure of Economic Coercion,» Diplomatic History 6, no. 1 (1982): 1–21.

61 Alan Dye and Richard Sicotte, «U.S.-Cuban Trade Cooperation and Its Unraveling,» Business and Economic History 28, no. 2 (1999): 28. См. также: Willard W.Radell, Cuban-Soviet Sugar Trade of Large Cuban Sugar Factories in the 1984 ‘Zafra,’ Cuban Studies 17 (1987): 141–155.

62 Thomas A.Becnel, «Fulbright of Arkansas v. Ellender of Louisiana: The Politics of Sugar and Rice, 1937–1974,» Arkansas Historical Quarterly 43, no. 4 (1984): 301.

63 Thomas H.Bates, «The Long-Run Efficiency of United States Sugar Policy,» American Journal of Agricultural Economics 50, no. 3 (1968): 525; Daniel M.Berman and Robert Heineman, «Lobbying by Foreign Governments on the Sugar Act Amendments of 1962,» Law and Contemporary Problems 28, no. 2 (1963): 417.

64 Berman and Heineman, «Lobbying,» 423–425.

65 Johnson, The Sugar Program, 58, 76.

66 Michael S.Billig, Barons, Brokers, and Buyers: The Institutions and Cultures of Philippine Sugar (Honolulu: University of Hawaii Press, 2003), 91.

67 Raul Fernandez, «Bitter Labour in Sugar Cane Fields,» Labour, Capital and Society 19, no. 2 (1986): 245; Edward A.Evans and Carlton G.Davis, «US Sugar and Sweeteners Markets: Implications for CARICOM Tariff-Rate Quota Holders,» Social and Economic Studies 49, no. 4 (2000): 16; Won W.Koo, «Alternative U.S. and EU Sugar Trade Liberalization Policies and Their Implications,» Review of Agricultural Economics 24, no. 2 (2002): 350.

68 Brent Borrell and Ronald C.Duncan, «A Survey of the Costs of World Sugar Policies,» World Bank Research Observer 7, no. 2 (1992): 172.

69 Scott B.MacDonald and F.Joseph Demetrius, «The Caribbean Sugar Crisis: Consequences and Challenges,» Journal of Interamerican Studies and World Affairs. 28, no. 1 (1986): 44; Julie Lynn Coronado and Raymond Robertson, «Inter-American Development and the NAFTA: Implications of Liberalized Trade for the Caribbean Sugar Industry,» Caribbean Studies 29, no. 1 (1996): 128–129.

70 Billig, Barons, 68.

71 Serge Cherniguin, «The Sugar Workers of Negros, Philippines,» Community Development Journal 23, no. 3 (1988): 194.

72 Borrell and Duncan, «A Survey of the Costs,» 176–178; MacDonald and Demetrius, «The Caribbean Sugar Crisis,» 41–42.

73 Pamela Richardson-Ngwenya, «Situated Knowledge and the EU Sugar Reform: A Caribbean Life History,» Area 45, no. 2 (2013): 190.

74 Michael S.Billig, «The Rationality of Growing Sugar in Negros,» Philippine Studies 40, no. 2 (1992): 165.

75 Philippe Grenier, «The Alcohol Plan and the Development of Northeast Brazil,» GeoJournal 11, no. 1 (1985): 64; C.R.Dabat, «Sugar Cane ‘Plantations’ in Pernambuco: From ‘Natural Vocation’ to Ethanol Production,» Review (Fernand Braudel Center) 34, nos. 1–2 (2011): 134; Barbara Nunberg, «Structural Change and State Policy: The Politics of Sugar in Brazil since 1964,» Latin American Research Review. 21, no. 2 (1986): 59.

76 См.: Madhav Godbole, «Co-Operative Sugar Factories in Maharashtra: Case for a Fresh Look,» Economic and Political Weekly 35, no. 6 (2000): 420–424.

77 Bosma, The Sugar Plantation, 248–249, 260; «About Us,» Birla Sugar, дата обращения: 17.04.2022, https://www.indiamart.com/birla-sugarkolkata/aboutus.html.

78 Donna L.Chollett, «From Sugar to Blackberries: Restructuring Agro-Export Production in Michoacán, Mexico,» Latin American Perspectives 36, no. 3 (2009): 82. См. также: Donna L.Chollett, «Renouncing the Mexican Revolution: Double Jeopardy within the Sugar Sector,» Urban Anthropology and Studies of Cultural Systems and World Economic Development 23, nos. 2–3 (1994): 121–169.

13. Корпоративный сахар

1 Donald F.Larson and Brent Borrell, Sugar Policy and Reform (Washington, DC: World Bank, Development Research Group, Rural Development, 2001), 3.

2 См.: Stephen Haley, Sugar and Sweetener Situation and Outlook Report (Washington, DC: Economic Research Service, US Department of Agriculture, January 2000), 24–39; Richard Gibb, «Developing Countries and Market Access: The Bitter-Sweet Taste of the European Union’s Sugar Policy in Southern Africa,» Journal of Modern African Studies 42, no. 4 (2004): 569, 570.

3 Penny Fowler and Rian Fokker, «A Sweeter Future: The Potential for EU Sugar Reform to Contribute to Poverty Reduction in Southern Africa,» Oxfam Policy and Practice: Agriculture, Food and Land 4, no. 3 (2004): 4.

4 Gibb, «Developing Countries and Market Access,» 578; Andrew Schmitz, Troy G.Schmitz, and Frederick Rossi, «Agricultural Subsidies in Developed Countries: Impact on Global Welfare,» Review of Agricultural Economics 28, no. 3 (2006): 422; Won W.Koo, «Alternative U.S. and EU Sugar Trade Liberalization Policies and Their Implications,» Review of Agricultural Economics 24, no. 2 (2002): 348.

5 Jan Douwe van der Ploeg, «The Peasantries of the Twenty-First Century: The Commoditisation Debate Revisited,» Journal of Peasant Studies 37, no. 1 (2010): 18.

6 Цифра в $56 млрд в качестве общей величины субсидий упоминается в источнике: by Gawali Suresh, «Distortions in World Sugar Trade,» Economic and Political Weekly 38, no. 43 (2003): 4513.

7 «ILO Global Farm Worker Issues,» Rural Migration News 9, no. 4 (October 2003), https://migration.ucdavis.edu/rmn/more.php?id=785.

8 Alicia H.Lazzarini, «Gendered Labour, Migratory Labour: Reforming Sugar Regimes in Xinavane, Mozambique,» Journal of Southern African Studies 43, no. 3 (2017): 621–622.

9 См., например: «Colombia: Sugar Cane Harvesters Demand Rights at Work,» International Trade Union Confederation, September 25, 2008, https://www.ituc-csi.org/colombia-sugar-cane-harvesters?lang=en.

