Чухе Ким

Звери малой земли

Juhea Kim

BEASTS OF A LITTLE LAND

Jacket design by Allison Saltzman

Landscape art courtesy of the National Palace Museum of Korea

Copyright © 2023 HarperCollins Publishers All rights reserved. Published by arrangement with Ecco, an imprint of HarperCollins Publishers

Консультант-кореевед: Мария Осетрова

Консультант-японист: Анна Семида

© Батыгин К., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Посвящается моим матери и отцу

어머니와 아버지께 드립니다

Пролог

Охотник

1917 год

Небо было белым, а земля – черной, как в самом начале мироздания, перед первым восходом солнца. Облака оставили высь и опустились так низко, что, казалось, притрагивались к земной тверди. В тумане смутно маячили силуэты огромных сосен. Все замерло и смолкло.

Появился одинокий путник – песчинка на фоне таинственного ландшафта. Охотник. Присев у свежего отпечатка лапы, все еще мягкого и словно хранившего толику тепла, он принюхался в поисках направления, куда проследовала его жертва. Легкие мужчины заполонил пронизывающий запах снега. Зверолов улыбнулся. Легкий снегопад скоро должен был упростить выслеживание зверя. Судя по размерам следов, крупный леопард, предположил охотник.

Он выпрямился, беззвучно, как тень среди деревьев. Животные тихо передвигались по лесной чаще – их полноправной территории. Однако горы принадлежали и ему. Точнее, он, как и животные, принадлежал этим горам. Нельзя было сказать, что эти скалы были чрезмерно щедры к нему или приносили какое-то умиротворение. В местных лесах ни человек, ни зверь не могли ощущать себя в полной безопасности. Но как леопард знает, каково быть леопардом, так и он в полной мере осознавал, что означало его бытие среди этих холмов: как ему нужно дышать, идти, думать и наносить смертоносный удар.

Землю под ногами преимущественно покрывали буро-красные иглы сосен. Следов на пути попадалось все меньше. Вместо них охотник выискивал царапины на стволах или места, где заросли были едва заметно потревожены, свидетельством чему становились, например, зацепившиеся за сломанную ветку тонкие шерстинки. Человек смог сократить дистанцию, отделяющую его от добычи, но свою жертву он не видел уже больше двух дней. Провизия – шарики из жестковатого ячменя, приправленные только солью, – у него уже давно закончилась. Прошлую ночь он провел в развороченном стволе смолистой сосны, вглядываясь в яркий серп месяца и всеми силами пытаясь не заснуть. Впрочем, благодаря голоду и усталости походка становилась легче, а думы – яснее. Охотник пришел к мысли, что если его что-то и могло остановить, то только смерть.

Пока что на пути охотнику не получилось ничем поживиться. Кролики, олени и прочая мелкая живность попрятались на зиму, так что в последние месяцы леопардам приходилось не менее туго, чем людям. Рано или поздно погоня должна была подойти к концу, и тогда мужчина был готов прикончить зверя. И преследователь, и преследуемый остро нуждались в пище и отдыхе, но охотник был полон решимости продержаться дольше своей добычи – столько, сколько потребуется.

Мужчина добрался до поляны, окруженной молодыми соснами, которые кучкой выстроились у скалистой стены. Охотник подступился к обрыву и окинул взглядом окружавший его зимний горный пейзаж, в котором сочетались оттенки угольно-черного и пепельно-зеленого. Пелена облаков, подгоняемая ветром, застревала на холмистых столпах, развеваясь, подобно обрывкам шелка. Прямо под его ногами зиял провал в дикую белую пропасть. Охотник порадовался, что смог добраться до этого места. Леопарды любили обживаться на высоких скалах. Весьма вероятно, что именно здесь ему и предстояло обнаружить логово зверя.

Что-то нежное и холодное мягко дотронулось до его лица. Охотник обратил взор к небу и увидел первые хлопья снега. Теперь можно было ожидать больше следов на пути. Надо было как можно скорее обнаружить добычу и покинуть горы, пока снег еще не выпал плотным слоем. Мужчина покрепче ухватился за лук.

Если природное чутье его не обманывало, то логово леопарда должно было находиться прямо под ним, на краю обрыва. Тягостному противостоянию предстояло скоро завершиться. Но теперь надо было задержаться на этой точке вплоть до того, как зверь выйдет наружу. А сколько это заняло бы – час или целых три дня, – предугадать было невозможно. Человек к тому моменту вполне мог бы скрыться с головой под снежным покровом. И тогда его тело обратится в снег, камни и ветер, леопард насытится его нутром, а неокрепшие сосны впитают его кровь. Не станет его. Будто бы он никогда и не жил среди других людей у подножия этих гор.

В той, другой, жизни он служил в армии Корейской империи[1] и числился одним из лучших стрелков страны. Некому было тягаться с ним по умению стрелять как из винтовки, так и из лука. Вдохновившись всевозможными поговорками по поводу характерных черт жителей различных провинций Кореи, люди прозвали его тигром из Пхеньяна. Ведь эти свирепые звери обитали на каждой горной вершине и у каждой опушки леса того малого края, который даже древние китайцы именовали «страной тигров». Но охотнику это прозвище было больше к лицу, чем крестьянам из южных окраин державы. Мужчина вырос среди прирожденных охотников, которые привыкли выживать на земле, слишком обрывистой и суровой для возделывания.

Отец следопыта в свое время также нес воинскую службу в Пхеньяне. Каждый раз, когда военнослужащим недоплачивали причитающееся жалованье, родитель уединялся в горах. Чаще всего он возвращался домой с тушами оленей, зайцев, лисиц, фазанов и прочей мелкой дичи, но иногда ему удавалось повалить и кабанов, черных медведей, леопардов и волков.

Когда охотник был еще ребенком, его отец смог в одиночку убить тигра. Зверя стащить с горы удалось только при содействии шести сильнейших мужчин из деревни. По возвращении односельчане окружили их плотным кольцом. Дети бежали впереди ликующей толпы. Стоимость шкуры тигра значительно превышала солдатское жалованье за целый год. Грузную тушу уложили под сень дерева гинкго на деревенской площади. Женщины каким-то образом сотворили целый пир из ничего – то был их особый талант. И все напились допьяна рисовой брагой цвета молока.

Но той ночью отец, сидевший со скрещенными ногами на каменном полу, который все еще хранил тепло лучей солнца, заметно помрачнел.

– Не убивай тигра, если только у тебя нет другого выбора, – сурово молвил отец.

– Но, отец, мы же теперь разбогатели. Сможем купить много риса, – заметил сын. Обрубок свечи скромно мерцал между ними. Свет едва пробивался сквозь мрак, который обволакивал их, подобно плотному зимнему одеялу. Мать и сестры возились с шитьем или уже спали в другой комнате. Единственными звуками, сопровождавшими их беседу, были приглушенные переклички между совами, отправившимися на охоту.

Отец смерил сына взглядом и заявил:

– Ты с ранних лет подстреливаешь зайцев и фазанов.

– Да, отец.

– Можешь попасть в фазана со ста метров.

– Да, отец, – гордо признал он. Во всей деревне не было лучника, способнее его. Ну, кроме отца.

– Ты сможешь попасть в дерево с тех же ста метров, а потом вдогонку пришпилить первую стрелу еще одной?

– Да, отец.

– Так скажи мне: под силу тебе убить тигра? – спросил отец. Сын было собирался сказать «Да»: он в самом деле думал, что уже дорос до этого. Однако тон отца подсказывал, что на этот вопрос был только один верный ответ: молчание.

– Покажи-ка мне свой лук, – попросил отец. Сын поднялся, принес лук и положил его на пол между ними.

– Не имеет значения, насколько ты хорош как лучник. Таким орудием тигра не убьешь, – заявил отец. – На больших расстояниях лук бессилен. К тому же тигр не фазан. Таким луком ты в лучшем случае ранишь тигра метров с двадцати или чуть меньше. Смертельно ранить его ты сможешь только метров с пятнадцати. А знаешь ли ты, как быстро тигр может преодолеть эти пятнадцать метров?

Сын безмолвно признал неведение.

– В тигре почти три метра от кончика носа до кисточки на хвосте. Ему под силу, при желании, в один прыжок перемахнуть через дерево посреди нашей деревни. Для тигра перепрыгнуть через нашу хибарку – что для тебя или меня перескочить через лужицу на дороге. Выстрелишь в тигра слишком рано – только слегка ранишь и разъяришь его. Выстрелишь поздно или промахнешься – тигр тебя достанет в мгновение ока. Пятнадцать метров до тебя тигр пролетит в считаную секунду.

– Но, отец, ты же сегодня убил тигра, – удивленно отметил сын.

– Говорю тебе: убивай тигра только в том случае, когда у тебя другого выхода нет. Да и то только тогда, когда тигр попытается прикончить тебя первым. Во всех остальных случаях сторонись тигров. Ты меня понял?

* * *

Воспоминания нисходили на охотника столь же мягко, как снежинки с небес. Он спрятался за камнем, из-за которого открывался вид на выступ. Снег, задувавший в глаза и ноздри и намерзавший коркой на голых руках, не давал сконцентрироваться. Снегопад оказался более обильным, чем ему показалось на первый взгляд. С такой высоты открывался отличный вид на облака, гонимые ветром с востока. Было очевидно, что снег будет валить еще долго. В голову сразу пришла мысль, что ему следовало спускаться с горы в тот самый момент, когда он ощутил запах снега, склоняясь перед мокрым отпечатком лапы.

Но просто наблюдать за тем, как его дети, тихие, как мышки, неподвижно сидят посреди их домика, он уже не мог. У ребятишек не осталось сил даже болтать друг с другом. Он пообещал им вернуться с чем-то съедобным. Если бы ему удалось подстрелить оленя или кролика, то он бы уже давно был дома и наблюдал за тем, как личики детишек загораются искорками радости, как фонарики. Но вместо этой удачи судьба подсунула ему след леопарда и соблазн одной шкурой окупить полугодовой урожай.

«Не выпало ли мне умереть именно сегодня?» – застучал в висках вопрос. На охотника вдруг навалилась невероятная усталость. Тело оставило все напряжение, которое помогало сохранять вертикальное положение. Снежный сугроб ему вдруг напомнил пиалу обжигающе горячего белого риса, который он ел не более пяти раз за всю жизнь. Эта мысль не вызвала гнева, наоборот – он расхохотался. Смех ветром пронесся по его худому телу. Следопыту хотелось еще немного помечтать о том, что он хотел бы успеть съесть перед смертью: тушеные ребрышки в соевом соусе с шинкованным зеленым лучком, а вдобавок – бульон из бычьего хвоста, такой ароматный, пряный и наваристый, что превратившийся в желе костный мозг пристает к нёбу. Как-то раз он отведал эти блюда во время праздничного застолья. Впрочем, миражи были не столь сильны и соблазнительны, как другие воспоминания, которые захлестнули его.

Перед глазами промелькнул день, когда он впервые увидел Суни, идущую в долину под руку с сестрами на поиски побегов папоротника и соцветий полыни. Ей тогда было 13 лет, ему – 15.

А вот Суни, наряженная в зеленый жакет и красную юбку, целиком расшитые по шелку цветами. На голове – украшенная каменьями наколка. Весь наряд – обязательные атрибуты во время придворных выходов принцесс. Обычным же людям дозволялось надевать такое самое большее раз в жизни, по случаю свадьбы. Брак был столь священным для богов и людей, что даже дочери скромного крестьянина-арендатора, рожденной и прожившей всю жизнь в окружении тканей из белой пеньки, нетронутой красителями, дозволялось, пускай на один день, вообразить себя самой почтенной особой. Он же был облачен в официальный костюм императорского министра: голубой халат с поясом и шляпу из вороного конского волоса. Односельчане отпускали громкие шуточки в его адрес. «Глянь, как он смотрит на невесту! По нему сразу видно, что этой ночью ему будет не до сна!» Прекрасная Суни не поднимала взора от земли, даже когда переходила с места на место. К девушке по обе стороны приставили двух дам, которые поддерживали ее, пока она мелкими шажочками передвигалась под спудом тяжелых одеяний. Молодых поставили лицом к лицу перед алтарем. Они по очереди попотчевали друг друга вином из чаши. И теперь он и она оказались связаны друг с другом на веки вечные.

Наступила ночь, и их наконец оставили наедине друг с другом у супружеского ложа. Он осторожно размотал множество пластов шелка, составлявших роскошное одеяние, в котором многие поколения невест из их деревни сочетались браком. Суни изменила обычная беззаботность, она стояла перед ним совсем смущенная. Да и он сам чувствовал необычайное волнение. Но вот свеча была погашена, он обхватил ее гладкие плечи, целуя кожу цвета ясной луны, а она обвила его талию ногами и приподняла бедра, отдаваясь его ласкам. Он почувствовал ошеломление, а затем благодарность, ведь она хотела его так же, как он желал ее. Никогда он не мог бы представить себе, сколь всеобъемлющим будет счастье от их единства. Это ощущение было абсолютной противоположностью эмоций, которые переполняли его среди горных вершин – наивысшего счастья в его представлении до той минуты. Если в горах его сопровождало упоение от высоты, прохлады и одиночества, то теперь он испытал экстаз глубины, тепла и единения. Он обнял ее, а она спрятала голову в укромный уголок, который образовался между его плечом и грудью.

– Счастлива ли ты? – спросил он.

– Хотела бы я, чтобы мы так и остались здесь до самого конца, – прошептала она. – Мне так радостно. У меня не возникло бы ни малейших сожалений, если бы смерть пришла за мной прямо сейчас. Я бы даже не разозлилась на нее.

– Я тоже, – откликнулся он. – Я чувствую то же самое.

Охотник ощутил, как он проваливается в водоворот нежных, смутных воспоминаний. Как же приятно было на мгновение оторваться от реальности и побыть в окружении теней прошлого. К чему бояться медленного расставания с жизнью? Это все равно что пересечь порог мира грез. Охотник прикрыл глаза. Он почти что видел, как Суни выходит к нему и ласково зовет его:

– Милый мой муженек, я тебя заждалась совсем. Возвращайся домой.

– Почему ты оставила меня одного? – ответил он на зов. – Знаешь ли ты, как тяжело мне пришлось?

– Я всегда была с вами, – молвила бесхитростно Суни. – С тобой и детьми.

– Я хочу последовать за тобой, – сказал он в ожидании, что она его заберет с собой.

– Нет, еще не время, – проговорила она.

Его глаза широко распахнулись. Он понял, что услышал что-то наяву. Мягкое дыхание, которое раздавалось со стороны обрыва, где плотным облачком, как пары фимиама, собрался морозный туман. Охотник инстинктивно вздернул лук, заведомо зная: даже если он подстрелит зверя, все равно есть вероятность, что он не переживет спуск с горы. Сейчас ему просто хотелось избежать участи послужить трапезой для леопарда.

Он скорее почувствовал, чем увидел, как леопард взбирается по склону. Силуэт животного прорезал темную мглу. Охотнику оставалось только вздохнуть и опустить оружие, когда он увидел, кто направлялся ему навстречу.

Это был никакой не леопард, а тигренок.

Зверь от носа до кисточки на хвосте был такой же длины, как расстояние между широко распахнутыми в разные стороны руками охотника. Тигренок уже вымахал как раз размером со взрослого леопарда. Для тигренка он уже был крупноват, но явно еще был слишком молодой для самостоятельной охоты. Тигр с любопытством уставился на охотника, поддергивая полукруглыми ушками, покрытыми белой шерстью. В его спокойных желтых зрачках не читались ни угроза, ни ужас. Тигренок определенно видел человека впервые в жизни и выглядел слегка озадаченным появившимся перед ним странным наваждением. Охотник покрепче вцепился в лук. Человека осенила мысль, что и он впервые видит тигра в пределах досягаемости стрелы.

Тигры, преследуемые японцами на каждом холме и в каждой долине, были вынуждены удалиться в самые дикие горные местности, куда не ступала нога человека. Подскочили цены на их шкуры, кости и даже мясо, не представлявшее прежде особой ценности. Мясо тигра теперь считалось изысканным деликатесом на столах у богатых японцев. Те были уверены, что поедание плоти тигра вселяет в человека доблесть зверя. Было принято устраивать банкеты для обвешанных эполетами и медалями офицеров и разодетых в платья по европейской моде дам высшего света. В вихре смен блюд гости кусочек за кусочком поедали целые тигриные туши.

Один подстреленный зверь – и он сможет закупиться провиантом на три года вперед. Может быть, даже еще останется денег на участок земли. Он купит своим детям безопасность и покой.

Но ветер, воющий у него в ухе, заставил опустить лук и стрелу. Никогда не убивай тигра, если только тот не решился убить тебя первым.

Человек встал, чем заставил тигренка отступить назад, подобно испуганному деревенскому псу. Зверь даже не успел растаять в тумане, как охотник развернулся и начал, продираясь сквозь плотную пелену снега, спуск с горы. Прошло всего несколько часов, а снег уже доходил ему до икр. Чувство глухой пустоты внутри, от которой походка была легче, теперь с каждым шагом тянуло его ближе к земле. Дрожащие деревья окутали серовато-бледные сумерки. Охотник обратился с молитвой к божеству горы. «Я не тронул твоего смотрителя. Дозволь же мне дойти до подножия».

С наступлением ночи метель прекратилась. Он добрался до середины горы, когда ноги отказали ему, и он сел на колени в снег. Охотник оказался, подобно зверям, которых он привык преследовать, на четвереньках. Когда и локти обессилели, ему оставалось только зарыться под покров белой пыли, притягательно мерцающей в лучах лунного света. Напоследок ему подумалось: «Надо бы повернуться лицом к небу». Так он и сделал, тяжело перевалившись на спину. Месяц встретил его мягкой улыбкой. Это было наивысшее милосердие, которое ему могла даровать природа.

* * *

– Мы ходим кругами, – заявил капитан Ямада Гэндзо. Спутники, столпившиеся вокруг него, выглядели перепуганными. Не только потому, что его слова были чистой правдой, но и потому, что Ямада осмелился озвучить их несчастное положение в присутствии начальника.

– У деревьев с этой стороны более густая растительность. Значит, юг – вон там. Но мы идем в прямо противоположном направлении уже битый час! – воскликнул Ямада, едва скрывая раздражение. Офицеру едва исполнился 21 год, но он уже вел себя как человек, привыкший отдавать приказы и высказывать мнения, которым никто не смел перечить. В этом читались замашки, присущие наследнику влиятельной и могущественной семьи. Семейство Ямада было ветвью древнего клана самураев, а отец капитана – барон Ямада[2] – был близким другом самого генерал-губернатора Кореи Хасэгавы[3]. Сыновей и Хасэгавы и Ямады обучали гувернеры-англичане. Прежде чем поступить на службу, Гэндзо успел вместе с кузеном из рода Хасэгава побывать и в Европе и в Америке. Капитаном он оказался в относительно юном возрасте. Даже вышестоящий по рангу майор Хаяси старался осторожничать в присутствии подчиненного.

– Нельзя продолжать топтаться так на одном месте, ваше благородие. – Капитан Ямада наконец обратился напрямую к майору. Вся остальная компания – четверо сержантов, начальник местной полиции Фукуда, два его подчиненных и их проводник-кореец – остановила движение.

– Что же, на ваш взгляд, нам следует делать, капитан? – Майор Хаяси задал вопрос с нарочитой медлительностью, словно они находились все еще в тепле барака, а не посреди заснеженных гор, на которые стремительно надвигалась ночь.

– С минуты на минуту стемнеет, и если уж мы сбились с дороги при свете дня, то ночью мы тем более ее не найдем. Надо разбить лагерь на ночь. Главное сейчас – не замерзнуть насмерть. Мы сможем спуститься с гор с первыми лучами солнца.

Компания притихла, с трепетом ожидая ответ майора Хаяси. Тот никогда не терял самообладание перед лицом дерзости капитана Ямады. Однако на этот раз, когда они оказались в столь проблематичном положении, зарождавшийся конфликт грозил завершиться мятежом. Майор Хаяси удостоил подчиненного взглядом, полным холодного безразличия. Таким взором прицениваются к паре новых сапог или обдумывают, как содрать шкурку с кролика. Несмотря на свойственные ему грубость и брутальность, Хаяси не был из той породы людей, которые склонны к произвольным вспышкам ярости. Наконец он повернулся к одному из сержантов и распорядился начать устраивать ночлег. Мужчины, заметно успокоенные этим, разошлись в разные стороны в поисках дров для костра или чего-то другого, чем можно было поживиться в морозную слякоть.

– Не ты… Ты остаешься здесь, со мной, – бросил майор Хаяси в спину попытавшемуся было поспешно удалиться корейскому проводнику, робкому созданию по имени Пэк. – Или ты думаешь, что я дам тебе так просто уйти от меня?

Пэку оставалось только заламывать руки и скулить, глядя на свои ноги, закутанные в тряпки и упрятанные в размокшие кожаные ботинки.

Вскоре после назначения в префектуру майор Хаяси поинтересовался у начальника полиции Фукуды, где можно было бы поохотиться на дикого зверя. Фукуда, вооруженный детально проработанными докладами и информацией о каждом корейце, который проживал в радиусе 80 километров от него, порекомендовал трех местных людей, которые должны были отлично справиться с сопровождением группы охотников. Двое из проводников занимались выращиванием картофеля и слыли дикарями даже по корейским меркам. Люди этого толка обычно не спускались со своих нагорий, где они спаривались друг с дружкой и питались тем, что им давала земля. С окружающим миром они пересекались лишь пару-тройку раз за год, в базарные дни. Эта парочка знала каждую веточку и каждый камушек в этих горах. Но только Пэк – разъезжий торговец шелком – говорил по-японски. И к всеобщему сожалению, в особенности самого Пэка, майор Хаяси видел в этом его большее преимущество в качестве проводника.

* * *

Бородатый мужчина, лежащий на заснеженном склоне, лицом к луне – этот образ будет маячить в памяти у капитана Ямады до самой последней минуты его жизни. Не успел Ямада и на пять метров продвинуться вглубь леса в поисках хвороста, как он чуть не споткнулся о распластанное на белом покрове тело. Оправившись от первого шока, капитан Ямада подивился больше всего тому, как спокойно возлежал мужчина: спина – к земле, руки – поверх сердца. Словно он и не замерз насмерть, а просто уснул, умиротворенный мигом наивысшего упоения. Не меньшее удивление произвело на офицера и то, насколько бедно и легко был одет тщедушный человек. Стеганая курточка была столь хлипкой, что под тканью невооруженным взглядом просматривались острые углы ключиц.

Капитан Ямада описал круг вокруг тела. Затем – к чему, он и сам себе не мог объяснить впоследствии, – он опустился, пока ухо не замерло над посиневшим лицом.

– Эй… Эй! Очнись! – заорал он, осознав, что из ноздрей мужчины еще вырывались легкие порывы воздуха. Когда ответа не последовало, капитан Ямада взялся за лицо человека и легко шлепнул его по щекам ладонями. Мужчина начал еле слышно стонать.

Капитан Ямада уложил голову лежащего обратно на снег. У него не было ни единой причины желать прийти на помощь какому-то тёсэндзину[4], а тем более этому полумертвому тупому корейскому бревну, больше походившему на паразита, чем на полноценного человека. Капитан Ямада двинулся было обратно в лагерь, но через несколько шагов, сам не зная почему, вернулся назад к страждущему. Сердце человека напоминает временами беспросветную чащу, в которой скрывается не одна тайна. И такими бывают сердца даже настолько трезвых и рациональных людей, как Ямада. Он с легкостью подобрал тёсэндзина на руки, будто тот был ребенком.

– Что за чертовщина? – гаркнул майор Хаяси, когда капитан вернулся со своей ношей в лагерь.

– Нашел его в лесу, – сообщил Ямада, укладывая человека на землю.

– К чему тебе вдруг понадобился мертвый тёсэндзин? Если ты только не вздумал использовать труп заместо дров… Но это совсем дурная затея – костер получится никудышный, неси его обратно туда, откуда взял.

– Он еще живой. Похоже, охотился в этих местах в одиночку. А значит, он хорошо знает эти места. Вполне возможно, что у него получится отыскать дорогу обратно на равнину, – сдержанно заметил капитан Ямада. Плохо прикрытый подкол за мягкосердечность он пропустил мимо ушей. Ведь то, что в репертуаре мотивов и эмоций Ямады не было места снисхождению, было отлично известно обоим офицерам.

Вернулись и остальные члены экспедиции. Капитан Ямада приказал Пэку переложить лежащего в беспамятстве соотечественника поближе к костру и кричать ему в ухо по-корейски. Когда мужчина начал приходить в себя, Пэк, улыбаясь во весь рот, как умалишенный, позвал всех к огню.

– Господин! Господин! Он вернулся к жизни!

Капитан Ямада повелел Пэку накормить человека хлебцами и сушеной хурмой из собственных запасов.

– Только дай хлебцам слегка отмокнуть в снегу. А то он подавится ими, – посоветовал капитан Ямада. Пэк все исполнил, как велели. Он уложил голову мужчины себе на колени и приговаривал что-то успокаивающее по-корейски.

– Они знакомы друг с другом? – осведомился майор Хаяси во время ужина, который состоял из промерзлых онигири[5] и небольшой порции маринованных слив. У компании с собой даже оказалась бутылочка саке, которую вдруг повеселевшие и подобревшие сержанты теперь передавали по кругу.

– Кажется, нет. Пэк вроде бы не признал его, – сказал капитал Ямада. Мужчина был неизвестен и начальнику полиции Фукуде. А вот один из его помощников предположил, что это может быть крестьянин-арендатор по имени Нам. Тот выделялся на фоне остальных обездоленных местных крестьян только тем, что когда-то служил в вооруженных силах Корейской империи. Этот факт и привлек к нему внимание стражей порядка.

– Опасный, получается, малый. Гадюка… – заметил майор Хаяси.

– И гадюка может оказаться полезной. На мой взгляд, стоит сохранить его жизнь хотя бы еще на одну ночь. Вдруг поутру он сможет вывести нас с этой проклятой горы, – отсек с неизменным спокойствием капитан Ямада. Пресытившись всего несколькими хлебцами и одной сушеной хурмой, он начал готовиться к первому караулу.

* * *

Утро наступило без рассвета. В сероватом сиянии нового дня перед ними вновь возник лес. В отсутствие солнца плотная завеса теней придавала окружающему миру ощущение полной невесомости. Деревья, камни, снежные глыбы – все казалось сотканным из воздушной серебристой пряжи. Они оказались в некоем безвременье, мире, потерявшемся среди других миров.

По пробуждении в такое утро капитану Ямаде сначала показалось, что он еще грезит. В голову пришла успокаивающая мысль, что в следующий раз, когда откроются его глаза, он обнаружит себя в тепле и уюте собственной постели. Но уже в следующий момент его осенило, где именно он находился, и от разочарования у него скрутило живот. Но и по натуре, и по воспитанию он был приучен ценить глас разума и воспринимать с недоверием всполохи чувств. К любви и даже дружбе он относился с презрением, причисляя их к заблуждениям, достойным лишь низших классов – женщин и мужчин, непригодных считаться представителями сильного пола. Главную проблему с эмоциями он видел в том, что это реакции на внешние стимулы, а не проявления собственной воли и сознательного мышления. Посему Ямада отчитал самого себя за то, что дозволил жалостливые мысли, и поспешил сбросить с себя одеяло.

Ямада встал и вышел справить нужду. И за этим занятием он обнаружил в считаных метрах от места, где он спал, следы огромных лап, намотавших не один круг вокруг лагеря. Ямада разбудил Пэка и охотника, которые спали в обнимку, чтобы не замерзнуть. При одном упоминании следов Пэк сразу же вскочил и начал что-то лихорадочно втолковывать на корейском охотнику. Тот, несмотря на слабый и болезненный вид, сохранил взгляд, необычайно пронзительный для человека, который чуть не умер прошлой ночью. Охотник что-то прошептал, и Пэк помог ему подняться.

– Что он говорит? – спросил капитан Ямада, наблюдая, как охотник осматривает следы и бурчит что-то по-корейски.

– Утверждает, что это почти наверняка тигр. Нет другого зверя, который оставлял бы после себя следы размером с крышку котелка. Это известно всем, – пояснил Пэк. – А теперь говорит, что нам нужно уходить. Прямо сейчас. Тигр всю ночь нас прождал, и он не в духе.

– Как это получилось, что никто из караульных не заметил тигра? – поинтересовался капитан Ямада голосом, полным досады на тех, кто сменил его на посту. Пэк передал вопрос охотнику и перевел ответ:

– Говорит, что тигр не захотел, чтобы его увидели. Тигры показывают себя человеку только тогда, когда они хотят быть увиденными. И ни секундой раньше. Мы у них дома. Это их земля. Нам лучше всего убраться отсюда подобру-поздорову.

– Чепуха! Если эта зверюга предстанет передо мной, пока мы будем спускаться с горы, то я разделаюсь с ней! А шкуру и мясо преподнесу генерал-губернатору, – заявил капитан Ямада. – Трусливые тёсэндзины! Вам неведома храбрость.

Пэк лишь низко опустил голову в знак согласия. Однако никакие слова не могли отменить факт, очевидный для всех, в особенности для капитана Ямады: чем раньше они начали бы спуск с горы, тем лучше было бы для них всех. Охотник шел впереди, демонстрируя поразительную ловкость с учетом того, что единственное, чем он перекусил за последнее время, была небольшая порция рисовых сухарей вперемешку с водорослями и соленьями. Судя по всему, он привык довольствоваться скудным пайком. Капитан Ямада конфисковал лук и стрелы у охотника, но тот, похоже, воспринял это как само собой разумеющееся, без каких-либо проявлений обиды или доводов в свою защиту, и теперь быстро скользил между деревьями.

– Если вздумает убежать от нас – сразу стреляй, – отдал распоряжение майор Хаяси.

– Есть, господин майор, – ответил капитан.

Солнце так и не сподобилось явить свой лик в этот тускловатый день, но окружающий мир и без очевидного источника света сам по себе становился ярче. Ветер колол им кожу бесчисленными остриями невидимых ледышек, ставшими лишь более беспощадными и студеными за прошедшую ночь. От каждого шага в снегу оставались глубокие провалы. Охотник периодически бросал на них обеспокоенный взгляд. Он что-то сказал Пэку, который передал сообщение капитану Ямаде.

– Он просит нас поторопиться, – умоляющим голосом проговорил Пэк. – Он уверен, что тигр следует за нами по пятам и скоро нас настигнет.

– Все вы тёсэндзины – жалкие, малодушные черви сплошь и рядом, – пренебрежительно заявил капитан Ямада. – Скажи ему, что мы вооружены не луками и стрелами, а огнестрельным оружием. Офицеры Императорской армии Японии не бегут от зверей. Мы охотимся на них.

Притихший Пэк прошмыгнул обратно на свое место в их череде, за охотником. Остальные улыбками и кивками поддержали мнение капитана и начали хвастаться о многочисленных вылазках на охоту и несметном множестве животных, которых им удалось завалить после прибытия в Чосон[6]: детенышах снежного барса с прохладными, как лед, голубыми глазами, черных медведях с белым полумесяцем на груди, многочисленных оленях и волках. Впрочем, никто не мог заявить, что когда-либо и где-либо охотился на тигров, которые, вопреки повсеместному распространению, считались хитрейшими из всех тварей.

С течением времени похвальба сменилась молчанием. Лишенные возможности наблюдать передвижение солнца по небосклону, они могли догадаться об истекшем времени по обостряющемуся чувству голода и нарастающему отчаянию. Никто из них не планировал провести почти целый день в безвестности. После не особенно роскошного ужина практически все участники процессии покончили со своими запасами съестного еще за завтраком. Долго они шли онемевшим маршем, пока охотник вдруг не остановился как вкопанный. Поднятая вверх рука призывала остальных последовать его примеру. Охотник указал в сторону дерева, все еще слегка покачивающегося и разбрасывающего вокруг россыпи снега, хрупкого и белого, как брызги влаги, поднимаемые морской волной.

– Что стряслось? – спросил капитан Ямада у Пэка. Но прежде, чем тот успел что-либо ответить, до их ушей донесся пугающий своей глубиной звук, напоминающий раскаты грома в сезон затяжных дождей. Они ощутили на себе пристальный взгляд, в котором ощущалась неизъяснимая властность. Взор исходил от мелькающего ковра ядовито-рыжих и аспидно-черных полосок, который промелькнул меж деревьев прямо перед ними, в какой-то паре десятков метров. Тень без всякого стеснения созерцала их, замерев на месте. Лишь изредка слегка вздымалась лохматая грива, подернутая инеем. Посреди окружающей их бездвижной белизны тем ярче мерцали живым огнем желтые глаза с черными как уголь зрачками.

В следующий миг солдаты уже вздернули винтовки и все как один нацелились на тигра, который так и остался стоять, как статуя. По кивку Ямады офицеры выпустили первый град пуль, который сверкающим потоком хлынул прочь от скопища людей. Спровоцированный выстрелами тигр рванул вперед и двинулся прямо в их направлении. Казалось, что он парит в воздухе. Считаные метры до вмерзших в землю солдат он преодолел в мгновение ока. Капитан Ямада ощутил, как похолодело его сердце. Но тут кто-то проскочил перед ним. Это был охотник. Тот задрал обе руки в воздух и прокричал:

– Не надо! – Голос огласил опушку леса, потревожив деревья. – Нет!

Тигр, не замедляясь, сделал рывок в сторону и полетел в направлении кричащего.

– Нет! Нет! – все повторял охотник, пока тигр не остановился в метре от него. Зверь смерил человека желтыми глазами и вдруг развернулся, удаляясь столь же быстро, как появился. Когда солдаты возобновили стрельбу, тигр уже успел скрыться в чаще, помечая путь алой кровью, которой был обагрен каждый след левой задней лапы.

– Чего вылупились? – завопил майор Хаяси. – Руки в ноги, быстро за ним! Далеко от нас он не уйдет. Прикончим его до заката.

Охотник что-то быстро проговорил Пэку. Престарелый торговец взмолился:

– Этот человек считает, что нам следует оставить тигра в покое. Раненый тигр гораздо опаснее здорового. К тому же тигры крайне злопамятны. Они помнят все причиненное им зло и все сделанное им добро. Раненый тигр будет действовать на поражение. Даже если мы убьем тигра, то мы уже не сойдем с горы. Еще одну ночь здесь мы не переживем. Сегодня более холодный день, чем накануне… Так говорит этот человек, господин.

Майор Хаяси окинул взглядом подчиненных. Деморализованные солдаты явно не хотели преследовать и загонять в горы огромного зверя, которого даже рана не остановила.

На счету Хаяси были не только охотничьи экспедиции, но и вылазки на поле боя, последние – совсем недавно, в Маньчжурии [7], против русских. А также, само собой разумеется, усмирение волнений и подавление бунтов в Корее. Хаяси никогда не отказывался вступить в бой и никогда не обращался в бегство. Но не от переизбытка храбрости, которую он считал равнозначной безрассудству. Нет, единственное, во что он верил, – это успех. Кровожадность Хаяси лишь косвенно служила удовлетворению его собственных желаний. В первую очередь она позволяла ему обеспечивать собственное превосходство среди товарищей и устрашать нижестоящих. А поскольку для Хаяси успех был связан исключительно с соображениями практической целесообразности, а не проявлениями благородства духа, он отдал предпочтение тому варианту действия, который бы принес ему максимальную выгоду, и приказал кореяшке-охотнику вести их прочь с гор.

Но все время по пути вниз с возвышенности и вдаль от подстреленного зверя они будто ощущали у себя на затылках пронизывающий взгляд тех желтых глаз. Наконец они вышли на тропинку, которая виднелась даже под плотным слоем снега. Несколькими часами позже они вышли из зарослей, и их взору открылась долина, посреди которой раскинулась деревушка. Укрытые соломой крыши домиков светились янтарным светом в долгожданных лучах солнца, которое наконец выглянуло сквозь пелену облаков ближе к линии горизонта.

Не будь они офицерами, то от нахлынувшей волны радости мужчины тотчас устремились бы вниз по припорошенному снегом скользкому склону, как беззаботные мальчишки. Но присутствие командира принуждало к сдержанности, так что они просто зашагали чуточку быстрее. На спуск по холму ушло еще полчаса. В конечном счете они добрались до границы, которая отделяла крестьянские наделы от девственной природы. Брошенные поля, прикрытые снежным покрывалом, были испещрены узорами от следов детишек и птичек.

Майор Хаяси распорядился организовать ночевку и переговорил о чем-то с Фукудой – угодливым и в обычную пору явно ненасытным господином, которому несколько дней невзгод временно придали изможденный вид. Остальные офицеры побросали свои манатки и, обмениваясь беспечными фразами, пошли на перекур. Они уже позабыли недавно испытанный ужас. Теперь их заботила только приятная перспектива согреться пищей и пламенем, а заодно посмеяться над тем, что приключилось с ними.

– Ты, – позвал капитан Ямада охотника, который, поняв, что обращаются к нему, сделал осторожный шаг в сторону Пэка. – Твое имя.

– Меня звать Нам Кёнсу, – ответил охотник на ломаном японском.

– Ты служил в Императорской армии Кореи?

Пэк перевел вопрос. Нам кивнул.

– Известно ли тебе, что тёсэндзинам запрещено владеть каким-либо оружием? Я вправе тебя арестовать прямо сейчас.

Поникший Пэк шепотом перевел сказанное Наму, который лишь спокойно взирал на Ямаду, не отводя взгляда. Офицер в ответ нахмурился. Двое мужчин разительно отличались друг от друга. Один – пышущий здоровьем и энергией даже после трех дней блужданий по лесам красавец, облаченный в офицерскую форму и отороченную мехом шапку, второй – невысокий мужичок, черты лица которого скрывались в длинных тенях выпирающих скул и в черных волосах которого преобладала седина. Не столько человек, сколько познавший многие лета, многие бури и многие удары судьбы кремень.

Но вопреки разнице между ними Ямада увидел что-то особенное, промелькнувшее в глазах мужчины. Воюющие по разные стороны линии фронта солдаты чаще всего отличаются поразительным сходством. У них больше общего друг с другом, чем с сидящими в тылу мирными согражданами. За неказистым обликом охотника скрывался человек, который был готов убивать врагов и вставать на защиту союзников. А это Ямада уважал превыше всего.

– Оружие твое я конфискую. И лично приду за тобой, если узнаю, что ты снова вздумал охотиться. Считай это благодарностью за то, что ты нас вывел с гор.

Пэк передал слова командира, отвесив глубокий поклон молодому капитану за милость. Ямада коротко кивнул, подтверждая свою мысль. Нам, на мгновение задержав взгляд на офицере, отвел глаза в сторону.

– Эй, Пэк! – позвал майор Хаяси.

Старый торговец засеменил вперед:

– Слушаю, господин.

– Осел, ты понимаешь, что мы заплутали из-за тебя? – молвил почти скучающим тоном майор Хаяси.

Пэк сжался. Его голова замерла в низком поклоне.

– Прошу простить меня, господин. Снег скрыл из виду все тропинки. Было невозможно разглядеть дорогу. Я многие сотни раз поднимался и спускался по этим горам, но все же…

– Ты не только испоганил нам охоту, но и чуть не погубил нас, – продолжил майор Хаяси. – Беги. И горе тебе, если ты промедлишь.

Пэк, весь трепеща и не поднимая головы, круто повернулся и понесся так быстро, как ему позволяло немощное тело. Когда престарелый торговец почти что преодолел рисовое поле, майор Хаяси вскинул винтовку. Один выстрел.

И Пэк, широко распахнув руки, повалился на землю, словно споткнулся о камушек. Никакого звука он не издал. Или, может быть, он слишком долго бежал, и его последний вздох замерз на лету. Струи крови медленно растеклись от середины спины Пэка, просачиваясь сквозь его наполненный шелком тюк.

– Что скажете, Фукуда? Теперь нам удалось немного наверстать упущенную забаву? – полюбопытствовал майор Хаяси. Фукуда подобострастно поддакнул. – Что же касается этого Нама, то я препоручаю его вам. Он же в вашей юрисдикции.

– Ну конечно же, разберемся с ним честь по чести. Его пример будет в назидание остальным, – поспешил заверить Фукуда. – Никто из местных не осмелится даже взяться за оружие после того, что мы проделаем с ним.

– Полагаю, что вам не стоит суетиться на этот счет, начальник Фукуда, – высказался капитан Ямада, подходя к товарищам. – Этот кореяшка все-таки вывел нас из неприятного положения. Без него мы бы не спустились с горы.

– Полагаю, с него достаточно того, что вы спасли ему жизнь. А вот на то, что он промышлял браконьерством, закрывать глаза никак нельзя. Весы правосудия склоняются не в его сторону, – заметил Фукуда, губы которого тронула улыбка. Он был в восторге от собственного остроумия.

– Он нас спас не только от гор, но и от тигра, – отметил с прохладцей в голосе Ямада. – Сдается мне, что этим он вновь привел весы правосудия в равновесие. – Он перевел взгляд с Фукуды на майора Хаяси, а затем снова посмотрел на Фукуду. – Я вообще не питаю симпатии к мерзопакостным людишкам, обитающим в этих краях. На поле боя я положил предостаточно их сородичей. Но если вы осмелитесь хоть пальцем тронуть этого человека, то будете вечно в долгу перед ним, а нет большего позора, чем быть в долгу перед человеком, который вас недостоин. Вы вольны делать, что хотите, но он спас и мою жизнь, а дозволить запятнать стыдом себя я не могу. Отпустите его.

– Капитан, вы как-то много себе позволяете. – Фукуда побагровел от негодования и бросил взгляд на майора Хаяси в надежде на его поддержку.

Лицо Хаяси абсолютно ничего не выражало. В такие моменты с ним было опаснее всего иметь дело. Наконец, он провел языком по губам – лукавая повадка истинного змея.

– Не к чему истреблять сразу всех тёсэндзинов, которым знакомы эти места. И он, в отличие от никчемного дряхлого Пэка, оказался действительно полезным, – огласил Хаяси.

Фукуда незамедлительно сдался, и командиры отправились в полицейский участок.

Уверившись, что никто за ним не наблюдает, Ямада выдохнул с искренним облегчением. По жизни он не привык желать чего-либо для других и от других, и в глубине души это всегда приносило ему чувство удовлетворенности. Он ощущал цельность в собственной независимости, не искал тепла прикосновения своей матери – безмятежно изящной дамы с холодными белоснежными ручками – или жара любви женщины. Однако перспектива потерять лицо из-за откровенного скотства Фукуды тронула сердце Ямады куда больше, чем он сам мог бы ожидать от себя. Его раздражало чувство вовлеченности в судьбу другого человека. Чем менее он был уверен в безопасности Нама, тем дольше было суждено сохраниться этой неожиданной привязанности. Посему Ямада взял Нама под руку и отвел его в сторону. Охотник все это время стоял в безмолвном оцепенении и взирал на распластанного на земле вдалеке Пэка. Возбужденно раскаркавшиеся вороны уже обступили тело.

– Найди меня, если тебе что-то будет угрожать, – тихо произнес Ямада, чтобы никто, кроме охотника, его не расслышал. – Мое имя – Ямада Гэндзо.

Нам взглянул на капитана. Сомневаясь, что охотник его понял, Ямада вытащил из внутреннего кармана пальто серебряный портсигар и вложил его в руку Нама. Ямада провел пальцем по краю футляра, где было выгравировано его имя. И только после этого вернулся к товарищам-офицерам. Теперь, когда судьба Нама уже была решена, хотя бы на время, никто не обратил внимания, когда тот, ковыляя, удалился восвояси.

Том I

1918–1919 годы

Глава 1

Тайные послания

1918 год

В день, колеблющийся на грани между зимой и весной, когда сверкание льда только предрекает наступление тепла, женщина и девочка вместе преодолели пятнадцать километров по сельской дороге, по обочинам которой уже поднялись первые зеленые побеги, нежные, как реснички. Пара отправилась в путь еще до рассвета и не останавливалась, пока не добралась до обнесенного стеной особняка в Пхеньяне.

Женщина глубоко вздохнула и пригладила растрепавшиеся пряди, лезшие в глаза. Она выглядела заметно более неряшливо по сравнению с дочерью, чьи блестящие черные волосы были убраны за уши аккуратными локонами, сплетенными в косу, которая тянулась вниз по спине. Девочку звали Яшмой[8]. С раннего детства, как только она научилась ходить, ее принуждали помогать по дому и присматривать за братьями и младшей сестрой. Зато каждую ночь мать расчесывала и заплетала ей волосы. Мать всегда давала больше еды ее братьям, поскольку они приходились ей сыновьями. Но первая порция всегда причиталась Яшме, поскольку та была старшей. Этим исчерпывались проявления любви, которые Яшма познала в первые десять лет своего существования. И теперь она ясно ощущала, что и эти крохи нежности вот-вот кончатся.

Яшма робко дернула мать за рукав.

– Можно я вернусь с тобой домой? – попросила она. В ее голосе звучали едва сдерживаемые слезы.

– Хватит ныть. Ты не маленькая уже, – ругалась мать. – Послушай меня. Тебе будет дозволено навещать нас на полдня каждую новую луну[9]. Разве ты не хочешь быть в помощь матери и отцу?

Яшма кивнула, вытирая личико красными ручонками, напоминавшими листья осеннего клена. Сознание тяжести судьбы перворожденного ребенка тяжелым грузом лежало на ее маленькой фигурке.

У бокового входа женщин встретила служанка. Их попросили подождать во дворе. С трех сторон мать и дочь обступили несколько покрытых черепицей домиков. От них веяло тем духом неземного совершенства, который всегда сопутствует старинным поместьям. День был безветренным, но Яшму все равно охватил холодный поток воздуха, будто бы исходивший непосредственно от пробудившейся усадьбы. Девочка с легкостью представила себе, что в том месте, где деревянный пол крыльца был натерт и почти что лежал на земле, бесчисленное множество гостей снимало обувь перед тем, как пройти внутрь основного дома. В такие заведения захаживают мужчины в поисках удовольствий, утешения или ласк, которые напомнят им о собственной мужественности или, возможно, первой страсти. Яшма была еще совсем юной, но даже в таком возрасте было совершенно очевидно, чего именно могли вожделеть наведывающиеся сюда мужчины. В сущности, ими двигал простой мотив: ощутить, что они по-прежнему живы. Единственное, что оставалось за пределами понимания девочки, были скрывающиеся за стенами женщины. Ощущали ли они сами то дыхание жизни, что даровали мужчинам?

Отворилась одна из дверей главного дома, и из нее показалась дама. Та еще не повернулась к ним, а Яшма уже поняла, что перед ней обладательница редкостной красоты. Ее выдавали даже форма спины и в особенности изящное расстояние, на которое затылок вздымался над плечами. Когда же дама повернулась к ним лицом и даже наградила их мимолетной улыбкой, Яшма почувствовала, как тоска тисками сжимает ее изнутри. Незнакомка была наделена не той посредственной женственной красотой, которая вызывает приступы острой зависти у других женщин. Нет, она была носительницей той редчайшей прелести, которая привлекала людей к ней, вселяя в них надежду, что, возможно, часть ее великолепия передастся и им. Однако под флером общей благожелательности скрывалась далеко не покладистая натура. Женщина, по всей видимости, привыкла играться с зачарованностью людей, давая им основания питать тщетные надежды и затем созерцая, как окружающие трепещут перед ней.

Мать Яшмы, не подверженная чарам красавицы, отвесила той церемонный поклон. Да, они с дочерью были представителями семейства крестьян-арендаторов, которые были вынуждены кормиться тем, что соблаговоляло вырасти на их крохотном участке земли. Но формально они принадлежали к более высокому сословию, чем кисэн[10], которые по статусу мало чем отличались от низменного сброда мясников и дубильщиков – людей, зарабатывавших себе на жизнь в грязи.

– Это и есть ваше дитя? – сострадательно поинтересовалась куртизанка. Мать пробурчала в ответ, что подруга их кузины служит в этом доме. Именно она договорилась, что Яшма сможет устроиться сюда на работу в качестве прачки за две воны в месяц, кров и питание.

– До нас долго добираться по грязи и снегу, – заметила дама, обращаясь к матери, но при этом не сводя глаз с Яшмы. Затем куртизанка вздохнула, словно распознала нечто досадное, что будет невозможно исправить. Эти тонкие черты, подумалось Яшме, привыкли прицениваться к куда более изящным вещицам, чем ее собственное потрескавшееся от сухости, обветренное личико. То, судя по всему, было столь ниже ожиданий дамы, что вызывало жалость, которую обычно ощущаешь при виде трехногой собаки.

– Тетушка, с искренним сожалением вынуждена сообщить вам, что между нами вышло недопонимание. Мы две недели ничего от вас не слышали. И я подыскала другую девочку, которая уже помогает нам по дому. Но вы все же проделали неблизкий путь. Прошу вас пройти на кухню и перекусить у нас. Отправитесь домой, как немного передохнете, – предложила дама, сокрушенно потрясая красивой головкой, украшенной изящно заплетенным шиньоном.

– Но как же так, госпожа Серебро? Мы даже направляли вам записку о нашем визите. – Мать сложила ладони у груди. На фоне холодной утонченности дамы жест показался Яшме простецким и неподобающим. – Разве вам не пригодится лишний человек? В таком-то большом доме! Наша Яшма хозяйничает с 4 лет. Она точно будет вам в помощь.

– У меня и без нее достаточно помощниц, – нетерпеливо отрезала куртизанка. И все же Яшма продолжала чувствовать на себе любопытный взгляд этого спокойного лица в форме идеального овала. Это был взор женщины, которая удостаивала не каждого ответом и говорила лишь тогда, когда сама хотела что-то сказать.

– Но, если вы на то готовы, я могу взять Яшму в ученицы, – обратилась к матери госпожа Серебро. В ее словах звучала бесповоротная категоричность. – Я вам выплачу 50 вон. Служанкой она бы заработала эти деньги за два года. И, конечно, мы предоставим ей комнату, пищу, занятия и одежду. Через несколько лет она сможет приступить к работе. Как только выплатит мне 50 вон с процентом, то будет свободна отправлять вам все, что сочтет нужным.

Губы матери сжались в тугую кривую линию.

– Я сюда пришла не продавать дочь в куртизанки, – выпалила она, особенно подчеркнув последнее слово вместо того, чтобы сказать то, что хотела: шлюхи. – Или вы думаете, что я из таких матерей?

– Ваша воля. – Госпожа Серебро не выглядела смущенной, но Яшма отметила, что уголки ее рта тронула едва заметная презрительная улыбка. – В любом случае на кухне вас ждет суп, – бросила дама, собираясь уходить.

– Госпожа, постойте. – Яшма сама удивилась тому, что осмелилась заговорить. Мать хлопнула ее по плечу в надежде приструнить дочь, но Яшма продолжила: – Я готова остаться и стать вашей ученицей… Мама, все в порядке. Я это сделаю.

– Цыц. Ты не понимаешь, о чем идет речь, – шикнула на нее мать. Если бы они были с дочерью с глазу на глаз, то Яшма услышала бы длинный поток непристойностей на тему того, чем занимаются женщины, зарабатывающие на жизнь своими промежностями. В присутствии же госпожи Серебро мать ограничилась тычком Яшмы меж лопаток, выглядевших как сложенные остренькие крылышки так и не оперившейся птички.

Госпожа Серебро улыбнулась, будто бы внимала невысказанным мыслям.

– Да, то, чем мы занимаемся, – дело далеко не для всех. Знаешь ли ты, что именно представляет собой наше занятие?

Зардевшаяся Яшма кивнула. Подруги, чьим сестрам выпало вступить в брак в возрасте 14–15 лет, рассказывали ей, что именно происходит в брачную ночь. По всей видимости, малоприятное времяпрепровождение, но от одной мысли о нем у нее сводило ляжки. В любом случае тело подсказывало, что не было особой разницы в том, произойдет это действо с одним мужчиной за бесплатно или с множеством мужчин за деньги. По прошествии нескольких лет Яшму все равно бы отдали замуж тому, кто предложил бы за нее большую цену. Например, сельскому врачу, который неустанно подыскивал пару болезненному сынку. Яшма даже ощущала сострадание к молодому человеку, но столь же ясно чувствовала, что любая участь лучше брака с олухом, чьи сжатые в клешни руки были мало пригодны для ласк. Такому мужчине она была бы на самом деле не женой, а сестрой, позже – даже матерью.

Пятьдесят вон – это в два раза больше, чем даже доктор был готов отдать за нее. И этих денег ее семье хватило бы надолго: и на небольшой участок от хозяина земли, и на молоденького петушка, и целую кучку здоровеньких курочек в придачу. Им не пришлось бы больше отправляться спать на пустой желудок. Мальчишек можно было бы отправить в школу, а младшей дочке подыскать достойную пару из уважаемой семьи землевладельцев. Но только при одном условии – никому в деревне нельзя было прознать о том, что Яшму продали в куртизанки.

Яшма практически увидела воочию, как проносятся эти образы в помутневших глазах матери, слишком уставших даже для того, чтобы проливать слезы. Госпожа Серебро подалась вперед и взяла мать за руку. Та не отстранилась.

– Поверьте моему опыту. Даже девочка, всю жизнь прожившая в монастыре, может стать куртизанкой, если это ей предначертано судьбой. А зачастую – скорее даже гораздо чаще – бывает наоборот. Если Яшма не предназначена для этого, то она в любом случае отыщет иной удел, даже если вырастет и обучится при кибане[11]. – Мягкая улыбка снова тронула уста госпожи Серебро. – Я вряд ли смогу оказать на ее будущее какое-либо влияние.

* * *

До прибытия в дом к госпоже Серебро Яшма никогда прежде не видела себя в зеркале. Размытые отблески, которые она могла мельком увидеть на металлической поверхности раковин, не могли вселить в нее особую гордыню. У девочки была матовая гладкая кожа желтого оттенка свечного воска. Глаза у нее были небольшими, но очень ясными. Над ними черными крыльями примостились пушистые ресницы. Если бы вы пристально вглядывались в личико Яшмы, то заметили бы, что радужная оболочка ее левого глаза была совсем чуточку смещена от центра наружу. В ее взгляде было что-то рыбье. Губы девочки были пухлыми и красными даже в отсутствие помады. Искреннюю улыбку с небольшим налетом озорства можно было бы назвать очаровательной, если бы не обрамлявшие ее неоспоримо кривые верхние зубы. В облике девочки были и другие особенности, которых у более близкой к совершенству девушки вы бы не обнаружили. В целом же Яшма относилась к той категории только вступающих в подростковый возраст юных дев, которые зависли ровно посередине между невзрачностью и неотразимостью. Ее это, однако, не беспокоило, особенно в свете того, с какой подозрительностью мать воспринимала красоту как таковую.

С неменьшим сомнением ее мать относилась и к чрезмерной грамотности, которую она считала пороком для девочек. Яшме было дозволено проучиться лишь один год в том сарае, который служил всей деревне школой и в который разом сгоняли учащихся всех возрастов, от 5 до 20 лет. Но даже при таком хаотичном приобщении к знаниям Яшма извлекла из обучения гораздо больше, чем основы арифметики и азы письма, которые мать уже считала излишеством. Благодаря занятиям Яшма перестала воспринимать себя лишь предметом домашнего обихода, ничем не лучше, чем печка или тяпка. Просвещение как раздвинуло, так и сузило горизонты девочки. Она была ошарашена собственным чувством неудовлетворенности сложившимся порядком вещей. Собственно, именно в этом и заключается опасность учения. Если бы девочке вздумалось озвучивать во всеуслышание все, что витало в ее голове, то мать лупила и щипала бы ее гораздо чаще, чем обычно. При прощании этот страх даже удержал Яшму от слез, которые могли бы вызывать гнев – или удовольствие – матери.

Яшма держалась тихо и кротко, следуя за госпожой Серебро вдоль террасы, опоясывавшей первый этаж дома. Но она явственно чувствовала, как стены тайком взывают к ней. Ее тянуло прикоснуться к колоннам из полувековых сосен, окрашенных киноварью. Шелковые фонарики под карнизами сопровождали их продвижение вдоль стены импровизированным танцем, в котором причудливо сочетались неподвижность и движение, искусственность и естественность. Эта дурманящая аура царила во всем доме, подумалось Яшме, когда госпожа Серебро ввела ее в коридор. Но явственнее всего это ощущение исходило от самой госпожи Серебро. Яшма ранее не видывала человека, который бы так плавно скользил по жизни, как это получалось у этой дамы. У госпожи Серебро, казалось, напрочь отсутствовали такие низменные части тела, как ножки и пальчики. И все же Яшме также пришла в голову мысль, что никто не был столь ярким воплощением прирожденной женственности, как госпожа Серебро. В улыбках и речи дамы читалась непринужденность человека, рожденного быть олицетворением женской красоты и прекрасно осознающего свою долю. Госпожа Серебро замерла в паре метров впереди от Яшмы и раздвинула ширму со вставками из рисовой бумаги.

– Это аудитория для занятий музыкой, – объявила дама.

Все четыре стены просторного помещения были украшены роскошными полотнами. По одну сторону комнаты дюжина совсем юных воспитанниц разучивала традиционную песенку, вторя нота за нотой куртизанке более почтенного возраста; по другую – девочки в возрасте примерно 11–12 лет упражнялись на каягыме[12].

– Девочки, которые поют, – наши первокурсницы. На второй год обучения ты тоже начнешь учиться играть на каягыме и бамбуковой флейте[13], а также на всевозможных барабанах. Это первые два из пяти искусств, которые должна освоить каждая куртизанка: пение и игра на музыкальных инструментах, – пояснила госпожа Серебро. Пока она говорила, одна из певичек, завидев их, вскочила с места и подбежала к ним. Яшма почти что услышала, как недовольно сдвинулись брови у госпожи Серебро.

– Мам, а это кто? – спросила девочка. Яшма постаралась не выдать своего удивления. В округлом лице и ничем не примечательных чертах дочки не наблюдалось хоть какое-то сходство с элегантной матерью.

– Нельзя бросать занятие без разрешения учительницы, – строго заметила госпожа Серебро. Яшме вспомнилась ее собственная мать. Есть ли хоть где-то на земле матери, которые встречают дочерей чем-то, помимо раздражения и возмущения?

– Мы все равно скоро закончим, – упрямо заявила девочка. – Она новенькая? Можно я все ей покажу?

Госпожа Серебро колебалась не дольше минуты, словно перебирая в уме важные дела, более достойные ее времени, и затем резким взмахом руки отправила их продолжать экскурсию по дому. Девочка взяла Яшму под локоток и повела ее дальше по коридору.

– Я Лилия. И спасибо тебе! Ты помогла мне сбежать с урока. – Она хихикнула. – А тебя как зовут?

– Яшма.

– Милое имя, – заявила Лилия, распахивая очередную раздвижную дверь, на этот раз в комнату поменьше, чем первая. По одну сторону помещения девушки рисовали акварели, по другую – упражнялись в каллиграфии. – Мама же тебе рассказывала о пяти искусствах? Вот третье и четвертое: живопись и поэзия… Здесь же нас учат корейскому, японскому и арифметике. Раз в месяц проходят экзамены по всем предметам. Если не сдаешь что-то – заставляют повторять занятия за месяц с самого начала.

– Даже по японскому и арифметике? – тревожно уточнила Яшма.

– Ага, особенно по японскому и арифметике, – Лилия подкрепила свои слова важным кивком. – Меня уже долго не переводят на второй год. Но это значит, что мы с тобой будем учиться в одном классе!

Снова захихикав, Лилия устремилась по лестнице на второй этаж. Яшма, сама задыхаясь от еле сдерживаемого смеха, последовала за ней. Лилия втянула Яшму в самую большую аудиторию из всех только что увиденных. Комната была пуста. Щербатый деревянный пол блестел благодаря усилиям многочисленных пар постоянно натиравших его ног. По стенам висели разноцветные маски и наряды. В уголке аккуратной стопочкой были сложены обтянутые кожей барабаны и другие инструменты.

– А здесь мы изучаем пятое искусство куртизанок: танец. Этому начинают учить со второго года, – сообщила Лилия. – Вот я тебе и показала все наши аудитории. Теперь пойдем, проведу тебя туда, где ты будешь спать.

Спальни учащихся располагались в одноэтажном домике за зданием школы. Когда Лилия и Яшма пересекали двор по пути к комнатам первокурсниц, из кухонного флигеля им навстречу вышла ослепительно-прекрасная девушка. По дорогому одеянию и надменному выражению, с которым незнакомка грызла сладкую ириску, Яшма поняла, что перед ней не служанка. Девушка заметила их и направилась прямо к ним.

– Луна, моя старшая сестра, – шепнула Лилия. В Луне безошибочно угадывалась дочь госпожи Серебро. Старшая дочь походила на мать, как отражение луны в полноводной реке напоминает небесное светило.

– Ты – новенькая, – изрекла Луна, перебирая пальчиками кончик косы, столь же плотный, как кисточка на конце хвоста леопарда. Лицо девушки сияло такой прелестной красотой, что Яшма, потупив глаза, осмеливалась украдкой выхватывать лишь отдельные фрагменты ее облика: вот – носик, вот – ротик.

– Да, я – Яшма, – ответила она, сконфуженно улыбаясь.

Луна разразилась звонким смехом.

– Если бы не зубы, тебя бы можно было назвать даже хорошенькой. Не зубы, а надгробия, – ехидно заметила девушка.

– Все лучше, чем могила вместо мозгов, как у тебя, – сразу же парировала Лилия.

Вспышка ярости не только не омрачила лика Луны, но даже придала ей еще большее сходство с юной принцессой. Несмотря на внешнее подобие с госпожой Серебро, Луна оказалась гораздо живее и беспощаднее матери. В ней не было ни капли благородного великодушия к обездоленным, которым отличалась ее мать.

– У тебя язык без костей. Вот почему тебя никто не любит. Даже мама, – бросила Луна. Лилия бесстрашно выдержала на себе испепеляющий взгляд старшей сестры, пока красавица не соблаговолила покинуть их в знак презрения.

Той ночью Яшма лежала в своей постели и все не могла сомкнуть глаза, мучаясь сомнениями по поводу того, продержится ли она хотя бы месяц в школе, а уж тем более сможет ли она выдержать экзамены и стать куртизанкой. Возможно, если ей это не удалось бы, то госпожа Серебро все же согласилась бы взять ее к себе в услужение. Однако не стоило забывать, что в иерархии этого дома Яшма еще недалеко ушла от служанок, и начало продвижения по карьерной лестнице сразу не задалось: иметь у себя во врагах саму Луну – дурной знак. В любом случае одним из основополагающих постулатов учебы при школе было полное послушание старшим учащимся и куртизанкам. Яшма понимала, что вокруг нее действует великое множество негласных правил и ожиданий, которые исходили от единого бесспорного авторитета, возвышавшегося над всеми и вся, – госпожи Серебро.

Впрочем, Яшма скоро поняла, что директриса школы не воспринимала свой пост как данность. И тем более она не была эфемерным существом, подававшим голос лишь для того, чтобы вещать крылатые банальности. Госпожа Серебро подвергала наказанию как учениц, которые ослушивались куртизанок, так и куртизанок, которые осмеливались предаваться пересудам или утаивать заработанное. Покрывала в пятнах менструальной крови, ненароком стыренная шпилька для волос, горшочек меда, содержимое которого таинственным образом опустошалось ложка за ложкой, – ничто не ускользало из-под пристального внимания владелицы кибана. Даже когда она занималась самыми мелкими проблемами, ее лицо выражало глубоко серьезную отрешенность, которая бы вполне пришлась к месту среди сонма бледноликих красавиц на картинах XVII века. Яшма видела, что госпожа Серебро во всем поддерживала атмосферу далекой и утонченной древности. То было и свойственно ее натуре, и являлось вполне осознанным решением. Венчавшая голову директрисы корона – сочетание ее собственных волос и искусно подобранного шиньона – придавала бы изрядную долю старомодности, а заодно и громоздкость большинству женщин. На ее же голове это навершие выглядело как ностальгическая отсылка к прошлым временам поэтического восприятия жизни.

В первые месяцы хозяйка редко отмечала добрым словом или вниманием Яшму, к жизни которой проявляла внимание разве что Лилия – далеко не всеобщая любимица. В каждой ссоре между Лилией и Луной госпожа Серебро неизменно принимала сторону старшей дочери. В глазах матери Лилия была созданием, склонным одновременно к лени, скрытности и суетливости. Луна же была непогрешима. Сознание этой истины ни на секунду не останавливало Лилию в упорных и умелых попытках подсиживать сестру. Девочка напоминала кошку, готовящуюся в любой миг атаковать облюбованную ею жертву по ту сторону забора. Но когда она общалась с Яшмой, она сразу же убирала коготки. Лилия могла часами рассуждать о вещах, о которых имела лишь самое отдаленное представление: о последней моде, о слухах из Пхеньяна и Сеула, о разнице между мужчинами и женщинами, о том, что происходило при закрытых дверях, куда их не пускали. Яшма была совершенно ошарашена жгучим интересом новоиспеченной подруги к мужчинам, и не потому, что та была слишком юной, а потому, что она не могла похвастаться какими-либо особыми прелестями. У Лилии была круглая физиономия, весьма типичная для южан и разительно отличавшаяся от деликатного овала лица ее матери – хрестоматийной пхеньянской красавицы. Вплоть до знакомства с Лилией Яшма предполагала, что к чувственным усладам более склонны миловидные женщины и девушки. На поверку оказалось, что это не всегда так.

По мере того как девочки становились ближе, Яшма пришла к мысли, что томление это было не столько странностью, сколько чертой характера подруги. Более того, облик Лилии перестал казаться ей обыкновенным. Ее внешность скорее интриговала. В равной мере Яшма научилась ценить дар подруги болтать обо всем и вся. В устах той самые обычные вещи представали как россыпь падающих звезд – неведанные и неизведанные диковины, к которым были приобщены только они вдвоем. Яшма и Лилия идеально дополняли друг друга: одна любила вечно витать в облаках, а другая – постоянно чесать языком. Девочки умудрились найти баланс между этими двумя крайностями. Лилия, ко всему прочему, была наделена особым талантом на шалости. Как-то она, выстроив горку из подушек, добралась до вершины гардероба и, ничуть не смущаясь, сняла оттуда горшочек, в котором госпожа Серебро хранила запасы меда. Яшме оставалось лишь изумленно наблюдать за подругой. И прямо посреди сцены в комнату зашла госпожа Серебро и застукала Лилию с поличным. Но даже принужденная стоять на одной ноге или на коленях с высоко поднятыми над головой руками Лилия скрещивала глаза и высовывала язык, как только мать исчезала из виду, чем всегда вызывала смех у Яшмы.

Вскоре после первых ежемесячных экзаменов, которые – даже по японскому – Яшма, вопреки наихудшим опасениям, все-таки сдала, Лилия ответила на вопрос, который Яшма считала нетактичным задавать: почему они с сестрой так сильно непохожи друг на друга?

– Единственный мужчина, которого мама любила, – отец Луны. Они встретились, когда ей было 19 лет. Она все еще носит подаренное им кольцо. У нее было много покровителей, но то серебряное колечко она не снимает уже многие годы, – пояснила Лилия.

Блестящее кольцо попадалось на глаза Яшме и прежде. Украшение было не таким дорогим и изысканным, как другие драгоценности госпожи Серебро. Но сразу было заметно, насколько совершенными были его округлость и изящество.

Если Луна была плодом трагической любви, то Лилия была лишь продуктом несчастного стечения обстоятельств по вине неосторожности клиента госпожи Серебро. Яшма тайно полагала, что именно поэтому госпожа Серебро относилась к младшей дочери со столь явным равнодушием: Лилия была олицетворением единственного случая в ее жизни, когда все пошло вопреки ее желаниям. А если уж такая дама, как госпожа Серебро, не способна быть счастливой, то об этом вообще не стоит мечтать, думала Яшма по поводу собственных перспектив. Считалось, что после 25 лет цветущая красота куртизанок начинает увядать. К 30 годам женщины вообще воспринимались как дряхлые старухи. И если к тому времени им не удавалось стать наложницами или владелицами собственного заведения, то их ждала участь, ничем не лучше судьбы обычной проститутки. А поэтому не было ничего удивительного в том, что старшие куртизанки при доме госпожи Серебро преуспевали в искусстве влюбляться в морщинистых землевладельцев и дряхлых банкиров. И в этих пантомимах на тему любви мужчины с готовностью принимали участие наравне с женщинами.

Яшме оставалось всего несколько лет до превращения в провинциальную куртизанку весьма непримечательной внешности. Представить себя в объятиях какого-то помещика с золотыми зубами и зловонным дыханием ей не удавалось. Она мечтала о череде статных молодых аристократов, питающих глубокую слабость к поэзии. По словам госпожи Серебро, история знала массу примеров, когда лучшие представительницы профессии куртизанок могли одним письмом вдохновить чувство в благороднейших из господ. Люди зачастую проникались любовью, даже не видя друг друга, столь мощным было их искусство владения эпистолярным жанром. Иногда страсть перерастала в реальную близость. Порой любовники были обречены на печальную участь, снедаемые неугасающим пламенем желания. Яшма часто грезила такими романтическими сюжетами. Бесчисленные вздохи девочки были данью памяти так и не нашедшим воплощение чувствам. Возможно, именно поэтому мать предупреждала ее о развращающем действии обучения. Даже в отсутствие мужчин она дозволила искусить себя банальными речами. В Яшме трепетало знание, что слова, расставленные определенным образом, меняют ее внутренние ощущения. В этом сочинительство схоже с перестановкой мебели в комнате. Слова постоянно меняли и преображали свою носительницу, хотя никто не мог ощутить эту незримую разницу. Если по окончании занятий другие девушки отправлялись на прогулку по саду или распаривали кожу над рисовой водой, то Яшма предпочитала в гордом одиночестве упражняться в сочинительстве.

С началом весны госпожа Серебро предпочитала переносить дневные литературные занятия в садовый павильон. Каждый день девушки по очереди должны были декламировать наизусть какое-нибудь классическое стихотворение. Когда очередь дошла до Яшмы, та остановила выбор на строфах авторства Хван Чжини, куртизанки XVI века, которая была известна тем, что перед ее чарами не могли устоять ни королевские особы, ни монахи, ни ученые мужи, ни бедные художники, ни богатые волокиты. Поговаривали, что Хван не было равных в поэзии, каллиграфии, сочинительстве, живописи, танцах и музыке. А слава о ее красе облетела все концы Кореи и даже достигла Китая. Яшму же Хван вдохновляла тем, что она свободно выбирала, кого ей любить, и покидала своих любовников без единой слезинки.

Госпожа Серебро вызвала Яшму выступить перед собравшимися. Яшма продекламировала:

Уж сколько лет у берега стоит,

Качаясь на волнах, та лодка из сосны?

А спросит путник: кто же реку первым пересек?

И я отвечу: благородный мудрый муж[14].

Первое прочтение строк вызвало в Яшме смесь боли и восторга. Но остальные девушки, судя по всему, остались совершенно безучастными к стихотворению. Лишь лицо Лилии исказилось с трудом сдерживаемым зевком.

– Прекрасно. Одно из моих любимых произведений, – одобрительно заявила госпожа Серебро. – А теперь кто-нибудь может мне объяснить: что все это значило?

Девушки заерзали, украдкой переглядываясь между собой. Лилия подала голос:

– А разве это не про лодочку, мама?

Ученицы в один голос захихикали и зашептались.

– Конечно же нет. Горе мне, что я вздумала учить вас поэзии, – сокрушенно произнесла госпожа Серебро, покачивая головой. Яшма уже собиралась поднять руку, но тут к их компании подошел слуга Валун. Он склонился перед хозяйкой и начал стучать костяшками пальцев о деревянный пол.

– Торговец шелком явился? Новый человек в наших краях? – уточнила Серебро. Ей всегда удавалось расшифровать сообщения, сокрытые в стуках Валуна, сколь бы сложными те ни были. Никто, кроме нее, не был способен понять глухонемого слугу. Серебро вздохнула и поднялась одним грациозным движением.

– Мне нужно посмотреть ткани. А вы поиграйте пока, – заявила хозяйка. Девочки низко опустили головы в ответ.

– Готова биться об заклад, что стихотворение было о лодочке. А как ты думаешь, о чем оно? – поинтересовалась Лилия у Яшмы, пока они надевали обувь. Яшма знала и то, о чем было стихотворение, и то, почему оно пришлось по душе госпоже Серебро. Она неслучайно выбрала именно эти строфы.

– О женщине, которая вспоминает первую любовь, – ответила она.

Яшме казалось, что среди всех куртизанок и учениц только она одна понимала тайный язык, которому их учила госпожа. По всем темам, по которым лучшая подруга была не в помощь, Яшма обращалась к книгам. И уже задавалась вопросом, наступит ли когда-нибудь день, когда у нее появится достойный собеседник, с которым можно было бы обсудить их содержание.

* * *

Госпожа Серебро устроилась на шелковой постели в своей спальне в ожидании торговца. Рука машинально теребила кольцо на пальце. Через узорчатые двери, украшенные подвесками с драгоценными камнями и бахромой, до нее долетали крики и смех играющих девочек.

– Госпожа Серебро, к вам явился на поклон купец Чун. Я к вашим услугам! – представился из-за двери торговец шелком.

– Прошу вас войти.

Торговец отворил створку и прошел в помещение. За спиной он тащил сумку, полную отрезов ткани и всевозможных безделушек. Чун отвесил глубокий поклон госпоже Серебро. Та жестом указала на ношу у него за спиной.

– Освободитесь от вашего тяжкого груза и присядьте. Устраивайтесь поудобнее. Я уже распорядилась, чтобы слуга принес вам угощение.

– Благодарю вас, госпожа, я недостоин такой милости, – ответил Чун, снимая сумку с плеча и укладывая ее на пол. Торговец уселся со скрещенными ногами на шелковую подушку, которую приготовила для него госпожа Серебро. Валун внес поднос с вином и тыквенными хобакчон. Такие вкусности в ту пору могла себе позволить лишь самая обеспеченная куртизанка.

– Я глубоко опечалена известиями о достопочтенном Пэке, – начала госпожа Серебро. – Он состоял с вами в одной гильдии. Вам ли не знать, что он посещал этот дом со своими товарами еще тогда, когда меня здесь не было.

Вместо ответа Чун лишь склонил голову.

– Были ли вы знакомы с ним, достопочтенный Чун?

– Да, госпожа. Мы – члены одной семьи. Он приходился мне дядей по матери.

– Значит, к вам по наследству перешла территория, на которой он торговал? – осведомилась с неожиданной живостью госпожа Серебро.

Чун, заглянув ей на мгновение в лицо, тихо подтвердил:

– Да, госпожа. Сыновей он потерял давным-давно. Я был ему ближайшим родственником, наследником и наперсником.

– Тогда показывайте ваши богатства, – попросила госпожа Серебро.

Чун начал разворачивать белую ткань, которой была обернута его сумка. Внутри обнаружился деревянный короб, в котором лежали аккуратно сложенные рулоны шелка летних оттенков: светлейшей лазури небес, сероватой зелени глазури селадонов, розоватого цвета азалий, желтого цвета форзиций, изумрудного цвета ивовых веток, а также изящного синего цвета морской волны, идеально подчеркивающего красоту таких умудренных годами женщин, как госпожа Серебро, и пышного красного цвета камелий, оттеняющего пленительную молодость еще подрастающих дев. Чун принес с собой и украшения: серебряные подвески с кораллами и нефритом, которые вызывающе смотрятся, когда их надевают с женским жакетом с глубоким вырезом и без подкладки; парные кольца из эмалированного серебра, янтаря и зеленого или белого нефрита, которые носили друг поверх друга; золотая шпилька[15] для шиньона. За ними из сумки проследовали баночки с душистой пудрой из Англии, кольдкрем из Японии, помада для губ и румяна для щек, масло камелии, которое делало волосы гладкими и блестящими, и шелковый мешочек, содержавший подлинный мускус, который считался действенным средством для возбуждения желания.

Госпожа Серебро отобрала много тканей и косметики, значительно облегчив ношу Чуна. Осмотрев все товары, она вновь обратилась к торговцу.

– Прекрасные вещи. Но нет ли у вас чего-то еще для меня? – спросила она испытующе.

Хотя Чун и Пэк, предположительно, были близкими родственниками, мужчины мало походили друг на друга. Госпожа Серебро знала Пэка многие годы. За его тщедушным телом и услужливым видом скрывалась недюжинная сила, которая позволяла ему даже в старости каждый год путешествовать от побережья Восточного моря [16] до Пхеньяна, а потом следовать до самого Ыйджу, что на границе с Китаем. В прежние годы Пэк добирался даже до Шанхая и Владивостока, однако на момент его кончины большая часть прежних обязанностей была перепоручена молодым коллегам по гильдии. В темновато-желтом лице Чуна сходства с дядей почти что не было. Но его глаза, в которых читалась холодная рассудительность змея, не убеждали госпожу Серебро в том, что этому человеку можно было немедленно довериться.

Из рукава купец достал сложенный лист бумаги, который он подал даме обеими руками. Госпожа Серебро, тяжело вздохнув, вскрыла печать.

Руки задрожали, как и всякий раз, когда она удостоверялась, что перед ней было письмо, написанное рукой ее генерала. Она быстро просмотрела послание, впитывая в себя каждое слово, по капле облегчающее жажду вестей. Генерал благодарил ее за деньги, которые она отправила ему еще прошлым летом, рассказывал о победах и поражениях на просторах Сибири. Солдаты, несмотря на холод и обмундирование, которое смотрелось жалко в сравнении с оснащением противника, были готовы идти за ним в любой бой. Некоторым из военнослужащих удалось вывезти во Владивосток жен и детей, и в свете радостных воссоединений семей генерал тем более чувствовал печаль разлуки с ней и Луной.

Должно быть, она прекрасна, если пошла в тебя. Меня страшит мысль, что мне не суждено уже увидеть нашу дочь…

Госпожа Серебро осторожно сложила письмо и спрятала его меж страниц книги на столе. Она собиралась, как только останется одна, перечитать его, медленно и с чувством, упиваясь каждой черточкой.

– Благодарю вас, достопочтенный Чун. Когда мне стало известно о гибели достопочтенного Пэка, я сразу подумала, что письмо найдут и все пойдет прахом… Что лишат жизни и нас, и людей, которые сейчас во Владивостоке. Я всю зиму провела в ожидании наихудшего… Даже в постель не ложилась без ножа, чтобы можно было покончить с жизнью, если они явятся. Но никто так и не пришел…

– Те выродки бросили тело, даже не осмотрев его. А то бы дела обернулись именно так, как вы опасались, – выжал из себя Чун. – Дядя хотел завести их в горы, в западню к нашим солдатам. Покончить с начальником полиции и старшими офицерами было бы большой победой… Либо он не отыскал дорогу посреди снега, либо не нашел наших на условленном месте.

Ни Чун, ни госпожа Серебро не озвучили то, что было и без того очевидно: если борцы за независимость не воспользовались отличным шансом взять в плен группку сбившихся с пути японских солдат, то союзники, весьма вероятно, сами пали в очередном сражении, которое останется за пределами исторических хроник.

– Тело вашего дяди никто не трогал, пока вы до него сами не добрались?

– Нет, госпожа. Мне вообще ничего не было известно о произошедшем. Я был далеко на юге. Но местный крестьянин подобрал тело и подготовил его к погребению. Это обездоленный вдовец. У него трое малолетних детей. Но даже на грани голодной смерти он остался порядочным человеком. Он сохранил все личные вещи дяди, пока я не приехал устраивать похороны. Все было на месте, не пропала ни одна монета.

– Это невероятное везение, – пробормотала госпожа Серебро. Она открыла ящичек туалетного столика и вытащила оттуда два мешочка на веревочках, один белый и один красный. Внутри скрывались тяжелые золотые слитки.

– Белый – вам, в благодарность за ваши заботы, – сказала она, передавая мешочки купцу. – А красный – на общее благое дело. Можно ли доверять человеку, который отправится с этим мешочком по ту сторону границы?

– Уверяю вас, госпожа, все останется ровно так же, как если бы мой дядя был жив, – проговорил Чун. – Мы, скромные торговцы, любим золото ничуть не меньше любого другого человека. Но даже у нас есть понятие чести.

– Мне хорошо это известно, достопочтенный Чун. Хочу также отметить, что это не только от меня. Средства пожертвовали практически все куртизанки Пхеньяна. Здесь все деньги, которые мы выручили, разливая выпивку и возлежа с мужчинами, а также продав украшения, приберегаемые на старость.

Вместо ответа Чун лишь вежливо склонил голову.

– Как долго вы будете в наших краях? И когда вас можно ожидать в следующий раз? – спросила госпожа Серебро.

– Я отбываю завтра, с первыми лучами солнца. Если все сложится – вернусь осенью.

– Проведите у нас хотя бы эту ночь. У нас значительно комфортнее, чем на постоялом дворе.

– Благодарю вас, госпожа, но тем я привлеку к нам ненужное внимание. К тому же на постоялом дворе меня поджидают товарищи по гильдии… – проговорил Чун, уже поднимаясь. – Мне пора.

– Постойте! Чуть не забыла, – сказала госпожа Серебро. – Вы упомянули несчастного человека, который не дал осквернить тело достопочтенного Пэка… Если вы будете проезжать через его деревню по дороге в город, то могли бы вы передать ему кое-что от меня?

Госпожа Серебро вновь открыла ящик и начала перебирать оставшиеся безделушки. Свои лучшие украшения она продала и обратила в золото, которое купец уже положил в укромное место внутри сумки. Наконец, она стянула с пальца серебряное колечко и со слабой улыбкой протянула его Чуну.

– Скажите ему, что эта безделушка стоит недорого, но очень дорога моему сердцу. – В ее голосе угадывалось лишь самое легкое колебание. Чун, откланявшись, покинул госпожу Серебро.

Все самые драгоценные побрякушки были в ее глазах ничем в сравнении с серебряным кольцом, от которого она была вынуждена отказаться. Но в жизни всегда важно поддерживать равновесие. Она была обязана пойти на эту жертву. Именно так она воспринимала это. Серебро отдала бы свою жизнь за безопасность людей, которых любила: генерала, Луны и Лилии. Если бы те оказались посреди горящего дома, то она, облившись наскоро из ведра с ног до головы холодной водой, прыгнула бы не раздумывая прямо в пламя, чтобы вызволить их оттуда. Вот цена ее любви, твердила она про себя. Но рука уже тосковала по кольцу, которое на следующее утро покинуло пределы города вместе с Чуном и направилось в дом охотника.