10 Edward Suchman et al., «An Experiment in Innovation among Sugar Cane Cutters in Puerto Rico,» Human Organization Human Organization 26, no. 4 (1967): 215. См. также: Allan S.Queiroz and Raf Vanderstraeten, «Unintended Consequences of Job Formalisation: Precarious work in Brazil’s Sugarcane Plantations,» International Sociology 33, no. 1 (2018): 128–146.

11 Julie Lynn Coronado and Raymond Robertson, «Inter-American Development and the NAFTA: Implications of Liberalized Trade for the Caribbean Sugar Industry,» Caribbean Studies 29, no. 1 (1996): 128.

12 Wikipedia s.v., «The Price of Sugar (2007 Film),» дата обращения: 17.04.2022, https://en.wikipedia.org/wiki/The Price of Sugar (2007 film); «Who Are the Richest Entrepreneurs in Central America and the Dominican Republic?» Dominican Today, June 29, 2020, https://dominicantoday.com/dr/economy/2020/06/29/who-are-the-richest-entrepreneurs-in-central-america-and-the-dominican-republic/.

13 Amy Serrano, «A Black Camera Interview: Documentary Practice as Political Intervention: The Case of „Sugar Babies“: A Conversation With,» Black Camera 22–23 (2008): 39.

14 Serrano, «A Black Camera Interview,» 35.

15 Anthony W.Pereira, «Agrarian Reform and the Rural Workers’ Unions of the Pernambuco Sugar Zone, Brazil 1985–1988,» Journal of Developing Areas (1992): 173–175, 178, 188.

16 Eduardo Simoes and Inae Riveras, «Amnesty Condemns Forced Cane Labor in Brazil,» Reuters, May 29, 2008, https://www.reuters.com/article/us-brazil-amnesty-cane/amnesty-condemns-forced-cane-labor-in-brazil-idUSN2844873820080528; Queiroz and Vanderstraeten, «Unintended Consequences,» 137–138.

17 Dionne Bunsha, «Machines That Mow Down Migrants,» Dionne Bunsha (blog), March 31, 2007, https://dionnebunsha.wordpress.com/2007/03/31/machines-that-mow-down-migrants; Saturnino M.Borras, David Fig, and Sofía Monsalve Suárez, «The Politics of Agrofuels and Mega-Land and Water Deals: Insights from the ProCana Case, Mozambique,» Review of African Political Economy 38, no. 128 (2011): 221, 224.

18 Terry Macalister, «Sun Sets on Brazil’s Sugar-Cane Cutters,» Guardian, June 5, 2008, https://www.theguardian.com/environment/2008/jun/05/biofuels.carbonemissions.

19 См.: Jussara dos Santos Rosendo, «Social Impacts with the End of the Manual Sugarcane Harvest: A Case Study in Brazil,» Sociology International Journal 1, no. 4 (2017): 121–125.

20 «Migrant Workers, Super-Exploitation and Identity: Case of Sugarcane Cutters in Gujarat,» Economic and Political Weekly 23, no. 23 (1988): 1153. См. также: Jan Breman, «Seasonal Migration and Co-Operative Capitalism: The Crushing of Cane and of Labour by the Sugar Factories of Bardoli, South Gujarat,» Journal of Peasant Studies 6, no. 1 (1978): 41–70; no. 2 (1979): 168–209.

21 Pooja Adhikari and Vani Shree, «Human Cost of Sugar: Living and Working Conditions of Migrant Cane Cutters in Maharashtra,» Oxfam India Discussion Paper, February 3, 2020, https://d1ns4ht6ytuzzo.cloudfront.net/oxfamdata/oxfamdatapublic/2021-02/Human%2 °Cost%20of%20Sugar_Maharashtra%2 °Case-2.pdf?33ji.96dQfp5xHQ9svf-wmnaSKE_ywIEC.

22 Manfred Pohl, Die Geschichte der Sьdzucker AG 1926–2001 (Munich: Piper, 2001), 127.

23 См., например: Alexander Claver and G.Roger Knight, «A European Role in IntraAsian Commercial Development: The Maclaine Watson Network and the Java Sugar Trade c. 1840–1942,» Business History 60, no. 2 (2018): 202–230.

24 John Paul Rathbone, The Sugar King of Havana: The Rise and Fall of Julio Lobo, Cuba’s Last Tycoon (New York: Penguin, 2010), 111–113.

25 Ulbe Bosma, «Up and Down the Chain: Sugar Refiners’ Responses to Changing Food Regimes,» in Navigating History: Economy, Society, Knowledge and Nature, ed. Pepijn Brandon, Sabine Go, and Wybren Verstegen (Leiden: Boston: Brill, 2018), 267; Al Imfeld, Zucker (Zurich: Unionsverlag, 1986), 77–82.

26 Frederick F.Clairmonte and John H.Cavanagh, «World Commodities Trade: Changing Role of Giant Trading Companies,» Economic and Political Weekly 23, no. 42 (1988): 2156; Thomas Braunschweig, Alice Kohli, and Silvie Lang, Agricultural Commodity Traders in Switzerland – Benefitting from Misery? (Lausanne, Switzerland: Public Eye, 2019), 5.

27 Philippe Chalmin, The Making of a Sugar Giant: Tate and Lyle: 1859–1959 (Chur, Switzerland: Harwood Academic, 1990), 668–671; «Sir Saxon Tate Bt,» Telegraph, September 5, 2012.

28 «Foreign Business,» Mitr Phol Group, дата обращения: 18.04.2022, https://www.mitrphol.com/offshore.php.

29 Birla, Brushes with History, 5–7.

30 «History Timeline,» ASR Group, дата обращения: 18.04.2022, https://www.asr-group.com/history-timeline; Bosma, «Up and Down,» 259, 266.

31 Gary W.Brester and Michael A.Boland, «Teaching Case: The Rocky Mountain Sugar Growers’ Cooperative: ‘Sweet’ or ‘Sugar-Coated’ Visions of the Future?» Review of Agricultural Economics 26, no. 2 (2004): 291.

32 «Tate and Lyle Sugar Division Sold to US Company,» Agritrade, August 7, 2010, https://agritrade.cta.int/en/layout/set/print/Agriculture/Commodities/Sugar/Tate-and-Lyle-sugar-division-sold-to-US-company.html.

33 Ben Richardson, Sugar (Cambridge: Polity, 2015), 204.

34 Alex Dubb, Ian Scoones, and Philip Woodhouse, «The Political Economy of Sugar in Southern Africa – Introduction,» Journal of Southern African Studies 43, no. 3 (2017): 448; Haley, Sugar and Sweetener Situation, 24–39; United States Department of Agriculture, Sugar: World Markets and Trade (May 2022), 7, Foreign Agricultural Service, https://www.fas.usda.gov/data/sugar-world-markets-and-trade.

35 Ben Richardson, «Restructuring the EU-ACP Sugar Regime: Out of the Strong There Came Forth Sweetness,» Review of International Political Economy 16, no. 4 (2009): 674; European Commission, «EU Sugar Quota System Comes to an End,» CTA Brussels Office Weblog, October 9, 2017, http://brussels.cta.int/indexa9a6.html?option=com_k2&view=item&id=15325:eu-sugar-quota-system-comes-to-an-end.

36 «Südzucker – Corporate Profile,» Agritrade, September 27, 2014, https://agritrade.cta.int/en/Agriculture/Commodities/Sugar/Suedzucker-corporate-profile.html.

37 «Tereos – Corporate Profile,» Agritrade, July 23, 2014, https://agritrade.cta.int/en/Agriculture/Commodities/Sugar/Tereos-corporate-profile.html.

38 Mark Carr, «AB Sugar’s Modern Slavery Statement 2018,» November 2018, https://www.absugar.com/perch/resources/abs-modern-slavery-statement-2018-2.pdf.

39 «Acquisition of Illovo Minority Interest Update,» Associated British Foods, May 25, 2016, https://www.abf.co.uk/media/news/2016/2016-acquisition-of-illovo-minority-interest-update.

4 °Coronado and Robertson, «Inter-American Development,» 121, 134; J.Dennis Lord, «End of the Nation-State Postponed: Agricultural Policy and the Global Sugar Industry,» Southeastern Geographer 43, no. 2 (2003): 287; «About Us,» Alliance for Fair Sugar Policy, дата обращения: 27.01.2022, https://fairsugarpolicy.org/about/.

41 Colin Grabow, «Candy-Coated Cartel: Time to Kill the U.S. Sugar Program,» Policy Analysis, no. 837 (April 10, 2018): 2, https://www.cato.org/publications/policy-analysis/candy-coated-cartel-time-kill-us-sugar-program.

42 Alec Wilkinson, Big Sugar: Seasons in the Cane Fields of Florida (New York: Vintage, 1990), 79.

43 Gail M.Hollander, Raising Cane in the ’Glades: The Global Sugar Trade and the Transformation of Florida (Chicago: University of Chicago Press, 2009), 258.

44 Deborah Jean Warner, Sweet Stuff: An American History of Sweeteners from Sugar to Sucralose (Washington, DC: Smithsonian Institution Scholarly Press/ Rowman and Littlefield, 2011), 80.

45 Zachary Mider, «Rubio’s Deep Sugar Ties Frustrate Conservatives,» Bloomberg, January 29, 2016, https://www.bloomberg.com/news/articles/2016-01-28/rubio-s-deep-sugar-ties-frustrate-conservatives; Grabow, «Candy-Coated Cartel,» 8; Timothy P. Carney, «At Kochfest, Rubio Defends Sugar Subsidies on National Security Grounds,» Washington Examiner, August 2, 2015, https://www.washingtonexaminer.com/at-kochfest-rubio-defends-sugar-subsidies-on-national-security-grounds.

46 Peter Wallsten, Manuel Roig-Franzia, and Tom Hamburger, Sugar Tycoon Alfonso Fanjul Now Open to Investing in Cuba under ‘Right Circumstances,’ Washington Post, February 2, 2014.

47 Tim Lang and Michael Heasman, Food Wars: The Global Battle for Minds, Mouths, and Markets, 2nd ed. (London: Earthscan, 2004), табл. 8.4; «Tate & Lyle Europe (031583),» FarmSubsidy.org, дата обращения: 27.01.2022, https://farmsubsidy.org/GB/recipient/GB47951/tate-lyle-europe-031583-gb-e16-2ew/source.

48 Scott B.MacDonald and F.Joseph Demetrius, «The Caribbean Sugar Crisis: Consequences and Challenges,» Journal of Interamerican Studies and World Affairs. 28, no. 1 (1986): 37; «Flüssig ist billiger,» Spiegel, October 3, 1976, http://www.spiegel.de/spiegel/print/d-41136649.html. См. также: E.K.Aguirre, O.T.Mytton, and P.Monsivais, «Liberalising Agricultural Policy for Sugar in Europe Risks Damaging Public Health,» BMJ (Online) 351 (2015): h5085.

49 Dan Roberts, «Sweet Brexit: What Sugar Tells Us about Britain’s Future outside the EU,» Guardian, March 27, 2017, https://www.theguardian.com/business/2017/mar/27/brexit-sugar-beet-cane-tate-lyle-british-sugar; Michael Savage, «Brexit Backers Tate & Lyle Set to Gain L73m from End of EU Trade Tariffs,» Guardian, August 8, 2020, https://www.theguardian.com/business/2020/aug/08/brexit-backers-tate-lyle-set-to-gain-73m-from-end-of-eu-trade-tariffs.

5 °Cм.: ATO Guangzhou Staff, People’s Republic of China: Annual Chinese Sugar Production Growth Expected to Slow, Prices Rise, GAIN Report Number: CH196006 (Guangzhou: US Department of Agriculture Foreign Agricultural Service, 2019); Y.R.Li and L.T.Yang, «Sugarcane Agriculture and Sugar Industry in China,» Sugar Tech 17, no. 1 (2015): 1–8.

51 «Base in China, March onto the Global Scene,» COFCO, дата обращения: 18.04.2022, http://www.cofco.com/en/AboutCOFCO/; «Sugar,» COFCO International, дата обращения: 18.04.2022, https://www.cofcointernational.com/products-services/sugar/.

52 Fowler and Fokker, «A Sweeter Future,» 23–30; Alan Terry and Mike Ogg, «Restructuring the Swazi Sugar Industry: The Changing Role and Political Significance of Smallholders,» Journal of Southern African Studies 43, no. 3 (2017): 585, 592, 593; Emmanuel Sulle, «Social Differentiation and the Politics of Land: Sugar Cane Outgrowing in Kilombero, Tanzania,» Journal of Southern African Studies 43, no. 3 (2017): 517, 528; P.James and P.Woodhouse, «Crisis and Differentiation among Small-Scale Sugar Cane Growers in Nkomazi, South Africa,» Journal of Southern African Studies 43, no. 3 (2017): 535–549.

53 См.: P.Zuurbier et al., «Land Use Dynamics and Sugarcane Production,» in Sugarcane Ethanol: Contributions to Climate Change Mitigations and the Environment, ed. P.Zuurbier and J.van de Vooren (Wageningen, the Netherlands: Wageningen Academic Publishers, 2008): 29–62.

54 Thomas D.Rogers, The Deepest Wounds: A Labor and Environmental History of Sugar in Northeast Brazil (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2010), 182, 188, 199, 204, 210.

55 Ujjayant Chakravorty, Marie-Hélene Hubert, and Linda Nostbakken, «Fuel versus Food,» Annual Review of Resource Economics 1 (2009): 658.