Глава 2

Луна

1918 год

Самые из ряда вон выходящие вещи начинаются столь же неприметно, как потеря случайно оброненной булавки. Конец заведенному порядку подкрадывается столь же незаметно, как бродячий пес к лакомому куску. Проснулась как-то утром Яшма и обнаружила, что занятия отменены. Девушка выбежала навстречу свежему воздуху, подобно окрылившейся пчелке, покидающей кокон с наступлением теплой погоды. Природа дышала началом лета. Кроны деревьев были покрыты обильными нотами зелени, чья свежесть радовала глаза и почти что явственно отдавалась в ушах неслышимой мелодией. Девочки резвились в саду, как выпущенные на выгул телята. Даже Яшме не было жаль на время отложить книги. Когда она уселась играть в ниточки с Лилией, стало понятно, почему на них снизошла такая милость: госпожа Серебро и Луна, облаченные в свои самые нарядные одеяния, вышли во двор, собираясь покинуть их на целый день. За их шествием с завистью наблюдала толпа девчушек с круглыми мордашками. Каждая девочка мечтала о том дне, когда и у нее появится возможность выйти в свет. Только Яшма стояла в сторонке, не желая докучать госпоже Серебро. А вот Лилия вышла вперед со смелым заявлением:

– Мама, и я хочу с вами. – Она произнесла эти слова печальным тоном избалованного ребенка.

Серебро окинула младшую дочь таким взором, будто бы, разбирая шкатулку с драгоценностями, вдруг обнаружила безделушку неясного происхождения. Изумленным и слегка смущенным, но в конечном счете, скорее, безразличным взглядом. Выждав мгновение, она соблаговолила ответить:

– Луна выезжает только для того, чтобы сфотографироваться. Так заведено. Когда тебе исполнится 15 лет, и ты поедешь в фотоателье со мной.

Встретив удрученный вид Лилии со своей привычной высокомерностью, госпожа Серебро взобралась вслед за Луной в повозку рикши. Пышная шелковая юбка колыхалась волнами роскошной ткани, пока владелица кибана устраивалась на сиденье. Выезд за пределы школы был редким удовольствием даже для Луны. Та от переизбытка чувств опасно высовывала голову далеко за пределы повозки, едва держась за скамью. По мере того, как они отъезжали все дальше от дома, Луна постепенно теряла из виду хорошо знакомые места. Скоро все вокруг нее уже казалось новым и неизведанным. Когда они проезжали мимо какой-то заметной достопримечательности, мать поясняла: «Это новая фабрика, которую в этом году открыл господин Хон, здесь делают обувь на резиновой подошве, он уже продал товара на две тысячи вон», или «это гимназия, позже ты, возможно, увидишь здесь мальчиков, а сейчас они, скорее всего, все на занятиях», и «там, где вздымается острый наконечник, молятся христиане, они тоже поют, только не так, как мы».

– Мама, а ты знакома с кем-нибудь из христиан? Говорят, что они все тайные собратья янки, – уточнила Луна.

– Я точно не знаю ни одного христианина, кто бы покровительствовал или был бы другом нам, куртизанкам. – Госпожа Серебро нахмурилась. – Но как не стать прислужником янки, если веришь в их Бога? Это было бы противоестественно.

Рикша остановился у фотоателье, и мать и дочь сошли с повозки, защищая веерами бледную кожу лиц от лучей солнца. Дверной колокольчик жизнерадостно огласил их прибытие в заведение. Фотограф поприветствовал дам и провел их к отделанным бархатом креслам у скучно-серой стенки, где им предстояло фотографироваться.

Следуя указаниям фотографа, Серебро села в одно из кресел, а Луна встала рядом, положив руки на плечо матери. Фотограф зажег лампу сбоку от аппарата и попросил не моргать. Он сосчитал до трех. У Луны от последовавшей яркой вспышки на краткий миг помутилось в глазах, но вскоре поблекшие кресла в западном стиле и прочие атрибуты фотоателье обрели очертания, снова заполняя своим присутствием окружающий мир. Луну охватило странное ощущение, словно она только что очнулась от затянувшейся дремы, не понимая, что за окном: вечерняя заря или утренние сумерки. Это был будто небольшой провал в ее прежде непрерывно-долгом существовании, не отмеченном какими-либо яркими вспышками событий. Сердце ёкнуло, пропустив один удар, и было пока совсем неясно почему.

Когда они уже собирались покинуть ателье, вновь зазвенел колокольчик, и в заведение зашла пара офицеров в японской форме.

– Приветствую вас, господа, – провозгласил фотограф, переходя на японский. – Ваши фотографии готовы.

Госпожа Серебро поспешила покинуть фотоателье, утаскивая за собой Луну. Офицеры проводили поспешный отъезд дам долгим взглядом.

– А вот и фотокарточки. Все получилось безупречно. Надеюсь, что вы их оцените, майор Хаяси, – сказал фотограф, протягивая конверт офицерам. Владельцу ателье пришлось лично взять на себя съемку японцев. Больше некому было ими заняться. Единственный фотограф-японец их городка неожиданно скончался годом ранее от туберкулеза.

Майор Хаяси едва взглянул на фотографии. Вместо этого он спросил:

– Кто были те две женщины?

– Давняя подруга с дочерью, – нервно ответил фотограф, поглядывая поверх плеча Хаяси на сопровождающего майора человека, который, несмотря на униформу японского офицера, несомненно, был корейцем.

– Ваше благородие, дозвольте доложить: это была известная куртизанка. Ее зовут Серебро. Считается первой красавицей Пхеньяна, – сообщил кореец на безукоризненном японском. И с жаром, который подобные случайные встречи вызывают даже в самых холодных головах, он добавил: – Многие годы не видел ее, но узнал с первого взгляда.

* * *

Луна была изрядно раздосадована тем, что госпожа Серебро предпочла отправить за готовыми фотографиями Валуна, а не дозволить дочери вновь выехать за пределы дома. Первая поездка ее весьма приободрила, да и ей всегда нравились новые зрелища. Но превыше всего глубоко в душе Луну взволновал взгляд, которым ее наградили офицеры. От такого взора хотелось нарядиться в лучшие одежды и колесить по городку весь день напролет. Луна хихикнула, представляя себе, как она такими разъездами совсем замучает бедного рикшу. А потом ей подумалось, что она больше не хочет спать в одной комнате с матерью, и от этой мысли она ощутила чувство вины. Ведь она прекрасно знала, как любила ее мать.

Вскоре стало так жарко, что обитательницы усадьбы предпочитали спать на прохладном деревянном полу крытой террасы. Луна ухватилась за эту возможность и, ссылаясь на духоту, присоединилась к остальным. Женщины и девочки сложили постели в один большой настил на полу. Чтобы отвадить от себя комаров, они жгли полынь, дававшую при горении сладковатый аромат. Клубочки дыма тонкой змейкой устремлялись вверх, в непроглядную небесную тьму. Особенно рады смене обстановки были ученицы помладше, которые перешептывались между собой до утра. Они лежали рядком, напоминая нитку неожиданно разболтавшегося жемчуга.

Как раз в одну из этих ночей Луна позвала сестру:

– Эй, Лилия! Ужас как хочется чего-то холодненького. На кухне есть арбуз. Принесешь мне?

– С какой такой стати? Я тебе в горничные не записывалась, – пробурчала Лилия из своего укромного местечка как можно дальше от сестры.

– Какая же ты негодница! Потому что я старшая. Дуй прямо сейчас. А то маме расскажу.

Предчувствуя очередную пустую склоку между Лилией и Луной, Яшма быстро вскочила на ноги.

– Давайте я схожу, – предложила она, уже надевая обувь. На кухню она пошла окольным путем, по заднему двору. Арбуз она обнаружила в деревянной кадке, наполненной холодной водой. Кухарка так сохраняла его в прохладе всю ночь. Уложив арбуз на разделочную доску, Яшма, вооружившись ножом, какое-то время примеривалась к плоду, чувствуя себя палачом, присматривающимся к голове жертвы. Девочку охватило странное чувство тревоги.

Яшма приставила острие ножа к темно-зеленой коже арбуза и сильно надавила вниз. Нож с хрустом вошел в плод, обнажая алую плоть, утыканную черными семечками. Когда Яшма начала нарезать ломтики на кусочки, она вдруг почувствовала, как что-то впивается ей в руку. Она взглянула на левую ладонь и обнаружила глубокий надрез, из которого изливались капли темно-красной крови, напоминавшие зерна граната. Яшма отвела руку от арбуза и дала крови пролиться на пол. Тряпки, чтобы обвязать рану, под рукой не оказалось. Девочке пришлось, сжав левую ладонь в плотный кулачок, помучиться, единственной свободной рукой подтирая размазанную кровь и отмывая разделочную доску вместе с ножом.

Покачиваясь, Яшма пошла обратно на террасу. Кусочки арбуза она уложила в корзинку, которую несла в правой руке. До нее донеслись обрывки разговора прежде, чем она увидела их. Незнакомые низкие голоса приглушенно говорили о чем-то на смеси корейского и японского. Когда Яшма завернула за угол, ее глазам предстали выстроившиеся в линию у постелей женщины и девочки в одном нижнем белье. Перед ними вдоль двора вышагивали четверо мужчин, за которыми семенила в тонком шелковом халате госпожа Серебро. Краем глаза Яшма заметила неподалеку Валуна и облегченно вздохнула.

– Это все девочки, которые учатся здесь у вас? – спросил кореец, одетый в гражданский костюм на западный манер.

– Да, – тихо подтвердила госпожа Серебро. Даже лунный свет не мог скрыть ее воспаленный взгляд. Яшма вспомнила о ноже, оставшемся на кухне, и медленно попятилась назад, но ее выдал легкий шелест песка под ногами. Офицер-кореец, словно сторожевой пес, немедленно дернул головой в ее сторону.

– Хотели спрятать от нас эту девчушку? – бросил он, ухватывая Яшму за плечи и ставя ее перед собой.

– Ну конечно же нет. Я даже не знала, что она отлучилась, – поспешила ответить госпожа Серебро.

Остальные трое мужчин были одеты в военную форму. Один из них вступил на террасу, как был, прямо в сапогах, и что-то сказал на японском офицеру в штатском.

– Известно ли вам, что все дома куртизанок, бордели и прочие заведения в обязательном порядке должны иметь лицензию и работать под присмотром властей? – сказал кореец.

– Этот дом открыл свои двери более века назад и передавался по наследству от матери к дочери, – проговорила госпожа Серебро. – Мы всегда уплачивали все подати и никогда не перечили традициям.

– Даже не пытайся разыгрывать перед нами комедию, шлюха. На твоем месте я бы осторожнее подбирал слова. Мне отлично известно, чем именно вы здесь занимаетесь, – рявкнул офицер, заставив госпожу замолчать. – На ваше счастье, майор Хаяси не прикрыл ваш притон. Пока что, – добавил он, кидая взгляд в сторону прохаживавшегося по террасе командира.

Мужчина с квадратной головой и крепкой шеей, от которой вот-вот норовил лопнуть ворот рубашки, показался Яшме похожим на быка, облаченного в шкуру пыльно-коричневого цвета. Хаяси медленно расхаживал взад и вперед по террасе, с неподдельным интересом присматриваясь к девочкам, которые стояли, уставившись в землю. Временами майор останавливался у какой-нибудь девочки, рукой приподнимал ей голову, всматривался в личико, поворачивая его то влево, то вправо, и затем продолжал досмотр. Наконец, Хаяси остановился перед Луной. Улыбнувшись, он что-то прокричал задорно на японском компаньонам, которые разразились в ответ громким гоготом.

Майор Хаяси приподнял голову Луны за подбородок и уставился в ее лицо. Девушка не осмеливалась поднять глаза. Руками она крепко обхватила грудь. Майор отпустил ее лицо и резко развел ей руки, которые беспомощно повисли вдоль тела. Пальцем он пробежался ей по ключицам, а затем и по бюсту, явственно проступавшему под нижним бельем. Он схватил ее за грудь и грубо сжал ее, пока из девушки не вырвался сдавленный стон.

– Умоляю вас. – Госпожа Серебро обратилась вдруг с почтительностью к офицеру-корейцу. – Я ее воспитала, как благородную даму. С рождения она знала лишь учтивое отношение, которым удостаивают самых деликатных особ. Эта девушка никакая не куртизанка. Она даже не состоит в гильдии. – И добавила: – Выбирайте любую другую. Только не ее.

– Однозначно среди молоденьких она – лучшая. Ну а ты слишком стара. Заткнись, если тебе жизнь дорога, – заявил офицер. – Готовь ему комнату, если не хочешь, чтобы он оприходовал ее прямо здесь и сейчас.

– Ни за что, – дерзко кинула госпожа Серебро. Один взгляд – и Валун ринулся вперед из своего угла. Он бросился между Луной и майором, отбросив мужчину назад. Подчиненные майора вскинули винтовки и направили их прямо на Валуна. Девочки закричали. Хаяси, оправившись от столкновения с неожиданным препятствием, улыбнулся противнику. Затем он выбросил кулак в сторону лица Валуна, который одной рукой отбил атаку. Но тут же к ним подскочили два офицера, которые схватили Валуна, скрутили слуге руки за спину и, несмотря на беззвучные попытки того отбрыкаться и вырваться из их объятий, заставили его встать на колени. Наконец Валуна уложили животом на пол. Майор закурил сигарету и сильно затянулся, водрузив ногу в сапоге прямо на шею слуги.

Яшме было неведомо, от кого исходил последовавший пронзительный крик: от нее самой или от других женщин. Хаяси встретил вопль смехом и со всей дурью бешеного быка еще больнее ввинтил каблук в шею несчастного слуги. Валун, лишенный способности кричать, мог только пыхтеть, как задыхающийся пес. Некоторые из учениц помладше уже неприкрыто рыдали. Девушки постарше замерли в ужасе, кусая губы. Яшма почувствовала, что колени готовы просесть под нею. Границы окружающего мира помутнели.

Хаяси пробурчал что-то по-японски. Единственное, что Яшме удалось разобрать в его словах, – «чосонская мразь». Майор выдохнул белое облачко сигаретного дыма и еще сильнее вжал шею Валуна в землю. На спине немого слуги выступил обильный пот. Его лицо приняло синюшный оттенок.

– Остановитесь, пожалуйста! – Госпожа Серебро взбежала на террасу и склонилась над Валуном. – Не убивайте этого человека. Он не хотел вам вреда. – Слезы теперь роняла и она, хотя обычно никогда не позволяла себе плакать при посторонних. – Он самый обычный недотепа, к тому же немой. Пожалуйста, сжальтесь над ним.

Майору до всего этого дела не было. Корейский язык был чужд его ушам. Ногу с шеи Валуна он все-таки убрал, но сразу же пнул его в голову со всей силы. Послышался громкий хруст. Словно арбуз раскололся. Наконец офицеры отпустили жертву. Валун уже был не в состоянии сопротивляться. Обессиленный слуга так и остался лежать на полу, не подавая признаков жизни.

Утомленный же затянувшимся ожиданием Хаяси схватил Луну за руку и кинул ее оземь. Девушка вопила, пинала его. Майор наградил ее таким сильным ударом по голове, что ее длинные волосы, сплетенные в косы перед сном, разлетелись во все стороны, закрыв ей лицо. Еще несколько ударов, и она более уже не противилась, оставшись лежать безмолвным телом под ним. Яшма закрыла глаза. Но уберечь уши от звуков его ритмичного кряхтения она не могла.

Когда действу подошел конец, Хаяси, натянув штаны, отправился прочь, будто бы ничего и не произошло. Подчиненные удалились вместе с ним. Госпожа Серебро кинулась к брошенному телу Луны. Несколько девочек побежали искать тряпки, чтобы было чем скрепить голову Валуна. Доносившийся со всех сторон плач то приближался, то отдалялся в ушах Яшмы. Она вдруг осознала, что все это время не выпускала из рук корзинку с арбузом. Яшма осторожно поставила ее на землю. Содержимое корзинки уже никому не принесло бы радость. Никто из них долгое время даже думать о еде не смог бы. Невероятным казалось и то, что когда-нибудь они смогут вновь играть и декламировать стихотворения в этом дворике. Все по краям поля зрения вдруг будто бы распоролось, как старая ткань, и ослабевшие коленки наконец-то сдались. Никем не замеченная Яшма повалилась на землю. Под ее левой рукой растекалась лужа бурой крови.

Глава 3

Средство от горечи

1918 год

С месяц после той ночи Яшме пришлось обматывать левую руку тканью. Когда с повязками было покончено, ее рука вроде бы особо не поменялась. Если не считать длинной бурой черты, рассекавшей теперь ее левую ладонь, но и та постепенно поблекла. Однако перемена, произошедшая с Луной, была не столь быстротечной. Девушка больше никому не докучала, а упоминание ее имени вызывало в окружающих не прежний трепет, а жалость. Луна ни под каким предлогом не покидала свою комнату. Госпожа Серебро лично относила туда подносы, уставленные любимыми лакомствами Луны, в том числе кусочками спелой дыни. И каждый раз посуда возвращалась на кухню несколькими часами позже почти что нетронутой. Яшма часто стояла караулом у комнаты и вызывалась присмотреть за Луной, но госпожа Серебро отвергала любые предложения о помощи. Она одна неусыпно следила за дочерью.

Все это время никто не сомневался, что с Луной все образуется, а вот Валун наверняка умрет. Луна была молода, и, несмотря на остроту доставленных ей страданий, убить те ее никак не могли. Валун же из-за проломленной головы впал в ступор. Глубокоуважаемый знахарь предположил, что слуга в его-то возрасте уже и не пробудится после такого, а если сознание к нему и вернется, то он будет еще более бесполезным существом, чем прежде, лишившись ко всему прочему и способности ходить и справлять нужду без чужой помощи. После этих слов госпожа Серебро, заткнув пасть лекаря приличной пригоршней монет, распорядилась, чтобы тот больше никогда не переступал порога ее дома. Госпожа Серебро взяла и уход за Валуном полностью на себя, регулярно меняя ему одежду и протирая его влажными полотенцами.

Как-то госпожа Серебро, придя в очередной раз навестить Валуна, обнаружила того в сознании и в ожидании ее. Не прошло и недели, как слуга смог сесть без чужой поддержки. Еще неделя – и он сам отправился к отхожему месту. Правда, потом его обнаружили распластанным на земле без движения, на полпути обратно. Женщины отнесли его обратно к ложу, на котором он пролежал неподвижно еще не один день.

Слухи о произошедшем той ночью достигли городка. Некоторые винили Валуна за то, что тот не уберег молодую госпожу. Выбор между глухонемым слугой и юной красавицей, чья лучшая пора еще была только впереди, казался совершенно очевидным. Однако Валун, не имея возможности внимать подобным пересудам, в конечном счете сумел вернуть себе большую часть былой силы.

После длительного пребывания в постели Луна зависла на грани между явью и сном. Скоро она совсем перестала отличать мысли от грез. Периодически ей вспоминалась легенда, которую когда-то сказывала мать. Давным-давно далеко в горах жили медведица и тигр, которые больше всего на свете хотели стать людьми. Они вознесли молитву к Небесам, которые преподнесли им по двадцать долек чеснока и по стебельку полыни и распорядились, что чудесное превращение произойдет, если они проведут в пещере сто дней, вкушая только эту пищу. Тигр не утерпел и сбежал из пещеры, но, оставаясь зверем по облику, сблизился с человеком по мудрости и чувствам. Медведица же выдержала испытание и на сто первый день превратилась в прекрасную деву. Но женщина-медведица вскоре загрустила и ощутила, что для полного счастья ей не хватает ребенка. Вновь она вознесла молитву к Небесам, и сын Властелина Неба, сжалившись над ней, спустился на землю и возлег с ней. Родившемуся от их союза сыну было суждено стать первым правителем Кореи [17].

Сколько себя помнила Луна, она слышала десятки историй о женщинах, остро желающих потомства. Однако ни в одном сказании не фигурировали особы, не желавшие материнства, хотя среди куртизанок, служанок, незамужних девушек и вдов, которым и без того нечем было кормить уже имеющиеся голодные рты, таких было предостаточно. Вот и оставалось таким женщинам только возносить молитвы к Небу да питаться горькими травами.

Не так давно забеременела состоявшая у них в услужении четырнадцатилетняя прачка. Девушка умоляла госпожу Серебро о помощи. Денег на то, чтобы сходить к знахарю, у служанки не было. Да и не могла она себе позволить, чтобы ее застукали за покупкой чего-то столь предосудительного. Тогда до скончания века можно было бы забыть о замужестве. У куртизанок, естественно, на такие случаи было припасено одно средство. Луна тайно проследила за тем, как служанка готовила себе горькую похлебку, от которой валили клубы густого пара. Девушка испила чашу до дна, заглатывая содержимое с особой жадностью, заметила тогда про себя Луна. И теперь ей самой предстояло испить из той же чаши.

Приняв решение, Луна одной ночью тихонечко выбралась из постели, чтобы не потревожить госпожу Серебро. На слабых тоненьких ногах, едва способных удерживать ее вес, Луна все же смогла добраться до кухни. Травы по-прежнему лежали в бронзовом котелке, припрятанном в углу. Луна нагрела воду в глиняном горшке, добавила травы и дождалась, пока плотный отвар не приобрел буровато-коричневый оттенок. В снадобье древесные ноты сочетались с привкусом желчи.

Луна вернулась в спальню, улеглась на циновку и подождала, пока подействует зелье. Месячные она пропустила всего один раз, но уже чувствовала, что в ее чреве возникло что-то угловато-острое, чего прежде там точно не было. Ее даже не удивило, что зародыш ощущался в животе мерзким гвоздем. Можно ли было ожидать чего-то другого от семени, исходившего от такого мужчины, как майор? Воздух вокруг нее стал невыносимо горячим. А снадобье, вместо того чтобы выкорчевывать засевший в ней стержень, лишь заставляло его разрастаться, разрывая ее изнутри. Давно пробудившаяся мать уже сидела рядом, держа ее за руку и проверяя ей температуру. Луне так хотелось, чтобы дыру меж ее ног захлестнул поток крови. Но гвоздь крепко сидел в ней. Если бы она могла говорить в тот момент, то она бы взмолилась, чтобы кто-нибудь – без разницы кто – выскоблил из нее плод. Но она не могла выдавить из себя ни одного слова. Она провалилась в страшный кошмар.

Когда Луна пробудилась, вокруг нее уже вновь сгустились сумерки. Она пролежала в горячке весь день. Госпожа Серебро все так же сидела рядом. Мгла под очами явственно свидетельствовала, что она ни на секунду не сомкнула глаза.

– Ты слишком молода и наверняка не помнишь этого. Я тоже не хотела Лилию. Снадобье мне не помогло, – проговорила госпожа Серебро. – Всю беременность я была страшно зла на ребенка. И даже после того, как она родилась, я с трудом выносила ее присутствие. Но однажды, когда ей не было и двух месяцев, она вдруг взглянула мне прямо в глаза и улыбнулась. Улыбнулась, несмотря на то, что еще в утробе – я была в этом уверена – она ощутила, насколько я ее ненавижу. – Она замолчала, заметив, что Луна слишком тиха и напряжена для спящего человека.

– И тогда я крепко обняла это маленькое тельце, которое все еще было красным после пребывания во мне, и зарыдала так, будто хотела затопить весь мир слезами. Плакала и твердила, словно умалишенная: «Умоляю, прости меня». Я попыталась от нее избавиться, но ее душа отказывалась покинуть меня. Нас будто бы связали невидимой нитью. Судьба[18] – хитрая штука. Коли не суждено, то нет смысла цепляться за людей. Они тебя бросят, как бы ты ни старалась их удержать. Некоторые люди, которых любишь всем сердцем, могут в мгновение ока стать чуждыми тебе, если на то воля судьбы. А иногда, вопреки всему, люди будут привязаны к тебе навечно. Лилия и я… Линия судьбы, которая связывает нас, гораздо глубже и древнее, чем сама жизнь. Я на все готова ради Лилии. Так же как и для тебя. Вы обе мои дочери. А потому поверь мне, что сейчас ты не можешь понять свои ощущения. Понимание придет к тебе значительно позднее.

Наперекор палящему солнцу и загустевшему от жары воздуху госпожа Серебро съездила на другой конец городка и отправила телеграмму в Сеул. Причины ее неотложного выезда стали очевидны, когда к их воротам подъехала гостья: куртизанка, не менее прекрасная, чем госпожа Серебро, но одетая в менее замысловатый и гораздо более дорогой наряд. Чернильно-черные волосы были уложены по западной моде: локоны обрамляли лоб и завитками спускались по затылку. Вместо шлепанцев из шелка и кожи с цветочной нашивкой она носила туфельки на каблуках с ремешками. На ней были изысканные шелковые чулки, которые обычно носили только белокожие женщины. Двоюродную сестру Серебра – а именно ею оказалась незнакомка – звали Едан, но друзья и поклонники предпочитали называть ее Дани. Ей предстояло забрать с собой в Сеул Луну, якобы для того, чтобы та могла начать жизнь с чистого листа. Истинная причина отъезда, впрочем, была всем очевидна: Хаяси не должен был прознать о положении девушки.

В Сеул должна была отправиться и Лилия, но она отказывалась от поездки, если ее ближайшей подруге не будет дозволено отправиться вместе с ней. Госпожа Серебро уже оплатила проживание обеих дочерей, чтобы тем не пришлось, как было заведено, отрабатывать пребывание в доме старшей куртизанки. Однако Яшма и без того уже дорого обошлась ей, соответственно, перевод ее в Сеул представлялся проблемой не менее деликатного свойства. Дани все же согласилась взглянуть на девочку, которую вызвали на беседу сразу после ужина.

– Сколько тебе лет? – поинтересовалась Дани. Прекрасные и проницательные глаза осмотрели девочку сверху вниз, от макушки головы до подола юбки.

– Мне десять лет, госпожа, – мягко ответила Яшма, устремляя взгляд на алые губы Дани, которые совсем недавно покрыл свежий слой помады. Губы красили, конечно же, и госпожа Серебро, и другие куртизанки, но Дани была первой женщиной на памяти Яшмы, у которой макияж был не просто украшением носительницы, а сам по себе отдельным эффектом. Яркий цвет губ заставлял представлять, как Дани награждает собеседника ласками или – если она того хотела – звонкой пощечиной. Дани достала сигарету из эмалированного портсигара. Возложив сигарету в разомкнутые уста, дама одним плавным движением зажгла ее. Манеры и дикция Дани были безупречными, но вокруг нее витала, подобно парфюму, несколько вызывающая аура. Дани не подпадала ни под какую категорию людей. Она отличалась от любого другого человека. И это было ее самым привлекательным качеством.

– Дай-ка посмотрю на твои глаза, – сказала Дани, вынимая сигарету изо рта. Облачко белого дыма мягко обволокло ее губы, прежде чем раствориться в воздухе. Яшма подняла глаза и посмотрела в зрачки Дани, почти черные, если не считать золотисто-коричневые искорки.

– Она очень миленькая. К тому же весьма смышленая, – отметила госпожа Серебро. – Какое-то время не сможет работать в полную силу, но определенно пригодится вам.

Дани повернулась к родственнице. Даже в том, как она слегка наклонила голову вбок и отвела локоток назад, таилось томное изящество, подумала Яшма.

– Она выглядит прилежной ученицей, как ты утверждаешь. Глазки у нее недурные. Если уже совсем начистоту, вид у нее получше, чем у твоего цветочка, – заметила Дани безо всякого стеснения, будто бы Яшма не стояла перед ней.

– Да, Лилия не особенно похожа на меня, – проговорила госпожа Серебро, явно задетая за живое.

– Безусловно. А бедная Луна – как раз твоя вылитая копия. Эта девчушка не такая сногсшибательная красотка, как Луна, но, признаю, черты лица у нее приятные. Глаза, в которых угадывается ум, полные губки… И все же я, наверное, не возьму ее. Она какая-то слишком уж хрупкая на вид. Слабенькая. И я имею в виду не только в физическом плане. Все гораздо хуже: она совсем безликая. А ты же знаешь, насколько мне противны пресные пейзанки. – Дани сокрушенно покачала головой.

– Яшма вовсе даже не безликая! – воскликнула госпожа Серебро, бросая настойчивый взгляд на девочку, дабы подвигнуть ту проявить себя с наилучшей стороны. Негласный приказ не возымел желанного действия. Факт созерцания ее фигурки сразу двумя властными женщинами полностью сковал Яшму. В этот момент она была едва ли более одушевленной, чем каменный жернов.

– Сейчас тяжелые времена, сестрица. В деревнях совсем нет зерна. Каждую неделю я нахожу у себя на крыльце минимум пять девочек. Родители умоляют приютить их чад в обмен на в лучшем случае скромный мешочек риса. И некоторые из них, даже в грязных лохмотьях, выглядят гораздо более симпатичными, чем эта твоя Яшма. И я все равно всех отправляю восвояси. – Дани откинулась назад, скрещивая руки на груди, словно желая подвести черту под разговором.

– Яшма у нас самая лучшая в классе поэзии. Когда она зачитывает строфы классиков, кажется, будто поют иволги. И ты не видела, как она играет на дворе с подружками. Очаровательный ребенок, – попробовала продолжить наступление госпожа Серебро.

– Прости меня за эти слова, но мелкие проявления очарования как-то не особенно обнадеживают меня и не доказывают, что в ней есть хоть какое-то своеобразие. Охотно верю, что твое дитятко – просто зайчик за играми. Но одной бойкости мало. Вот у твоей младшей дочери куража на нескольких человек хватит! И пусть ей с внешностью не повезло, в этом-то она явно пошла в тебя… – Дани засмеялась. Лицо госпожи Серебро оставалось мрачным.

– Мне кажется, ты чрезмерно строга, Дани. В конце концов, Яшме всего десять лет. А подрастающие дети меняются десятки раз за год, – заявила госпожа Серебро. – Все, что я могу сказать: она достойна внимания. Я повидала достаточно людей на своем веку и знаю, о чем говорю.

Дани вновь склонила красивую головку набок, издав едва слышный звук, который, как решила для себя Яшма, напоминал вроде бы «кхм». Девочка попыталась было проявить ту изюминку, которую искала в ней Дани, – возможно, видимость непринужденного ликования, которая была свойственна Лилии. Однако даже в отсутствие особой горделивости Яшма не могла выдавить из себя улыбку, когда ее так беззастенчиво препарировали. Слезинка грозила вырваться из правого глаза, и девочка усилием воли вернула ту на место.

– Ну что же, милая сестра… – произнесла Дани со вздохом. – Буду откровенна: я не уверена, что эта девочка будет способна зарабатывать себе на жизнь в качестве куртизанки. Ей не хватает чувственности. И, если уж честно, а что от нас еще требуется мужчинам? С другой стороны, она слишком изысканная, чтобы снискать успех в качестве первоклассной прачки. Она застряла где-то между двумя крайностями. Разве ты сама этого не видишь? Но ты мне кузина, да к тому же давняя подруга. И чтобы сделать тебе приятно, я, так и быть, возьму ее в ученицы, – заключила она, отворачиваясь от Яшмы и отсылая ту королевским взмахом руки.

Пятясь, Яшма покинула комнату и побежала рассказывать Лилии о том, что произошло. Ей было абсолютно непонятно, почему Дани отнеслась к ней без особой симпатии и в то же время позитивно оценила Лилию, а госпожа Серебро – наоборот. Было удивительно слышать рассуждения о том, что у подруги есть особый шарм, до которого ей, несмотря на более приятную внешность и познания в литературе, было далеко. Однако Яшму не сломила эта мысль. Как раз наоборот, она чувствовала облегчение по поводу того, что их с подружкой признали идеально дополняющими друг друга противоположностями: Яшма – наблюдательная, умная и трудолюбивая; Лилия – темпераментная, привлекательная и уверенная в себе. Подругам никогда не пришлось бы конкурировать за сердца одних и тех же мужчин или за одни и те же земные радости, как бывает с приятельницами, которые слишком похожи. Яшме подумалось, что каждой из них даровано по половинке единой судьбы, по одному крылышку, чтобы бок о бок дрейфовать по этому миру. Вдали друг от дружки им не суждено было прожить полноценную жизнь.

Зайдя в поезд, Дани выбрала для девочек места в конце вагона, друг напротив друга. Они тихо сидели, молча провожая взглядом поля за окном, пока те не утратили ясные очертания. Стайка воробьев какое-то время пыталась нагнать поезд, но, утомившись, наконец отстала.

– Несемся быстрее пташек! – полушепотом заявила Лилия. Дани наградила ее снисходительной улыбкой. Для всех уже было предельно очевидно, что в Лилии Дани подкупало неизменное присутствие духа, а в Луне – внешность и ореол трагичности. Яшма ощущала даже не столько обиду, сколько смущение перед фактом, что она находилась в самом конце списка людей, которым Дани была готова уделить хоть малую толику заботы.

– Вы же в первый раз едете на поезде? Это еще что, вот доберемся до Сеула, и вы еще увидите такие вещи, которые вам даже в самых смелых снах не привидятся, – заметила Дани. – О, посмотрите, какой вид за окном!

Девочки припали лицами к стеклу. Отливающий перламутром диск солнца уже преодолел половину влажно-матовой поверхности летнего неба.

– Эта железная дорога связывает не только Пхеньян и Сеул. Она простирается с самого южного конца нашего полуострова до уезда Ыйджу на границе. Оттуда уже можно поехать на Запад, в Пекин и Шанхай, или на Север, в Маньчжурию, Сибирь и даже Европу! Только представьте, как далеко можно уехать и сколько всего можно повидать!

– А к чему куда-то ездить? Там же сплошное варварство вокруг, – провозгласила Лилия. В ее тоне неожиданно проявились нотки матери. Но Яшма все же отметила, как на единое мгновение озарилось лицо Луны при упоминании того, что скрывалось в заморских краях. А сидевшая рядом Дани с полной сосредоточенностью всматривалась в горизонт, словно одного взгляда ее самоуверенных глаз было достаточно, чтобы она мигом перенеслась через окно на край земли.

Что касается самой Яшмы, то она не была уверена, что ей хотелось ехать куда-либо. Прежде у нее не выпадала возможность задаваться такими вопросами, а при возникновении любых неопределенностей она чувствовала опустошенность. Еще хуже для девочки было то, что присущее ей любопытство нельзя было назвать искренним. Книги, которые ей особо нравились, не учили чему-то новому, а рассказывали о уже давно известных вещах, просто особо утонченным образом. Воображение Яшмы вертелось по знакомому кругу изведанного и близкого. Ее мысли были скорее подобны струям фонтана, чем потоку реки. В особенности когда дело доходило до осмысления своей собственной жизни. Могла ли она стать чем-то сверх ожиданий окружающих? Яшма была уверена, что воображение Дани представляло собой океан возможностей, даже когда та была ребенком, и допускала, что ей не суждено стать даже наполовину столь же блистательной или что – мысль еще более ужасная – Дани тоже так считала.

На закате дня поезд, напоминая возвращающегося в родное стойло утомленного коня, медленно вполз в железнодорожный вокзал в Сеуле. Как только девочки ступили на платформу, их окутал плотный, физически осязаемый столичный воздух. Их встретила неизвестность, играющая всеми оттенками оранжевого и фиолетового. Яшму более всего поразило, сколь чужеродными смотрелись люди, толкавшиеся вокруг нее. Да, чужаками для нее были и люди, населявшие Пхеньян, однако в их толпе она могла распознать что-то родное, ей были знакомы их внешность, издаваемые ими звуки, выражения их лиц. Среди них она чувствовала бы себя в безопасности. Ощущения от сборища незнакомцев, теснившихся в Сеуле, были совершенно иными. В них чувствовались большее самообладание, целеустремленность и безразличие, которые она уже ощутила на себе благодаря знакомству с Дани. Сеульцы раздраженно обходили замешкавшихся девочек. Потоки людей заполняли огромную привокзальную площадь. Выстроившиеся беспорядочными рядами уличные торговцы и рикши всеми силами пытались привлечь к себе внимание прохожих. За площадью высилась отдельным столпом гигантская каменная арка, украшенная навершием с сине-черной черепицей. По сторонам монумент обступили, словно орава проголодавшихся щенков, магазинчики и прочие причудливые строения.

– Это Великие южные ворота [19], – пояснила Дани, когда они забрались в повозку рикши. – Их встроили лет эдак пятьсот лет назад в стену замка. Стена здесь еще была, когда я только приехала в Сеул. Это было грандиозное зрелище, скажу я вам. Стены уже давно снесли японцы. Аляповатые электрические столбы – еще одно нововведение.

Рикша побежал вперед, и хаотичная энергия вокзала осталась позади них.

– А мы проедем прямо через ворота? – спросила Яшма. Это была первая фраза, которую она позволила себе произнести после отъезда из родных мест.

– Ну конечно же, – сказала Дани. – Ворота не перестают быть воротами оттого, что стены рядом давно нет. Нельзя по прибытии в Сеул не проехать через них. Это подтверждение тому, что ты в Сеуле. Вообще, проходить через ворота – лучшая возможность поднять себе настроение. Отличное средство от горечи, – радостно проговорила она. Способность обнаруживать среди обыденности странным образом воодушевляющие моменты была еще одним из самобытных талантов Дани. – Держитесь! Сейчас поймете, что я имею в виду!

И Яшму в самом деле охватила необъяснимая радость, когда повозка проскочила под воротами и устремилась по другую сторону города.

Глава 4

Сирота

1918 год

Ранее тем же днем, когда девочки прибыли в город, через Великие южные ворота прошел и один мальчишка. Предшествующей ночью он расстался с группкой скитающихся торговцев, которые согласились дать ему возможность попутешествовать с ними в обмен за ношение тюков и выполнение мелких поручений. За работу мальчика наградили двумя монетками – вполне достаточно, чтобы отоспаться в общей комнате при постоялом дворе и купить миску бульона. Но мальчик отправился не на постоялый двор, а к тянувшейся параллельно дороге по внешней стороне ворот канаве, решив, что поест только тогда, когда у него совсем не останется сил. Подыскав себе подходящий желобок, мальчик улегся в него, свернувшись калачиком. Мягкие стебельки лисохвоста, будто бы давно поджидавшие прибытия гостя, склонились над пареньком, накрыв его невесомым покрывалом. Мальчик скосил глаза и устремил взгляд в сторону черного небосвода, усеянного блестящими звездами.

Отец мальчика был не особенно щедр на слова, но незадолго до смерти он поделился с сыном мыслью: посмотри в небо, и оно сделает тебя бесстрашным перед любыми преградами. При жизни отец был первоклассным охотником, однако к концу пребывания на земле он не мог даже покинуть своей комнаты. Беспомощно возлежа на койке, отец наказал сыну: что бы ни случилось, позаботься о сестрах. Единственное, что выдавало жизнь в теле, от которого осталась лишь слабая тень, был пучок седых волос. «Ты теперь главный в семье. Если тебе будет недоставать храбрости – просто посмотри в небо».

Мальчик пробудился, когда звезды уже ушли на покой. Его разбудил запах лучей солнца, прогревающих землю. Продрав глаза, паренек вылез из лежбища и отправился на первую прогулку по городу, пропитанному почти осязаемым рыжим светом. В летние месяцы проблески зари задерживались в Сеуле ненадолго. Быстротечное сияние было легко упустить, столь эфемерным оно было. Вскоре из-за горизонта выкатилось раскаленное солнце, в считаные секунды осушившее утреннюю росу. Город разом поднялся, будто бы повинуясь негласной команде светила. Через Великие южные ворота уже шел караван тележек, путешественников и разнорабочих. Мальчик с опаской влился в очередь, выстроившуюся на входе в город. Присутствие ребенка не вызвало ни вопросов, ни недоуменных взглядов. Мальчик благополучно прошел под прохладной аркой. По ту сторону ворот его встретила просторная дорога с величественными зданиями в западном стиле, по которой с жужжанием проносились трамваи. И, вопреки охватившей его от голода слабости, паренек не смог сдержать улыбку. Он потянулся в карман, приветственно сдавив мешочек на веревочке, в котором хранились две монетки, серебряное кольцо и портсигар.

По обе стороны проспекта выстроились особняки, которые ему показались домами местных христиан. В действительности за фасадами зданий скрывались правительственные учреждения, консульства и торговые компании. По улицам расхаживали корейцы в белых одеждах вперемешку с японцами в черных одеяниях. Кое-где возвышались верхом на лошадях одетые по форме офицеры. Окружающие обступали их с тем чувством сдержанной застенчивости, с которым косяки рыб огибают вышедших на охоту акул. Мальчик мельком заметил парочку белых мужчин, чьи мощные ножищи высовывались далеко из повозки, которую тащил пожилой рикша заметно более скромного телосложения. Грубоватую кожу лица старика обильно смачивали ручьи пота, просачивающиеся из-под головной повязки. Капли влаги мелким дождиком окропляли желтоватую грунтовую дорогу и его собственные ноги. Фигура рикши, пронесшегося мимо и быстро исчезнувшего в толпе, напомнила мальчику отца.

Солнце уже пекло вовсю. В горле мальчика все пересохло, и оно грозило в любой момент схлопнуться насовсем. Паренек попробовал пару раз сглотнуть, но сглатывать ему было нечем. Прежде всего нужно было добыть себе воды. Во всех деревушках под кроной тенистого дерева обязательно находился колодец, из которого женщины набирали воду на целый день. Чтобы отыскать воды, нужно было только окинуть взглядом окрестности и найти самое высокое дерево или просто проследовать за девочками с огромными глиняными горшками на головах. Но в городе деревьев было не видать. Вокруг простирались одни бесконечные улицы, заполненные людьми всевозможного рода. Девочек с горшками воды среди них не наблюдалось. Мальчик заметил проходящую мимо с корзинкой женщину почтенного вида и догнал ее.