56 См.: Adhikari and Vani Shree, «Human Cost of Sugar.»

57 Carol B.Thompson, «Agrofuels from Africa, Not for Africa,» Review of African Political Economy 35, no. 117 (2008): 517; Mohamad Shohibuddin, Maria Lisa Alano, and Gerben Nooteboom, «Sweet and Bitter: Trajectories of Sugar Cane Investments in Northern Luzon, the Philippines, and Aceh, Indonesia, 2006–2013,» in Large-Scale Land Acquisitions: Focus on South-East Asia, ed. Christophe Gironde, Christophe Golay, and Peter Messerli (Boston: Brill-Nijhoff, 2016), 112–117; Borras, Fig, and Suárez, «The Politics of Agrofuels»; Marc Edelman, Carlos Oya, and Saturnino M.Borras, Global Land Grabs: History, Theory and Methods (Abingdon, England: Routledge, 2016); см.: Yasuo Aonishi et al., Not One Idle Hectare: Agrofuel Development Sparks Intensified Land Grabbing in Isabela, Philippines: Report of the International Fact Finding Mission: May 29th – June 6th 2011: San Mariano, Isabela, Philippines (Quezon City, Philippines: People’s Coalition on Food Sovereignty, 2011); «ITOCHU and JGC Launch Large-Scale Bio-Ethanol Production and Power Plant Businesses in the Philippines,» ITOCHU Corporation, дата обращения: 18.04.2022, https://www.itochu.co.jp/en/news/press/2010/100408.html.

58 «Cambodia/Thailand: Court Ruling on Mitr Phol Watershed Moment for Corporate Accountability in SE Asia,» Amnesty International, July 31, 2020, https://www.amnesty.org/en/latest/news/2020/07/court-ruling-mitr-phol-case-watershed-moment-for-se-asia-corporate-accountability/.

59 «Thailand: Evicted Cambodian Villagers Sue Giant Mitr Phol; Amnesty International Submits Third Party Intervention to Thai Court,» Amnesty International, July 30, 2020, https://www.amnesty.org/en/documents/asa39/2806/2020/en/.

60 Blessings Chinsinga, «The Green Belt Initiative, Politics and Sugar Production in Malawi,» Journal of Southern African Studies 43, no. 3 (2017): 511, 514; Carr, «AB Sugar’s Modern Slavery Statement 2018.»

61 «Tate&Lyle Sugar to Be Fairtrade,» BBC News, February 23, 2008, http://news.bbc.co.uk/2/hi/uk news/7260211.stm.

62 «Rooted in Sustainability,» ASR Group, accessed April 18, 2022, https://www.asr-group.com/Sustainability-Report; «Sustainability,» Taiwan Sugar Corp., дата обращения: 18.04.2022, https://www.taisugar.com.tw/english/CP2.aspx?n=10960.

63 «Environment,» Sugar Cane Growers Cooperative of Florida, дата обращения: 18.04.2022, https://www.scgc.org/environment/.

64 См., например: «Florida: Republican ‘Green Governor’ Seeks to Reverse Predecessor’s Legacy,» Guardian, January 23, 2019, https://www.theguardian.com/us-news/2019/jan/23/florida-governor-ron-desantis-water-reservoir-environment.

65 Kenneth Starr et al., The Starr Report (Washington, DC: Government Printing Office, 1998), 38; Marion Nestle, Food Politics: How the Food Industry Influences Nutrition and Health (Berkeley: University of California, 2002), 109–110; Hollander, Raising Cane, 252, 261.

66 Kristin Wartman, «Food Fight: The Politics of the Food Industry,» New Labor Forum 21, no. 3 (2012): 76–77; Hans Jürgen Teuteberg, «How Food Products Gained an Individual ‘Face’: Trademarks as a Medium of Advertising in the Growing Modern Market Economy in Germany,» in The Rise of Obesity in Europe: A Twentieth Century Food History, ed. Derek J.Oddy, P.J.Atkins, and Virginie Amilien (Farnham, England: Ashgate, 2009), 84.

67 Harriet Friedmann, «From Colonialism to Green Capitalism: Social Movements and Emergence of Food Regimes,» in New Directions in the Sociology of Global Development, ed. Frederick H.Buttel and Philip D. McMichael (Bingley, England: Emerald Group Publishing, 2005), 251–253.

68 «Sweet News: Fairtrade Sugar Newsletter,» April 2020, https://files.fairtrade.net/Fairtrade-Sugar-Newsletter_2_2020_external-edition.pdf.

14. Слаще природы

1 Sergey Gudoshnikov, Linday Jolly, and Donald Spence, The World Sugar Market (Cambridge: Elsevier Science, 2004), 11–12.

2 Won W.Koo, «Alternative U.S. and EU Sugar Trade Liberalization Policies and Their Implications,» Review of Agricultural Economics 24, no. 2 (2002): 338.

3 D.Gale Johnson, The Sugar Program: Large Costs and Small Benefits (Washington, DC: American Enterprise for Public Policy, 1974), 6.

4 Carolyn Crist, «Few Smokers Know about Added Sugar in Cigarettes,» Reuters, October 26, 2018, https://www.reuters.com/article/us-health-cigarettes-sugar-idUSKCN1_N02UC; Robert Proctor, Golden Holocaust: Origins of the Cigarette Catastrophe and the Case for Abolition (Berkeley: University of California Press, 2011), 33–34.

5 William Watts, «On the Proximate Cause of Diabetes Mellitus,» The Lancet 45, no. 1129 (1845): 438.

6 Steven Blankaart, De Borgerlyke Tafel (Amsterdam: J. ten Hoorn, 1683), 41–42, 102.

7 Gary Taubes, The Case against Sugar (London: Portobello Books, 2018), 240.

8 Jean Anthelme Brillat-Savarin, Physiologie du goût ou méditations de gastronomie transcendante (Paris: A. Sautelet, 1828), 106, 221.

9 Leone Levi, On the Sugar Trade and Sugar Duties: A Lecture Delivered at King’s College, London, Feb. 29, 1864 (London: Effingham Wilson, 1864), 12.

10 W.Banting, Letter on Corpulence: Addressed to the Public, with Prefatory Remarks by the Author Copious Information from Correspondents and Confirmatory Evidence of the Benefit of the Dietary System Which He Recommended to Public Notice. (London: Harrison&Sons, 1863).

11 John Harvey, Corpulence, Its Diminution and Cure without Injury to Health (London: Smith, 1864), 96.

12 Thomas Low Nichols, Eating to Live: The Diet Cure: An Essay on the Relations of Food and Drink to Health, Disease and Cure (London, 1877), 43–45.

13 Taubes, The Case, 116.

14 Gary Taubes, Good Calories, Bad Calories (New York: Knopf, 2007), ix, x.

15 John Yudkin, Pure, White and Deadly (London: Viking, 2012), vii.

16 John Yudkin, «Sugar and Disease,» Nature 239, no. 5369 (1972): 197; Taubes, The Case, 6–7; Richard J.Johnson et al., «Potential Role of Sugar (Fructose) in the Epidemic of Hypertension, Obesity and the Metabolic Syndrome, Diabetes, Kidney Disease, and Cardiovascular Disease,» American Journal of Clinical Nutrition 86, no. 4 (2007): 901; H.B.Anderson, «Diet in Its Relation to Disease,» Public Health Journal 3, no. 12 (1912): 713.

17 Manuel Correia de Andrade, The Land and People of Northeast Brazil (Albuquerque: University of New Mexico Press, 1980), 99, 124; William Arthur Lewis, Labour in the West Indies the Birth of a Workers’ Movement (London: New Beacon Books, 1977), 16; Deborah Jean Warner, Sweet Stuff: An American History of Sweeteners from Sugar to Sucralose (Washington, DC: Smithsonian Institution Scholarly Press / Rowman and Littlefield, 2011), 33.

18 Encyclopædia Iranica s.v., «Sugar,» дата последнего изменения: 20.07.2009, https://www.iranicaonline.org/articles/sugar-cultivation.

19 C.J.Robertson, «The Italian Beet-Sugar Industry,» Economic Geography 14, no. 1 (1938): 13–14.

20 Romuald Le Pelletier de Saint-Rémy, Le questionnaire de la question des sucres (Paris: Guillaumin, 1877), 216–220.

21 Charles Robequain, «Le sucre dans l’Union française,» Annales de Géographie 57, no. 308 (1948): 323, 333; Koo, «Alternative U.S. and EU Sugar Trade,» 338.

22 John Perkins, «Sugar Production, Consumption and Propaganda in Germany, 1850–1914,» German History 15, no. 1 (1997): 25–30.

23 Wendy A.Woloson, Refined Tastes: Sugar, Confectionery, and Consumers in NineteenthCentury America (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2002), 36–37, 54, 55, 118.

24 Henry Mayhew, London Labour and the London Poor, vol. 1 (New York: Dover, 1968), 202–203.

25 Darra Goldstein, The Oxford Companion to Sugar and Sweets (Oxford: Oxford University Press, 2015), 758; Robert H. Lustig, Fat Chance: Beating the Odds against Sugar, Processed Food, Obesity, and Disease (New York: Penguin Group, 2013), 261; Paul Pestano, Etan Yeshua, and Jane Houlihan, Sugar in Children’s Cereals: Popular Brands Pack More Sugar Than Snack Cakes and Cookies (Washington, DC: Environmental Working Group, 2011), 5.

26 Erika Rappaport, A Thirst for Empire: How Tea Shaped the Modern World (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017), 71–74, 81–82.

27 Philip B.Mason, Xiaohe Xu, and John P.Bartkowski, «The Risk of Overweight and Obesity among Latter-Day Saints,» Review of Religious Research 55, no. 1 (2013): 132.

28 Taubes, The Case, 42.

29 Goldstein, The Oxford Companion, 87–88; Samira Kawash, Candy: A Century of Panic and Pleasure (New York: Faber and Faber, 2013), 85.

30 April Merleaux, Sugar and Civilization: American Empire and the Cultural Politics of Sweetness (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2015), 213.

31 Goldstein, The Oxford Companion, 87.

32 Irving V.Sollins, «Sugar in Diet Part I: An Educational Problem,» Journal of Educational Sociology 3, no. 6 (1930): 345.

33 Perkins, «Sugar Production,» 31.

34 Julia Csergo, «Food Consumption and Risk of Obesity: The Medical Discourse in France 1850–1930,» in The Rise of Obesity in Europe: A Twentieth Century Food History, ed. Derek J.Oddy, P.J.Atkins, and Virginie Amilien (Farnham, England: Ashgate, 2009), 169–170; Martin Bruegel, «A Bourgeois Good?: Sugar, Norms of Consumption and the Labouring Classes in Nineteenth-Century France,» in Food, Drink and Identity: Cooking, Eating and Drinking in Europe since the Middle Ages, ed. Peter Scholliers (Oxford: Berg, 2001), 107–110; Maurice Halbwachs, L’évolution des besoins dans les classes ouvriиres (Paris: F. Alcan, 1933), 122.

35 Hans Jürgen Teuteberg and Günter Wiegelmann, Der Wandel der Nahrungsgewohnheiten unter dem Einfluss der Industrialisierung (Göttingen: Vandenhoeck and Ruprecht, 1972), 299.

36 Halbwachs, L’évolution des besoins, 122; Bruegel, «A Bourgeois Good?» 111.

37 Perkins, «Sugar Production,» 32; Siegmund Ziegler, «Die Weltzuckerproduktion während des Krieges und der Zuckerpreis,» Weltwirtschaftliches Archiv 15 (1919): 53–54; Kawash, Candy, 105.

38 Merleaux, Sugar and Civilization, 59, 65, 68–69; Kawash, Candy, 107.

39 Barak Kushner, «Sweetness and Empire: Sugar Consumption in Imperial Japan,» in The Historical Consumer: Consumption and Everyday Life in Japan, 1850–2000, ed. Penelope Francks and Janet Hunter (New York: Palgrave Macmillan, 2012), 140–141.

40 Rappaport, A Thirst for Empire, 122, 139, 152.

41 Joe Bertram Frantz, «Infinite Pursuit: The Story of Gail Borden» (PhD diss., University of Texas, 1948), 68–69.

42 Laura Mason, Sweets and Candy: A Global History (London: Reaktion Books, 2018), 83–86.

43 Goldstein, The Oxford Companion, 753; Harvey Washington Wiley, Foods and Their Adulteration: Origin, Manufacture, and Composition of Food Products: Infants’ and Invalids’ Foods: Detection of Common Adulterations (Philadelphia: P.Blakiston’s Son, 1917), 485.

44 Gail Hollander, «Re-Naturalizing Sugar: Narratives of Place, Production and Consumption,» Social&Cultural Geography 4, no. 1 (2003): 64.

45 Kawash, Candy, 98, 112.

46 Kawash, Candy, 55, 67.

47 Warner, Sweet Stuff, 44, 109–119, 133.

48 Wiley, Foods and Their Adulteration, 470.

49 Warner, Sweet Stuff, 20, 24–25.

50 Ulbe Bosma, The Sugar Plantation in India and Indonesia: Industrial Production, 1770–2010 (Cambridge: Cambridge University Press, 2013), 171.

51 Alice Ross, «Health and Diet in 19th-Century America: A Food Historian’s Point of View,» Historical Archaeology 27, no. 2 (1993): 47.