– Тетушка, простите меня. А где можно было бы раздобыть водицы?

Сухие слова он отчеканил, будто вкручивал ржавые гвозди в доску. Женщина прошла мимо него, даже не сбавив шаг. Следующие несколько человек, к которым мальчик попытался подступиться, также проскочили вперед, словно даже не услышав его. Ему подумалось, что хотя бы последний из встреченных людей – по виду студент университета – точно остановится и хоть что-то скажет в ответ. Но молодой человек все с тем же отстраненным выражением лица продолжил путь. Мальчик почувствовал, как у него от головы отливает кровь. Он уже с трудом держался на ногах. Паренек пристроился под навесом здания и плюхнулся прямо на землю, даже не пытаясь смягчить приземление. На то у него уже сил совсем не было. Он прикрыл глаза ладонями – жест, подмеченный им у одного из странствующих торговцев, который так делал, когда был особенно утомлен. Мальчику показалось, что в этом жесте нет ничего постыдного или детского, а, скорее, что-то успокаивающее.

– Из деревни приехал?

Мальчик отвел руки от лица. Перед ним стоял парень примерно его возраста.

– Нет, – по наитию соврал мальчик.

– Как тебя звать?

– Нам Чонхо.

– Haм, по тебе видно сразу, что ты самая что ни на есть настоящая деревенщина. Кто, как не парень с деревни, только-только прибывший в город, сообщит незнакомцу полное имя?

– Слышь, гаденыш, сколько тебе лет? – не преминул в ответ спросить Чонхо. – Прям напрашиваешься на трепку.

Самому Чонхо было всего 12 лет, но он уже снискал в родных краях репутацию лучшего бойца среди деревенских забияк. Массивным сложением он похвастаться не мог, его поджарое тело было рассчитано на гибкость и скорость. К тому же Чонхо совсем не страшился боли. В драке его всегда волновало только одно: максимально отмутузить оппонента. Благодаря всему этому ему удавалось одерживать верх над мальчишками крупнее и старше его.

– А ты забавный. Кажись, ты не первый день без еды. Совсем ослабел, даже подняться сам не можешь, – заметил с ухмылкой городской паренек.

В мгновение ока Чонхо вскочил на ноги и занял боевую стойку, держа кулаки перед подбородком и всем видом показывая, что он готов в любой момент ринуться вперед. Городской мальчишка был выше Чонхо, но лишь сантиметров на десять-пятнадцать.

– Шучу-шучу. – Паренек поспешил сменить тон. – Что ж ты сразу заводишься?

– Пошел прочь, пес поганый, – тихо выдавил из себя Чонхо. Кулаки он не опустил. – Оставь меня в покое!

– Ладно-ладно, не пристаю больше. Вот только по тебе видно, что тебе не помешали бы вода, еда или что-нибудь в этом роде, – отметил парнишка. – Я тебе покажу, где достать воды, если последуешь за мной.

– Зуб даю, что ты врешь, – сказал Чонхо.

– Ну даже если я лгу – ты всегда успеешь мне набить морду, – с улыбкой заметил городской мальчик.

– Как тебя-то звать?

– Все зовут меня Вьюном.

– Дурацкое имя, – сурово отрезал Чонхо. И все же мальчики вместе отправились в путь. Вьюн умело лавировал через толпу, постоянно меняя направление движения, ни разу не остановившись и не сбившись с пути. Вьюном его прозвали не зря. Чонхо не удержался от вопроса:

– Далеко еще?

– Еще чуть-чуть. – Все, что ему ответил Вьюн.

Поначалу Чонхо пробовал запоминать все повороты, чтобы можно было потом самому найти дорогу обратно к южным воротам. Но постепенно он бросил эту затею. Не было особой ценности в том, чтобы определять свое положение исходя из одного места. Даже если бы он и смог туда вернуться, он все равно не знал, как найти что-либо другое в городе. По сути, мальчик был совершенно потерян и растерян. Магазины с вывесками, усеянными китайскими закорючками, свист проносящихся мимо рикш, крики торговцев и уличных потешников, набитый народом трамвай, подвешенный за электрические провода, – вся обстановка довлела над ним, истощая все чувства. Чтобы держать себя в равновесии, Чонхо вперил глаза в худенькую спину Вьюна, от центра которой расходилось большое потное пятно в форме наконечника стрелы.

– Пришли. – Вьюн развернулся и ухмыльнулся, указывая вперед. – Как тебе?

Они подошли к краю канала, не имевшего ничего общего с бодрыми ручьями свежей воды, которые можно было отыскать на каждом шагу у подножия гор вокруг деревни, где вырос Чонхо. Заболоченная речушка текла мелкой струей примерно метрах в пяти ниже уровня улицы. Ее гравийные берега сдавливала насыпь из булыжников и цемента. Вьюн показывал ему на расположенный неподалеку каменный мост, который со скрипом пытался удерживать вес высыпавшей на него кучки тележек и пешеходов.

– Ну и куда ты привел меня, дурень? – буркнул Чонхо, даже не пытаясь скрыть раздражение. – Ты сказал, что здесь будет вода.

– Вода под мостом, – ответил Вьюн как ни в чем не бывало.

– Эта грязная жижа-то? Ты меня за собаку принял?

– Не к чему постоянно распаляться. И без тебя жарко до чертиков. Я этот мост домом называю, – отметил Вьюн. Не дожидаясь дальнейших колкостей в свой адрес, он заметил: – Либо ты со мной, либо возвращайся туда, откуда пришел, мужичок. – С тем он нагнулся, положил ладони на край насыпи и, легко перебросив ноги через край, спрыгнул. Чонхо поспешил к уступу и глянул вниз. Вьюн уже успел выпрямиться, стряхивая пыль с рук.

– Мать его за ногу, – шепнул себе под нос Чонхо, но все же последовал примеру проводника.

– Чего так долго? Не такой уж ты у нас и смелый, оказывается, – насмешливо бросил Вьюн. – Еще немного.

Вопреки надеждам, никакой прохлады от потока воды не исходило. По мере приближения к мосту Чонхо заметил, что под сводами лежит полукругом груда мусора, которая оказалась рядком самодельных палаток. На больших камнях вблизи сидела, развлекая себя разговорами, группка мальчишек примерно их возраста. Они поднялись при виде Вьюна. Ребятишки были покрыты плотным слоем грязи, от одного вида которой начинала чесаться кожа.

Чонхо постарался скрыть тревогу, нарастающую в нем, пока они продвигались все ближе к палаткам. Худшее, что он мог бы сделать в этот момент, – кинуться наутек. По насыпи он взобраться не успел бы. Вся шайка с готовностью навалилась бы на него. А вот если бы он изобразил, что ему все нипочем, то, возможно, все обошлось бы.

– Кто это, Вьюн? – спросил один из мальчиков, самый высокий среди оравы. Он был единственным с особым знаком отличия: серым пушком над верхней губой.

– Новенький, только что прибыл с села, – ответил Вьюн. – Воды ему принесите. Он умирает от жажды.

После быстротечной перебранки на тему того, кто отправится за водой, один из пареньков все же сходил в палатку и вернулся с миской, которую вручил Чонхо.

– Пей, деревенщина, – сказа Вьюн. – Это вода из колодца.

Ободренный Чонхо быстро поднес миску ко рту и начал жадно заглатывать воду, ощущая на себе всеобщие пристальные взгляды.

– Полегчало? – поинтересовался Вьюн с очередной ухмылкой, когда Чонхо отвел миску от себя. Тот лишь кивнул.

– Как тебя звать? – спросил долговязый парень с намеками на усики.

– Нам Чонхо. А тебя? – поинтересовался Чонхо, сразу фамильярно переходя на «ты», будто бы они были одного возраста.

– Манеры никто не отменял. Мы тебя угостили нашей водой… Меня зовут Ёнгу. Но ты будешь звать меня «Старший братец».

Чонхо ничего не ответил на это, и Ёнгу продолжил расспросы:

– Из какой ты провинции? Что привело тебя в Сеул?

– Я из Пхёнандо[20]. А в Сеуле я потому же, почему и все, – ответил Чонхо. – В провинции не осталось ничего съедобного.

– Семья-то у тебя есть?

Чонхо на мгновение задумался. После кончины отца к ним пришел вдовец с предложением взять в жены миленькую старшую сестру Чонхо. Вдовец даже был согласен взять к себе в дом их младшую сестру. Но только не самого Чонхо. Кормить пятилетнюю свояченицу – одно дело, а мальчишку, который вот-вот станет мужчиной, – совсем другое. А поскольку старшая сестра предпочла бы отказаться от предложения и помирать с голоду, чем бросить брата, Чонхо только и оставалось, что тихонечко сбежать посреди ночи.

Посему Чонхо ответил просто:

– Все уже на том свете.

– Тогда тебе сегодня изрядно свезло, – заявил Ёнгу. – Вступай в нашу шайку, и тебе больше не надо будет бояться смерти от голода. Да, у нас самих еды не то чтобы очень много, но мы всем делимся друг с другом.

– Мы все тут сироты, как и ты, – услужливо вставил Вьюн.

– Откуда вы берете еду? – осведомился Чонхо.

– Попрошайничаем, воруем… Только не волнуйся, обкрадываем мы только плохишей. Быстро всему научишься, – пояснил Ёнгу. – Но прежде ты должен поклясться нам на верность и отдать нам все деньги, которые у тебя есть.

– Нет у меня никаких… – возразил было Чонхо, инстинктивно хватаясь за свой кошелек на веревочке… И с ужасом понял, что того уже давно нет на месте.

– Он у меня, мужичок, – огласил Вьюн, показывая мешочек. – Знаешь, а ведь я мог просто скрыться в толпе и оставить тебя ни с чем. Но я тебя привел сюда, где мы живем. Так что не устраивай нам тут гребаный цирк, дурачок.

Вьюн кинул мешочек Ёнгу. Тот поймал его одной рукой. Чонхо оставалось стоять, трясясь от гнева, пока парень разворачивал мешочек и доставал его содержимое. Ёнгу сразу прикарманил монеты. А вот серебряное кольцо и портсигар он долго вертел в руках.

– Деньги забирайте. Но не эти две вещицы, – проговорил Чонхо. Сердце бешено билось. – Возвращай их взад.

– Ты за какого психа меня принимаешь? К чему мне расставаться с ними? – фыркнул Ёнгу. – Такие вещи бывают только у богатеев. Ты украл их, разве нет?

– Отец оставил мне их перед смертью, – сказал Чонхо. По правде говоря, кольцо и портсигар он нашел под подушкой отца, когда тот уже покинул этот мир. Но, с его точки зрения, это было почти что отцовский подарок. Чонхо был его единственным сыном и наследником. Это были его вещи, и не потому что за них можно было выручить хоть сколько-то денег, а потому что это были практически семейные реликвии.

– Ты реально ничего не понял, – заметил с ухмылкой Ёнгу. – Либо ты еще не голодал по-настоящему, либо ты действительно совсем тупой. Эти вещи тебя не спасут от смерти, когда ты будешь лежать, обессиленный, где-нибудь в канаве. А вот если мы их продадим, то сможем наесться до отвала. – Вопреки бахвальству, звучавшему в его речи, последние слова Ёнгу произнес с едва заметной, но искренней тоской.

– Да без разницы мне. Подыхайте с голоду. Не хочу быть с вами заодно, – выпалил Чонхо. – Отдавай мое добро!

Ёнгу от души засмеялся. К нему присоединились и другие мальчишки.

– Можешь валить отсюда, тебя никто не задерживает. Ничего я тебе не отдам. То, что ты вообще кидаешься тут требованиями, выдает в тебе законченного простака. Вот твой первый урок жизни в Сеуле, – сказал Ёнгу.

Чонхо выставил руки перед подбородком, готовый к драке. Пареньки прекратили хохотать. Улыбка пропала с губ даже Ёнгу. Он убрал вещицы в мешочек и кинул его на хранение Вьюну.

Остальные мальчики, будто по команде, сделали пару шагов назад, образуя широкий круг, в котором остались Ёнгу и Чонхо. В воздухе сквозил задор изголодавшихся и изъеденных жизнью половозрелых мальчишек. Но даже в этой волне напряжения был момент, когда оба противника ощутили, как изгаженный канал, заваленный мусором, и неприятная сырость полутьмы под мостом, а заодно и весь этот бессердечный город, уходят далеко на задний план. Ёнгу мыслями унесся к хижине, где он родился и вырос, всего в паре километров от места, на котором он теперь стоял. Его неожиданно захлестнули обрывистые воспоминания о теплой руке матери и мягкой шерсти собаки. И оттого ему на душе сразу стало уютно. Чонхо же полностью отстранился от всего, окружавшего его, в том числе Ёнгу и даже собственной физической оболочки, подкошенной голодом. В последнюю долю секунды, перед тем как были нанесены первые удары, Чонхо лишь устремил взгляд к небу, которое ожесточенно сияло желтым светом послеполуденного солнца. Небеса не принесли ему ни успокоения, ни отваги, как обещал отец. Но у Чонхо пронеслась мысль, что где-то там, вдалеке, пребывают отец и мать. Он пришел в этот мир не один, и сознание этого напомнило ему, почему он должен делать все, что в его силах, чтобы выжить. С этим ощущением он и бросился вперед, направляя кулак прямо в голову Ёнгу.

Ёнгу ловко увернулся от атаки и ответил собственным приемом, от которого малец уклонился. Следующие несколько минут они примерялись друг к другу, замахиваясь и предупреждая удары. При этом они сохраняли безопасную дистанцию. Вдруг Чонхо ринулся вперед, прицеливаясь кулаком в живот Ёнгу. Чонхо слегка наклонился, и теперь его голова была как раз на идеальном уровне, чтобы Ёнгу мог по ней хорошенько треснуть. Но как раз когда переросток самоуверенно выкинул кулак вперед, Чонхо нырнул под рукой и со всей силы влетел башкой прямо в туловище оппонента, как барашек, вознамерившийся повалить дерево. Чонхо прекрасно понимал, что любые преимущества, которыми может похвастаться высокий парень, полностью устраняются, как только тот оказывается на земле. Вне зависимости от роста, почти что всегда побеждает тот, кто умудряется опрокинуть противника наземь. Как только Ёнгу рухнул, больше от удивления, чем от чего-либо другого, Чонхо уселся ему на грудь и принялся ожесточенно колошматить голову парня обоими кулаками. Ёнгу быстро перехватил щуплые запястья Чонхо и закричал, на этот раз уже преисполненный неподдельного гнева:

– Ах ты мразь! Гаденыш!

На этих словах Чонхо резко запрокинул голову назад и со всей дури опустил ее о лоб Ёнгу. Тот заорал от боли, однако Чонхо, даже не моргнув, снова жахнул по черепу Ёнгу, еще сильнее. Наконец, главарь шайки отпустил запястья Чонхо и так и остался лежать на земле, безмолвно истекая кровью. Только тогда Чонхо поднялся, утирая тыльной стороной руки окровавленный лоб.

– Гоните мои вещи, – бросил он Вьюну. Тот кинул мешочек Чонхо.

Чонхо покопался в карманах Ёнгу, пока не нашел свои две монетки, и вернул их в мешочек. Остальные мальчишки молча наблюдали за ним. Чонхо покинул своды моста, намереваясь найти щель в насыпи, через которую можно было бы легко выбраться из канала. Не прошло и минуты, как за его спиной послышался топот ног, а затем – и окрики.

– Эй! Подожди! – Это был голос Вьюна.

– Чего надо? – огрызнулся Чонхо. – Соскучился? Тебе тоже накостылять по шее?

– Не уходи, – сказал Вьюн. – Ты разве не понял, что ты сделал? – Он дал себе отдышаться и наконец выпалил: – Ты одолел нашего главаря. А значит – ты наш главарь.

Чонхо фыркнул:

– А я не хочу быть вам главой. Пускай Ёнгу распоряжается тобой и всеми своими холуями. Мне оно не больно нужно.

– У нас так не заведено! – настойчиво продолжил Вьюн. – Ну, допустим, что ты не хочешь быть с нами. Ладно. Но как ты собираешься один выживать здесь? Мы же не единственная шайка попрошаек в Сеуле. Даже в этом одном районе таких, как мы, много. Есть и настоящие банды преступников постарше. Ты же не думаешь, что они оставят тебя в покое?

– А тебе-то какая разница? – Чонхо сорвался на крик. – Убьют – значит убьют. Оно тебя не касается!

– Горячая ты голова. Я просто пытаюсь помочь, – сказал Вьюн. – Если хочешь пожить подольше, то надо примкнуть к какой-то группе. А если ты в ней еще и главный, то можешь делать все, что вздумается. Можешь приказать остальным мальчикам отдавать тебе долю побольше. Тебе, возможно, даже не придется самому попрошайничать.

– И это я слышу от бывшей правой руки Ёнгу? – В вопросе Чонхо сквозила презрительная издевка.

– Никому я не правая рука, – заметил со смешком Вьюн. – Я лишь пытаюсь выжить. И если ты не упертый осел, то ты поступишь так же, как и я.

Взгляды мальчиков пересеклись. Вьюн улыбался, и когда он вел его в их притон, и когда отбирал у него последние деньги. Это был один из той породы мальчишек с маленькими глазками, как у головастика, чьи легкомысленные дешевые улыбки всем и вся не вызывали ничего, кроме непонимания и омерзения. Придя к этому выводу, Чонхо пришлось сильно сдерживать себя, чтобы не поддаться невыносимому желанию наградить Вьюна фингалом. Но невозможно было оспаривать и то, что уличный мальчишка напрямую не солгал ему и не намеревался навредить ему. А потому в его словах о необходимости держаться вместе была доля истины.

В следующее мгновение Вьюн вытянул перед собой руку. Не понимая зачем, Чонхо принял рукопожатие и поразил сам себя, пожав протянутую руку несколько раз. Мальчики, словно смутившись, поспешили развести руки.

– Пошли обратно, – сказал Вьюн. – Скоро наши ребята вернутся. В наших рядах есть акробаты, карманники, настоящие попрошайки. Остается надеяться, что за сегодня заработали достаточно хоть на какое-то подобие ужина.

– А что вы обычно едите? – Чонхо не удержался от вопроса, в котором слышалось любопытство вперемешку с предвкушением.

– Если все путем – тушеное мясо или картошку. Несвежую рыбу, все в таком роде.

– От мяса я бы сейчас не отказался. Больше суток вообще ничего не ел, – проговорил Чонхо, и с каждым словом ему становилось еще более стыдно, что он столь откровенно обнажает свою подноготную.

– Я тоже. Но человеку необязательно есть каждый день. Так мне всегда говорила мама, – заметил Вьюн с очередной невымученной улыбкой, которая показалась Чонхо уже не столь отвратительной.

Глава 5

Друг из Шанхая

1918 год

Любой человек верит в свою уникальность и особое предназначение. Без этого сознания жизнь была бы невыносимой. Однако в случае Ким Сонсу эта вера была не просто основанием всех дальнейших построений, но квинтэссенцией всего его естества. Разумеется, ему самому это было совершенно неведомо, поскольку именно люди такого рода наименее склонны уличать себя в самодовольстве. Будучи современным человеком, получившим отличное воспитание, Сонсу установил для себя персональный кодекс чести и был вполне доволен тем, что следование этому своду правил не вызывало у него особых сложностей. Он выступал за независимость и против гражданской оппозиции во всех формах, полагая, что любые перемены должны исходить сверху вниз, посредством обращения мольбы об освобождении Кореи к Соединенным Штатам Америки. В компании друзей он высказывал надлежаще недоброжелательные комментарии в адрес оккупантов, наслаждаясь в равной мере красноречивостью собственных слов и мягким вкусом любимых японских сигарет. Он предавался любовным романам, которые были обременительны физически, финансово и иногда даже эмоционально, но он был достаточно благороден, чтобы не бравировать своими похождениями перед женой, вынуждая ее попусту терпеть унижение. Иными словами, Ким Сонсу был ничем не хуже любого другого корейца, который был единственным наследником влиятельной семьи землевладельцев с ежегодным доходом в почти две сотни тысяч вон.

Когда Сонсу был еще юнцом, вся провинция величала его отца «богач Ким». Самого Сонсу называли «маленьким господином» не только собственные слуги, но и крестьяне из сопредельных деревень на многие километры вокруг. Сонсу отправили в школу, а затем и в университет в Сеуле, как и всех сыновей обеспеченных землевладельцев. Его обручили и женили в 20 лет на дочери чиновника, которая тогда только-только окончила христианский колледж для девиц. Вместе пара прожила почти три года в пятикомнатном гостевом доме при особняке дяди Сонсу. От основного здания их отделял внутренний дворик. Те дни Сонсу проводил в посиделках с друзьями, все из которых были выходцами из обеспеченных и образованных семей, и попойках с куртизанками в дорогих ресторанах. Ближе к ночи он, напившись до бесчувствия, возвращался к жене, дозволяя ей раздеть и мягко пожурить его. Супруга Сонсу получила образование у американских миссионеров. Дома же ее приучили, что идеальная жена должна в духе терпеливого самопожертвования прощать любые недостатки мужа. Однако дядя Ким Сонсу – правительственный чиновник, который снискал себе титул графа в свете аннексии 1910 года[21], – заключил, что племянник не может и дальше в том же духе разбазаривать семейное состояние и собственные таланты. В связи с этим он и отправил его доучиваться в Японию.

Сонсу оставил жену и один отправился в Токио, где он провел три года за изучением (правда, без особого энтузиазма) французской, немецкой и русской литературы. Если он не сидел за книгой Пушкина или Гёте, то пребывал в кругу других студентов-экспатов, многие из которых были столь же беззаботны, как и он сам. Сонсу, сам того не осознавая, сторонился тех учащихся, которые проявляли какие-либо убеждения или были озабочены теориями о суверенитете и равенстве. Один оказывался слишком нудным, другой – очень склочным, третий – чересчур простодушным и неразборчивым в культуре и искусстве. И все же весьма неожиданным образом Сонсу сблизился с одним студентом из политического кружка. Бывает так, что мы выбираем единственным другом человека из группы людей, к которой в принципе относимся с пренебрежением. Будущий товарищ поразил Сонсу незаурядным умом, достославным происхождением и – что было очень даже кстати для разрешения периодически возникавших между ними разногласий – истинной скромностью. Так завязалась дружба между Ким Сонсу и его давним приятелем Ли Мёнбо.

Сонсу вернулся в Сеул, а вот Мёнбо задержался в Токио еще на год. Оттуда он направился во Владивосток, пересек с востока на запад Маньчжурию и, наконец, обосновался практически на постоянной основе в Шанхае. Сонсу уже лет шесть-семь как утратил связь с другом и так долго не вспоминал о нем даже в самых сокровенных мыслях, что неожиданное получение письма от Мёнбо с просьбой о встрече было для него настоящей встряской. Когда прошло первое удивление, к Сонсу вернулось самообладание, и он постепенно так распалился от перспективы воссоединения с другом, что наконец возрадовался этой возможности. В назначенный день Сонсу проснулся и умылся горячей водой, подготовленной для него старушкой, которая служила при их семье экономкой. Он гладко выбрился и надел накрахмаленную белую сорочку, которую для него отгладила и выложила жена. Идеально отутюженные рукава с треском раскрылись, когда он продевал через них руки. Этот звук ему доставлял неподдельное удовольствие. Когда он был полностью одет, появилась супруга с завтраком: миска белого риса, жареная рыба, суп с ростками сои, кимчхи и приготовленные на пару яйца с подсоленными креветками.

– Хорошо сегодня спал? – поинтересовалась она дружелюбно, ставя перед ним поднос.

Сонсу пробормотал что-то нечленораздельное в ответ. Жена щебетала об их сыночке, который снова умудрился попасть в какие-то неприятности в школе, и об их грудной дочке, которая, по ее мнению, подхватила ветрянку. Всем этим домашним делам Сонсу уделял самую малую толику внимания. Ему часто казалось, что его дети были скорее принадлежностью жены, чем его собственными чадами. Его огорчало, сколь ничтожную долю привязанности он от природы ощущал к ним, и он полагал, что его отношение к ним было продолжением тех чувств, которые он испытывал к их матери – своей жене. Эти трое не всегда безупречно, но вполне уживались друг с другом в духе естественной, теплой и даже пылкой преданности друг другу. Сонсу же ощущал себя посторонним элементом, нечаянно попавшим в самую что ни на есть настоящую семью, которой не хватало только отцовской фигуры. Ему часто казалось, что он заигрался с чьими-то чужими женой и детьми.

– Замечательно, – ответил Сонсу, смутно сознавая, что жена как раз рассказывала ему о сыпи у дочери. – Мне пора.

На улице стояло великолепное октябрьское утро, когда небо становится лазурно-голубым, а в воздухе явственно ощущается свежесть. Прохладно-золотистый свет осени освещал и освящал все вокруг, от крыш домов до прятавшихся за заборами садов и протяженных улиц. Оставшись наедине с самим собой, Сонсу почувствовал, насколько здоровым и полным сил было его тело, облаченное в модный костюм оттенка древесного угля, который был пошит и доставлен ему на дом персональным портным всего неделю назад, как раз для такой погоды. Все отлично сидело и смотрелось на нем: галстук, накрахмаленный воротничок, к которому тот крепился, жилетка с шелковой спинкой, шерстяная шляпа с широкими полями и начищенные до блеска ботинки. Район Чонно выглядел ничуть не менее прекрасно в этот день. Если летом его взору здесь представали сплошь крестьяне и рабочие, в которых очарования не было ни грамма и которые вызывали в нем лишь сильнейшее отвращение, то сейчас, осенью, его взгляд радовали только пылающие всеми красками деревья, тени которых растеклись неясными контурами по проспекту.

В бодром расположении духа Сонсу прибыл в контору и приступил к работе. Секретарь – молодой парень из провинции, полный готовности зарекомендовать себя, но наделенный лоснящейся бурой физиономией и слишком простецкими манерами, чтобы когда-либо выбиться в литераторы, – сразу же почтительно разложил перед начальником стопочку утренних газет. Сонсу пробежался по новостям, начав с важных сюжетов, чтобы ощутить, что он приобщился к последним событиям в державе, но, не дочитав до конца и первую статью, утратил интерес и зашелестел страницами в поисках чего-то более занимательного. В одном из изданий он обнаружил редакторскую заметку о бунте, который разгорелся из-за резко подскочивших цен на рис. В январе предшествующего года рис стоил 15 вон за 80 килограммов и уже целых 38 вон в августе этого года. Автор статьи заверял, что за все пять тысяч лет существования Кореи рис не был столь дорогим, а это обрекало и крестьян и рабочих на массовый голод. В день бунта, произошедшего прямо здесь, в сердце Чонно, по которому только-только совершил такой приятный утренний променад Сонсу, около тысячи мужчин и женщин всех возрастов забросали грязью и камнями полицейских, вооруженных мечами и винтовками. Пришлось призывать на помощь армию, которой удалось разогнать толпу. Сотни людей были задержаны. Автор заметки молил об освобождении мятежников.

Педантично ознакомившись с основным посылом статьи, Сонсу взялся за роман-фельетон, который он прочитал с гораздо большим интересом. Героем произведения был мужчина лет за тридцать, представитель высших сословий, современный человек с отличным образованием, как, впрочем, и сам Сонсу, и автор романа. В новой части романа персонаж как раз влюблялся во вдову своего недавно почившего лучшего друга вопреки всевозможным хитросплетениям чувств и привязанностей. Если газету Сонсу отложил, пренебрежительно бормоча «Какая гадость! Нелепейший вздор!», то чтению романа он втихаря предавался с огромным удовольствием и с нетерпением предвкушал появление следующих глав, даже осмеливаясь мечтать когда-нибудь написать нечто в том же стиле.

Следующие несколько часов он работал над текстами для ежеквартального литературного журнала, главным редактором которого он сам являлся. Состоялась еще быстрая встреча с издателем. Тот поведал ему печальные новости по поводу установленного у них в подвале печатного станка, на котором они штамповали и собственный журнал, и работы других издателей, и даже кое-какие брошюры. Ким Сонсу только успел распрощаться с издателем, как в кабинет постучался секретарь и провел в комнату Ли Мёнбо.

– Сколько лет, сколько зим? – восклицали друзья, долго не разжимая рук. Когда с приветствиями было покончено, Сонсу крикнул секретарю, чтобы тот подал им кофе. Друзья расположились друг напротив друга с сияющими лицами.

– Почему ты не сообщил мне, что прибыл в Сеул? Я-то думал, что ты все еще у себя, в Шанхае, – упрекнул друга Сонсу.

– А я только что приехал. Побуду здесь месяц-другой и поеду обратно, – ответил с улыбкой Мёнбо.

– Выглядишь отлично. Китай тебе явно на пользу! – Сонсу разразился доброжелательным смехом. Но в действительности глаза его еще привыкали к разнице между Мёнбо из воспоминаний и фигурой, оказавшейся перед ним. Постепенно пришло осознание, что Мёнбо постарел быстрее, чем он сам: щеки и подбородок были покрыты темной щетиной, хотя до вечера было еще далеко, а пальто свободно болталось на нем. Сидевший перед ним человек вызвал у Сонсу чувство искреннего сострадания, что, парадоксальным образом, улучшило ему настроение. Он сразу ощутил себя здоровее и сильнее, чем когда-либо прежде.

Секретарь спешно внес кофе на блюдечках. Друзья некоторое время заняли себя распитием напитка.

– Даже не пытайся льстить мне. Это ты у нас пышешь здоровьем и бодростью. Наверно, так всегда бывает, когда берешь в жены хорошую женщину. Кстати, как поживает моя невестка? – спросил Мёнбо. Сонсу улыбнулся дружелюбному слову «невестка». С женой друга Мёнбо вообще никогда не встречался.

– Хорошо, ей никогда не бывает нехорошо, – ответил Сонсу.

– А дети как? Сколько им уже?

– Мальчику пятнадцать, девочке только что исполнился год.

И таким образом они провели полчаса за наверстыванием упущенных за годы разлуки деталей о жизни, семьях, общих друзьях и знакомых, а заодно издательстве Сонсу и стороннем проекте, который у него недавно стартовал.

– Магазин велосипедов! – воскликнул Мёнбо, – Как ты вообще додумался до такого?

– Я всегда любил кататься на велосипеде. Это мое давнее и любимое хобби, – отметил Сонсу. – Но хватит обо мне. С чем ты приехал сюда? Давай лучше все обсудим за обедом. Ты же наверняка голодный? Пойдем в новый ресторан. Его только-только открыли. Называется «Мёнвольгван»[22]. Готовят ничуть не хуже, чем при дворе у императора. Подают по семь-девять блюд. Трапеза получается превосходная.

В первый раз с момента воссоединения на лице Мёнбо промелькнула тень, словно он пытался скрыть недовольство по какому-то поводу. Вслух же он сказал:

– Спасибо, но я не особенно голодный. Да и у тебя здесь так уютно.

– Уверен? Да ладно тебе, я угощаю, – начал уговаривать друга Сонсу. – Позор на мою голову, если ты не дашь угостить тебя обедом после стольких лет.

Мёнбо улыбнулся, маска отчужденности исчезла с его лица.

– Ты все такой же щедрый, каким я тебя помнил, – заметил он. – Даже во время учебы я всегда вставал на твою защиту, когда кто-нибудь пытался заявить, что ты всего лишь избалованный мальчик из богатой семьи. Я всегда знал, что ты гораздо добрее, чем другие могут предположить.

– Ладно тебе, Мёнбо. Я даже не знаю… – проговорил Сонсу, неожиданно ощутив уныние. – Не такой уж я и добряк. Ничего я особенного не сделал, чтобы заслужить такие похвалы.

– А если бы у тебя появился шанс показать свою добрую натуру? – вдруг спросил взволнованно Мёнбо. – Разве ты не пошел бы по верному пути? Не продемонстрировал бы свое великодушие?

– Что ты имеешь в виду? Не понимаю…

– Ты же наверняка все знаешь и без меня. Разве ты не видишь, как гибнут люди, Сонсу? Порядочные, трудолюбивые крестьяне, которые никому в жизни не сделали ничего дурного, мрут, пытаясь каждую оставшуюся на этой земле минуту найти хоть что-то, чем можно было бы прокормиться… Совсем недалеко от этой конторы, прямо здесь, в Чонно, в самом центре Сеула, тысячи людей выступают против угнетения и борются за свою жизнь. Неужели ты ничего не замечаешь вокруг? – В глазах Мёнбо сверкнул странный огонек. – Почему, как ты думаешь, им не хватает риса?

– Потому что цены растут, – неуверенно предположил Сонсу.

– Нет… Точнее, это только часть правды. Цены растут, потому что японцы объявили всеобщую перепись и обмерили всю Корею до последнего миллиметра. И все несчастные крестьяне, лишенные и грамоты, и свидетельств прав собственности на землю – устои предков и устные договоренности не в счет, – проснулись одним прекрасным утром и узнали, что их участки больше им и не принадлежат. А правительство заграбастало всю «невостребованную» землю и либо оставило ее себе, либо продало ее крупным землевладельцам или какой-нибудь японской фирме[23]. А крестьяне оказываются разжалованы в арендаторов при крупных помещиках. Однако после того, как обычный крестьянин выплатит все подати государству, уплатит ренту за землю, выкупит орудия и воду для орошения и разберется с огромным множеством прочих расходов, у него совсем не останется денег на собственное пропитание. Вот и приходится крестьянам, чтобы приобрести семена и рассаду, влезать в долги в счет будущего урожая. Так они беспрестанно крутятся в этом порочном круге. Из года в год положение крестьян становится все хуже и хуже, пока из них не высасывают последние соки. Это уже не люди, а кожа да кости. Ну и в довершение всего землевладельцы вынуждают крестьян подписывать общий договор, по которому они берут на себя выплату долгов любого арендатора, осмелившегося спастись бегством от этого кошмара. Вот крестьяне, лишенные возможности даже задуматься о побеге, вынуждены топтаться на одном месте до полного вымирания их рода. Тем временем крупных землевладельцев, которым принадлежит львиная доля риса, осеняет интересная мысль: чем больше риса они придержат у себя и рассуют по сундукам, тем выше поднимутся цены; чем выше цены, тем богаче они становятся. А потому их склады ломятся от мешков с зерном, пока все остальные умирают от голода. Только не говори мне, что ты считаешь такое положение дел нормальным!

– Ну да, ситуация малоприятная, но я-то что могу с этим поделать? Да и, кстати, ты же сам сын землевладельца, – ответил кротко, но не совсем уж без задних мыслей Сонсу. – По факту рождения ты получил не меньше благ, чем я. Тебе есть что предложить твоим крестьянам?

– Рад, что ты меня спросил об этом. – Губы Мёнбо тронула довольная улыбка. – Положа руку на сердце, я не могу продолжать пользоваться благами системы, которая – и я чувствую это каждой частичкой души и тела – аморальна. Настанет час, когда мой отец покинет этот мир и его имение перейдет ко мне. И тогда я отдам половину земли крестьянам, которые работали на ней всю жизнь, а вторую половину продам во имя общего дела. Я вообще не получаю никаких денег от семьи. А обеспечивать работу движения из Шанхая на гроши оказалось затруднительно…

– Что же ты молчал об этом раньше? Ты поэтому навестил меня? – осведомился Сонсу. – Ну говори, сколько тебе нужно.

– В первую очередь хочу, чтобы ты понял, что я прошу не для себя. Это сборы в интересах движения, для закупки питания и одежды, обучения в Маньчжурии наших бравых молодцов, которые с радостью готовы отдать жизни во имя нашей страны. – Лицо Мёнбо залилось краской, а на глазах выступили слезы. – Предположу, что для человека твоего уровня двадцать тысяч вон будет достойным пожертвованием.

– Двадцать тысяч вон? Братец, ты же понимаешь, что на такую сумму я мог бы обзавестись двадцатью виллами? – воскликнул Сонсу. – Все думают, будто бы я страшно богат, но даже для меня это ощутимая сумма. Мне нужно серьезно подумать, – произнес он, заведомо зная, что никогда не даст Мёнбо ни такую, ни иную сопоставимую сумму. Это решение он принял тотчас же. Время ему нужно было лишь для того, чтобы обдумать, под каким предлогом отделаться от товарища.

– Ты же творческий человек, Сонсу… Как же ты можешь закрывать сердце от всего остального мира? – прошептал с изрядной долей горечи Мёнбо.

– Напротив, именно потому, что я творческий человек, мне следует заниматься прежде всего творчеством. А политика – дело таких деятелей, как ты, – ответил Сонсу. Что еще от него потребует его друг? Сокрушаться по поводу печальной участи скота, топчущегося на полях? Каждому созданию уготовано свое место во вселенной.

– Хорошо. Заставить тебя что-либо сделать я не могу. Прошу тебя только задуматься о том, сколько денег ты потратил, чтобы обустроить домик для своей гейши в Токио, и о том, что эти деньги могли бы сделать для молодых повстанцев, которым для служения Родине нужны только оружие и амуниция.

– Мёнбо, я же сказал, мне нужно время обдумать. – Сонсу пришлось собрать в кулак всю вежливость, чтобы подавить изъедающее его раздражение и не сорваться. – Обидно, что ты не хочешь отобедать и что нам приходится вести эти разговоры без капли спиртного. Ну да ладно, теперь мы все обсудили, так что можно поговорить и о чем-то другом.

– Да нет, я вижу, что поставил тебя в неловкое положение. Я, наверное, пойду. Но умоляю тебя: во имя нашей дружбы, если ты испытываешь хоть немного привязанности ко мне, просто подумай о том, что я сказал, хорошо?

– Да, конечно, обещаю, обещаю, – сказал Сонсу. На него накатила волна ни с чем не сравнимого облегчения, когда Мёнбо надел шляпу и покинул его кабинет.

* * *

Дом Дани располагался в квартале Ёнотон, неподалеку от зоопарка «Чхангёнвон», открытого на территории прежнего дворца[24]. В этом районе находились фамильные резиденции многих достопочтенных и старинных семейств. Места в доме самой Дани было слишком много. Дани занимала весь первый этаж основного двухэтажного особнячка, через двор от которого располагался миленький павильончик. Каждая из девочек получила в свое распоряжение по комнатке на втором этаже основного дома. Здесь же размещались горничная и ключница. Это был лучший дом, который Яшме когда-либо доводилось видеть. В нем были кожаные диваны, бархатные портьеры и даже рояль «Стейнвей». В палисаднике росли невиданной красоты редкие заморские растения. В духе присущей ей поэтичной причудливости Дани определила, какой из цветков лучше всего отражал особенности характера каждой девочки. Лилию олицетворяли яркие и радостные летние цветы – подсолнухи. Луне были определены любимые цветы Дани – осенние космеи, которые, по утверждению тетушки, ничего выдающегося собой не представляли по отдельности, но смотрелись впечатляюще в виде букета.

Растением Яшмы стала зимняя камелия – цветущее дерево с юга, которое девочка просто не могла лицезреть прежде в студеном родном крае на севере страны. Демонстрируя чуть больше сердечности, чем обычно, Дани заверила Яшму, что камелия сулит удачу женщинам, ведь камелиям всегда сопутствуют миленькие птички с оперением нежно-зеленого оттенка, которые пьют нектар только из их бутонов, облетая стороной все прочие цветы[25]. А по окончании отведенного ей времени камелия не темнеет и не разлетается в разные стороны лепесток за лепестком, как другие цветы, а падает на землю чистым и нетронутым нежным бутончиком-сердечком, алым как кровь, столь же прекрасным, как в первый день, когда он раскрылся миру.

– Неизменная любовь – вот к чему стремятся все женщины. Я и в тебе это вижу, – заметила Дани со странной улыбкой. Яшме все казалось, что у приемной тетушки от природы была интуитивная творческая жилка, что-то между талантом художницы и даром провидицы. В эстетических мечтаниях Дани могла заходить далеко, иногда делая небольшие предсказания. И вне зависимости от того, могла ли Дани в самом деле заглянуть в будущее, ее пророчества казались абсолютно правдоподобными благодаря тому энтузиазму, с которым она их оглашала.

– А каким цветом были бы вы, тетушка Дани? – поинтересовалась Лилия.

– А я знаю, – выпалила Яшма прежде, чем успела ответить Дани. – Она – царственная весенняя роза.

И, будто по команде, девочки взялись за руки и закружились вокруг Дани с криками «Королева Роза! Королева Роза!», остановившись, только когда тетушка рассмеялась во весь голос. Но даже в моменты наивысшего веселья Яшма ощущала вину. Луна все еще отказывалась молвить хоть слово. Казалось, что ничего не могло заставить ее заговорить, улыбнуться или разозлиться и отчитать младших девочек.

Луна нарушила продолжавшийся не один месяц обет молчания одним неприметным днем в самом начале осени. Мягкий дождь окрасил округу в оттенки сине-фиолетового. После обеда все три девочки забрались в кровати и просто лежали, вслушиваясь в меланхоличные звуки ливня за стеной. Яшма упросила горничную Хисун рассказать им о своем детстве, проведенном на Чеджудо – окутанном волшебными легендами острове на юге, где, как поговаривали, росли деревья совсем без ветвей и где дикие кони свободно гуляли у подножия укрытой шапкой снега горы. По словам Хисун, ее мать и четыре сестры ходили в море и ныряли за морскими ушками. Под водой они могли продержаться целых две минуты зараз.