52 Goldstein, The Oxford Companion, 95–96.

53 Woloson, Refined Tastes, 214.

54 Merleaux, Sugar and Civilization, 106.

55 Ziegler, «Die Weltzuckerproduktion,» 63, 65.

56 Merleaux, Sugar and Civilization, 19.

57 Lustig, Fat Chance, 172.

58 Goldstein, The Oxford Companion, 757.

59 Mark Pendergrast, For God, Country, and Coca-Cola: The Definitive History of the Great American Soft Drink and the Company That Makes It (London: Weidenfeld and Nicolson, 1993), 238.

60 Goldstein, The Oxford Companion, 737.

61 Kushner, «Sweetness and Empire,» 135–136, 139.

62 K.Walden, «The Road to Fat City: An Interpretation of the Development of Weight Consciousness in Western Society,» Historical Reflections 12, no. 3 (1985): 332.

63 Merleaux, Sugar and Civilization, 147; Kawash, Candy, 191.

64 Woloson, Refined Tastes, 194.

65 Mildred Maddocks and Harvey Washington Wiley, The Pure Food Cook Book: The Good Housekeeping Recipes, Just How to Buy – Just How to Cook (New York: Hearst’s International Library, 1914), 11, 237.

66 См.: Weston A.Price, Nutrition and Physical Degeneration (Redland, CA: P.B.Hoeber, 1939); Merleaux, Sugar and Civilization, 221–222.

67 Taubes, The Case, 125.

68 Yudkin, Pure, White and Deadly, 127.

69 Sollins, «Sugar in Diet Part I,» 342, 345–346; Irving V.Sollins, «Sugar in Diet Part II: An Experiment in Instruction in Candy Consumption,» Journal of Educational Sociology 3, no. 9: 548.

70 Revenue Revision of 1943: Hearings before the Committee of Ways and Means House of Representatives. Seventy-Eighth Congress. First Session, 1014–1031 (Washington, DC: Government Printing Office, 1943).

71 Hollander, «Re-Naturalizing Sugar,» 65.

72 Encourage Sugar Consumption, Sugar (Including Facts about Sugar and the Planter& Sugar Manufacturer), June 25–27, 1947.

73 Marion Nestle, «Food Industry Funding of Nutrition Research: The Relevance of History for Current Debates,» JAMA Internal Medicine 176, no. 11 (2016): 1685–1686.

74 Sanjay Basu et al., «The Relationship of Sugar to Population-Level Diabetes Prevalence: An Econometric Analysis of Repeated Cross-Sectional Data,» PLoS ONE 8, no. 2: e57873 (p. 6). Краткое описание методологических недостатков в проекте Киза, см.: Lustig, Fat Chance, 111.

75 Yudkin, Pure, White and Deadly, 41; Pana Wilder, «No One Profits from Candy in the Schools,» Middle School Journal Middle School Journal 15, no. 4 (1984): 18; Marion Nestle, Food Politics: How the Food Industry Influences Nutrition and Health (Berkeley: University of California, 2002), 197.

76 Nestle, Food Politics, 214.

77 Jonathan C.K.Wells, «Obesity as Malnutrition: The Role of Capitalism in the Obesity Global Epidemic,» American Journal of Human Biology 24, no. 3 (2012): 272.

78 US Senate Select Committee on Nutrition and Human Needs, Short Dietary Goals for the United States (Washington, DC: Government Printing Office, 1977), 4, 5.

79 US Senate Select Committee on Nutrition and Human Needs, Short Dietary Goals, 4. Я согласен с Джонсом и Оппенгеймером в том, что сахарные промышленники, возможно, не изменили взгляды Хегстеда на жир и сахар, но нарушение этики со стороны последнего непростительно. См.: David Merritt Johns and Gerald M.Oppenheimer, «Was There Ever Really a ‘Sugar Conspiracy’? Twists and Turns in Science and Policy Are Not Necessarily Products of Malevolence,» Science 359, no. 6377 (2018): 747–750.

80 Lustig, Fat Chance, 169.

81 Nestle, Food Politics, 59, 66.

82 Yudkin, Pure, White and Deadly, 66.

83 WHO, Diet, Nutrition, and the Prevention of Chronic Diseases: Report of a WHO Study Group (Geneva: WHO, 1990), 94.

84 Sarah Boseley and Jean McMahon, «Political Context of the World Health Organization: Sugar Industry Threatens to Scupper the WHO,» International Journal of Health Services 33, no. 4 (2003): 831–833; Joint WHO/ FAO Expert Consultation on Diet, Nutrition and the Prevention of Chronic Diseases, Diet, Nutrition and the Prevention of Chronic Diseases: Report of a Joint WHO/ FAO Expert Consultation (Geneva: WHO, 2003), 56–58, 66.

85 Geoffrey Cannon, «Why the Bush Administration and the Global Sugar Industry Are Determined to Demolish the 2004 WHO Global Strategy on Diet, Physical Activity and Health,» Public Health Nutrition 7, no. 3 (2004): 369–380; David Stuckler et al., «Textual Analysis of Sugar Industry Influence on the World Health Organization’s 2015 Sugars Intake Guideline,» Bulletin of the World Health Organization 94, no. 8 (2016): 566–573; Boseley and McMahon, «Political Context»; WHO, Guideline: Sugars Intake for Adults and Children (Geneva: WHO, 2015), 4.

86 J.Putnam and J.Allshouse, «U.S. Per Capita Food Supply Trends,» Food Review 21, no. 3 (1998): 1–10.

87 WHO, Set of Recommendations on the Marketing of Foods and Non-Alcoholic Beverages to Children (Geneva: WHO, 2010), http://www.who.int/dietphysicalactivity/publications/recsmarketing/en/index.html; WHO, «WHO urges Global Action to Curtail Consumption and Health Impacts of Sugary Drinks,» пресс-релиз, 11.10.2016, https://www.who.int/news/item/11-10-2016-who-urges-global-action-to-curtail-consumption-and-health-impacts-of-sugary-drinks.

88 Alex Wayne, «Senate Panel Suggests Tax on Sweet Drinks to Pay for Health Care Overhaul,» Commonwealth Fund, May 18, 2009, https://www.commonwealthfund.org/publications/newsletter-article/senate-panel-suggests-tax-sweet-drinks-pay-health-care-overhaul; Chen Zhen et al., «Habit Formation and Demand for Sugar-Sweetened Beverages,» American Journal of Agricultural Economics 93, no. 1 (2011): 175.

89 Lustig, Fat Chance, 245; V.v.B., «Chicago’s Soda Tax Is Repealed: A Big Victory for Makers of Sweet Drinks,» Economist, October 13, 2017, https://www.economist.com/democracy-in-america/2017/10/13/chicagos-soda-tax-is-repealed.