– Ну это невозможно, ты все придумываешь! – захихикала Лилия.

– Нет-нет, чистая правда. Женщины с Чеджудо продолжают нырять и во время беременности. Мама чуть не родила меня в море, но успела выплыть, и я появилась на свет уже на берегу. Мама подхватила меня и протерла водорослями, – заверила Хисун.

От горничной всегда можно было услышать невероятные истории такого рода: о горах, дышащих огнем и льдом, птицах с длинными крыльями, которые гнездовались прямо на морских волнах… Прикрывая глаза, Яшма почти что наяву видела женщин, обращающихся в рыб при соприкосновении с водой, и малышей на мелководье в сплетенных из водорослей колыбельках, которые нежно баюкал прибой.

Как раз когда они собирались обрушить новый ворох вопросов на горничную, в дверях появилась Дани, изобразившая глубокое удивление при виде праздности, которой они предавались.

– Да, на дворе сегодня дождь, но нельзя же целый день валяться в постели. В ваши годы я была самой сообразительной ученицей в школе. Даже английский выучила! Пойдемте вниз, научу вас кое-чему.

Когда девочки спустились в гостиную, диван уже был отодвинут к стене, а Дани возилась с грампластинкой – тонким, как бумага, отполированным черным диском, который восхитительно блистал в мерцании свечей. Грампластинка медленно закрутилась на проигрывателе, и комната заполнилась теплыми звуками струн и труб. Яшма вновь закрыла глаза, давая волне звука унести ее далеко в воображаемое море.

– Разве не замечательно звучит? Это называется «фокстрот», – доложила им радостно Дани. – Хотелось бы мне уметь его танцевать, но нас в школе ему не учили. Подождите, поставлю вальс, и поучим его.

Вскоре все они – Дани, Луна, Яшма, Лилия и даже Хисун – на цыпочках кружили по гостиной и хохотали во весь голос. Яшма заметила, что впервые за многие месяцы лицо Луны осветила улыбка.

– Идите ко мне в комнату, девочки, – сказала Дани. – Разрешаю померить мои наряды.

Ее слова произвели желанный эффект, вызвав новый виток оживления. Яшма и Лилия радостно вскрикнули, и даже Луна не могла устоять перед соблазном облачиться и покружиться в платье, украшенном роскошной вышивкой. Утомившись от танцев, они улеглись на пол грудой цветных шелковых юбок. Их покой прервал только скрежет колес, прокладывавших себе дорогу вниз по улице, превратившейся от ливня в болотную жижу. Хисун сбегала к воротам. Служанка вернулась, дрожа от дождя, и объявила:

– Госпожа, это его честь.

– А он предупреждал о визите? – спросила Дани, хмуря брови. Она сразу же поднялась и начала поправлять платье. Хисун бросилась прибирать комнату, а ключница поспешила собрать девочек и отослать их наверх.

Яшма чуть отстала от остальных. Как раз в тот миг, когда она заворачивала за угол лестничной площадки, девочка повернулась и мельком увидела, как Дани приветствует седовласого мужчину. Тот держался молодцом, несмотря на преклонный возраст, однако в нем уже можно было разглядеть признаки немощности, которая бы овладела им лет через пять-шесть. Яшме представлялось, что не такой человек – с тусклой кожей и мягким голосом – должен был составить пару ее миловидной, но неукротимой тетушке, которая, кажется, могла заставить любого мужчину послушно сесть у ее ног. А посему следовал вывод: Дани не менее прагматична, чем остальные люди, и ставит деньги превыше чувств. Яшма ощутила укол разочарования: Дани все же оказалась вполне земным созданием.

Следующий день начался с уроков музыки и танца. Лилия всегда мучилась с этими двумя предметами, когда ее наставляла мать. Под руководством Дани же девочка приобрела достаточно уверенности, чтобы впервые в жизни обнаружить в себе восхитительный голос, который звучал будто бы не из горла, а исходил от всего ее естества. Луна посвятила себя изучению английского языка, который учили исключительно женщины благородных кровей из самых прогрессивных семейств. Яшма же приноровилась к танцам с тем же воодушевлением, как пристрастилась к поэзии. Оказалось, что оба увлечения имели один и тот же неизведанный источник. Яшме удавалось повторить любое движение с первой попытки, а ко второй или третьей попытке сделать его полностью своим, добавляя небольшой изгиб тела, наклон подбородка или даже просто вдох там, где всего этого не было. Покуда остальные девочки в танце по-прежнему оставались девочками, почти что незаметные детали обращали Яшму в журавля, эпическую героиню, время года, мимолетную идею. Когда это происходило, Дани, подперев подбородок рукой, щурила глаза, что придавало ее лицу выражение полной серьезности. Яшма никак не могла распознать, означало ли это одобрение или досаду.

С наступлением октября Дани сообщила девочкам, что у них планируется важный выезд. «Мёнвольгван» – новый ресторан, который ангажировал Дани практически каждый вечер вот уже полмесяца, – обратился к ней и другим куртизанкам из гильдии с просьбой помочь с рекламой заведения в районе Чонно. Дани решила взять с собой младших девочек. Луна не могла присоединиться к ним в ее состоянии. Для Яшмы и Лилии были заказаны новые одежды, а по вечерам девочки отрабатывали свой выход перед сном. После каждой репетиции Яшма думала, сколь несправедливо вынуждать ее спать, когда столько всего еще предстоит сделать и обдумать. Но, полностью измученная от радостного возбуждения, она в конечном счете все-таки впадала в беспокойную дрему, не приносившую особого умиротворения.

Погода за неделю до назначенного дня выдалась серой и дождливой, что повергло Яшму в мучительную тревогу. Однако утром заветной даты на безоблачном небе засияло солнце. Девочки помогли Дани в саду срезать космеи, а потом отправились одеваться. Хисун стояла на страже над обеими подругами. Прежде чем водрузить на голову Яшмы изысканный убор, служанка собрала ее длинную косу в низкий пучок и – в самый первый раз – скрепила волосы девочки серебряной заколкой. Украшение для невест на свадьбах. Высокая прическа символизировала, что девочка уже не невинное дитя, пускай только по статусу, а не телесно. Однако в ее облике все-таки было нечто, отличавшее ее от обычных замужних дам: юбка с запахом имела разрез справа, указывая на ее род занятий. Последнее, что оставалось сделать, – нанести макияж. Когда все приготовления были завершены, Яшма увидела в зеркале прекрасную незнакомку, чьи алые губки смотрелись особенно ярко на фоне припудренной кожи, и с удивлением осознала, что она сильно похожа на Дани.

– Скоро увидимся, уже скучаю по тебе, – шепнула Яшма в саду Хисун, пока та возилась с воротами. Они должны были вернуться через считаные часы, но все уже не могло быть таким, как прежде. После того как женщину видят в таком облике, она уже больше никогда не будет восприниматься как хорошая партия для женитьбы. Яшма вступила в этот дом ребенком, а теперь покидала его куртизанкой.

Глава 6

Шествие

1918 год

Сонсу подождал минут десять после того, как ушел Мёнбо, и только тогда покинул контору. Он искренне жалел, что воссоединение со старым другом пошло не так, как он надеялся. Вместо того чтобы предаться воспоминаниям о прошлых авантюрах за едой и напитками, упиваясь сознанием того, что кто-то помнит тебя таким, каким ты был когда-то, от встречи они получили только шок понимания того, насколько сильно они теперь отличались друг от друга. Это было гораздо хуже, чем если бы он познакомился с новым человеком и у них как-то не задалось бы с самого начала. К тому же многие годы никто не указывал Сонсу на его недостатки. Все окружающие с готовностью угождали ему: подчиненные – почтением, коллеги – комплиментами, жена – благоговением. И это всеобщее одобрение так безусловно стало частью действительности Сонсу, что он испытал самое глубочайшее потрясение при виде человека, заявившего ему в лицо, что он неправ.

«Правду ли он говорит? Есть ли что-то дурное в том, что я не желаю отказаться от прав, данных мне по рождению, переехать в Шанхай или какую-нибудь деревушку на сибирском высокогорье и тратить мои дни на стрельбу по мишеням и планирование покушений?» – вопрошал себя Сонсу. Он был наслышан о том, как молодые люди – и из обеспеченных высокородных династий, и из крестьянских семейств, и иже с ними – собирались на конспиративных квартирах и клялись посвятить жизнь общему делу. Участники таких таинств срезали себе кончик безымянного пальца и подписывали документы кровью, а на операции выходили не иначе как в приталенных костюмах и шляпах по последней моде, чтобы, если им все-таки довелось бы вдруг встретить смерть, что могло произойти в любой момент, они отошли в мир иной, выглядя достойно. А еще заявляли, что женщины были совершенно без ума от повстанцев.

«Но к чему все это? Глупость, да и только. Ничего хорошего из этого не выйдет. К тому же все эти покушения суть те же обычные убийства, преступления». Такой поток мыслей потихоньку сводил на «нет» сомнения Сонсу. «Мы заявляем, что японцы убивают корейский народ. Но правильно ли в ответ учинять расправу над ними? Это высшее варварство, которое ничуть не менее постыдно. Нет, я не буду соучастником в безрассудном ожесточении. Как бы ни отзывался обо мне Мёнбо, ничто не убедит меня встать на их сторону».

Сонсу полностью удовлетворился своими аргументами. Он почти что улыбался от переполнившего его чувства собственного достоинства, с которым он и вышел на улицу. Солнце было в зените на фоне небесной лазури. Порывы легкого ветерка несли живительную прохладу. Вскоре он случайно встретил друга-драматурга, который тоже получил образование в Японии. Сонсу обменялся с приятелем рукопожатием и обмолвился словом о Мёнбо, с которым драматург тоже был знаком.

– Удивительно, что я повидался с вами обоими в один день, – заметил Сонсу. Затем он деликатно упомянул, что у Мёнбо все складывается нелучшим образом со здоровьем и финансами, что он приехал в Сеул на непродолжительное время, чтобы попросить денег у друзей, и что он сам не был готов незамедлительно оказать помощь другу, хотя мысли о такой перспективе его не покидали. Все это Сонсу искусно донес до собеседника, так ничего прямо не сообщив ему.

– Правильно сделал, что отказал, – проговорил драматург. – Он мне никогда не нравился. И спасибо за то, что предупредил. У меня будут готовы оправдания, если он вдруг попросит о встрече.

Пока они на ходу обменивались новостями, перед ними вдруг возникло скопление громко кричащих людей.

– Только не очередная демонстрация! Предлагаю пойти другим путем, – сказал Сонсу.

– Да нет, кажется. Они вроде бы смеются. Может быть, какое-то представление смотрят? – предположил драматург, которому всегда нравились зрелища. Он отправился в направлении толпы. Когда они подошли поближе, стало понятно, что возгласы и хлопки людей были обращены в адрес какого-то действа посреди бульвара. Друзья протиснулись вперед, и их взору открылось шествие с участием примерно двух десятков куртизанок.

Каждая дама была облачена в изумительное шелковое одеяние, перехваченное белым поясом, концы которого развевались за спиной. На поясах значились имя каждой из куртизанок и наименование недавно открывшегося ресторана «Мёнвольгван». В руках некоторых женщин были корзинки с цветами, и время от времени дамы кидали бутоны обожателям в толпе.

– Абсолютный фурор! – со смехом признал драматург. – Просто блистательно! О «Мёнвольгване» теперь будет говорить весь город! Нам с тобой нужно заглянуть туда в ближайшее время.

Сонсу всегда нравилось смотреть на красивых женщин, и он с любопытством оглядывал процессию. Как вдруг он оцепенел. В самом центре шествия он заметил знакомое, но изменившееся лицо Дани.

Вначале Сонсу мог лишь сопоставить ее облик с образом, который хранился в воспоминаниях. Прежде круглое личико похудело, а черты лица стали более резкими. Кожа, когда-то свежая и румяная, как первый восход солнца весной, под слоем пудры походила на отполированный кусок мрамора. Подведенные черным глаза, выдающиеся скулы и накрашенные ярко-красной помадой губы делали ее ослепительной. Она уже не выглядела юной. Отрицать это было невозможно. Но одно все же осталось неизменным – живое выражение глаз, через которые можно было украдкой заглянуть в таинственный сад ее внутреннего мира. Это по-прежнему были те самые глаза, которые, казалось, могли заглянуть в сердце любого встречного. В этом никакой перемены не произошло! Когда все эти мысли пронеслись через его сознание, Сонсу наконец-то смог увидеть Дани такой, какой ее видели окружающие: яркой дамой, затмевавшей всех прочих женщин.

Каким образом за все семь лет после возвращения в Сеул он умудрился не встретиться с нею? Объяснение тому было простое: он давно знал, что она стала куртизанкой, и не просто куртизанкой, а одной из самых известных представительниц своей профессии. Сонсу не мог не быть наслышан о ней. В столице интеллигенты, литераторы, художники, дипломаты и люди такого рода крутились всего в нескольких, тесно связанных между собой кругах. И все они обожали красивых куртизанок, некоторые – с чуть менее благородными намерениями, другие – с чуть более невинными ожиданиями. Однако – вынужденно признался он сам себе – он целенаправленно избегал встречи с нею и намеренно посещал только те торжества и попойки, на которых он мог быть уверен, что она не будет развлекать гостей. В глубине души он уже пришел к мысли, что любым связям между ними давно пришел конец. К чему откапывать древние кости и силиться сварить из них бульон? Лучшее, что можно сказать о прошлом, – то, что оно уже прожито и осталось позади. А потому он ни разу не задавался вопросом о ней и даже не мечтал о встрече. Но вот она сама попалась ему на глаза, и он ощутил сильное смятение, не зная, что поделать с собой.

– Знаешь вот ту, Дани? – поинтересовался с понимающей улыбкой драматург, подметивший, куда устремлен взгляд Сонсу.

– Я был знаком с нею в давние времена, – ответил тот. – Она тогда еще была в школе.

– В школе? – Драматург недоверчиво задрал брови.

Сонсу пояснил, что мать Дани, которая и сама была куртизанкой первого звена, отошла от дел, когда ей выпала честь стать второй женой влиятельного чиновника.

– Приемная дочь в благородном семействе. Но если ее отправили учиться, то как она вообще стала куртизанкой? – допытывался драматург.

Сонсу отмахнулся от вопроса, не желая углубляться в дела минувших дней. Ему было известно, что Дани получила самое обычное воспитание и была самой невинной девушкой на момент их случайного знакомства перед зданием школы, в которой она училась. Дани никоим образом не было суждено стать куртизанкой. Сонсу обольстил ее невнятными обещаниями и скрылся, как только ему предложили продолжить учебу за рубежом. Такой поворот событий совсем не тревожил его. Ведь он же не говорил прямо: «Я возьму тебя в жены». Он не мог позволить себе жениться на ком-либо, кроме женщины безупречного происхождения и неоспоримого достатка, дамы с определенной долей великосветской заурядности, как его покорная и умиротворенная всем женушка. Не его вина, если Дани не понимала этого.

– Кстати, за ней стоит очень могущественный покровитель. – Драматург назвал имя какого-то японского судьи, который был на пике карьеры. Именно это светило правосудия, по всей видимости, обеспечило Дани двухэтажным домом и даже бриллиантами. – Если она тебя заинтриговала – знай: она – запретный плод. – Драматург подмигнул другу. – Смотри сколько влезет, но даже не думай приближаться к ней. Так всегда бывает с лучшими из женщин!

– Да я, впрочем, и не собирался, – проговорил Сонсу, с трудом отводя взгляд от удаляющегося от него красного одеяния Дани.

В нескольких кварталах от того бульвара Ямада Гэндзо выехал верхом на лошади из штаба полка в компании офицера Ито Ацуо, с которым он был дружен. Вследствие сильного отвращения к жестокости, подобной той, которую Хаяси продемонстрировал во время поездки на охоту, Ямада с легкостью уговорил отца отправить его как можно дальше от Пхеньяна. Барон Ямада, как типичный представитель могущественного семейного клана, как правило, был склонен безоговорочно потакать амбициям собственных детей. Отец воззвал к впечатляющей сети целесообразных связей и знакомств, и к весне Гэндзо было предложено отправиться служить в Сеул в звании майора. Неожиданное повышение Ямады вызвало тайную враждебность со стороны практически всех сослуживцев в Пхеньяне – в особенности майора Хаяси. Ямада это прекрасно сознавал, то же было очевидно и его товарищам. Однако все они столь преуспели в сокрытии истинных чувств, а равно в выражении и принятии поздравлений без малейшего намека на горечь, что не оставалось никаких причин устраивать друг другу ссоры.

Ямада быстро обнаружил, что в Сеуле, как и в Пхеньяне, не было ни одного командира, который бы пользовался незыблемой властью. Баланс обеспечивался несколькими военачальниками, которые соперничали за продвижение по карьерной лестнице и наращивание влияния. Прислушавшись к совету отца, Ямада примкнул к фракции, к которой принадлежал майор Ито. Ямада и Ито были статными красавцами примерно одного возраста и в равной мере высокородного происхождения. Ито, будучи не самого высокого роста, выделялся тонкой талией и мускулистыми икрами, что придавало ему вид человека безграничной энергичности. Он был наследником графства, но, вопреки почетному статусу, держал себя непринужденно и легко. Ито Ямаде пришелся по душе, по крайней мере, в тех пределах, в которых его душа была вообще способна на дружбу. Они часто проводили время вместе вне полка. И на этот раз они направили лошадей к месту запланированной неформальной встречи.

– Понимаешь, поглощение слабых стран и народов более сильными державами и нациями не только неизбежно, но даже желательно, – заметил Ито, проводя пальцем по фигурным усикам. – Модернизировалась бы Корея без участия Японии? Кто принес сюда поезда, дороги, электропровода, – одним словом, прогресс? Мы проявляем всю благосклонность, которую возможно проявлять при управлении столь неустроенным краем. Но этим паршивцам неведомо, что все это – на пользу им.

– Прогресс сюда принесли мы, спору нет. И ты прав: в этом случае вполне применимы законы природы. Однако у меня есть серьезные сомнения по поводу этой истории с рисом, – парировал Ямада. – К чему выжимать из них последние соки? От этого они становятся только враждебнее и неукротимее. Разве нет другого пути?

– Рис нам нужен в Японии. Тело человека же в самую первую очередь подает все питательные вещества и свежую кровь сердцу, а уж потом рукам и ногам. Япония – сердце, а Корея – лишь конечность. К тому же тёсэндзины очень уж раздобрели, энергии и крови в жилах у них предостаточно. Пустим им немного крови, они сразу станут послушными. – Эти слова Ито молвил с улыбкой. Ритмичное покачивание тела в седле придавало ему особо залихватский вид в этот замечательный день. – Мы им дарим прогресс, а они нам в обмен дают рис, ну и всякие диковинки, вроде старинных селадонов, тигриных шкур и тому подобного. И такой строй установлен сейчас по всему миру. Вспомни хотя бы, как Великобритания, Франция, Германия, Нидерланды и Бельгия разделили между собой Африку и Азию и оттого стали только сильнее. А Соединенные Штаты промышляют на Филиппинах и в южной части Тихого океана. Такой уж у нас сложился миропорядок.

Ито сделал паузу в монологе, но тут, заметив толпу, собирающуюся вдоль бульвара, понесся галопом вперед. Ямада, подстегнув лошадь, последовал за ним.

– Это процессия чосонских куртизанок! – крикнул Ито, предлагая другу встать рядом с ним. Ямада подвел лошадь к коню Ито. Поверх голов скопившихся людей ему открылся вид на шествие изысканно одетых женщин, распевающих песни, декламирующих нараспев и усыпающих окружающих цветами. Ито зашелся таким громким хохотом, что красивый черный жеребец под ним смущенно заходил ходуном.

– Ой, я совсем забыл о женщинах. Рис, тигры и женщины – вот чем славится Чосон, – заметил с усмешкой Ито и присоединился к аплодисментам и веселым возгласам толпы. Вновь повернувшись к Ямаде, Ито проговорил: – Я без ума от этих девушек. В них есть изюминка, которую не найдешь у наших гейш.

– И в чем же их изюминка? – полюбопытствовал Ямада.

– На мой вкус, они более своевольные, чем гейши, которые, подобно воде, нежны и уступчивы. В чосонских куртизанках бушует пламя. Они будут страстно бороться с тобой до самого конца. Однако как раз в преодолении их сопротивления и кроется несказанное удовольствие. Это как расколоть скорлупку грецкого ореха, чтобы полакомиться сердцевинкой. – Ито подмигнул товарищу, сопровождая слова непристойным жестом.

Мимо них проходила рука об руку пара совсем молоденьких воспитанниц, победоносно улыбающихся толпе. Ито не удержался от возгласа:

– Только посмотри на этих малюток. Чудо, правда же? Куртизанки в миниатюре!

Ближе к концу шествия Яшма вдруг ощутила, насколько ее смущают направленные на нее взгляды незнакомцев. Небольшое давление правого локотка Лилии, которое она ощущала на левой руке, обнадежило ее, и она постаралась не дать волнению взять над собой верх. В другой руке Яшма несла корзинку, полную космей и хризантем, которые этим утром они срезали в саду Дани. Время от времени Лилия запускала руку в корзинку и бросала цветы людям. Каждый такой бросок сопровождался россыпью лепестков и громкими криками и аплодисментами толпы.

– Твоя очередь. Это очень весело, – шепнула Лилия, принимая корзинку из рук Яшмы.

– Не думаю, что у меня получится палить цветами так далеко, как у тебя! – не без некоторой паники заметила Яшма. Девочки позволили себе украдкой хихикнуть.

– Не глупи, они почти что невесомые, – пояснила Лилия. – Не думай ни о чем. Ну и не кидайся ими прямо в лицо людям.

Яшма взяла в руку целую охапку цветов и кинула их по правую сторону от себя. Лепестки, несомые легким голубым бризом, задержались на мгновение над землей, а потом рассыпались розовыми, белыми и лиловыми узорами. Толпа зачарованно рукоплескала. Городские улицы, залитые лучами солнца, хруст утоптанного песка под ногами – вся обстановка наполняла ее легкие чем-то помимо воздуха. Яшму охватило то, что ей никогда не казалось возможным: ощущение полной свободы. Ей захотелось чуть ли не взмахнуть крыльями и взлететь. Удержавшись от такой блажи, девочка рассмеялась и беспечно кинула цветок, который, пролетев над землей, угодил прямо в физиономию какому-то мальчишке.

Чонхо наблюдал за шествием куртизанок с напряженным восхищением. Он стоял между Вьюном, Ёнгу и псом. Ёнгу и Чонхо умудрились очень даже сдружиться, как бывает после того, как мальчишки зададут друг другу хорошую трепку. Пес примкнул к их шайке совсем недавно. Как-то в сентябре Ёнгу обнаружил, что эта псина забрела к ним под мост. Животное было совсем грязное и исхудавшее, но все еще демонстрировало огромный запас энергии. Чонхо и Вьюн сначала подумали продать пса мяснику, но их остановил Ёнгу, который, казалось, был очень даже не против повторить обмен любезностями с Чонхо. Наконец, Чонхо сдался и дозволил Ёнгу оставить пса лишь с тем условием, чтобы товарищ кормил животное из своей порции еды. Ёнгу делил скромные трапезы с псом и нежно вылавливал у того из шерсти блох, которые незамедлительно встречали конец меж кончиков пальцев. Пес всегда держался в нескольких шагах от Ёнгу и оказался необычно полезен при обнаружении подходящих для попрошайничества мест скопления людей. В тот день они как раз шатались без дела, когда пес вывел их на бульвар, где проходило шествие, и уселся в первом ряду толпы, словно желая и сам насладиться зрелищем.

Вплоть до того момента Чонхо даже не мог предположить, что женщины могут быть столь прекрасны. Куртизанки будто бы вообще были отдельным родом людей, не имеющим ничего общего со всеми другими женщинами, которых он знал прежде. Шествие столь потрясло его чувства, что у него даже заболело в животе, но отвести глаза у него не получалось. Ближе к концу шеренги женщин он заметил двух девочек своего возраста. Они были примерно одного – ничем не выдающегося – роста и телосложения. Обе девочки были закутаны в одинаковые одежды: длинные халаты оттенка нераскрывшихся зеленых бутонов поверх розовых юбок. По существу, это были самые обычные девочки с весьма заурядными лицами, слишком юные, чтобы можно было оценить их еще только нарождавшуюся красоту. Однако глаза Чонхо вперились сразу в одну из них, словно он всю свою жизнь искал именно ее. У нее было идеально круглое личико, чью форму только подчеркивал ровный пробор по центру головы, сверкающие глаза и щечки с легким румянцем яблочек, едва тронутых свежим осенним воздухом. Больше девочка ничем не выделялась, но ему и этого было более чем достаточно.

Пока он пялился на нее, она выхватила из корзинки цветок космеи и кинула его прямо ему в лицо с сияющей улыбкой. Чонхо принял нежный бутон с ужасающей мыслью о том, что она сознательно подтрунивала над ним, но и с приливом эйфории – от той же мысли. Видя изумление друга, Вьюн и Ёнгу расхохотались и начали его беспощадно дразнить. Чонхо это нисколько не раздражало. В его сердце поселилось нечто чудесное. Что именно – ему еще предстояло узнать.

Глава 7

Побег

1918 год

Юности свойственна беспрекословная вера в то, что жизнь – единая прогрессия последовательно сменяющих друг друга событий. Яшма воспринимала как само собой разумеющееся, что за одним шагом следует другой и что во время шествия она поймала некий импульс, который должен был доставить ее прямиком в совершеннолетие. Каково же было ее удивление вкупе с разочарованием, когда ничего не поменялось в незначительности заведенного порядка жизни. Дани все так же не позволяла им отходить дальше пяти домов в любом направлении. Яшма, как и всегда, подчинилась предписанию. Однако радости жизни в их домике теперь заволок плотный туман обыденности. Девочка уже убедилась, что за пределами укромного круга домашнего очага обнаруживались зрелища, музыка, обеспеченные хозяюшки, пытавшиеся подражать стильным куртизанкам, старшеклассники с горящими взорами, скрывавшие в головах под кепочками наивные надежды, господа, прячущиеся за высокими воротничками и моноклями, а также множество магазинов, торговавших разными лакомствами. Этот мир не давал ей покоя, как первый по-настоящему жаркий день лета. И от всего этого она была отрезана, замурованная в четырех стенах прямо посреди Сеула. С наступлением зимы у Яшмы возникла привычка отправляться на одинокие прогулки и усаживаться в конце улицы – самой дальней точке, куда их отпускала Дани. Именно во время одной из таких вылазок она заметила странного мальчика.

Впоследствии Яшма не могла в точности вспомнить, как он выглядел в тот момент, когда она впервые увидела его. Она ощущала его присутствие на протяжении многих дней, но он казался естественной частью местной обстановки, как любое дерево или куст в окрестностях. А потому она привыкла к нему прежде, чем успела заметить его. Мальчик, невысокий и щуплый, был примерно ее возраста. Его кожа была светло-коричневого оттенка скорлупки ореха. Тяжело было сказать, от чего она приобрела такой оттенок: от обильных солнечных ванн или от недостаточного умывания. Когда ее глаза наконец-то распознали в нем заслуживающий внимания предмет, мальчик улыбнулся, словно только этого и ждал. Он направился к ней в компании следовавшего за ним по пятам желтого пса со скрученным хвостом. Яшма поняла, что есть что-то неправильное в облике мальчика: одежда, которая была так сильно заношена, что, казалось, вот-вот распадется на волокна. У некоторых попрошаек на одежде заплаток было больше, чем первозданной ткани, но дыры в одеянии паренька были разительно открытыми и буйно трепетали на пронизывающем ветру. Яшму охватили с равной силой сострадание и отвращение.

– Я тебя часто здесь вижу. Живешь где-то поблизости? – спросил мальчик. Она против воли кивнула. Дани никогда напрямую не запрещала ей общаться с другими детьми, но негласный наказ она и без слов понимала. С другой стороны, сила тоски давно превысила страх перед Дани. Да, мальчик был неопрятен, но в целом мало отличался от деревенских оборвышей, которых она знавала в первые годы жизни.

– Это твоя собака? – поинтересовалась она, указывая на пса, усердно обнюхивающего землю под собой чуть поодаль от них.

Мальчик свистнул, и собака понеслась вперед, радостно махая хвостом.

– Нет, моего друга. Можешь приласкать его, он добрый.

Яшма присела и погладила благодарного за ласку пса от головы до хвоста, не забыв почесать и за ушами, и под мордой.

– Как его звать? – спросила она.

– А никак. Мы его зовем просто «Пес», – пояснил мальчик. – А вот меня зовут Чонхо.

Яшма засмеялась.

– Извини. Надо было сначала поинтересоваться твоим именем. А я Яшма. – Она поспешила добавить: – Наверное, мне пора домой. Меня не отпускают далеко.

– Далеко – это как?

– Через улицу.

Чонхо недоверчиво покачал головой.

– А тебе не надоедает вечно сидеть под замком? Я вот весь Сеул обошел, просто чтобы разузнать, что здесь вообще имеется. А здесь есть и река, и рынок, и улица, где живут все янки… Совсем недалеко отсюда зоопарк. Могу сводить тебя посмотреть, если хочешь.

– Даже не знаю… – Яшма задумалась. – А что такое «зоопарк»?

Чонхо рассказал, что это место, в котором держат зверей со всего мира. Самым известным обитателем местного зоопарка был слон по кличке Гигант, но повидать его можно было без необходимости платить за это деньги. Яшма, закусив губу, обдумывала варианты действий. Дани уже отправилась по делам и должна была вернуться поздно ночью. Если бы Яшма упустила выпавшую удачную возможность, то следующего подходящего шанса можно было бы дожидаться и год, и два, в зависимости от того, что бы соизволила сотворить с ней прихотливая натура склонной к причудам тетушки.

– Ладно, но мне нужно вернуться как можно скорее, – наконец сказала она, подступая к Чонхо. Оказавшись рядом с мальчиком, Яшма заметила, что он был с ней одного роста, а может быть, даже чуть ниже. Но хилым он не выглядел. Попрошайки обычно передвигаются, еле шаркая ногами, а Чонхо вышагивал, свободно размахивая руками и вовсе не смущаясь того, как на него глядели прохожие. Мальчишка вел себя так, словно он так вырядился исключительно из страсти к приключениям, как какой-нибудь переодетый принц из старых сказок. Они пошли бок о бок. По пути Чонхо периодически показывал Яшме местные достопримечательности, будто бы весь Сеул был его владением.

– Вот и зоопарк. Когда-то это был дворец, – заявил мальчик через некоторое время. Даже посреди зимы у ворот зверинца толпились десятки людей. Из-за каменных стен доносились отзвуки музыки, криков и смеха.

– Пошли, нам сюда. – Чонхо повел ее мимо входа. Они свернули за угол, где было уже не так людно. Вяз оперся крепкими ветвями на стену зоопарка.

– Карабкаться умеешь? – спросил Чонхо. Яшма покачала головой. Он встал перед деревом и, переплетя пальцы рук, предложил ей поставить правую ногу прямо ему на ладони. Яшме подумалось, что Чонхо просядет под ее весом, но он остался стоять как вкопанный, пока она второй ногой не подыскала подходящую точку опоры на стволе дерева и не взобралась на подвернувшийся сук. В считаные секунды он присоединился к ней и разместился рядом, под навесом из оголенных ветвей. Пес, скуля, остался сидеть на земле под деревом.

– А вон и Гигант, – сказал Чонхо, указывая, куда смотреть. По ту сторону стены виднелся высохший ров, вдоль которого выстроились сотни зевак. Ров очерчивал контур слегка вздымающегося над землей острова, покрытого известковым песком цвета кости. Гигант стоял ровно посередине островка, сильно напоминая вставший на мель корабль с серыми парусами. Слон был таким огромным, что даже издалека Яшма видела, как он хлопает глазами, каждый величиной с ладонь ее руки. Ликующая толпа кидала за ограду разнообразные предметы, чтобы привлечь к себе внимание животного. Слон, то ли от невероятного терпения, то ли от не менее большого упрямства, вообще никак не реагировал на людей, и раздосадованные зрители скоро отходили в сторону, уступая место следующей шеренге ротозеев. Кое-кто ругался и даже сплевывал прямо в ров, а некоторые запускали в слона огрызками яблок, но Гигант по-прежнему стоял, совсем не двигаясь.

Яшме показалось, что сила и размеры животного делали его мучения тем более ужасными. Ведь в судьбе пойманной блохи мало кто увидит что-то особенно трагическое. Девочке не хотелось больше смотреть на это зрелище. Но в то же время отвернуться и отправиться восвояси тоже как-то не удавалось. Яшме так хотелось повидать мир. Теперь, когда она увидела его таким, как он есть, она ощутила подкрадывающееся чувство омерзения.

Чонхо бешено теребил ее за рукав. Кто-то кричал им снизу.

С метров тридцати охранник в униформе чертыхался на них и размахивал винтовкой. Яшма еле удержалась от вскрика. Чонхо уже спрыгнул на землю. Пес то лаял, то рычал на охранника, обнажая пасть, полную белесых зубов.

– Прыгай! – крикнул Чонхо.

Охранник уже двинулся в их сторону, придерживая винтовку за ствол, будто собираясь задействовать ее вместо дубинки.

– Давай, я поймаю тебя! – снова позвал Чонхо, но Яшма только мотала головой.

Остановившись почти у подножия дерева, охранник, все еще сыпля отборными выражениями, взвел курок на пса. Чонхо стоял неподвижно, не желая бежать без нее. Вдохнув, Яшма прыгнула, приземлившись на коленки и ладони перед мальчиком. Вся троица пустилась в бегство, даже не оглядываясь назад, чтобы удостовериться, преследует ли их охранник. Так они и неслись, не сбавляя скорости и не давая себе передышки, пока не добрались до ее дома.

– Ты в порядке? Покажи руки, – проговорил запыхавшийся Чонхо.

– Со мной все хорошо, лишь поцарапалась, – заверила она, но он все равно схватил ее руки и начал сдувать с них грязь. Усталый пес, изо всех сил маша хвостом и громко поскуливая, рухнул всем телом на землю.

– А слон тот… – проговорила Яшма. – Как думаешь, о чем он думает целыми днями, такой вялый и тихий?

Чонхо задумался на мгновение.

– Наверно, его раздражает, что так много народу вокруг. Или думает о еде, – предположил он.

– Да нет, он точно думает: «Как бы мне выбраться отсюда?» Ты же видел: он не на цепи. Он очень высокий, но перебраться через ров он не может. Слоны же не умеют прыгать. Тебе не кажется, что можно его как-то вызволить оттуда?

Лицо Чонхо, осмысливающего эту перспективу, приобрело серьезный и угрюмый вид.

– Даже не знаю, что и предложить. Прости меня.

– Ничего, мы что-нибудь придумаем в следующий раз, – сказала Яшма.

Вернувшись домой, она сразу же сообщила Лилии:

– Новый друг сводил меня в зоопарк. Мы увидели самого большого зверя на свете! Но самое удивительное – я думала, что мне от того будет радостно, а мне стало грустно.

– Новый друг? – эхом отозвалась Лилия, закрывая коробочку со швейными принадлежностями. Она только-только закончила пришивать ленту к жакету.

– Да, мальчик нашего возраста. С ним еще желтая собака.

– А, да, я видела его в округе, – заметила Лилия. Она зачем-то снова взялась за иглу и начала добавлять лишние стежки к ленте, которая и так уже была намертво пришита к жакету. – Грязненький воришка-оборванец. Держись от него подальше, а то еще блох подхватишь.

Яшму задели эти слова. У подруг прежде никогда не было разногласий ни по каким вопросам. Яшма постаралась отогнать от себя ощущение, что эта перемена в дружбе была столь же хрупкой и неизбежно сокрушительной, как тонюсенькая трещина на льду замерзшего озера. Она все пыталась успокоить Лилию, убедить подругу, что никто никогда не заменит ее и что они всегда будут самыми долгими и добрыми друзьями, которых когда-либо знавал мир. Но сколько бы Яшма ни уговаривала подругу выйти вместе с ней и познакомиться с Чонхо, Лилия все отнекивалась, предпочитая оставаться дома, подле Луны, которая проводила поздний срок своей беременности в безмолвном ступоре.

С тех пор всякий раз, когда бы Яшма ни покидала дом, чтобы поиграть на улице, у ворот ее поджидал Чонхо. Иногда с ним был и пес, и дети ласкали его или бросали ему палочки. Иногда Чонхо приходил один, и тогда они прогуливались по кварталу, продолжая планировать побег слона из зоопарка. К тому моменту, когда Чонхо рассказал ей о том, как он потерял разом всю семью и теперь спал в палатке почти что под открытым небом, Яшма уже не видела ничего дурного в новом друге.

– А знаешь, мы с тобой не так уж сильно отличаемся друг от друга. У меня тоже нет родителей. Правда, мои еще живы, – поделилась Яшма. – Мать сказала мне, что мне нельзя вернуться к ним. Им жить будет совсем несладко, если односельчане прознают, что я была воспитанницей куртизанок.

– Скучаешь по ним? – спросил Чонхо.

Яшма попробовала вспомнить, как мать расчесывала ей волосы и плела ей косы на ночь, как мать в последний раз обняла Яшму, заставив ее поклясться, что она никогда не возвратится в родной дом. Но воспоминания поблекли, как звезды с приближением зари.

– Раньше скучала, а теперь мне кажется, что я нашла мою настоящую семью, – заключила Яшма.

В один особенно холодный день Яшма выскользнула из дома с одним из бесчисленных шелковых одеял, которые хранились у них в сундуке из дерева с названием павловния. Покрывало она вручила Чонхо, который, по всей видимости, подарку был скорее удивлен, чем рад.

– Не волнуйся, забирай его себе, – заверила Яшма, заталкивая одеяло ему в руки. – У нас дома их и без того много.

Чонхо молча рассматривал покрывало, наполненное легкими, как воздух, коконами шелкопряда. В его голове шевелились тревожные мысли, и в лице мальчика проявилась решительность.

– Когда я стану постарше, я подарю тебе что-то в тыщу раз лучше этого, – сказал он.

Яшма улыбнулась и приняла его обещание, не ожидая, конечно же, что он когда-либо его исполнит. Твердая уверенность, с которой Чонхо клялся преподнести ей нечто, на что он, и работая в поте лица всю жизнь, не скопил бы, – именно этим выделялся этот мальчишка. В сравнении с Яшмой Чонхо не имел ничего за душой, но, казалось, он не был способен страшиться своего положения. Он никогда не винил обстоятельства и не жалел о прошлом. В нем было что-то от порожнего сосуда, но в самом лучшем смысле этих слов. Чонхо не был наделен большими познаниями, но при этом его мысли могли нестись в любом направлении. Мальчик не был склонен лелеять боль. Все, что он вознамеривался сберечь навсегда, – в этом Яшма была уверена – было бы надежно сохранено в самых дальних закромах его сердца. Так глиняный горшок надолго сберегает драгоценную приправу. Чонхо, возможно, никогда далеко не ушел бы от того берега, к которому его прибила жизнь, подумалось Яшме, но он все равно бы пребывал в счастье по той простой причине, что он не давал себя сковывать преградами.

Глава 8

Наконец я нашел правильного человека

1919 год

Секрет успеха Дани крылся даже не столько в том, что она предпочитала быть всегда занятой делом, сколько в том, что она подбирала себе прожекты, на которые могла бы направить недюжинные умственные и физические способности. Слава, изящно обставленный двухэтажный домик с полным диковинных растений садиком в придачу, могущественный покровитель, даже ее редкостная красота и очарование – все это было в ее распоряжении вовсе не по воле случая, а благодаря ее готовности фантазировать, планировать и исполнять свои задумки.

Новейшим подобным прожектом были вверенные ей три девушки. Они явились в ее жизнь без спроса, под видом одолжения любимой кузине. Однако Дани приняла их к себе отчасти и потому, что уже была в том возрасте, когда обеспеченные средствами, но не детьми куртизанки задумываются о том, как бы удочерить девочек, которые смогут позаботиться о них после отхода от дел. Ей все думалось, что было бы забавно передать все свои знания достойным последовательницам ровно так же, как мужчины почтенного статуса силились оставить после себя хоть какое-то наследие через всевозможные завещания, записки и преемников. Чем это она была хуже мужчин?

Однако этот прожект оказался гораздо сложнее, чем она предполагала. Дани привыкла к детям, даже к Яшме. Но матерью она себя не ощущала. Отсутствие материнского инстинкта она связывала с зияющей пустотой утробы. Дани ни разу не была беременной, и теперь приходилось задаваться вопросом: а не было ли это ей предначертано самой судьбой? Свой третий десяток на земле она провела в страхе от перспективы оказаться жертвой недуга беременности. А потому перед каждым рандеву она начиняла себя коконами шелкопряда, а после свиданий пила чай, который должен был вызвать у нее месячные обильнее обычного и раньше срока. Но ей не было дано предугадать каждую встречу. Посему иногда прямо по ходу действия ей приходилось предупреждать клиентов, что у нее с собой нет ничего противозачаточного. Это признание, впрочем, редко кого-либо останавливало от контакта с ней. И тогда Дани, преисполненная ужаса от липкости между ногами, просто лежала, стараясь не делать лишних движений и ожидая, пока мужчина с удовлетворенным вздохом не скатится с нее и не прикроет глаза, словно осмысляя, какое большое дело он только что сотворил. Вопреки статусу одной из первых куртизанок во всем крае и восхищению великого множества деятелей искусств и важных персон, в таких обстоятельствах все, что оставалось Дани, – это ждать, пока мужчина не соблаговолит покинуть ее, после чего она совершала самое тщательное омовение практически в кипятке и больше никогда не встречалась с данным кавалером.

Подобные ситуации происходили достаточно часто за прошедшие годы, так что теперь, в возрасте, когда у большинства замужних женщин было по меньшей мере по три-четыре ребенка, у Дани закралось подозрение, что ей изначально не суждено было забеременеть. С одной стороны, она была обескуражена тем, как Луна умудрилась залететь с одного-единственного печального инцидента и теперь пребывала в затянувшейся агонии. С другой стороны, Дани ощущала облегчение, что ей самой никогда не придется пережить подобное.

И все же, несмотря на отсутствие внутренней склонности к материнству, Дани наконец-то почувствовала, что у нее получается направлять девочек по верному пути. Каждый день в них оставалось все меньше инфантильной бездумности. Дани даже как-то застала Лилию за чтением книги. И именно в тот момент, когда она стала отмечать улучшения в облике, мыслях и поведении всех трех девушек, интерес Дани к прожекту материнства оказался поколеблен крайне отвлекающим обстоятельством, которое приняло форму подписанного знакомой рукой письма, доставленного к завтраку через несколько дней после шествия.

Оставив кашу почти нетронутой, Дани ушла к себе, чтобы ознакомиться с содержанием послания в тишине и покое. В письме Сонсу описывал, как он разузнал ее адрес путем расспросов посетителей в «Мёнвольгване», и рассказывал, что после возвращения из заморской поездки он был вынужден посвятить себя всецело развитию дела и заботе о семье. В такой жизни места романам не было. Да и, признавался Сонсу, он уже давно оставил всякие надежды на любовь, отдав предпочтение комфорту привязанности. Никаких возвышенных чувств Сонсу не ощущал уже многие годы (он не написал прямо «после расставания с тобой», но это было очевидно по общему настроению письма). И только неожиданная встреча во время шествия пробудила в Сонсу блаженное томление, которое он всегда испытывал к ней.

Ты была столь же прекрасна, как в день нашего знакомства.

Он оставил ее и уехал в Японию, полагая, что они оба были молоды и что время залечит любые раны (о женитьбе он посчитал ненужным упоминать). Теперь, возмужав, он осознал, сколь сильно ошибся, покинув ее. И он желал покаяться перед ней. При личной встрече.

Дани прочитала письмо, перечитала его еще раз от начала до конца, отбросила листы на миниатюрный письменный столик, попросила Хисун принести кофе и вновь взялась за послание, уже с чашечкой в руке. Теплый напиток, как всегда, успокоил чувства и одновременно укрепил сознание, вернув в памяти давно похороненные образы. И сколь бы болезненными ни были эти воспоминания, в их сладостно-горьком возвращении была своя пикантность. Склонившись над письменным столиком, Дани ощущала, будто обозревает ясным взором пройденный жизненный путь со стороны. Письмо было доказательством того, что любовь, которую она когда-то питала к нему, не была лишь иллюзией, фальшивкой. Она пережила эту страсть.

«Но чувств к нему сейчас я не испытываю, осталась только память», – подумала она. Бессознательным движением Дани открыла зеркальце на туалетном столике. Увидев свое отражение, она признала, что ей в самом деле было любопытно, какой он увидел ее в день шествия. Дани надеялась, что не выглядела ни постаревшей, ни слишком изменившейся. Оставшись удовлетворенной своей внешностью, она с победоносной улыбкой затворила зеркало.

«Нет, и не подумаю встречаться с ним, – решила она про себя. – Даже писать ему не буду. Не заслуживает он ответа. Проигнорировать его – вот единственный достойный меня выбор».

Хотя Дани была абсолютно уверена, что отсутствие ответа было правильным решением, в последующие дни она страдала от необъяснимой и неумолимой головной боли. Она с трудом сдерживала раздражение на вечеринках и цеплялась к девочкам, даже к Луне, по самым несущественным мелочам. По ночам, когда она возлежала поверх шелкового покрывала, ее охватывало тоскливое ощущение одиночества, не посещавшее ее на протяжении многих лет.

– Никогда больше не испытаю я любви, – стонала она, утирая щеки тыльной стороной руки.

Ей исполнилось 33 года, ухаживать за ней никто вроде бы уже и не собирался. К тому же она умудрилась упустить единственного мужчину, которого она страстно любила. Когда эти мысли лишали Дани сна, она, не переодеваясь, прямо в ночной одежде, опрокидывала в себя несколько чарок соджу[26]. В обычных обстоятельствах она бы сочла такое времяпрепровождение позорно нечистоплотным, но в текущей ситуации воспринимала его как самоисцеление.

Вскоре после первого снегопада Дани было доставлено еще одно письмо. Вопреки сильному биению сердца, которое она ощутила, когда увидела конверт в руке служанки, письмо оказалось не от Сонсу, а от некоего активиста, который недавно вернулся на родину, отработав некоторое время в Шанхае. Хотя Дани не была с ним лично знакома, она была весьма наслышана о нем и его репутации. К тому же он написал ей по рекомендации генерала Х, базирующегося во Владивостоке. Тот пользовался поддержкой кузины Серебро из Пхеньяна. Отправитель письма предпочел прямо не указывать ни имя генерала, ни имя кузины на тот случай, если послание вдруг перехватят. И Дани сразу же приняла приглашение встретиться в ничем не примечательной чайной, куда не могла бы заглянуть ни одна голова хоть какой-то важности.

Прибыв на место встречи, она обнаружила во всем заведении только одного гостя, который сидел в уголке подальше от двери и был глубоко погружен в тяжелые думы. Он сразу же вскинул на нее глаза и вежливо поднялся навстречу.

– Меня зовут Ли Мёнбо. Рад, что вы нашли возможным прийти, – сказал он, отвешивая ей поклон.

– Не нужно любезностей. Для меня честь увидеться с вами. – Дани в свою очередь поклонилась ему и заняла стул напротив него. Они заказали чай и немного поговорили о погоде.

– И здесь, естественно, гораздо холоднее. Зима в Шанхае не более прохладная, чем осень в наших краях. Снег там практически никогда не выпадает, – заявил с улыбкой Мёнбо. Он был не столь же красив, как Сонсу, но и в Мёнбо с его глазами цвета умбры и мягким баритоном была изрядная доля чисто мужской привлекательности.

– Как бы я хотела побывать в Шанхае, – ответила Дани непринужденно, не задумываясь. Ей понравилось, что он говорил «наши края», что он побывал во всех уголках мира, где бы хотела оказаться и она, и что в его поведении сквозила простая ненатужная теплота, лишенная какой-либо манерности. Он был настолько скромен, что чуть ли не покраснел, силясь перейти к реальной цели их встречи. Она первой затронула эту тему:

– Что касается того дела, которое вы благоразумно не упомянули в вашем письме, я готова помочь вам всем, чем смогу. – Она смерила многозначительным взглядом его уставшее, но приветливое лицо.

– Благодарю вас за готовность помочь. Очень неудобно просить о поддержке незнакомого человека, тем более – женщину… – пробормотал он, уставившись в стол, словно пытаясь избежать ослепительного взора ее черных глаз. Затем он с горем пополам описал, что они с товарищами по оружию запустили сразу несколько «инициатив» как на Корейском полуострове, так и за его пределами. Главы отдельных активистских групп и вооруженных формирований, действовавших в Маньчжурии, Приморье и даже в США и на Гавайях, желали создать единый командный центр – временное правительство в Шанхае. Тем временем на территории Кореи предпринимались попытки уговорить всевозможные фракции последователей чхондогё[27], христиан, буддистов, националистов и коммунистов объединиться в одномоментном всеобщем провозглашении независимости.

– Все наши мероприятия требуют значительных ресурсов: на обеспечение и вооружение солдат и активистов, на обустройство контор и тайных квартир, на печать памфлетов и манифестов, на перевозку людей через границу, на подкуп чиновников и вызволение товарищей из тюрем. Я мог бы назвать еще с сотню статей расходов. Мне приходится постоянно искать новые источники финансирования, – извиняющимся тоном пояснил Мёнбо. На его щеках совершенно неожиданно и трогательно, особенно для такого серьезного и солидного человека, выступил румянец, как у мальчишки.

– Практически все друзья отвернулись от меня. Даже мой младший брат не желает видеться со мной. Из всех членов семьи только жена и сын поддерживают меня, – проговорил он с горькой улыбкой. Дани ощутила неприятную боль, будто ее укололи чем-то острым.

– Вам нет нужды оправдываться. Я все понимаю. Вам повезло выйти на правильного человека, – ответила она с ободряющей улыбкой. – Богачи с гораздо большей готовностью тратят деньги на куртизанок, а не на великие дела. По счастью, куртизанки более склонны к благородству, чем люди состоятельные. Я могу привлечь на нашу сторону пять гильдий только в Сеуле. Я руковожу одной из гильдий и знакома с главами остальных четырех. Нет человека, который сможет убедить их с большим успехом, чем я.

– Я ошеломлен. – Мёнбо с таким радостным выражением лица всматривался в нее, что Дани и сама ощутила прилив душевных сил. – Наконец я нашел правильного человека.

По дороге домой Дани размышляла об этих словах и о том тоне, с которым их произнес Мёнбо. Она тревожно вопрошала себя, был ли в этом признании какой-то тайный смысл, или это были совершенно безвинно оброненные слова. В глубине сердца она ощущала, что за ними крылось нечто большее, чем воодушевление от встречи с готовым прийти на помощь человеком. Эта мысль неожиданно доставила ей немалое удовольствие, заметно облегчившее приступ тоски, в который ее повергло письмо Сонсу. Дани подумалось, что как раз нравственная расхлябанность делала Сонсу одновременно более доступным и менее желанным. В свою очередь, моральная порядочность делала Мёнбо более неприступным и от того только более достойным уважения. Размышляя над этим, она проходила по укрытым снегом улицам, синевато-серым в тени и блистательно-золотым в свете готовящегося к заходу солнца. Окружающий мир показался ей более прекрасным и живым, чем обычно. И она ощутила себя молодой. Давно она так не чувствовала себя, возможно, многие годы.

* * *

Как-то вечером в ворота тихо постучались. Яшма вышла на звук, ожидая увидеть знакомое лицо Чонхо. Вместо него перед ней предстал статный господин, который, поздоровавшись, вежливо поинтересовался, дома ли тетя. Яшма вернулась в дом и сообщила о визитере. Дани, накинув плащ, вышла к нежданному гостю.

– Ты не ответила на мое письмо, – заявил ей Сонсу без лишних прелюдий. На нем была стильная шляпа со средними полями и новое пальто из изысканной английской шерсти. От его крепкого, сытого тела веяло свежим запахом одеколона и крепким здоровьем. Но лицо его было преисполнено печали.

– Надеюсь, ты понимаешь, сколь виноватым я себя ощущаю. Я не должен был уезжать в Японию без тебя… – продолжил он. Ступни Сонсу были вдавлены в землю, будто бы демонстрируя всю незыблемость его намерений. Над его головой завертелись снежинки, зависавшие в воздухе, подобно пушинкам одуванчика. Холодные кристаллы были столь невесомыми, что их падение казалось бесконечно долгим.

– Ты действительно выглядишь виноватым, – ответила она. – Но знаешь, что тебя выдает? Голос. В нем не слышно чувства вины.

Дани развернулась и собралась было удалиться, но тут он схватил ее за руку. Уверенным движением он развернул ее лицом к себе, удерживая ее второй рукой за поясницу. Наконец, он поцеловал ее.

За миг до поцелуя, когда она осознала, что он собирался сделать, ей еще думалось, что она отшатнется в отвращении. Но когда их губы встретились, ей захотелось как можно дольше продлить поцелуй. Она испытывала исступленную радость от сознания того, что он вожделеет ее. Когда они отпустили друг друга, она признала со вздохом:

– Нет, я не ненавижу тебя.

Сонсу проникновенно смотрел ей в глаза, ожидая, когда она простит его прегрешения. Он в полной мере сознавал, что в этот момент он был для Дани ничуть не менее красивым и привлекательным, чем при первой встрече. Он был одурманен замечательно сладостным сознанием собственной притягательности – ближайшее к любви чувство в жизни большинства из нас. Он вновь потянулся к ее руке, и она не отстранилась от него.

– Но теперь поздно для прощений. Оставь меня в покое. – Ее голос дрогнул на последних словах, и они оба сразу ощутили, что она произнесла их без должной убедительности и на самом деле подразумевала прямо противоположное.

Сонсу не знал, что делать дальше. Он вполне мог бы оставить ее и больше никогда не приходить к ней. И не оттого, что таково было ее желание или от какого-то особого чувства собственного достоинства, а оттого, что он, в сущности, не был способен отдать всего себя другому человеку. Это было противным не только его уму. Его душа просто не лежала к этому. Но именно в тот момент Сонсу заметил, как дрожала Дани, и, созерцая самые хрупкие стороны ее личности, он был ошеломлен и тронут. Он наклонился и заключил ее в объятия. И как только он это сделал, из глаза Дани скатилась слеза. Она растворилась в его руках.

Когда они расступились, она без лишних слов повела его через ворота. Они оба удержались от порыва помчаться в ее комнату и шагали неспешно, будто бы их не сжигало желание сорвать шерстяные покровы и ухватиться ногами за талии друг друга. Оказавшись в уединении помещения, они предались любви, не сознавая ничего и не желая думать ни о чем, кроме того, что ощущали их тела в момент близости.

Была уже почти полночь, когда они закончили и просто лежали рядом при свете свечей. «Это счастливейшее мгновение моей жизни», – подумалось Дани. Ничто последующее не могло затмить этот вечер наедине с ним, вдали от остального мира. Это свидание, вне всяких сомнений, длилось бы более продолжительное время в ее воспоминаниях, чем в действительности, – их встреча заняла всего несколько часов. И, как и всегда, все оборвалось до того, как она сама была готова положить событию конец, – очередным стуком в дверь.

– У ворот стоит господин, спрашивает вас, – шепнула ей на ухо Хисун. – Я попыталась объяснить, что вы сегодня не дома, но он сказал, что будет ждать вас. Теперь не знаю, что и делать.

– Ну кто же это? – раздраженно спросила Дани, выходя в коридор. – Из полиции? Или судья кого-то прислал к нам?

– Кажется, ни то ни другое. Он назвался Ли. Имени он мне не сообщил, но заверил, что вы сразу поймете, кто он.

– О! – Дани не удержалась от резкого вдоха. – Я знакома с ним. Но что он здесь делает? В любом случае заставлять его часами ждать на холоде в уверенности, что он ожидает моего возвращения домой, я не намерена. Придется принять. Проведи его в гостиную.

Дани вернулась к себе и начала одеваться. Она попросила Сонсу тихо посидеть в комнате, пока она переговорит с посетителем. Эта просьба вызвала у Сонсу бурю негодования: он не собирался прятаться от таинственного незнакомца, который, как утверждала Дани, не был ей любовником, но осмелился явиться с визитом посреди ночи. Нет, лучше уж Сонсу покинуть ее, чем прятаться в спальне, словно он забравшийся туда без спроса вор.

– Как тебе будет угодно, – отрезала Дани, чувствуя, как на ее щеках разгорается румянец. Она больше не в силах была сдерживать раздражение. Терпение было на пределе. Она выскочила из комнаты и поспешила в гостиную, в которой стоял смущенный Ли Мёнбо. Пальто он так и не снял. В руках он сжимал шляпу.

– Госпожа Дани, простите, что я вторгаюсь к вам без предупреждения… – предпринял попытку объясниться он. Дани с удовлетворением подметила мягкий блеск в его глазах и слегка прилившую к лицу краску. – Я понимаю, насколько это неуместно, но я пришел сказать вам…

– Да? – Дани легкой походкой приблизилась к нему, воодушевленная и одновременно смущенная своей заинтересованностью в нем. Мёнбо также сделал шаг навстречу, почти что против воли. Но как только он протянул руку, чтобы коснуться ее плеча, до Дани донесся скрип открывающейся двери. В гостиную вошел Сонсу.

Вряд ли найдутся три человека, пережившие большее замешательство, чем присутствовавшие. Сонсу и Мёнбо одновременно спросили друг друга:

– Что ты здесь делаешь?

Дани, переводя взгляд между мужчинами, воскликнула:

– Как? Вы знакомы?

Последовавшая за этими репликами смущенная пауза растянулась надолго. Самообладание вернулось первым к Сонсу, и тот заявил Дани:

– Мёнбо и я вместе учились в университете в Токио.

– Понятно, – произнесла Дани.

В комнате вновь повисла тишина.

– Я пришел сообщить вам кое-что очень важное, – сказал Мёнбо. Из его глаз ушел огонек, который она отметила прежде. – Его Императорское Величество Коджон уже не с нами.

Дани ахнула, прижимая руку к груди. Оба мужчины машинально устремились к даме, чтобы поддержать ее, но Мёнбо вовремя одумался. Сонсу заботливо положил руку на талию Дани.

Мёнбо продолжил:

– Это произошло несколькими часами ранее. У нас есть осведомительница среди фрейлин, она и сообщила нам об этом. Он пил сладкий рисовый отвар из чаши и вдруг начал задыхаться, кричать и харкать кровью. По словам фрейлины, его тело было покрыто сыпью.

Дани в ужасе застонала и осела на пол. Сонсу сел рядом, не отводя руку от ее спины. Мёнбо так и остался стоять.

– Но к чему было травить его? Он уже давно не у власти, а его сын – не более чем марионетка, – заявил Сонсу.

– Да, непонятно. На мой взгляд, самое вероятное объяснение – чтобы продемонстрировать нам, что они могут без всяких последствий разделаться с нашим монархом. Точно так же, как они убили императрицу…[28] – Мёнбо остановился, заметив, насколько сильно побледнела Дани. – Госпоже Дани дурно. Слишком шокирующее известие…

– Со мной все в порядке. Выпью немного и приду в себя, – ответила она. Дани приказала Хисун принести им бутылку соджу и три стопки. Служанка скоро вернулась с напитком, дополненным освежающим белым кимчхи и прочими закусками, и поставила поднос перед Дани. Повинуясь ее приглашению, Мёнбо присоединился к ним на полу. Дани сначала налила соджу мужчинам. Сонсу наполнил ее стопку. Они разом подняли стопки, полушепотом обронив: «За Его Величество».

Ощущая, как соджу насыщает тело и дух, каждый из них почувствовал себя чуть более уверенно – не по поводу кончины императора, но ситуации, в которой они сами оказались. Муки всегда сопровождают открытие, что до боли известные нам люди, которым бы следовало так и оставаться однозначно и целомудренно в обособленных сферах нашей жизни, каким-то образом оказываются неожиданно знакомыми друг с другом, причем, возможно, даже ближе, чем нам бы того хотелось. Каждый из них остро переживал этот миг, в особенности Сонсу, который воспринял сложившиеся обстоятельства и как оскорбление, и как предательство. Хорошие манеры и успокаивающее воздействие соджу – единственное, что не давало ему полностью поддаться ревности, которая резко вспыхнула в душе.

– Ну и что теперь? – поинтересовалась Дани у Мёнбо, немного оправившегося после соджу.

– Как вы помните, мы готовились к демонстрации… – начал он осторожно, задаваясь про себя вопросом, стоило ли ему быть столь откровенным в присутствии Сонсу. Но, решившись все же оставаться честным, он продолжил: – Скорее всего нам придется организовать сопротивление ранее, чем мы предполагали. Примерно через месяц, когда состоятся похороны Его Величества и когда в Сеуле будут толпы соболезнующих.

– Но готовы ли вы? Все сложится к этому времени? – поинтересовалась Дани, наливая мужчинам по второй чарке. На этот раз уже Мёнбо принял бутылку из рук Дани и подлил ей соджу. Вроде бы обычный почтительный жест. Негоже человеку в компании самому себе разливать напитки. И тем не менее этот ход неприятно поразил Сонсу своей интимностью.

– Я к вам явился в том числе и по этому поводу. Я сразу понял, что нам придется действовать очень быстро. А кому довериться, кроме вас, я и не знал.

На этом Мёнбо осушил свою чарку соджу, избегая взгляда присутствующих.

– Скажите мне, чем я могу быть в помощь. Прошу вас, – сказала Дани. – Что вам сейчас необходимо?

Лицо Мёнбо снова залил румянец. И без того шокированный кончиной императора, он испытал еще одно потрясение, когда обнаружил Сонсу в гостях у Дани. От этого ему по непонятной причине было больно на душе. А теперь еще ему приходилось терпеть унижение, обращаясь с просьбой о помощи прямо на глазах человека, который ранее столь сухо отказал ему в ней. Мёнбо сконцентрировал все свое внимание на отблесках горящих свечей внутри своей стопки, чтобы не было нужды смотреть в глаза любовников.

– Мы планируем провести мирную демонстрацию. Для самого мероприятия нам потребуется подготовить только манифесты. И запастись как можно большим количеством флагов Кореи. Однако, вне всяких сомнений, нужно быть готовыми к любым событиям после демонстрации. А значит, нам нужны огнестрельное оружие, конспиративные квартиры, транспортные средства для бесчисленных активистов и курьеров… А если нам еще придется готовиться к началу прямых вооруженных столкновений… И не только в Маньчжурии, где базируется большая часть оставшихся у нас сил, но и в Корее. Если нам удастся набрать достаточно сил, то внутри нашей страны впервые за двадцать с лишним лет разразится самая настоящая война.

– Я все поняла, – кивнула Дани. – Я тоже не сидела сложа руки со дня нашей встречи. Я лично навестила главу каждой гильдии. Спешу вас обнадежить: они пообещали выделить на наше дело треть доходов за этот месяц. И это только начало.

Она улыбнулась. Ее щеки тронул изысканный розовый румянец. Присутствие обоих мужчин привело ее в лихорадочное – но в некотором смысле даже приятное – состояние духа. Очевидная неловкость Мёнбо подтверждала, что он ревнует к Сонсу. Даже обсуждение серьезных вопросов, стоявших на кону, не могло помешать ей ощутить сильное ликование.

– Средства от пяти гильдий куртизанок Сеула – это немалая сумма, уверяю вас. Даже если речь идет о войне. Знаете, люди склонны смотреть свысока на то, как мы зарабатываем себе на жизнь. Но и нам не чужды понятия чести и достоинства. Я никогда не была так рада, как сейчас. Я смогу внести мою малую лепту… – Голос Дани умолк. На глаза навернулись слезы. Эмоции переполняли ее, хотя пока оставалось неясным, было ли это светлое чувство связано исключительно с причастностью к великому делу или с какими-то иными, не столь самоотверженными причинами.

Попивая соджу, Дани объяснила, где и как она сможет передать Мёнбо деньги в ближайшие недели. После того как он разразился бурными, но при этом почтительными благодарностями, Дани повернулась к Сонсу и как бы невзначай поинтересовалась: – А ты разве ничем не можешь помочь?

Ошарашенный вопросом, Сонсу выпалил:

– Я?

– Ну кому, как не вам, помогать? У вас же огромные возможности, – продолжила наступление Дани.

– Вы не понимаете, это все деньги моей семьи… Лично я зарабатываю не так уж много, – запротестовал Сонсу. – Пока что все средства я трачу на издательство да на магазин велосипедов, но никакого особого дохода я не имею ни с того ни с другого.

Лицо Дани вдруг просияло.

– Ах! Но вы очень даже можете помочь! Как мы это упустили из виду? – Она схватила Сонсу за руку. – Помните, что сказал господин Мёнбо? Нам потребуются тысячи манифестов и флагов. А у вас же собственный печатный станок, разве нет?

– Станок-то есть, но… – промямлил Сонсу, ощущая, как сердце замирает в груди. Заявить, что все это слишком опасно, или попытаться отговориться каким-либо иным образом, он уже не мог. Сонсу обратился напрямую к Мёнбо: – А тебе оно нужно, дружище?

– Если ты предлагаешь поддержку, то я ее приму с удовольствием, – ответил Мёнбо с неизменной учтивостью и искренностью. – Но только если для тебя это не в тягость. Если обременительно – так и скажи, и я больше никогда не вернусь к этому вопросу.

Чувствуя на себе пристальный взгляд Дани, Сонсу только и оставалось, что сказать:

– Ну конечно же не в тягость. – И в тот момент, когда эти слова покинули его уста, он уже ощущал к Дани чуть меньше любви.

Глава 9

Марш

1919 год

Во второй раз Мёнбо оказался в издательском доме Сонсу, куда, как он уже было решил, ему больше не дано было вернуться. По его прибытии секретарь – все тот же деревенский парень с бурой физиономией – сообщил, что ему придется подождать у двери кабинета Сонсу. Чашечку кофе ему не предложили.

Однако Мёнбо это совсем не оскорбило. Многие годы весьма схожих переживаний помогли ему понять, насколько прохладными могут становиться самые теплые дружеские отношения, как только речь заходит о деньгах. Самого Мёнбо материальное благосостояние никогда не заботило. В детстве его иногда ругали за то, что он делился одеждой и книгами с одноклассниками из небогатых семей и детьми прислуги. Тогда ему казалось, что, сколько бы вещей он ни отдавал, ему всегда оставалось вдоволь. С течением времени он даже начал получать некоторое удовольствие от сложностей, возникающих из стремления к самопожертвованию. Каждый раз, когда он делал доброе дело, ради которого от чего-то приходилось отказываться, дух Мёнбо преисполняло ясное сознание правильности избранного пути.

Но эту эйфорию гармонично дополняло ощущение полного ужаса при столкновении с окружающей действительностью: его повсеместно окружали люди, у которых схожее чувство самопожертвования не просто отсутствовало. Оно было им совсем неведомо или даже вызывало у них отторжение. Мёнбо пришел к мысли, что большинство людей были сделаны из другого теста, чем он сам. Причем от этой природы нельзя было просто перейти к другой, как бывает, когда холод сменяет тепло. Нет, то была элементарная и фундаментальная разница, которая отличает дерево от металла. Даже в переживаемые сейчас времена, когда конец света чувствовался, как никогда прежде, – его народ гиб под японскими штыками, весь мир предавался кровопролитию и насилию, в Европе совсем недавно бушевала война, – люди продолжали помышлять об университетских занятиях, хлебных должностях, выжимании максимального дохода из земли и накоплении как можно больших богатств, словно бы мир вокруг них не был охвачен пламенем. Одно дело – безразличие к борьбе за независимость среди голодных крестьян, для большинства из которых было все равно, кто был владельцем их земли – японец или кореец, главное – чтобы они оставляли им достаточно зерна на пропитание семей. Однако равнодушие и даже агрессия со стороны образованного класса, представители которого, по идее, должны были проявлять большую сознательность и с готовностью принимать на себя служение долгу, ранило Мёнбо прямо в сердце. Даже собственная супруга предпочла бы, чтобы он остался в Корее и занял какой-то пост или просто прожил годы на чужбине в ожидании, пока земля отца не перейдет к нему по наследству. Жена, естественно, никогда не заявляла об этом прямо, но Мёнбо знал о ее чувствах. Он был глубоко разочарован своим браком. Его вторая половинка отказывалась воспринимать ту его сторону, которой он более всего гордился.

Очевидно, именно по этой причине Мёнбо так заинтриговала Дани, которая продемонстрировала поразительную проницательность и неподдельное сочувствие к делу его жизни. Неосознанно вертя в руках шляпу, Мёнбо вспоминал блеск в глазах Дани и ее выразительные губы, способные на самое яркое красноречие. Как обидно, что люди вокруг видели лишь чувственность в этом прелестном лице, которое было так явственно осенено умом и чистотой помыслов. Но более того – в Дани, сильной и волевой, но одновременно нежной и открытой, было что-то невероятно трогательное. Тут наконец-то секретарь объявил, что Сонсу готов его принять. Мёнбо был вынужден прервать свои размышления и подняться со стула.

– Тебе пришлось долго ждать? – спросил Сонсу, когда друг вошел в кабинет.

– Нет, совсем недолго, – ответил Мёнбо с вымученной улыбкой. – Мог бы и еще подождать. Я перед тобой в долгу до конца жизни.

Даже не думая утверждать обратное, Сонсу молча закурил сигарету с хмурым выражением лица. Откинувшись назад и позволив себе провалиться в кресло, Сонсу выдохнул клубочек дыма и закинул ногу на ногу.

– Не могу сказать, что все это не было… затруднительным, – ответил он через какое-то время.

– Понимаю. Я в полной мере сознаю это, приятель. – Мёнбо покраснел. – Но ты, человек образованный и умный, отлично знаешь, что тем самым ты обеспечил себе почетное место в истории. Разве нет?

– Место в истории! Ха! – ответил глухим смехом Сонсу, исчезая в клубах сигаретного дыма. – Ладно, Мёнбо, хочешь поговорить об истории? Давай поговорим об истории. Помнишь о воинственном государстве Когурё[29], которым правили наши предки? В их власти была не только вся северная часть полуострова, но и приличная часть Приморья и Маньчжурии. Почти семь столетий они продержались. С падением Когурё на тех же территориях установилась власть Пархэ[30]. А теперь все те же земли принадлежат России и Китаю. И кто там промышляет? Русские и китайцы. А что случилось с корейцами, которые жили там на протяжении целого тысячелетия? Либо их повырезали, либо они сами переехали на юг, либо переженились с русскими и китайцами. Но печалятся ли немногочисленные корейцы, наследники Когурё, о потере родины? Нет, они не ощущают ни тоски, ни патриотических чувств к Корейскому полуострову. За прошедшие тысячу лет национальная лояльность полностью улетучилась. Концептуально нация – лишь умозрительная конструкция. Она служит подпоркой нашей действительности. Она нужна нам для управления государством и так далее и тому подобное. Но «нации» это не что-то очевидное или естественное. Чем больше думаешь о нациях с точки зрения истории, тем меньше смысла в них оказывается. Всю историю человечества нации уничтожали, поглощали, возрождали и забывали. И потомкам от этого ни холодно ни жарко, они продолжают себе спокойно жить. Когурё, Древний Рим, Древняя Персия – все одно. Девять лет назад нас аннексировала Япония – это факт. Если ничего не поменяется, то пройдет еще тысяча лет, и не останется ничего ни от Кореи, ни от «корейского народа». И всем будет абсолютно все равно, что их край тысячу лет назад был независимым.

Оба сознавали, что за этим монологом стояла вполне логичная аргументация. Самодовольная улыбка тронула холеное лицо Сонсу, пока друг собирался с мыслями.

– Все, что ты говоришь, звучит очень разумно, – наконец произнес Мёнбо. – Вполне возможно, что ты прав и все это – борьба, жертвы и смерть – по большому счету вообще не будет иметь какого-либо значения для последующей истории. Но теперь представь себе, что мальчишка играет на железнодорожных путях. И ты видишь, что приближается поезд. Мальчик слишком маленький или слишком напуган, чтобы спасти себя самостоятельно. А теперь подумай, что, наблюдая эту сцену, ты говоришь себе: «Ну этот паренек в принципе когда-нибудь должен умереть. Без разницы, сейчас это произойдет или лет через шестьдесят. А потому зачем мне морочиться его спасением? Лучше уж займусь собственными делами». Возможно, это рациональное умозаключение, но более правильным оно от этого не становится.

Сонсу собрался было бросить: «А кто определяет, что справедливо, а что – нет? Только ты один?» Но в последний момент он передумал и вместо того тихо затушил сигарету. Мёнбо уселся чуть прямее и откашлялся.

– Ну ладно, поговорили и хватит. Ты же хотел посмотреть, как у нас идут дела? – Сонсу поднялся с кресла, оправляя края модного шерстяного костюма. – Пошли вниз.

Мужчины прошли по узенькому коридору и спустились по лестнице в подвал. На площадке под светом голой лампочки перед ними предстала дверь. Сонсу открыл ее ключом и первым зашел внутрь.

Поначалу казалось, что просторное помещение, напоминавшее чем-то пещеру, вообще не имело источников освещения. Однако по мере того, как глаза привыкли к сумраку, Мёнбо заметил на самом верху одной из стен парочку окошек, из которых открывался вид на лодыжки сновавших по улице пешеходов. В центре комнаты над столами склонились две мужские фигуры. Еще один мужчина управлял печатным станком. Мёнбо подошел к аппарату и взял из стопки отпечатанных листов один экземпляр. На самом верху страницы столь же ясно, как свежие следы на снегу, виднелся гордый заголовок:

Декларация независимости

Республики Корея

– Сколько экземпляров? – спросил Мёнбо.

– Уже две тысячи, к 1 марта будет десять тысяч, – ответил Сонсу.

– Сонсу, ты на славу потрудился во имя Родины, – тепло поблагодарил Мёнбо друга. – А что с флагами?

Сонсу махнул в сторону мужчин у столов, которые обмакивали деревянные бруски в красную, голубую и черную тушь и затем штемпелевали отпечатки на полотнах из муслина.

– Что бы ты ни говорил, а дела красноречивее слов. Сонсу, ты в самом деле патриот, – тихо сказал Мёнбо.

Сонсу вздохнул и покачал головой.

– Мёнбо, если уж мы говорим по душам… Прислушайся к моим словам, если ты хочешь, чтобы Корея пережила текущую бурю и вышла из нее невредимой, а не сгинула без следа в истории, – обратился он к другу с большей искренностью, чем прежде. – Я не верю, что все это сработает. Чего можно добиться протестом? К чему «Декларация независимости» в отсутствие реальной власти? Все, чего можно добиться этим, – это еще больших гонений со стороны японцев, тысячи арестов, а возможно, и чего-нибудь похуже.

– Мы это знаем, Сонсу, – решительно сказал Мёнбо. – Все активисты поклялись поставить подписи на Декларации и дать себя арестовать без лишнего сопротивления. Лидеры чхондогё, христиан, буддистов и прочих верующих призывают к ненасилию, и мы прежде всего должны попытаться добиться желаемого мирными средствами. Никто из нас не ожидает, что мы все выйдем из этой заварушки живыми. Но мы все же решились на нее.

– Ты меня не дослушал. Если ты действительно хочешь свергнуть японский режим, то не стоит собирать безвластных людей и призывать их маршировать с одними флагами наперевес. Тебе нужна помощь извне, скорее всего – от США. Ты же слышал «Четырнадцать пунктов» Вильсона, в которых говорилось и о восстановлении суверенитета всех колонизированных народов мира. Вильсон дал это обещание перед лицом всех наций. Он не сможет нас проигнорировать, особенно если мы обратим его внимание на то, как американские интересы связаны с Азией. США ни к чему слишком могучая и алчная Япония посреди Тихого океана. Вильсон к нам прислушается[31], – отметил Сонсу, позволив себе в один миг раскрыть больше сокровенных мыслей, чем за все предшествующие годы. И хотя бы за это Мёнбо испытывал благодарность к другу.

– Все это я, конечно же, слышал и прежде. Как вполне серьезно утверждают некоторые, мы так сильно отстали от всего мира, что, вместо того чтобы бороться за суверенитет, нам стоило бы попросить Америку управлять нами. – Мёнбо горько усмехнулся и опустил глаза.

– Ну, таким образом мы, по меньшей мере, не будем полностью уничтожены. Что важнее: громко провозглашенная номинальная независимость или действительное процветание? Разве борьба за независимость не утрачивает смысл, если во имя этого ты истребляешь полстраны? Ты ведешь себя так, будто бы тебе наплевать на смерть. Но ведь весь смысл борьбы как раз в жизни, разве нет? – заметил Сонсу, и в его глазах Мёнбо явственно увидел правду, но правду именно его существования. Сонсу был человеком, оптимально приспособленным для жизни. В этом деле ему не было равных. Мёнбо же был способен лишь усложнять собственную жизнь. Другого варианта действия для себя он не видел. Он вздохнул.

– Ты прав. Я не боюсь смерти. Но я также не считаю, в отличие от тебя, что наше сопротивление совершенно бессмысленно. Я принимаю твою помощь с благодарностью, которую не выразить словами. Но для меня и для многих людей, подобных мне… Для нас цель движения не в том, чтобы избежать исчезновения. Цель в том, чтобы сделать то, что должно сделать. Чувствуешь, что мы снова подошли к пункту, по которому ни ты, ни я не переубедим друг друга? Руководствуясь одной лишь логикой, нельзя понять, что хорошо, а что плохо. Я не намерен убеждать тебя видеть мир таким, каким его вижу я. Я могу признать только одно: моя душа требует, чтобы я завершил задуманное…

С этим Мёнбо надел шляпу, всем своим видом показывая, что визит подошел к концу.

* * *

Утром первого мартовского дня Чонхо проснулся с необъяснимым чувством беспокойства, вызванным неразборчивым шепотом на ухо.

Приятели уже давно пришли к мнению, что Чонхо обладал редкой способностью предвосхищать события. Мальчик успел поведать друзьям, что его отец охотился на тигров в Пхёнандо, и как раз по отцовской линии он унаследовал инстинкт к выживанию, свойственный животным – и людям, которые на тех охотятся. В глубине души Чонхо не знал, насколько это соответствовало действительности. Но, пожив на улице, он приспособился чутко считывать выражения лиц, вслушиваться в значения слов и распознавать тайный смысл молчания. Иногда ему самому казалось, что он чует перемену в воздухе, заранее избегая угрозы, будь то от стражей порядка, шайки мальчишек постарше или группки взрослых. Таким образом, ему удавалось неоднократно уберечь свою ватагу от опасности и в конечном счете завоевать их непоколебимое доверие.

Чонхо поднялся с грязной охапки соломы, которая служила им и полом, и постелью. Слева от него все еще спал Вьюн. Рядом с ним лежал Ёнгу. Пес устроился аккурат между мальчиками, на самом удобном месте в палатке.

– Вьюн, просыпайся, – шепнул Чонхо, тряся друга за плечо.

– Хм? Отстань, дай еще немного поспать.

– Давай просыпайся, – повторил Чонхо. – Что-то должно произойти сегодня.

– Ты о чем? – уточнил Вьюн, потирая глаза кулачками. – Что должно случиться?

– Не знаю. Что-то дурное, – сказал Чонхо. Только когда эти слова сорвались у него с языка, он понял, что именно ощущал.

– Нам сегодня надо быть поосторожнее. Я думаю, что нам не стоит разделяться на группы, как обычно. Лучше держаться вместе.

Обратив внимание на то, сколь серьезен был Чонхо, Вьюн окончательно пробудился и кивнул.

– Ты у нас главный, тебе и решать.

Пятнадцать мальчишек в сопровождении пса вместе покинули лагерь при первом появлении на горизонте бледно-розового диска солнца, напоминавшего глаз, вперившийся в город. Некоторые мальчики хотели приняться за повседневные занятия и развлечения, но Чонхо никого не отпускал. Вокруг жизнь кипела, как обычно, за исключением одного: Сеул переживал наплыв деревенских жителей, прибывших в город, чтобы поприсутствовать на похоронах императора, до которых оставалось пару дней. На улицах толпились торговцы, разносчики, рабочие и студенты. От их криков и шагов гудела дорога, укрытая свежим слоем снега. В бодрящем морозном воздухе витал манящий аромат жареных каштанов. Слюнки потекли и у мальчиков, и у пса, но вся компания постаралась забыть о голоде и продолжила блуждать по улицам.

Солнце уже было в зените, когда они добрались до широкой площади, которая была заполнена сотнями людей, по большей части – студентами, одетыми по форме.

– О, Чонхо, ты только посмотри на эту толпу! Бьюсь об заклад, что нам будет чем поживиться здесь, – радостно воскликнул Вьюн. Но Чонхо покачал головой. Его глаза устремились к высившейся на другом конце площади пагоде, перед которой стоял лицом к толпе студент в черной кепке и длинном зимнем пальто. На вид ему было не более 18 лет. Паренек поднял вверх сжатую в кулак руку, и толпа затихла.

– Сегодня мы провозглашаем Корею независимой страной, а корейцев – свободным народом, – начал студент, зачитывая текст с широкополосной листовки, которую он держал в руках. Его голос, по идее, должен был заглохнуть на таком расстоянии. Но холодный воздух разнес звук по всей площади, на которой вдруг стало противоестественно тихо.

– Мы хотим объявить это на весь мир, чтобы доказать незыблемую истину равенства всех людей, а также чтобы защитить последующие поколения, которые благодаря нам должны будут пользоваться бессрочными правами на суверенитет и на выживание. Того требуют общечеловеческая совесть, диктат Неба и современная этика. А посему нет силы на земле, которая способна нас остановить. Вот уже минуло десять лет, как нас принесли в жертву империализму – наследию темного прошлого. Долгих десять лет мы переживаем безмерные страдания под гнетом чужеродного народа. Такого мы не знали за все пять тысяч лет нашей истории. Для всех двадцати миллионов корейцев самое сокровенное желание – обрести свободу. На нашей стороне – совесть всего человечества. Пускай сегодня справедливость будет нам армией, гуманизм – копьем и щитом. С таким оружием в руках мы никогда не падем! – Студент выбросил кулак вверх, будто бы желая вступить в схватку с небом над головой. Толпа взревела.