90 Emi Okamoto, «The Philadelphia Soda Tax, while Regressive, Saves Lives of Those Most at Risk,» A Healthier Philly, April 9, 2019, https://www.phillyvoice.com/philadelphia-soda-tax-regressive-saves-lives-most-at-risk; Chuck Dinerstein, «Soda Tax Continues to Decrease Sales, but There’s No Evidence of Health Benefit,» American Council on Science and Health, April 12, 2018, https://www.acsh.org/news/2018/04/12/soda-tax-continues-decrease-sales-theres-no-evidence-health-benefit-12829.

91 Zhen et al., «Habit Formation,» 190.

92 Nathalie Moise et al., «Limiting the Consumption of Sugar Sweetened Beverages in Mexico’s Obesogenic Environment: A Qualitative Policy Review and Stakeholder Analysis,» Journal of Public Health Policy 32, no. 4 (2011): 468, 470; A.R.Lopez, «Mexico’s Sugar Crusade Looking Forward,» Harvard International Review 37, no. 3 (2016): 48–49.

93 Lawrence O.Gostin, «Why Healthy Behavior Is the Hard Choice,» Milbank Quarterly 93, no. 2 (2015): 243; David Agren, «Mexico State Bans Sale of Sugary Drinks and Junk Food to Children,» Guardian, August 6, 2020, https://www.theguardian.com/food/2020/aug/06/mexico-oaxaca-sugary-drinks-junk-food-ban-children#:~:text=The%20southern%20Mexican%20state%20of,drinks%20and%20sweets%20to%20children.

94 См. например: «The 2018 UK Sugar Tax,» Diabetes.co.uk, January 15, 2019, https://www.diabetes.co.uk/nutrition/2018-uk-sugar-tax.html.

95 Gostin, «Why Healthy Behavior,» 243, 245; Miguel Ángel Royo-Bordonada et al., «Impact of an Excise Tax on the Consumption of Sugar-Sweetened Beverages in Young People Living in Poorer Neighbourhoods of Catalonia, Spain: A Difference in Differences Study,» BMC Public Health 19, no. 1 (2019): 1553; Wissenschaftliche Dienste Deutscher Bundestag, «Ausgestaltung einer Zuckersteuer in ausgewählten Ländern und ihre Auswirkung auf Kaufverhalten, Preise und Reformulierung Aktenzeichen,» WD 5–3000–064/18 (Berlin Deutscher Bundestage 2018); Wissenschaftliche Dienste Deutscher Bundestag, «Studien zu gesundheitlichen Auswirkungen einer Zuckersteuer,» WD 9-3000–028/1 (Berlin: Deutscher Bundestage, 2018); Hans Jürgen Teuteberg, «How Food Products Gained an Individual ‘Face’: Trademarks as a Medium of Advertising in the Growing Modern Market Economy in Germany,» in The Rise of Obesity in Europe: A Twentieth Century Food History, ed. Derek J.Oddy, P.J.Atkins, and Virginie Amilien (Farnham, England: Ashgate, 2009), 77; S. ter Borg et al., Zout-, Suiker-en Verzadigd Vetgehalten in Levensmiddelen, RIVM 2019–0032 (Bilthoven, the Netherlands: RIVM, 2019), 64.

96 Yudkin, Pure, White and Deadly, 168–169.

97 Nestle, Food Politics, 2013 edition, xi.

98 См.: Al Imfeld, Zucker (Zurich: Unionsverlag, 1986).

99 Anahad O’Connor, «Coca-Cola Funds Scientists Who Shift Blame for Obesity Away from Bad Diets,» New York Times, August 9, 2015, https://well.blogs.nytimes.com/2015/08/09/coca-cola-funds-scientists-who-shift-blame-for-obesity-away-from-bad-diets/?r=1. См. также: C.Herrick, «Shifting Blame/Selling Health: Corporate Social Responsibility in the Age of Obesity,» Sociology of Health&Illness 31, no. 1 (2009): 51–65.

10 °Cм.: Aseem Malhotra, Grant Schofield, and Robert H.Lustig, «The Science against Sugar, Alone, Is Insufficient in Tackling the Obesity and Type 2 Diabetes Crises – We Must Also Overcome Opposition from Vested Interests,» Journal of the Australasian College of Nutritional and Environmental Medicine 38, no. 1 (2019): a39; A. Malhotra, T.Noakes, and S.Phinney, «It is Time to Bust the Myth of Physical Inactivity and Obesity: You Cannot Outrun a Bad Diet,» British Journal of Sports Medicine 49, no. 15 (2015): 967–968.

101 Lustig, Fat Chance, 192–194.

102 Pendergrast, For God, Country, 337.

103 Gail M.Hollander, Raising Cane in the ’Glades: The Global Sugar Trade and the Transformation of Florida (Chicago: University of Chicago Press, 2009), 164.

104 Perkins, «Sugar Production,» 30–31.

105 Klaus Roth and Erich Lück, «Die Saccharin-Saga Ein Molekülschicksal,» Chemie in Unserer Zeit 45, no. 6 (2011): 413–414.

106 Britannica s.v., «Monsanto,» дата обращения: 17.04.2022, https://www.britannica.com/topic/Monsanto-Company.

107 См.: Carol Levine, «The First Ban: How Teddy Roosevelt Saved Saccharin,» Hastings Center Report 7, no. 6 (1977): 6–7.

108 Marvin L.Hayenga, «Sweetener Competition and Sugar Policy,» Journal of Farm Economics 49, no. 5 (1967): 1364.

109 Klaus Roth and Erich Lück, «Kalorienfreie Süße aus Labor und Natur: Süß, süßer, Süßstoff,» Chemie in unserer Zeit 46 (2012): 172.

110 Roth and Lück, «Kalorienfreie Süße,» 173.

111 Warner, Sweet Stuff, 194.

112 Andrew Cockburn, Rumsfeld: His Rise, Fall, and Catastrophic Legacy (New York: Scribner, 2007), 64.

113 Robbie Gennet, «Donald Rumsfeld and the Strange History of Aspartame,» Huffington Post, May 25, 2011, https://www.huffpost.com/entry/donald-rumsfeld-and-the-s_b _805581.

114 Warner, Sweet Stuff, 211–212; Cockburn, Rumsfeld, 66–68.

115 «Findings on Risk from Aspartame Are Inconclusive, Says EFSA,» CORDIS, May 8, 2006, https://cordis.europa.eu/article/id/25605-findings-on-risk-from-aspartame-are-inconclusive-says-efsa. Новое исследование, проведенное Морандо Соффрити и его командой, не изменило позицию Европейского агентства по безопасности продуктов питания. См. также: Morando Soffritti et al., «Aspartame Administered in Feed, Beginning Prenatally through Life Span, Induces Cancers of the Liver and Lung in Male Swiss Mice,» American Journal of Industrial Medicine 53, no. 12 (2010): 1197–1206.