– Сегодня мы лишь пытаемся воссоздать себя, а не уничтожить кого-либо. Мы не ищем возмездия. Мы лишь хотим исправить ошибки, допущенные японскими империалистами, которые подавляют и грабят нас. Мы хотим жить как люди, по справедливости… Новый мир уже на горизонте. Время власти силы – в прошлом, сейчас перед нами открывается время власти добродетели. Кончилось растянувшееся на столетие ожидание, гуманизм заполонил своим светом весь мир. Для каждого живого существа на земле наступает новая весна. Нам нечего страшиться…

Чонхо мало понимал, о чем шла речь, но он ясно видел вокруг себя взволнованные лица. Многие люди в толпе плакали, да и сам Чонхо с удивлением заметил, как к его глазам подступает теплая влага. Чонхо ни одного дня не провел в школе. Однако он прочно заучил урок о том, что окружающий его мир был безнадежно мрачным местом. И не только для его семьи и шайки мальчишек-попрошаек, но и для всех людей, стоявших на площади в тот момент. Их общая боль отдавалась во всем его теле, словно удары единого сердца.

Тирада студента подошла к концу. Он поднял над собой белый флажок с красно-голубым символом по центру. – Свобода Корее на веки вечные! Мансе[32]! – крикнул парень, и толпа подхватила его призыв.

– Мансе! Мансе! – Казалось, что все тот же холодный ветер распространял голоса собравшихся по всему Сеулу. Людей на площади уже было втрое больше, чем вначале. В руках каждого каким-то образом оказалось по флажку. В порывах ветра засияли и затрепетали тысячи маленьких знамен – огромная стая журавлей, готовых взметнуться к небу.

Вскоре толпа отправилась в путь. Участники марша шли плечом к плечу, направляясь к западным районам Сеула. Чонхо и его товарищи присоединились к шествию, которое растянулось по всей протяженности дипломатического квартала, от дома 10, где размещалось американское консульство, до дома 28, где располагалась французская дипмиссия. Стройная студентка подошла к изящным резным воротам последней и постучала в них под рев толпы:

– Франция! Французы! Друзья свободы! Свобода, равенство, братство! Придите нам на помощь!

Но ворота так и остались закрытыми, а из-за завешенных окон построенного из известняка особняка гостей не поприветствовали ни звуком, ни движением.

По прошествии целой минуты воодушевленного хорала «Мансе!» Чонхо понял, что французы даже и не думают открывать. Странный шепот вновь зазвучал у него в ухе, столь же тихий, как снежинки, падающие на снег. Чонхо глянул влево-вправо, увидел, что Вьюн, Ёнгу и остальные кровные братья кричат вместе с толпой, и ощутил, как течение времени вдруг замедлилось.

– Парни! Надо уходить! Сейчас! – крикнул он. Мальчишки глядели на него с открытыми ртами.

Чонхо схватил Вьюна и Ёнгу за руки и побежал так быстро, как мог. Пес бешено лаял, словно испугался неожиданно увиденного призрака.

Когда Чонхо прошмыгнул в какой-то переулок, скандирование по ту сторону проспекта уже затихло, а потом сменилось воплями. На место действия прибыло формирование японцев во главе с офицерами кавалерии. Не прошло и нескольких секунд, как марширующие бросились бежать, проталкивая остальных людей вниз по проспекту.

Пронзительные крики дополнили громкие хлопки. Военные открыли огонь по спинам бегущих людей.

* * *

С высоты своего коня Ямада Гэндзо обозревал разворачивающуюся перед ним сцену столь же хладнокровно, как если бы взирал на любую баталию с участием корейских повстанцев. Ямаду вовсе не трогал гнев демонстрантов, но терпеть их своевольное невежество он был не намерен. Чего они думали добиться этим спектаклем? Или они в самом деле считали, что им было под силу пережить XX век под руководством слабоумного монарха и его косоглазого сынка, неспособного произвести на свет отпрыска? Колонизация этого люда мировой державой была неизбежностью. И хорошо еще, что за это взялись японцы – братский азиатский народ, а не американцы, англичане или французы. Японии было суждено стать светилом, которое зальет своим светом всю Азию и откроет ей путь в новую эпоху просветления.

Скакун каштановой масти под ним прокладывал дорогу через толпу, увязая в скоплении людей, как в грязи. Корейцы отлетали в разные стороны, толкаясь и бранясь. Но Ямада, привыкший к неразличимости людей на поле брани, не испытывал никаких эмоций. Каждый следующий бой напоминает прошлый: есть твоя сторона, есть вражеская – вот и все. Ямада безразлично смотрел, как расстреливают в спину школьников-старшеклассников. Он ощутил что-то, похожее на резкий толчок, только когда юноши упали лицом в снег, а под их телами растеклись струи крови. Ямада понял, что этот образ напомнил ему престарелого торговца, который точно так же уткнулся в снег, пока теплая кровь пропитывала шелковую суму у него на плечах. Уже тогда Ямада понимал, что Хаяси незаслуженно предал старика казни. По спине пробежала дрожь. Слева от себя он заметил майора Ито верхом на черном коне. По приказу Ито, объявленному с явным рвением, солдаты вздернули винтовки и открыли огонь.

Взгляд Ямады остановился на одном-единственном человеке, который, в отличие от других манифестантов, не кинулся бежать под градом пуль. Высоко держа над собой в правой руке флаг Кореи, мужчина кинулся на солдат. Его смуглое, обветренное лицо, в котором узнавался разнорабочий, резко контрастировало с аккуратно зачесанными назад черными волосами и белоснежным верхним одеянием, которое отличало человека знатного происхождения. В облике незнакомца ощущалась высшая осознанность, будто бы он был уверен наверняка, что этот день должен был стать для него последним. Вопреки своей воле Ямада зачарованно наблюдал за мужчиной. Тем временем Ито, непринужденно перекинув ногу через коня, спрыгнул на землю. Молодой офицер выступил вперед уверенным и неспешным шагом, обнажая саблю. Одно быстрое движение – и обрезанная по локоть правая рука протестующего, по-прежнему облаченная в белый рукав, полетела вниз, будто ветка, пораженная ударом молнии.

Мужчина закричал от боли, но, демонстрируя непостижимую силу воли, остался стоять. В следующий миг он нагнулся и поднял оставшейся рукой флаг. Ито снова махнул безо всяких колебаний саблей, и левая рука манифестанта также оказалась на земле. Оставшись без рук, но продолжая кричать «Мансе! Мансе!», мужчина попытался бежать. Сабля Ито вонзилась ему прямо в центр спины. Ямада продолжал неподвижно восседать на коне, пока Ито вытирал окровавленное лезвие сабли о белые одежды убитого. Протестующие, также наблюдавшие эту сцену, начали вновь сплачивать ряды. Они вдруг ощутили прилив храбрости, увидев, сколь несокрушимой была отвага их соотечественника.

Очередной шквал выстрелов обрушился на манифестантов, и на этот раз они не отвернулись от него. Пронзительные крики и дым заполонили проспект. Даже Ито, снова оседлавший скакуна, теперь чертыхался, утирая пот, текший по лбу. Когда дым рассеялся, Ямада увидел, что вперед вышла группа женщин, державшихся за руки. По их изящным головным уборам, дорогим нарядам и изысканному макияжу было очевидно, что это были куртизанки. Солдаты бросили вопрошающий взгляд на Ито. И он на краткий миг потерял дар речи. Ямада поднял руку и крикнул:

– Не стрелять!

И ровно в то же самое время послышалась команда Ито:

– Стреляйте!

Солдаты замешкались, но начали перезаряжать винтовки, когда Ито повторил приказ. Куртизанки не сдвинулись ни на сантиметр. Они лишь сильнее вцепились друг в друга. В их измазанных слезами и порохом лицах, опухших губах и охрипших голосах не было ничего соблазнительного и даже женственного. И все же как раз столь неопрятный вид придавал им еще больше женской прелести в глазах Ямады.

Винтовки уже были нацелены в грудь женщин, когда чуть дальше по улице, у дома 10, поднялся оглушительный ликующий рокот:

– Америка! Америка! Америка!

Крики вознеслись к морозному белому небу, под которым колыхалось море бесчисленных флажков.

– Не стрелять! – снова крикнул Ямада, и солдаты, чувствуя перелом в ситуации, медленно опустили оружие. Ворота консульства США только что распахнулись.

Толпа продолжала скандировать, встречая вышедшего им навстречу генерального консула, которого сопровождали рыжий помощник и переводчик. Какой-то студент вышел вперед и зачитал «Декларацию независимости Кореи» по-английски.

– Помогите нам. Расскажите президенту Вильсону, что здесь происходит. Помогите нам обрести справедливость, – заключил он, глядя прямо в глаза генконсулу.

Ямада затаил дыхание в ожидании реакции дипломата. Если бы он прямо тогда захлопнул ворота консульства, то это значило бы, что никаких последствий не следовало ждать ни от Америки, ни от остального Запада.

– Да, я помогу вам. Я расскажу президенту Вильсону о том, что я увидел, – громко объявил по-английски генконсул. Переводчик повторил его слова по-корейски. – Мир внемлет вашим крикам. Америка не бросит вас! Это я вам обещаю!

Толпа взорвалась оглушительными возгласами. Юный рыжеволосый помощник консула одной рукой утирал глаза, а вторую положил на спину переводчику. Чувствуя перемену в настроении толпы, Ямада переглянулся с Ито, у которого от злобы перекосило лицо. На какое-то время соратники замерли без движения в осознании того, что ринуться в атаку прямо на глазах консула они не могут. Этим они рисковали навлечь на себя вмешательство США. Тишина окутала собравшихся пеленой, ничуть не менее плотной, чем зола, распыляемая вулканом во время извержения. В установившемся безмолвии Ямада прислушался к тому, как в артериях клокотала кровь, но не от воинствующей ярости, а от постыдной надежды, что бойне пришел конец.

Однако, откланявшись и помахав толпе надлежащее число раз, генконсул и его сопровождающие отступили обратно за ворота.

Как только дипломаты скрылись из виду, к Ито вернулось прежнее самообладание. Впрочем, он все же утратил одно – кровожадность. Беспорядки оказались более масштабными, чем ему показалось на первый взгляд. Безоружное сопротивление тёсэндзинов его уже порядком измотало. Подчиненные, выстроившись в ряд, с благоговейным трепетом рассматривали куртизанок, так и продолжавших стоять рука об руку. Ито вздохнул и все тем же легким, порывистым движением слез с коня. Не в его правилах было убивать женщин, но Ито всегда был готов подстроиться под новые обстоятельства. С винтовкой наперевес он подошел к предводительнице куртизанок.

– Вам известно, кто я? Я спутница судьи… – выкрикнула по-японски женщина. Ее бледное лицо, будто выбеленное свинцом, исказила гримаса ужаса. Ито ощущал лишь отвращение к ней.

– Шлюха! – Ито наотмашь ударил ее прикладом по голове, и женщина упала вперед, коленями в грязь. К ней подскочил солдат, связал ей руки за спиной и взял ее под стражу. Этот эпизод послужил сигналом для того, чтобы вокруг разразился головокружительный хаос. Ито сделал несколько шагов назад и начал наблюдать за тем, как манифестанты разбегаются во все стороны под вопли и выстрелы. Ворота американского консульства оставались закрытыми. Проявление благопристойной солидарности оказалось лишь показухой.

Прошел час-другой. Ито потерял счет времени. Он давно приучил себя удерживать контроль над ситуацией и прежде всего не давать выход собственным эмоциям. Но в этот раз разум был неподвластен ему, подобно куда-то запропастившемуся своенравному скакуну. Придя в себя, Ито увидел расхаживающих взад-вперед солдат, тыкающих штыками и саблями во всякого, кто еще корчился под их сапогами. Ито взглянул вниз и увидел под собой искореженную груду беспорядочных обрубков, в которых едва узнавался целый человек. Единственное, что обнаруживало признаки жизни в куче конечностей, – тяжелое дыхание и брызги крови изо рта. От человека, руки которому уже давно обрубили, осталось только туловище, что придавало ему вид выброшенной на сушу рыбины… Только тут Ито понял, что это был тот самый мужчина в белом, по которому он прошелся саблей ранее. В залитых кровью глазах близкого к смерти человека еще оставалась мизерная доля надежды на то, что он как-то сумеет выкарабкаться. Так и пчела, которой оторвали крылышки, продолжает извиваться. Однако Ито знал по опыту, что на месте пчелы себя так вело бы абсолютно любое живое существо. Все сущее всегда предпочитало погибели цепкие лапы мучений. Ито прикончил мужчину ударом сабли и затем переложил рукоятку в левую руку. Правую руку свело болезненной судорогой, но, кроме этого, он больше совершенно ничего не чувствовал.

Солнце скрылось за тяжелыми черными, будто бы обуглившимися тучами. В полутьме Ито обратил внимание на вспышку чего-то красного метрах в пятидесяти от себя и признал в ней рыжеволосого помощника генконсула, с которым судьба свела их чуть ранее. Молодой человек склонился над трупом. Рядом с ними находился еще один белолицый, ниже ростом. Он согнулся в поясе и держал в руке нечто прямоугольное. Ито пошел в их направлении с пистолетом наготове. Мужчины вскинули руки над головой и крикнули по-японски:

– Не стреляйте! Мы американцы!

Подойдя поближе Ито увидел, что прямоугольником в руке невысокого мужчины был карманный фотоаппарат.

– Associated Press. Не стреляйте, – медленно повторил мужчина. Было даже нечто забавное в том, как люди отказывались верить в свою тленность вплоть до самого последнего мгновения, когда им под кожу впивалась пуля. И это притом, что смерть – единственная штука, в наступлении которой – пускай чуть раньше или позже – можно быть уверенным. Вот к чему сводится жизнь: к абсурдному неверию в ее конец. Такая тоскливая мысль пронеслась в голове у Ито. Он вздернул пистолет, прицелился фотографу прямо в лоб и нажал на курок.

Пистолет щелкнул. Веки мужчины трепетали, как крылышки погибающего мотылька. Он все еще стоял, невредимый, если не считать быстро распространяющегося по штанам пятна в районе паха. В ноздри Ито ударил запах мочи. Так получилось, что у Ито закончились патроны.

Он спрятал пистолет и вновь обнажил саблю. Белые мужчины дрожали, как листья. По их лицам стекал обильный пот. Рыжеволосый дипломат что-то шептал себе под нос, прикрыв глаза. Уверившись, что те уже совсем приготовились к смерти, Ито со вздохом убрал саблю в ножны. Мучительная боль пронзила его правую руку. А мясником, готовым рубить хоть правой, хоть левой, Ито не был.

– Вон отсюда, – проговорил он. День выдался долгий, и усталость навалилась на него тяжкой ношей. Свое предназначение он выполнил на «отлично». Теперь можно было и отдохнуть. Пока он не передумал, он махнул в сторону, словно отгонял надоедливых мошек. И оба американца, оставляя за собой следы пота, слез и мочи, кинулись обратно за стены своей обители.

Глава 10

Самый темный оттенок синего

1919 год

Проводив после марша своих приятелей до безопасного крова палаточного лагеря, Чонхо вновь отбыл в город, уже в одиночку. Он ясно чувствовал, что у Яшмы что-то случилось. Его тянуло в сторону ее дома, словно она призывала его на помощь, дергая за невидимую ниточку, которая связывала их. Но по прибытии на место Чонхо встретили наглухо запертые ворота. Он постучался, предвосхищая нервный разговор со слугами или, что было бы еще хуже, членами ее семьи.

Дверь приоткрылась на миллиметр. Из-за ворот послышалось изумленное «ах!».

– Это ты! – сказала Яшма, отпирая засов. – Заходи скорее.

– Все в порядке? Что-то случилось? – Чонхо проскользнул внутрь. Яшма затворила дверь. Личико девочки было в красных пятнах и мокрое то ли от пота, то ли от слез.

– Тетя Дани и Хисун, наша горничная, отправились на протест. Они так и не вернулись, а Луне очень плохо, – выдавила Яшма. – Она собралась рожать. Я даже не знаю, что делать.

Чонхо ничего не знал о родах за исключением того, что его мать скончалась, рожая младшую сестренку. Он предпочел промолчать по этому поводу и спросил:

– Здесь еще есть кто-нибудь? Чем я могу помочь?

– Лилия сидит у Луны. Она еще более напугана, чем я. – Яшма протерла лицо. – Ума не приложу, где можно найти повивальную бабку. Все еще опасно выходить на улицу.

– Я побегу за помощью. А ты оставайся здесь. – Чонхо пытался вспомнить хоть что-то, что ему объясняла повивальная бабка, принимавшая роды у матери. Уносясь вдаль, он кинул через плечо: – Позаботься, чтобы Луне было тепло! И давайте ей воды!

Это был тихий час, когда ночь сменялась утром. Небеса были окрашены в самый темный оттенок синего. Где-то через час должны были запеть птицы. Чонхо пронесся через квартал, где знал каждую лавку, каждое здание, а заодно и домик под сенью финикового дерева, куда беременные особы заходили в любое время дня и ночи. Здесь он нашел и поднял с постели старенькую акушерку, которая, казалось, была единственной душой в Сеуле, нисколько не ошеломленной видом Чонхо. Ее морщинистые руки принимали роды у всех женщин в округе, а потому она и не видела особой разницы между малышом, родившимся на глиняном полу в землянке, и ребенком, произведенным на свет на шелковой постели в особняке.

По прибытии на место повивальная бабка, присмотревшись к Луне, приказала девочкам принести ей ножницы, ниток, чистые простыни, а также горячей и холодной воды. Несколько часов прошли без новостей. Акушерка, игнорируя паникующих девочек, даже один раз вышла в сад и присела рядом с Чонхо, чтобы передохнуть. Мальчик все никак не мог понять, почему бабка оставалась такой спокойной. Она вернулась в дом, как раз когда забрезжил рассвет. Чонхо остался созерцать сереющий вокруг него мир в одиночестве.

Он прикорнул где-то на полчаса. А может быть, и дольше. Его разбудила выскочившая на улицу Яшма. Она с улыбкой сообщила Чонхо:

– Девочка.

– Как они? И как ты? – спросил Чонхо.

– Обе спят. Тетушка сказала, что она никогда не видела такой хорошенькой малышки за все время, которое принимает роды. А она даже принимала роды у принцессы! – заявила Яшма, жестом приглашая его проследовать за ней на кухню. – Бери все, что хочешь.

– Я не из-за еды здесь, – промямлил сконфуженно и расстроенно Чонхо. – Я тебе хотел помочь.

– Знаю, Чонхо. Знаю. И спасибо тебе. – Яшма потянулась к нему и взяла его руку в свою. От нежного касания кончиков ее пальцев у мальчика по руке пробежал целый звездопад. Ему очень хотелось остаться вместе с ней и держаться с ней за руки. Но вскоре она отпустила его и начала собирать еду в большой тюк.

– Жаль, что ты не можешь остаться… Мне нужно вернуться к Луне. – Она, вновь взяв его за руку, направилась обратно к воротам. На полпути она вдруг остановилась. – Если бы не ты, то Луна могла бы умереть. Странно, что ты появился как раз в тот момент, когда я думала о тебе. Я даже не представляла, как именно ты мог бы нам помочь. Просто подумала о тебе.

Чонхо хотел было сказать ей, что она прочно обосновалась в его голове, будто бы более приятного пристанища найти нельзя было, но нахлынувшая на него волна волнения остановила порыв объясниться. Лучики утреннего солнца играли на кончиках ресниц Яшмы. Тонкие волосы, выбившись из растрепанной ночной косы, обрамляли ее лицо легкими облачками. Яшма светилась изнутри предвкушением того, что последующая жизнь принесет ей гораздо больше, чем первые одиннадцать лет на земле. Чонхо показалось, что он видел наяву и любил ничуть не меньше и эту будущую Яшму.

– Я расскажу тете Дани, как ты нам помог, и она тебя вознаградит. Может быть, она даже согласится поселить тебя к нам. У нас есть лишняя комната. И тогда тебе не придется больше спать на холоде. Ты всегда будешь сыт здесь. Может быть, тебя даже в школу отправят. Как же я рада, Чонхо! – Она улыбнулась и пропустила его через ворота.

* * *

На третье утро пребывания в тюрьме Дани пробудилась от тошнотворной мокроты в нижней части тела. Она сообразила, что обмочилась во сне. После ареста во время демонстрации она все держалась, не позволяя себе справлять нужду, как остальные, прямо на пол. Никаких ночных горшков в женской камере не было предусмотрено. Воду они также не получали, и все это время она ощущала, как выделения заполоняют ее тело и распространяются по нему, придавая коже желтоватый оттенок. Прошлой ночью она – женщина образованная и смелая – засыпала с мыслью о том, что не может быть большего наслаждения или удовлетворения, чем в момент, когда выпускаешь скопившийся водопад мочи вдали от посторонних глаз.

По мере того как Дани приходила в себя, тупое ощущение облегчения плоти сменилось чувством стыда, и, впервые за время заключения, она заплакала. Сокамерницы никак не прокомментировали ни произвольное мочеиспускание, ни слезы. Никто и не подумал попытаться успокоить ее. В растянутом во времени процессе разрушения личности заключенных не было места тому духу единения, который они разделяли перед лицом скорой героической гибели.

По другую сторону коридора лязгнула дверь. К ним направлялся солдат с ведром в руках. Дани приготовилась к очередному холодному душу. Солдат последние два дня пытался, окатывая пол водой, хоть как-то приглушить гнилостный запах внутри камеры. Однако на этот раз он поставил ведро на настил и позвал по-японски:

– Коко-ни Киму Дани иру?

Она поднялась, шатаясь на ослабленных ногах:

– Ватаси-га Киму Дани дэсу [33].

Солдат сморщил нос и поднес мясистый палец к ноздрям, словно с каждым движением исходивший от нее запах ощущался все сильнее. Хлипкие усики тюремщика, лощеные и закрученные, как розетка на скрипке, слегка дрогнули. Другой рукой он поманил ее за собой.

– Выходи, – сказал он, распахивая дверь.

Никаких дополнительных объяснений не последовало, но Дани и так поняла, кто пришел ей на помощь. Она поспешила выбраться из камеры, пока солдат не передумал. Он захлопнул дверь. Дани даже не удостоила оставшихся в камере узниц взглядом на прощание.

Первые часы после освобождения все, на что Дани была способна, – это соскребать с себя грязь и жадно пить воду. Затем она рухнула в теплую, чистую постель и проспала бессчетные часы. Ей казалось, что она уже больше никогда не покинет стены своей комнаты и не заговорит с кем бы то ни было. Ей захотелось завернуться в плотный кокон, чтобы ревностно сохранить в нем свое тело, силы и здравый рассудок. Лишь по прошествии нескольких дней она попросила принести ей новорожденную дочку Луны, но подержала малышку она совсем недолго и ничего не сказала девочкам по поводу того, как отлично они справились в ее отсутствие. Яшма попробовала рассказать о друге, который сбегал за повивальной бабкой, но Дани лишь отмахнулась от нее.

– Но без него Луна бы не была с нами, – тихо, но настойчиво продолжила Яшма. – Она могла бы умереть.

– Хватит, – отрезала Дани. – Луна же жива, разве нет? А очень многие люди погибли. Я сама чуть не умерла. Оставь меня в покое, мне нужен отдых.

По мере того как Дани восстанавливалась, ее все больше терзали мысли о неизбежном визите судьи. По прошествии недели он навестил ее. К тому времени она привела себя в порядок и облачилась в свой самый привлекательный наряд: парижское платье, украшенное черным стеклярусом. На шее у нее сверкали бриллианты. К груди был приколот цветок магнолии. Кожа светилась подобно мрамору под покровом черного бархата. Матовые губы горели алым цветом.

– Вы бледны, – заметил судья по-японски, когда увидел ее. Дани ответила ему самой почтительной улыбкой и взяла его пестрящую пигментными пятнами руку. Она поднесла тыльную сторону руки благодетеля к губам и покрыла ее поцелуями, а затем прижала ее к линии декольте.

– Вы, наверное, понимаете, что последнее время я сама не своя… – отметила она. – И все же я здесь. Благодаря вам.

Судья лишь пристально рассматривал ее. Дани заполнила паузу, налив ему саке. На лакированный столик она выставила вазу конца XVIII века, в которой возвышались остальные свежие магнолии. Это должно было прийтись по вкусу ее покровителю. Мутноватые глаза судьи все подмечали и фиксировали. Он без лишних слов пришел к правильным выводам.

В комнате витал чувственный, сладостный аромат магнолий. Но судья гораздо больше, чем красоту и благоухание цветов, оценил вид дерева снаружи, с которого ради него были сорваны все только что распустившиеся бутоны, и порадовался, что Дани отлично знала ход его мыслей. Именно это судью больше всего привлекало в Дани. Он восхищался ее изяществом и манерой держать себя, но пленила его в ней как раз утонченность мышления – умение выражать намеками все, что оставалось невысказанным.

– Два близких мне человека все еще остаются под арестом. И в их действиях было ничуть не более вины, чем в моих, – продолжила Дани. – Первый человек – моя горничная Хисун. Она служит в моем доме многие годы. Хисун лишь сопровождала меня по мелким делам, когда нас схватили в толпе. Ее поместили в другую камеру, с простолюдинами. Я даже не знаю, что с этой несчастной происходит сейчас. Ей ничего не известно, она ничего не понимает, она ни в чем не виновата, – пояснила Дани. – А второй… Мой родственник, двоюродный брат. Я не знаю всех обстоятельств, как и почему он был задержан… Но я уверена, что он также совсем невиновный. Он не интересуется политикой. И он самого благопристойного происхождения: его отец – богатый провинциальный землевладелец, а двоюродный дедушка – бывший министр финансов. Этот последний имеет особняк на 99 комнат в Чонно! Мой родственник учился в одном из университетов Токио. Его зовут Ли Мёнбо.

– Ли Мёнбо? Он вам двоюродный брат? – спросил судья, вглядываясь в чарку, полную саке.

– Да.

– Не знал даже, что у вас были родственники из клана Ли. Предполагаю, что это по линии матери?

Дани, слегка покраснев, наконец ответила:

– Да. По линии матери.

Судья вздохнул:

– Ли Мёнбо – один из 33 подписантов декларации, которых задержали в «Мёнвольгване». Даже мне не под силу его вызволить. Но я могу смягчить ему приговор и сделать условия его заключения более комфортными. Что же касается вашей служанки, то с ней все должно получиться без всяких проблем.

Дани обвила обнаженными руками шею судьи и прильнула мягким телом к дряхлой, костлявой груди.

– Спасибо вам… Я никогда не забуду вашу щедрость, – прошептала она.

– И пока помню, Дани, – сказал судья. – Мне очень нравится, как на вас смотрятся бриллианты. Я сразу понял, что они вам будут к лицу. Какое удовлетворение испытываешь, когда что-то ценное находит достойного владельца. Вот почему я купил вам это колье. И когда я впервые увидел вас, у меня возникло такое же впечатление: что вы принадлежите только мне. Хотелось бы надеяться, что вы носите это колье только для меня. Прошу вас, не носите его при посторонних… Даже если те приходятся вам двоюродными братьями.

– Разумеется. Я никогда не сделаю ничего такого, что может вас расстроить, – протянула Дани, одаривая его лучезарной улыбкой и изображая, будто бы ничего не поняла из его слов. Она заключила его руки в свои и вновь благоговейно поднесла их к губам.

* * *

Каждый раз, когда Мёнбо терял сознание, мрак все сильнее завладевал им. Его били шипованным кнутом и поместили на три дня в высеченную в стене нишу, в которую с трудом помещался взрослый человек. Пробудившись в следующий раз, он обнаружил себя уже в другом помещении, с зарешеченным окном под потолком. Не поворачивая головы, он осмотрел комнату и заметил ночной горшок в углу. Все еще стараясь двигать лишь глазами, он оглядел свое тело, которое оказалось в бинтах и чистой одежде. Его даже уложили на тонкую постель. Однако даже тот небольшой комфорт, который обеспечивало ему это удобство, полностью нивелировался мучительной болью, терзавшей каждую клеточку его тела. Уму не хватало ясности, чтобы оценить, насколько улучшились условия содержания. Мёнбо вновь провалился в темноту.

* * *

Он часто открывал глаза и обнаруживал перед собой чашу воды и миску жидкой каши. Не задаваясь вопросом о том, сколько уже прошло дней или в какое время суток он пробудился, он жадно заглатывал воду, заливая ее сверху кашей. После того, справив нужду, он снова засыпал.

Время уподобилось зимнему туману в своей серой бесформенности и безразличности к его существованию. Оно проплывало мимо как-то само по себе, подобно несущемуся вперед кораблю, не обремененному пассажирами. Возможно, то судно уносило вдаль всех, кроме самого Мёнбо. Оказаться за пределами обычного течения времени – особо изнуряющая пытка, в ходе которой ясно осознаешь: ничего ты и не значишь для мира. О том, что он еще был жив, ему напоминала только сильно отросшая борода.

Настал момент, и Мёнбо ощутил себя достаточно сильным, чтобы дождаться визита тюремщика и попросить у того бумаги и карандаш. К его удивлению, стражник на следующий день доставил письменные принадлежности вместе с водой и едой. Утолив жажду, но даже не притронувшись к каше, Мёнбо дополз до постели и принялся составлять письмо.

Во время редких проблесков сознания, которые периодически возникали во время его заключения, Мёнбо успел осмыслить две ошибки, которые он допустил. Первая ошибка заключалась в негодовании на практичную жену и влюбленность в Дани. Все месяцы в преддверии марша он мечтал о встречах с Дани и возможностях поделиться с нею любой мыслью, которая приходила ему на ум. Поначалу он пытался списать это чувство на восхищение красивой и умной женщиной, но ревность, которую он испытал, увидев ее в компании Сонсу, вынудила признать, что он без ума от нее. Он всегда осуждал распутство друга, поэтому Мёнбо был тем более сконфужен тем, как сильно его самого тянуло к Дани. Однако теперь эта привязанность поблекла и потускнела. Впервые вспомнив о ней за все время ареста, он ощущал лишь стыд. Любовь следует оценивать по той степени, в которой человек готов жертвовать собой во имя другого, а равно по тому, что человек может сделать во имя спасения другого. Любовь сводится к выбору того человека, с которым вы хотели бы отправиться в последний путь рука об руку. Теперь ему было очевидно, кого именно он искренне любил.

Он начал писать:

Моему любимому сыну Хёну.

Как у тебя дела? Как поживает мама? Надеюсь, что вы здоровье и не мерзли этой зимой. Здесь холоднее, но мысли о тебе и твоей матери помогают мне жить.

Тебе только исполнилось четыре года, а значит, теперь ты уже совсем большой мальчик. Хотелось бы мне иметь возможность видеть, как ты подрастаешь. Я часто вспоминаю дни, когда ты был еще совсем малышом, и каждую ночь мы встречали втроем. Ты, наверно, ничего и не помнишь о том времени, но мы были очень счастливы тогда.

Хёну, слушайся маму. И когда станешь взрослым, будь таким человеком, который остается храбрым перед лицом сильных и великодушным в отношении слабых мира сего. Это все, что я хотел бы тебе пожелать.

Я искренне скучаю по вам обоим. И все мои мысли – только о вас.

Твой отец.

Мёнбо писал как можно более убористым почерком, думая, что у него получится исписать весь лист. Но в итоге получилось заполнить всего лишь треть страницы. Сложно было излить на бумагу все, что было у него на сердце. Тюремщик, которому теперь было велено заботиться о нуждах пленного, отправил письмо отцу Мёнбо. Тот должен был перенаправить послание в Шанхай, его младшему брату.

Вторая ошибка – и худшая в жизни Мёнбо – заключалась в том, что он поверил в идею безоружного противостояния. Как и другие подписанты декларации, он полагал, что с радостью умрет, если это поможет приблизить день независимости. Но теперь было очевидно, что множество людей погибло напрасно. И их руководство, и кучу гражданских перебили. Движение не просто застопорилось, а было отброшено на несколько шагов назад. Столкнувшись с такой бесчеловечностью, перемен нужно было не ожидать, а выбивать силой. Мёнбо не знал, выйдет ли он живым из темницы. Вдобавок к ранам, которые то и дело открывались и гноились, он умудрился подхватить туберкулез. Но если судьба была готова даровать ему еще один шанс, то он добьется свободы для своего народа любой ценой, поклялся себе Мёнбо. Жизнь за жизнь, кровь за кровь.

Вопреки всем ожиданиям, Мёнбо все же поправился и предстал перед судом, который вынес ему легкий приговор: два года заключения за госизмену. В тюрьме Мёнбо периодически баловали теплым одеялом или едой получше. Ему даже было дозволено читать отдельные книги. Не ведая о реальных причинах такого отношения к своей персоне, Мёнбо теперь вспоминал о Дани ровно так же, как это делали Сонсу и их знакомые по учебе: изредка и с некоторым смутным чувством неловкости.

Сонсу недолго печалился о закадычном друге после судьбоносного марша. Его арестовали ближе к вечеру того дня, прямо в кабинете, где он заседал за чашечкой кофе с издателем. Его попытались привлечь к ответственности за предполагаемую связь с Мёнбо, однако обыск в издательстве не дал никаких доказательств. Более того, чем дольше следователи присматривались к Сонсу, тем больше они находили свидетельств его давней дружбы с Японией. Уже на следующий день после задержания отец Сонсу выплатил залог в десять тысяч вон за сына, и тот покинул тюрьму, утомленный и жаждущий помыться, но невредимый.

Ни Сонсу, ни Дани более не пытались связаться друг с другом, и оба понимали, что взаимное молчание обозначало конец их связи. Сонсу сознавал, что его безудержная страсть к Дани была утолена. Весьма красивый и невероятно удовлетворительный конец роману. Вдобавок к ее незабываемой красоте, его к ней всегда бы влекли пылкость и таинственность ее натуры. Ему даже казалось, что он сможет скучать по ней когда-нибудь в будущем. Пока же он был доволен естественным завершением интрижки, что спасало его от страшной головной боли, которую вызывали в нем необходимость разбираться в женских чувствах и неизбежность приносить ненужные извинения, когда ему приходилось признавать вину лишь из желания сохранить видимость джентльменской благопристойности. Женщинам почему-то отчаянно требовались постоянные извинения. После всей хаотичной неопределенности, в которой он провел зиму, он чувствовал себя так же легко, как родители незадачливого Грегора в самом конце любимой повести [34]. Увлечение женщиной сменилось стремлением к плодотворной работе, и Сонсу оставалось только поздравить самого себя с переменами к лучшему. Он решился весной подумать о расширении дела по продаже велосипедов, а потом вознаградить себя длительной поездкой в деревню.

* * *

В неожиданно холодный апрельский день, который Дани проводила за уборкой последнего снега в саду, шофер судьи доставил ей деревянный короб, в котором покоились останки Хисун. Когда судья нашел ее, было уже слишком поздно. Девочки плакали навзрыд три дня и три ночи. Луна, на которую сила духа Хисун всегда оказывала умиротворяющее воздействие, назвала дочь Хисук в память о ней.

Дани считала плач на людях постыдным делом, а потому не позволяла себе скорбеть при девочках. Тем важнее представлялось ей оставаться твердой и решительной. Ведь она полагала, что именно из-за нее Хисун не стало. Это она повела горничную на шествие, и она вовремя не связалась с судьей, чтобы заручиться его поддержкой. Вместо того чтобы потакать горю, Дани, не зная, как найти родственников Хисун в Чеджудо, сначала пообещала себе съездить как-нибудь на Южное море[35], чтобы рассеять прах служанки, а затем обратила резервы энергии на всевозможные дела по дому и всем видом показывала готовность забыть о произошедшем. Дани всегда отличалась живостью характера, но теперь она словно вбила себе в голову, что ее точно настигнет что-то ужасное, если она дозволит себе хотя бы на секунду посидеть сложа руки. Она одевалась все так же безукоризненно, как и прежде, и опробовала новые крема, чтобы скрыть следы бессонных ночей на лице. Она покупала распашонки и игрушки для Хисук и готовила Луне питательные супы, чтобы та быстрее восстанавливалась после родов. Когда стало достаточно тепло, Дани затеяла весеннюю уборку: она протерла каждый уголок дома, убрала подальше зимние одежды, навела порядок в каждом ящике гардероба и проветрила все постельное белье.

– Странно! – воскликнула она, всплескивая руками у ящика из павловнии. – Нигде не могу найти мое любимое покрывало, то, что с пионами. Мастерица вышивала их золотой нитью целых два месяца.

Дани допросила ключницу, которая клялась, что ей совсем ничего не известно по этому поводу. Неумолимая Дани потребовала выпотрошить содержимое шкафов во всем доме. В этот момент ей пришла на помощь Яшма.

– Это я. Простите меня, – проговорила Яшма, уставившись себе в ноги. – Я должна была вам все рассказать. Просто мой друг Чонхо спал на холоде… Я только хотела помочь ему. – Она заплакала.

– Что за друг? – недоумевающе поинтересовалась Дани.

– Тот паренек, который сбегал за повитухой для Луны.

– Твой друг живет на улице? – Дани закрыла сундук и подошла к Яшме.

– Да. У него нет дома, – сказала Яшма. Она не успела договорить, как ощутила резкий хлопок по лицу. Дани отвесила ей пощечину.

– Понимаешь ли ты, что наделала? Ты обокрала меня. Это покрывало стоило больше, чем те деньги, которые Серебро заплатила твоей матери. Ты это понимаешь? – Дани немигающим взором уставилась на Яшму, по лицу которой текли горючие слезы. Та кивнула.

– Твоя ценность определяется тем, как мужчины воспринимают тебя. Считаешь, они будут готовы хоть что-то заплатить, чтобы провести время в твоей компании, если разузнают, что ты путаешься с каким-то бродягой? – хмыкнула Дани. – Ты ему хоть раз позволила дотронуться до себя?

– Нет! – возмущенно вскрикнула Яшма.

– Никогда – слышишь? Никогда не общайся с этим мальчиком. Еще что-то украдешь или заговоришь с ним – тебе будет отказано от дома. И тогда ты узнаешь, насколько холодно спать на улице.

В надежде увидеть Яшму Чонхо приходил к их дому каждый день после того утра, когда Луна родила. С собой он приводил пса, чтобы было чем повеселить Яшму, а иногда прихватывал и красивые камушки, обнаруженные во время прогулок вдоль канала. Но Яшма больше не выходила за ворота дома.

Однажды Чонхо набрался смелости и все-таки постучался в дверь. Он услышал поступь легких ног, пересекающих двор, и сгорал от нетерпения в предвкушении от встречи с Яшмой. Тем большим было его ошеломление, когда дверь отворила блистательная особа, устремившая на него строгий взгляд.

– Ты тот попрошайка, который ухлестывал за нашей Яшмой? – спросила дама. Не дожидаясь ответа, она исчезла на мгновение и вернулась с конвертом, который впихнула ему в руки. – Это тебе за то, что помог Луне. Здесь больше денег, чем взрослый человек зарабатывает за неделю. Тебе хватит на еду где-то на месяц. Бери деньги и проваливай. Не смей больше беспокоить нас и Яшму.

– Мне это ни к чему, – умудрился выдавить из себя Чонхо, возвращая Дани конверт. – Я просто хотел быть ей другом.

– А ты, однако, дерзкий малый! – фыркнула Дани. – Тебе нельзя даже приближаться к таким людям, как Яшма. Ей суждено стать куртизанкой, возможно, одной из лучших среди моих учениц. А ты никто… Лишь безымянный сирота без роду и племени.

Чонхо хотел было назвать ей свое имя, но передумал и отправился восвояси. Он слышал, как Дани возвращается во дворик и запирает дверь на засов. Ему не верилось, что Яшма даже не вышла попрощаться с ним, что так было суждено закончиться их дружбе. Ему подумалось, что если бы она знала, как сильно он хочет поговорить с ней, то придумала бы, как увидеться с ним. А потому он каждый день наведывался к дому и перебрасывал камушек через стену. Как-то он даже кинул к ним во двор гладкий кусочек морского стекла зеленоватого цвета, который чем-то напомнил ему о ее имени. Более четкого сигнала он придумать не мог. Но Яшма никогда не выходила к нему, и – по прошествии долгого времени – он перестал искать с ней встречи.

Том II

1925–1937 годы

Глава 11

Слово за Чонхо

1925 год

Меня зовут Нам Чонхо. Нельзя, не назвавшись, делиться своей историей. Первое, что у меня спросили по прибытии в Сеул, было как раз мое имя.

– Как тебя звать, деревенщина?

Это был, между прочим, Вьюн. Он все еще до ужаса назойливый, но это не отменяет того, что он мой самый давний друг.

Товарищам по банде я рассказывал, что меня назвали в честь тигра из легенды, которую передают из уст в уста в моей родной деревне в горах. Старшая сестра рассказывала нам с сестренкой эту историю на сон грядущий.

Жил да был один бедный дровосек вместе с матушкой. Как-то вечером после долгого дня рубки деревьев в горах перед дровосеком по дороге домой вдруг появился огромный тигр. Зверь приготовился наброситься на дровосека, но тот вдруг зарыдал и заявил:

– Братец! Это же ты! Я столько лет ждал встречи с тобой!

Сконфуженный тигр остановился и поинтересовался:

– Ты чего несешь, человек?