116 Warner, Sweet Stuff, 212, 214.

117 См.: Bertram O.Fraser-Reid, From Sugar to Splenda: A Personal and Scientific Journey of a Carbohydrate Chemist and Expert Witness (Berlin: Springer, 2012).

118 Следует особо подчеркнуть, что ни Генри Тейт, ни Абрам Лайл не входили в число рабовладельцев; см.: «The Tate Galleries and Slavery,» Tate, дата обращения: 13.01.2022, https://www.tate.org.uk/about-us/history-tate/tate-galleries-and-slavery.

119 Linda Bonvie, Bill Bonvie, and Donna Gates, «Stevia: The Natural Sweetener That Frightens NutraSweet,» Earth Island Journal 13, no. 1 (1997): 26–27.

120 Sybille de La Hamaide, «Miracle Sweetener Stevia May Have a Sour Note,» Reuters, May 24, 2012, https://www.reuters.com/article/us-sugar-stevia/miracle-sweetener-stevia-may-have-a-sour-note-idUSBRE84M0Y120120523; «Commission Regulation (EU) № 1131/2011 of 11 November 2011 Amending Annex II to Regulation (EC) № 1333/2008 of the European Parliament and of the Council with regard to Steviol Glycosides,» Official Journal of the European Union, November 12, 2011.

121 Thomas Le Masson, «Tate&Lyle vend 5 usines au sucrier français Tereos,» Les Echos, May 10, 2007.

122 «Tate&Lyle Sells Molasses Unit,» Independent, November 26, 2011, https://www.independent.co.uk/news/business/news/tate-amp-lyle-sells-molasses-unit-2143999.html.

123 Gandhi Sukhmani et al., «Natural Sweeteners: Health Benefits of Stevia,» Foods and Raw Materials 6 (2018): 399.

124 International Diabetes Federation, IDF Diabetes Atlas 9th Edition (Brussels: International Diabetes Federation, 2019), 39–40, https://www.diabetesatlas.org/en/resources/.

Заключение

1 Sven Beckert, Empire of Cotton: A Global History (New York: Alfred A.Knopf, 2014), 440.

Благодарности

В июне 2001 года в Амстердаме встретилась небольшая группа ученых. Они приехали из Индонезии, из Австралии, с Кубы, из Пуэрто-Рико и других частей США, а также из Нидерландов. Я выступил одним из организаторов этого семинара, а нашим почетным гостем стал профессор Сидни Минц. Цель семинара была простой, но амбициозной: начать в кругу историков дискуссию о том, как развивалось производство сахара в Азии и на американском континенте, – а эти области исследований были далеки друг от друга не только в географическом, но и в интеллектуальном плане. Минц вдохновил нас на то, чтобы «сбалансировать» наш прежний подход к этой теме, в центре которого всегда были страны атлантического региона. Это была самая лучшая отправная точка для моего мысленного путешествия, в котором я пересек почти весь мир.

В этом странствии я мог полагаться на превосходные научные знания практически в каждом аспекте, связанном с сахарной отраслью. И я никогда не был один. На протяжении многих лет мы вели долгие беседы о яванской колониальной буржуазии с моим другом и коллегой Роджером Найтом. В знаниях о яванской сахарной промышленности он не имеет себе равных. Я подружился с инициаторами британского проекта «Товары империи» (Commodities of Empire), благодаря чему мы в соавторстве с Джонатаном Карри-Мачадо опубликовали две работы, в которых сравнивались два крупнейших производителя тростникового сахара – Ява и Куба. Джон рассказал мне о том, как по миру распространился чудесный тростник POJ 2878. Катинка Синха-Керкхофф и Масум Реза помогли мне ознакомиться с историей сахара в Индии и оказали неоценимую поддержку в оценке и получении материала для исследований. Помню, как я сидел перед лекционной доской, на которой Свен Беккерт, Минди Шнайдер и Эрик Ванхауте чертили схему «периодизации капитализма». В 2018 году мы были в деловом центре Амстердама уже как научные сотрудники гостеприимного Нидерландского института перспективных исследований (NIAS). Нас тогда возглавлял Пепейн Брандон, и мы доказали, что товары, произведенные рабским трудом, и в особенности сахар, внесли значительный вклад в богатство Республики Соединенных провинций. В 2019 году эти новости появлялись в передовицах нидерландских газет. Вместе с Крисом Манджапрой и Сашей Ауэрбахом я пытался вообразить, как выглядел образ свободы с плантации. Сюй Гуанмьен раскрыл мне глаза на то, какую роль в производстве сахара в начале современной эпохи играл Тайвань. Норберт Ортмайр и Марсель ван ден Линден, а также Джонатан Карри-Мачадо и Свен Беккерт прочли мою рукопись и внесли в нее очень ценные идеи.

Мне бы хотелось поблагодарить амстердамский Международный институт социальной истории с его великолепными архивом и библиотекой. На протяжении более чем двадцати лет мои прекрасные коллеги в отделе исследований, в читальном зале и в отделе коллекций создавали наилучшую атмосферу для умственного труда. Жак ван Гервен сделал все возможное, чтобы получить ценные сведения, имеющие отношение к немецкой свеклосахарной промышленности и производству сахара в Нидерландах.

Рецензентам, которые решили не называть своих имен, я признателен за точную и конструктивную обратную связь. Пол Винсент, Шерри Герштейн и Симон Ваксман сделали текст намного более ясным и красивым, за что я им очень благодарен. И, наконец, что не менее важно, я благодарю Шармилу Сен, поскольку именно она сочла, что эта история достойна прочтения, и именно с ней мы продумали, как написать книгу о сахаре – сладком лакомстве, в котором мы никогда не нуждались, но которое определило облик нашего мира.

Content

Ульбе Босма
Сладкая история мира. 2000 лет господства сахара в экономике, политике и медицине

Временная шкала

Действующие лица

Вступление

1. Сахарный мир Азии

2. Сахар идет на запад

3. Война и рабство

4. Наука и пар

5. Государство и промышленность

6. Рабство остается

7. Кризис и чудесный тростник

8. Мировой сахар и национальное самосознание

9. Американское сахарное королевство

10. Расцвет протекционизма

11. Пролетариат

12. Проваленная деколонизация

13. Корпоративный сахар

14. Слаще природы

Заключение

Примечания

Вступление

1. Сахарный мир Азии

2. Сахар идет на запад

3. Война и рабство

4. Наука и пар

5. Государство и промышленность

6. Рабство медлит уйти

7. Кризис и чудесный тростник

8. Мировой сахар и национальное самосознание

9. Американское сахарное королевство

10. Расцвет протекционизма

11. Пролетариат

12. Проваленная деколонизация

13. Корпоративный сахар

14. Слаще природы

Заключение

Благодарности