– Как? Ты что, все позабыл, братец? – Дровосек заплакал пуще прежнего. – Двадцать лет назад ты вдруг поднялся посреди ночи и покинул наш дом. Я проснулся и последовал за тобой. Ты ушел в горы и неожиданно, будто на тебя наложили проклятие, превратился в тигра. Похоже, те же злые чары лишили тебя памяти. Мы жили в надежде когда-нибудь свидеться с тобой. Пошли со мной домой. Матушка глаза проплакала в ожидании тебя.

Если вдруг вы поверили дровосеку, то знайте: он врал, пытаясь выпутаться из опасной ситуации. А вот тигр, подумав, пришел к выводу, что он совсем не помнил себя тигренком и провозгласил что-то вроде:

– Боги, а я, наверно, в самом деле был когда-то человеком! – Тут уж тигр и принялся рыдать. Большущими лапами он заключил дровосека в объятия.

– Как же я рад встрече с тобой, братишка, – сказал тигр сквозь слезы. – Но вернуться домой в таком в виде негоже. Только матушку напугаю. Но я буду постоянно присматривать за вами.

Дровосек, обняв тигра напоследок, отправился домой. На следующее утро он обнаружил у себя во дворе тушку зайца.

– А тигр решил, что мы с ним родня!

Потом во дворе оказался убитый олень. Тигр так и продолжал доставлять им трофеи. Дровосеку и его матери никогда не приходилось голодать.

Прошло несколько лет. И вот мать умерла от старости. Тигр прекратил приносить еду во двор. Однажды дровосек, спускаясь вниз по горе, вдруг обнаружил трех тигрят. У каждого на хвосте была веревочка из пеньки.

– К чему вам, тигрята, веревочки? – поинтересовался дровосек.

Один из малышей ответил:

– Наша бабушка была человеком. Она жила в деревне у подножия горы. Бабушка не так давно скончалась, и отец многие месяцы грустил, не мог ни есть, ни спать. Так и умер он от печали в нашей пещере. И мы теперь носим траур по нему.

На этих словах из глаз дровосека полились самые что ни на есть настоящие слезы. Он чувствовал себя виноватым за то, что обманул верного зверя. А потому он соорудил памятник тигру прямо посреди нашей деревни. Простой валун, немного высеченных надписей, которые я прочитать никак не мог. Такой камень в самом деле стоял у нашего колодца под деревом гинкго. Потому меня и зовут Чонхо: «чон» значит «доблестный», а «хо» – «тигр», пояснял я братве. И даже те из них, кто слышал подобные сказки у себя в деревне, охотно верили мне.

Я не соврал по поводу памятника тигру, он существует. А вот с именем другая история: когда я родился, мой отец был вне себя от радости, что судьба наконец-то даровала ему сына, и навестил местного звездочета, который и придумал мне имя. Отец заплатил тушкой зайца за настоящее имя, написанное китайскими иероглифами. Большинство людей не утруждало себя подобными хлопотами и называло деток в честь первой зверушки или цветочка, которые им попадались на глаза. Так было со Вьюном, например. Он утверждает, что его мать умирала как хотела суп из вьюна, пока вынашивала сына, а потому его и назвали в честь этой юркой рыбки. Даже моих сестер звали Май и Июнь – по месяцам, когда они родились. Вот насколько любил меня отец. Почему я не рассказываю друзьям эту историю? Каждый год я все меньше помню об отце, и каждый разговор о нем – будто снимаешь крышку с кастрюли, полной томящегося жаркого, и даешь всему вкусному аромату улетучиться, так что вкуса совсем не остается. Поэтому я редко говорю об отце, за исключением тех случаев, когда это реально нужно. Мне чаще всего достаточно просто взглянуть на его портсигар и на кольцо матери, чтобы вспомнить: я не никто, а Нам Чонхо.

После переезда на новое место я все время возвращался посмотреть на наш мост. Нет, это зрелище – мутная вода да каменистые берега, между которыми мы когда-то спали на бесформенных тюках соломы, – особой радости мне не доставляло. Но меня продолжало тянуть к нему. Бывает у вас такое, что вы возвращаетесь к месту, где когда-то жили, и вдруг чувствуете, будто бы наклюкались спиртного на голодный желудок? Голова начинает кружиться во все стороны, и вас вдруг охватывает жуткая тоска, истоки которой вам и самим неизвестны. Я бы не назвал это ощущение радостью, но иногда мне хотелось почувствовать его.

Долгое время у меня и еды-то не было вдоволь, что уж говорить о капле алкоголя. Мы себе поставили задачу обязательно есть досыта хотя бы раз в два дня. Мы испытывали голод каждую секунду наяву и даже во сне. И мне часто приходилось ходить совсем голодным, потому что я отдавал свою порцию кому-нибудь, кто, как казалось, вот-вот окочурится. Иногда, передавая последнюю пельмешку товарищу, я ощущал, как у меня на спине выступает от голода холодный пот. Делал я это не из желания купить чью-то преданность. Впрочем, именно так эти мальчишки стали мне ближе настоящих братьев. Прошел слух, что тот самый Нам Чонхо из-под моста – главарь всех уличных ребятишек Чонно и не против кормить всех, кто готов присягнуть ему на верность. Когда мне исполнилось 16 лет, под моим началом было уже 40 с лишним ребят.

Очевидно было, что продолжать жить под мостом стало невозможно. Это убогое место обитания даже по меркам нищих попрошаек. Летом комары облепляли нас сверху донизу, а зимой мы едва не замерзали насмерть чуть ли не каждую ночь. Поверьте мне, такая жизнь надоедает с течением времени. К тому же каждый раз, когда происходил очередной мятеж, мы лишались и мешков, которые были нам заместо палаток, и соломки, служившей нам постелями. Бунтари крушили и рвали в клочья все, что попадалось под руку. В таких случаях мы прятались по щелям в насыпи, которые никто, кроме нас, обнаружить не мог, и наблюдали, как полиция сжигает весь наш скудный скарб вплоть до последней деревянной миски и ложки. После очередного такого налета Вьюн и убедил меня, что наступила пора превратиться из бродяг в «крышу». Конечно, просто так взять и нагрянуть в первую попавшуюся китайскую харчевню с предложением за деньги защищать хозяев от других бандитов мы не могли. На каждый квартал в каждом районе Сеула уже претендовала по крайней мере одна из местных японских шаек или корейских бригад. Границы «владений» были жестко очерчены во избежание всеобщего конфликта. Мне пришлось начать с абсолютного нуля. Не было даже переулка, который я мог бы назвать своим. За мной стояла разношерстая стайка побирушек, только и умевших, что махать кулаками. Откровенно говоря, если бы мы не были в столь безнадежной ситуации, то я бы не нашел в себе храбрости потребовать денег у старого владельца забегаловки, который нам вообще ничего дурного ни разу не сделал. Тем большим был мой шок, когда монеты легли мне в руки. Старик, взглянув на меня в сопровождении Вьюна и Ёнгу по бокам, вручил деньги, опустив глаза в пол. Я пересчитал монеты и прикинул, сколько привыкли платить за «частную охрану» у них на районе, и в кафешке по соседству запросил уже вдвое большую сумму. Собственницей закусочной была дамочка в цветастой блузе и с плотным слоем белил на лице, придававших ей вид полной луны, на диске которой кто-то угольком пририсовал глаза. Я повидал достаточно женщин и девушек в Сеуле, чтобы понять, что и с косметикой, и без нее красавицей дамочку нельзя было назвать. От одного сознания того, что я обращаюсь с требованием к женщине, мне было некомфортно и стыдно. Однако она, выслушав меня, тоже протянула мне деньги, даже удостоив меня легким кивком головы.

Когда все прознали, что мы зашли на чужую территорию, произошло то, что должно было произойти: на нас напали представители других банд. При прочих равных условиях эти задиры, старше и опытнее, должны были полностью вытравить нас, но мы удивили всех – и в первую очередь самих себя – победой и закреплением прав на избранной нами территории. Мои слова, может быть, прозвучат как бахвальство, но я с легкостью ввязываюсь в драку. Как-то я даже вступил в бой один сразу с шестью парнями, вооруженными японскими мечами. В итоге – я пробил ножом левую ладонь их главарю. Я сразу подхватил на лету меч, который он выронил из правой руки, и отсек ему его же собственным оружием ухо, заметив только, что в следующий раз лишу его головы. После этого никто не рисковал бросать мне вызов. Полицейские сторонились нас и не осмеливались даже грозить расправой моей шайке.

Некоторые люди не могли скрыть удивления, когда им объявляли, что я, худосочный и невысокий, – предводитель банды и лучший боец всего района. Тогда все стали твердить, что так получилось, потому что я – сын охотника на тигров, который шел на зверей с голыми руками. В этом не было и крупицы правды, но я не спорил. В сущности, я просто быстрее остальных и знаю, как обратить силу и вес моих противников против них самих. Самое главное – я не стесняюсь тыкать всевозможными предметами в посторонних, если те оказываются на моем пути. Впрочем, мне не пришлось прибегать к таким средствам, чтобы уговорить владельца того самого китайского ресторанчика сдать нам «в аренду» подсобку. Точно таким же образом я обустроил маленькими группками в округе всех товарищей.

В одночасье потолок и пол сменили нам небо и землю в качестве полога и ложа. Как ни странно, поначалу нам было нелегко. С непривычки было тяжело засыпать. Было ощущение, что стены надвигаются. К тому же в помещении было душновато спать. Я даже скучал по мосту, по тем ночам, когда приходилось регулярно просыпаться и стряхивать снег с палаток, чтобы те не погребли нас. Не я один так ощущал себя. Были ребятишки, которые просто сбежали от нас. Ёнгу был глубоко поражен, когда я ему сообщил, что пса он с собой не может брать в помещение и что им придется спать по отдельности друг от друга впервые за все эти годы. Собаку посадили на привязи под каштан на заднем дворе, у сортира. Псина не скоро прекратила выть целыми ночами. Ёнгу-то наверняка думал, что я во сне ничего не замечу. А я знаю, что он посреди ночи тайком выбирался из комнаты, чтобы приласкать и успокоить собаку. Мой товарищ как был, так и остался размазней. Даже не верится, что он был главарем до меня. Он на голову меня выше и в плечах шире, но в нем нет ни капли злобы. В драке он худо-бедно неплохо проявляет себя, но я знаю, что ему по душе было бы заняться чем-то другим. Например, самому стать хозяином какой-нибудь китайской забегаловки.

За последние три года я еще расширил наши владения в тех пределах, которые не нарушили бы шаткий баланс, составлявший преступный мир Чонно. Каждый день я рассылаю моих парней во все стороны группками по три-четыре человека. Мы наведываемся в каждое заведение примерно раз в неделю и стараемся ни из кого не выжимать последние соки. У человека, которого обобрали до нитки, возникает праведное негодование. Нужно уметь не доводить людей до полного отчаяния – еще один навык, благодаря которому я так преуспеваю в драках. Если вам интересно, какая тайна кроется за моей победой в каждой потасовке, тогда выкиньте из головы все остальное и запомните одну простую мысль: нет большей опасности, чем загнанный в тупик человек.

Временами случается, что владелец какого-нибудь бара или аптеки отказывается платить нам. Тогда в дело вступаю я, чтобы напомнить ему, где его место. Был неприятный случай, когда богатый знахарь – человек преклонных лет – почему-то вбил себе в голову, что я не осмелюсь его и пальцем тронуть. Пришлось наведаться к травнику после того, как он несколько раз оставил моих парней без денег. Старик с белоснежной бородой, в белом халате традиционного фасона, выглядел почти как благородный господин. Глянув мне прямо в глаза, он крикнул что-то вроде того, что он мне в деды годится и что ему нечего страшиться таких хулиганов, как мы. Из-за спины знахаря выглядывали сын с молоденькой, миловидной женушкой и малышом. Достопочтенное, процветающее семейство. Если бы я не наказал его там и тогда, против моей воли пошел бы сразу весь район. И тогда бы нам пришлось возвращаться под мост – а может быть, и куда подальше. По одному взмаху руки мои парни начали крушить склянки с травами и лекарствами. Невестка и кроха заверещали в один голос. Сын кинулся к стене, вдоль которой выстроился деревянный стеллаж со множеством ящичков – видать, там хранились самые драгоценные ингредиенты. Одним ударом в нос, который проломился с убедительно громким хрустом, я отправил сына на землю и стал вытаскивать ящик за ящиком, вываливая их содержимое на пол. Старый знахарь так и остался стоять с отвисшей челюстью. Даже такому человеку, как мне, было ясно, что каждый грамм этих листочков, обращенной в пудру тигровой кости, медвежьего желчного пузыря и дикорастущего женьшеня был на вес золота. Вскоре старик уже ползал передо мной на коленях, умоляя остановиться, а невестка побежала за деньгами.

Вот так мне и удавалось всех кормить и одевать. Мы сэкономили немало денег, ведь нам готовы были организовать отличную трапезу в любом из ресторанов под нашей «протекцией». То же самое с одеждой, обувью и спиртным. Но я продолжаю твердить товарищам, что не стоит дожимать обитателей наших владений. Вот уже год как я даже плачу арендную плату владельцу китайского ресторанчика. Но мы туда иногда все-таки заходим, чтобы бесплатно полакомиться лапшой в соусе из черной фасоли[36] и свининой в кисло-сладком соусе. Замечаю вот только, что Ёнгу испытывает глубокую неловкость каждый раз, когда мы там сидим, и связано это, похоже, с юной дочкой владельца, которая, принеся костей и объедков псу Ёнгу, сразу же убегает к себе вся в смущении.

Вот мы и вернулись к тому моменту, когда я оказался у моста этой ночью. Мои ноги сами собой приводят меня туда каждый раз, когда мне нужно что-то обдумать. Я облокотился на каменное ограждение и поглядел вниз, на тускло-черную поверхность канала. Вода слегка колыхалась, словно под нею скрывалось нечаянно заплывшее в наши места морское чудовище. Желтые огоньки близлежащих баров и лавочек были слишком далеко, чтобы отразиться на водной глади. Меня вдруг осенила странная мысль, что, возможно, я – единственный человек, кому дано увидеть канал в таком виде. Я ощущал себя глубоко одиноким, но быть в окружении моих парней или даже в компании Вьюна, который мне лучший друг, как-то не хотелось. Говорить с ним о том, что беспокоило меня, я не мог. Мы изрядно подтрунивали и отпускали скабрезные шуточки насчет Ёнгу и его почитательницы, интересуясь, когда он наконец-то собирается стать мужчиной. Только я заметил, что во Вьюне вообще не было той смеси зависти и предвкушения, которая охватила остальных. Он сидел и слушал нас с обычной хитрой ухмылкой – он так улыбается до сих пор. Но казалось, что, была бы его воля, разговор бы уже давно сошел на нет. Вьюн никогда не улюлюкает и не смущается при виде женщин – единственные два варианта поведения, которые известны нам при виде прекрасного пола. У меня есть чувство, что мои признания по поводу любви Вьюн встретит столь же прохладно. А поэтому тайны я держу при себе.

Так вот какой казус со мной приключился. На прошлой неделе я в гордом одиночестве прогуливался у Великих восточных ворот[37], присматривался к местным лавкам и заведениям. С того времени, как я прибыл сюда, Сеул полностью преобразился. На месте прежних домишек с соломенными крышами возникли бары, кафе, танцхоллы, рестораны, банки, конторы и магазины в четыре-пять этажей. Прежде туда-сюда сновали толпы мужчин в костюмах, а вот увидеть женщину, одетую на западный манер, было большой редкостью. Теперь же под ярким светом газовых ламп расхаживают те, кого японцы величают «модан гару», – «современные девушки» в коротеньких юбочках, с подстриженными и завитыми волосами и напомаженными губами. Естественно, каждый паренек из нашей банды так и норовит обратить на себя их внимание, но эти дамочки торопливо уносятся вдаль, то ли не заметив, то ли испугавшись нас. Над потоком людей – пешеходов, велосипедистов и вываливающихся из трамваев пассажиров – нависла запутанная сеть электропроводов в опасной близости к черепичным крышам. В воздухе Сеула парят нотки дождя, масла для жарки, сосны, хурмы, духов, сладкой бобовой пасты [38], раскаленного металла и снега. Набор доступных обонянию ароматов сменяется в разное время года и сильно зависит как от времени дня, так и от района, в который вас занесло.

В общем, однажды прохаживался я, впитывая в себя местное благоухание и осматривая улицы. Стоял великолепный осенний день. Небо было идеально лазурным. Я только было собрался пересечь проспект, как передо мной остановился трамвай. К вагончику подбежала девушка. И ровно в ту секунду, когда она вступила на подножку трамвая, она неожиданно оглянулась, и ее взгляд остановился прямо на мне. В этот миг у меня перехватило дыхание. Она совсем не походила на ту девочку, которую я помнил по нашей последней встрече, но это точно была Яшма. Я был в этом уверен. Я поспешил присоединиться к очереди, выстроившейся у трамвая. Внутри вагона было тесновато, как и всегда, и я все беспокоился, что потеряю ее в толпе. Однако после некоторой толкотни я наконец-то отыскал Яшму: она сидела сзади, весело болтала с подругой. Я заметил, что волосы у обеих было собраны в косы и убраны наверх. Такие прически обычно носят замужние дамы. Но, по их вышитым золотом блузкам и юбкам, а также по выбеленным лицам под тонким слоем румян, я сообразил, что Яшма все-таки стала куртизанкой. От этой мысли у меня возникло какое-то щемящее чувство, которое я как можно быстрее постарался отогнать от себя.

Девушки скоро покинули трамвай, и я поспешил за ними. Оказалось, что они направлялись в кинотеатр «Гранд-Ориентал», и мне пришлось срочно покупать себе билет на последние деньги, опасаясь, что я не отыщу их в темном зале кинотеатра. Смогу ли я найти ее во тьме людей? Но – удивительное везение! – свободных мест почти что не было, а мне все-таки удалось расположиться всего в нескольких рядах перед ними. Я то и дело оглядывался, чтобы рассмотреть ее лицо, озаренное серо-белыми бликами киноэкрана. В том, с какой сосредоточенностью она внимала фильму, было столько до боли знакомой прелести. Я вновь ощутил, как сильно скучал по ней. Как бы я ни силился устроить нашу встречу, она не попадалась на моем пути с того времени, когда меня прогнала от дома ее тетя. Теперь передо мной была взрослая женщина. Макияж делал ее старше ее возраста. Но глаза… Ее глаза остались прежними. Меня переполняли чувства, а живот вообще будто бы провалился на десять метров под землю. Хотелось орать во всю глотку или кому-нибудь накостылять. Просто чтобы дать себе время все хорошенько обдумать. Но это хотелось… Так-то я продолжал тихонечко сидеть на своем месте, как и все люди, окружавшие нас.

Когда фильм закончился, я забеспокоился, что они снова сядут в трамвай и исчезнут в водовороте города, но мне удалось догнать их прямо на выходе из кинотеатра. Я легонько дотронулся до ее плеча. Она повернулась и устремила на меня свой ясный взор. Вспомнились долгие летние ночи, когда я, лежа в нашем канале, глядел в небо. Головокружительный небосвод, полный искрящихся звезд. Никогда не думал, что смогу ощутить то же самое, вглядываясь в глаза другого человека.

– Яшма, это я. Чонхо… – наконец проговорил я.

В ее взгляде поначалу читались конфуз и сочувствие. Мне уже даже начало казаться, что я обознался. И вдруг ее лицо просияло. Словно солнце выглянуло навстречу робко запевшим птицам.

– Чонхо! Это ты! – Она засмеялась, схватила меня за руки и запрыгала на месте, будто ей по-прежнему было лет десять. – Сколько лет прошло! А ты отлично выглядишь. Как же я скучала по тебе!

Теперь конфуз уже был на моей стороне. Не ожидал от нее такой радости при встрече со мной. У меня захватывало дух. Самая красивая девушка Сеула при свете дня держала мои руки на глазах у сотен людей.

– Нам есть о чем поговорить, нужно наверстать упущенное. Чонхо, помнишь Лилию? – Она подозвала подругу. Они о чем-то зашептались. Лилия бросила на меня подозрительный взгляд и отправилась восвояси. Тут я ощутил острую тревогу по поводу того, что я нацепил на себя в тот день. Это были кое-какие вещи, которые я прихватил у портного с нашей территории. Одежка новая, но не больно-то чистая и не совсем мне по размеру.

– Прогуляемся? – Яшма взяла меня под руку. Такого она никогда не делала, когда мы были детьми. Она была совсем рядом, я даже ощущал аромат парфюмерного масла, исходивший от ее волос. Я старался сохранять самообладание. Мы покинули центр города, поднялись на пригорок. Магазины сменились домиками и огородами. Наконец, мы оказались на поляне, меж сосен и кустарников. Яшма присела на камень и, похлопав рядом с собой, пригласила меня присоединиться к ней.

Какое-то время мы так и сидели молча и просто смотрели на раскинувшийся перед нами Сеул, купавшийся в розоватых лучах заката. Я все думал, с чего начать, как рассказать о том, насколько сильно мне ее не хватало. Но она заговорила первой:

– Ты отлично выглядишь. Сразу видно, что у тебя все в порядке.

На богатея – да что уж говорить, на приличного человека – я не походил. Но по мне было заметно, что я уже не прохлаждался на улице. Я покраснел.

– Как-то все срослось у нас. Кое-чем занимаюсь постольку-поскольку… – начал я, но сразу сменил тему: – А ты стала… ослепительно-прекрасной.

Она залилась знакомым смехом утренней пташки.

– Я стала куртизанкой. Мы все так выглядим.

– Нет. Далеко не все. Никоим образом, – запротестовал я. Я захотел снова взять ее руку в свою, но скорее всего это было бы некстати. Она всматривалась в Сеул, будто размышляя о чем-то совсем ином.

– Мне очень жаль, что тетя Дани так обошлась с тобой. И что я не попрощалась с тобой.

– Все в порядке. Все в прошлом, – ответил я, потому что мне не хотелось вызывать у нее неприятные эмоции. Лучше пусть меня пырнут ножом хоть тысячу раз. Главное – чтобы я не делал ее несчастной.

– Тетя Дани потом три месяца не выпускала меня из дому. Если бы она увидела нас вместе – меня бы выгнали на улицу. Но теперь, когда я стала старше, я понимаю, что она пыталась защитить меня. И все же это было… – Она запнулась. Говорить что-то дурное о тете ей не хотелось. – Тетя Дани – талантливая, восхитительная, замечательная женщина. Только и остается, что восторгаться ею, несмотря ни на что.

– Понятно, – проговорил я. Не имело ни малейшего значения, что тогда сотворила тетя Дани. Сейчас мы были вместе. Я уже все простил и забыл.

– Но даже сидя взаперти, я знала, что ты приходил к нам. Это же ты кидал камушки в наш сад?

– Так ты их видела? – Я ощутил, как все мое тело наполняется нервным ликованием.

– Да, даже тот красивенький зелененький.

Вот почему Яшма не просто красавица. Второй такой девушки во всем мире не сыщешь. Если бы я мог, то собрал бы все звезды с ночного неба и забросил бы их в ее сад. И все равно даже этого было бы недостаточно, чтобы выразить мое отношение к ней. Я осознаю это гораздо позже. Тогда же, в порыве чувства, все, что я на самом деле хотел, – это крепко обнять ее.

– Да, я его специально подыскал для тебя. Зеленый – в память о твоем имени, – выдавил я.

Она улыбнулась.

– Я придумала, как тебя представить тете Дани и показать, что ты стал совсем другим человеком, – заявила она. – Завтра вечером у нас с Лилией и Луной выступление в театре «Чосон». Обязательно приходи. А после выступления ты изобразишь, будто совершенно случайно увидел меня и подойдешь поздороваться. При посторонних тетя Дани не скажет ни слова против тебя. К тому же сама убедится, что ты совершенно изменился и стал респектабельным молодым человеком.

Вот почему я сейчас не нахожу себе места и лежу без сна. Да, в лохмотьях я уже не расхаживаю. Но даже такому лопуху, как я, понятно, что никакой я не «респектабельный молодой человек», как она изволила выразиться. Ну уж точно не тот человек, которого ожидаешь увидеть в компании куртизанок. Особы такого высокого полета, как она, вступают в связь только с богатыми людьми. Десятки ухажеров заваливают ее подарками и деньгами прямо сейчас, пока я думаю эту думу, в этом сомнений быть не может. Впервые в жизни я ощущаю счастье, от которого мне одновременно и беспокойно, и радостно. Обычно меня нельзя назвать ни тревожным, ни беззаботным. А все потому, что я ничего и ни от кого не ожидаю. Теперь же мне есть к чему стремиться, и в один миг каждое мое последующее решение стало вдруг жизненно важным выбором.

Из внутреннего кармана пальто я вытаскиваю портсигар и кольцо. Я иногда разглядываю их, когда никого рядом нет и когда меня охватывает тоска. От этих предметов в ладонях ощущается приятная прохлада. Будто бы достал камушки из речной воды. Отец решил не расставаться с этими вещицами, хотя мог бы купить на них лекарства или куриного бульона, которые бы продлили ему жизнь. Почему – я так от него и не узнал.

Когда я был мальчишкой, я убедил себя, что портсигар и кольцо – талисманы на удачу, которые как-то уберегут меня от неприятностей. Портсигар – от отца, серебряное кольцо – от матери. Единственные вещи, которые они мне оставили в наследство, помимо безвестного имени и бренного тела. Эти два оберега позволяют мне не страшиться смерти, а это, в свою очередь, дало мне силы выживать все эти годы. Теперь я повзрослел и знаю, что в жизни важно не то, что может сберечь тебя, а то, что хочешь сберечь ты. Завтра я увижусь с Яшмой, поделюсь с ней мыслями и скажу: «Единственное, что я хочу сберечь превыше всего на этом свете, – это ты».

Глава 12

Брачное предложение

1925 год

Ровно в 11 часов Яшма проснулась, выбралась из кровати и начала приготовления к предстоящему дню. Служанка принесла ей чашку горячего ячменного чая. Напившись, Яшма умыла лицо и устроилась у туалетного столика, инкрустированного перламутром. Она втерла в кожу пудру из морских раковин. Излишки порошка разлетались шелковистыми облачками в лучах утреннего солнца. Затем Яшма провела карандашом для подводки глаз по бровям, тонким и закругленным на концах, как того требовала последняя мода, и растушевала стрелочки тем же карандашом. Наконец, Яшма осторожно нанесла помаду на губы. Когда макияж был завершен, служанка причесала ее волосы и скрутила их в шиньон, который, на западный манер, легкими волнами обрамлял ей лицо. Прическу они закрепили коралловой заколкой.

Когда Яшма взглянула в зеркало, чтобы оценить общий эффект, она не удержалась от довольной улыбки. Девушка пришла к выводу, что все ее сомнения были лишены основания: она была весьма очаровательной. По мере того как с течением лет окончательно сформировались черты ее лица, даже зубы выправились. Теперь они были лишь слегка кривоватые. Яшма вступила в тот период жизни, когда девушка постоянно задается вопросом о том, какой ее видят окружающие, и о том, находят ли они ее привлекательной. А если да – насколько.

С того времени, как в возрасте 15 лет состоялся первый официальный выход в свет Яшмы, она привлекала к себе толпы почитателей, которые приглашали ее на всевозможные вечеринки. Случалось, что поклонники даже наведывались к ней домой. Все эти мужчины были готовы спускать приличные состояния за одну ночь с ней. Ей периодически преподносили деньги, хотя она, в отличие от куртизанок постарше и попрактичнее, даже не просила об этом. Пока все это происходило, Яшма представляла себе, что ухажеры питают к ней искренние чувства и что она сама находит их привлекательными. В последние годы бывали случаи, когда куртизанки выходили замуж за представителей высших классов, интеллектуалов и художников, становясь любимыми женами и достойными матерями почтенных семейств. И каждый раз, когда это происходило, все общество бросалось осуждать супругов за вольнодумство на каждом светском рауте, а заодно на страницах газет и журналов. Яшма надеялась, что и ей выпадет полюбить какого-нибудь доброго – а в идеале, и приятного на вид – господина. Но до сих пор все мужчины обрывали связь с ней по прошествии всего нескольких месяцев. По крайней мере, никто не писал ей писем и не преподносил подарков в память об их любви. Яшме скоро открылась простая истина: чем больше мужчина жаждет положить конец романтическому увлечению, тем более он склонен осыпать девушку деньгами и подарками. Теперь она ощущала некоторый стыд, вспоминая, как в бытность ребенком полагала, что сможет с легкостью, подобно ее приемным матерям, влюблять в себя людей и получать от них кольца и бриллианты. Яшму все чаще терзали сомнения, что она была недостаточно хороша собой или – а это уж совсем катастрофа – что она так и не научилась доставлять мужчинам наслаждение и не усвоила инструкций из книжек с картинками, по которым Дани обучала их с Лилией. Если бы она не нашла постоянного покровителя, как у Дани, то Яшма не была уверена, что она сможет обеспечивать себе существование по наступлении 30 лет. Многие в прошлом обеспеченные куртизанки попадали в крайне отчаянное положение в силу то ли недостаточной расторопности ума, то ли просто неудачных стечений обстоятельств. Впрочем, казалось, что до наступления такого момента оставалось еще много времени, а потому было легко отмахнуться от своих страхов.

Одевшись, Яшма спустилась вниз к обеду с Дани, Лилией, Луной и Хисук. Дани уже отошла от дел. По достижении 39 лет даже самые востребованные и великолепные куртизанки прекращали выходы в свет и поиск новых воздыхателей. Судья скончался еще в 1922 году, и свои ночи Дани теперь проводила в одиночестве. Но она оставалась столь же грациозной, как и прежде, всегда безупречно накрашенной и благоухающей вне зависимости от того, сидела она дома или выезжала куда-то. Дани посвятила всю себя распитию кофе, чтению, работе в саду, играм с Хисук и вязке свитеров – ее новейшему увлечению. Она не подавала ни малейшего знака, что скучала по былой жизни. Когда Яшма вошла, тетя читала газету, сидя на новом диване. На Дани был темно-синий свитер собственного изготовления и легкая юбка угольно-черного цвета, закрывавшая колени. Небрежно зажатая в пальцах сигарета словно норовила в любой момент отправиться в свободный полет.

Луна сидела на полу напротив Дани и наблюдала, как Хисук возится с игрушкой. Некоторые девушки, которые особо симпатичны в возрасте 15–16 лет, обращаются в женщин весьма скромной, а иногда и неприглядной наружности. Луна не входила в число таких дам. Ее ошеломительная даже в юные годы красота расцвела в мягкую лучезарность. Яшма думала, что Луна, с волосами черными, как крыло ворона, и округлыми, матовыми щеками, напоминавшими ракушки на берегу моря, стала чуть менее безжалостно совершенной и даже еще более очаровательной. Мужчины были готовы выложить любые деньги за привилегию сидеть рядом с Луной на банкетах, чтобы иметь возможность созерцать ее выдающиеся формы вблизи.

Когда остальные женщины и Хисук уже расселись по своим местам, с уверенной улыбкой на лице прибыла Лилия, оставляя за собой по пятам шлейф духов. Лилия теперь была желанной гостьей на каждом званом мероприятии. Она была наделена великолепным голосом. К тому же в ее репертуаре были не только все традиционные мелодии, но и джазовые композиции и баллады, которые разносились на всю округу из танцхоллов с наступлением первой темноты и заполняли темные аллеи по ночам. Лилия всегда открывала выступления какой-нибудь общеизвестной любовной песенкой на жизнерадостный мотив. А потом, по мере того как у людей заканчивались темы для разговоров, свечи обращались в огарки, а гости начинали взирать с отсутствующим видом на полуопустошенные бутыли, Лилия заканчивала концерты медленным вальсом. И тогда даже господа, которые не обратили на нее внимания в начале вечера, оставались покорены ее голосом. Многие еле сдерживали слезы, а потом спешили пригласить ее присоединиться к их компании и выпить с ними. Яшме было хорошо известно, насколько Лилия ценила чарующую силу своего голоса, а потому она всегда сердечно отзывалась по поводу ее прелестного пения и обрушивалась с критикой на любого человека – без разницы, был тот мужчиной или женщиной, – если тому внешность подруги казалась почему-то невзрачной.

* * *

Когда Яшма впервые ступила на землю Сеула, город был переполнен тысячами рикш, возивших по бульварам и таскавших по улочкам раскормленных мужчин в шерстяных костюмах с накрахмаленными воротничками. Теперь же ничуть не реже на улицах можно было встретить вагончики трамваев и такси. Единственными верными клиентами рикш оставались куртизанки, которые, в отличие от обеспеченных господ, давали на чай куда более щедрые суммы. Многие из этих дам из принципа отказывались колесить в трамваях и такси.

Весной гильдия рикш начала собирать деньги на устройство частной школы для своих детей. Куртизанки решили помочь и организовали благотворительное представление. Ожидались представители всех слоев населения Сеула: от праздных богачей до интеллигентов, деятелей искусств, состоятельных домохозяек, студентов, лавочников и даже рабочего люда. В выступлении на добровольных началах участвовало почти семьсот куртизанок от пяти гильдий. Яшма и Лилия были среди тех, кому выпала возможность выступить с сольными номерами.

Находясь за кулисами, девушки старались умерить собственное волнение, глядя на куртизанок, стоявших на ярко освещенной сцене. В лучах золотистого света женщины исполняли традиционный танец с веерами. Фигуры образовывали круг в виде цветущего лотоса. Артистки мерцали и покачивались в едином порыве, и высматривать в их потоке какую-то отдельную девушку было бы столь же бессмысленно, как попытаться сосредоточить внимание на одном из множества лепестков цветка розы. Даже Луна не выделялась на общем фоне. Собственно, именно поэтому глава гильдии поставила ее в этот номер. Луна с улыбкой скользила по сцене, прилежно, но без особого удовольствия исполняя обороты, пока не наступил столь желанный момент, когда можно было покинуть сцену и спрятаться от всеобщего внимания.

В зрительном зале установилась тишина, и под ослепительный свет желтых ламп вышла Лилия. В центре сцены поставили фортепиано, у которого ее уже поджидал концертмейстер с зализанными назад волосами и во фраке с длинными фалдами. Лилия, развернувшись к аудитории, запела свой коронный вальс. Голос несся до самых последних рядов, баюкая знакомой мелодией каждого слушателя. Музыка обнажала глубочайшие разочарования и горести, и давно позабытые, и незабываемые, как бы человек ни желал с ними распроститься. Под покровом тьмы и чарующего голоса можно было позволить свободно литься слезам. Никто не мог ускользнуть из-под ее чар, все зрители хоть чуточку ощущали себя влюбленными в нее. Лилию поблагодарили стоячей овацией и даже вызвали аплодисментами на второй поклон. Когда Лилия вновь вернулась за кулисы, Яшма крепко обняла ее.

– Это было поразительно, даже для тебя, – шепнула Яшма. – Никто не сможет припомнить из этого вечера ничего, кроме твоей песни.

– Посмотрим, смогут ли они вспомнить мою песню после того, когда они увидят тебя! – заметила Лилия с сияющей улыбкой.

– Ужас как боюсь выходить после тебя! Хорошо еще, что между нашими номерами есть антракт, – ответила Яшма с нервным смешком.

Яшма была облачена в черное одеяние и красный жакет, который был затянут у груди кушаком багряного цвета, нисходившим до самого пола. Поверх шиньона была закреплена черная шляпа с широкими полями и красной кисточкой из конского волоса, которую в прошлом можно было увидеть на головах военных. Неожиданное сочетание мужского головного убора с женским лицом и прической придавали Яшме еще больше очарования, чем обычно. В каждой руке Яшма сжимала по тонкому полумечу, каждый длиной примерно по локоть. Антракт закончился, публика расселась по ту сторону занавеса. Яшма убрала мечи в рукава, кивнула подруге и вышла на сцену.

Занавес открылся, и перед взорами зрителей предстала Яшма, умиротворенно сидящая в лучах мягкого желтого света. Забили барабаны, и она, со все еще опущенной головой, приподнялась, делая плавные движения руками и плечами. В том же размеренном ритме она встала на ноги и закружила по сцене, давая юбкам свободно колыхаться под собой. Какое-то время она покачивалась на сцене, столь же легко и мягко, как танцовщицы с веерами. Затем к дроби барабанов, которые перешли на темп быстрого марша, добавились пронзительные звуки флейты. По этому сигналу Яшма подобрала фалды красного жакета и завязала их наподобие пояса вокруг талии. Когда она вновь развернулась к залу, зрители заметили, что у нее в руках будто бы из воздуха возникли мечи, сверкающие в свете прожекторов. Лезвие каждого меча было приковано к рукояти цепочкой. С каждым движением запястий острые орудия описывали круг. Сначала Яшма вертела мечами, прижав локти к телу. Чем быстрее били барабаны и чем выше заливалась флейта, тем стремительнее и смелее вращала она мечами. Лезвия проносились в опасной близости друг от друга и от ее тела, но ни разу не пересеклись. В отличие от дев с веерами, Яшма не улыбалась. Да, бутафорские мечи не были острыми, но в этот момент она выглядела ничуть не менее устрашающе, чем самая настоящая убийца. Мужчины, сидевшие в зале, желали отдаться ей на милость, а женщины жаждали узнать, как она может двигаться столь необузданно и в то же время изящно. Зрители в первых рядах могли лицезреть капли пота, выступившие на напудренном лбу Яшмы, ее тяжело вздымающуюся от утомительного танца грудь и мрачный взгляд, который делал ее гораздо старше ее лет. Но она выглядела скорее не постаревшей, а неподвластной времени. То было великолепное зрелище.

Крещендо барабанов вдруг прервалось, и танцовщица осела на пол, вогнав острия мечей в доски сцены. Аудитория безмолвствовала. Свет погас, и Яшма поспешила подняться и умчаться за кулисы. Пока она стягивала шляпу с потной головы, из зала послышались отдельные хлопки. Через несколько мгновений все зрители зашлись очередной овацией. Сцена вновь засияла в лучах светильников.

– Давай, выходи на сцену! – поторопила ее шепотом Лилия, нахлобучивая шляпу обратно на влажную макушку подруги. Яшма выбежала к рампе, одной рукой придерживая шляпу, а другой – подол юбки. При ее появлении рев и свист лишь усилились. Зрители целыми рядами поднимались со своих мест. Она поклонилась, потом еще раз. К уголкам глаз подступили слезы. Когда заключительное отделение подошло к концу, утомленные Яшма, Лилия и Луна, все еще в костюмах, покинули театр через заднюю дверь, выходившую на тихую улочку. Дани уже поджидала их, укутавшись в шубку, хотя, для начала октября, на улице было еще не так уж холодно. Был замечательный осенний вечер. Легкая прохлада освежала, а перепевы сверчков трогали до глубины души.

– Девочки, вы были прекрасны, все вместе и каждая по отдельности… Я горжусь вами, – сказала Дани, по очереди заключая каждую из них в нежные объятия. На лицах всей компании светились улыбки. Они нетерпеливо прерывали друг друга, чтобы поделиться той или иной деталью, подмеченной во время выступления.

Воспользовавшись всеобщим ликованием, Яшма украдкой осмотрелась вокруг, заметила силуэт Чонхо и подозвала его едва заметным взмахом руки. Пунцовый даже в сумерках Чонхо бесстрашно приблизился к женщинам.

– Яшма, я Чонхо. Прошло очень много времени… – начал он. – Какой радостью было увидеть тебя на сцене. Никто не мог оторвать от тебя глаз.

– Чонхо! Замечательно встретиться после стольких лет. А я тебя сначала даже не узнала, – проговорила Яшма, смеясь. – Как ты подрос!

Дани смерила Чонхо оценивающим взглядом. У тетушки было лишь два стиля поведения, в зависимости от того, с какой ситуацией и с каким человеком ей предстояло иметь дело: либо исключительная утонченность, либо крайняя прямота. В этот момент было невозможно сказать точно, какую линию поведения она избрала в отношении Чонхо.

– Рад вас видеть вновь, тетушка Дани, – несколько дерзко обратился к ней Чонхо, словно это не она много лет назад прогнала его от ворот их дома.

– Да, ты вроде бы в самом деле возмужал. – Дани улыбнулась. От дальнейших подколов ее отвлек другой незнакомец, подошедший к ним.

– Так вот вы где! Рад, что нашел вас. Вас не было среди артисток, готовящихся к приему, беспокоился, что уже и не смогу отыскать вас, – произнес неизвестный мужчина средних лет в очках с круглыми линзами, воротничком, пришпиленным булавками, и тоненьким черным галстуком. Он говорил в несколько отстраненно-возбужденной манере, и было неясно, к кому именно он обращался.

– Чем мы можем быть вам полезны? – обратилась к незнакомцу Дани уважительным тоном, который она придавала голосу, когда хотела сохранить дистанцию.

– Ах да. Моя визитка. – Он вытащил карточку из внутреннего кармана пиджака и подал ее Дани обеими руками. Совершив сей ритуал, он повернулся к Яшме.

– Я владелец и управляющий театра «Чосон». Вы произвели неизгладимое впечатление на всех нас этим вечером, госпожа Яшма! Увидел ваше имя в программе. До этой ночи меня никогда так не вдохновлял – простите меня за эти слова – танец куртизанки. Я за время своей работы не уделял особого внимания традиционным пляскам, будь то в придворном или любом другом стиле. Но вы развеяли все мои предубеждения. Ваше выступление обращает любого человека в патриота! – Директор выдержал паузу, возвращая на место съехавшие вниз по носу очки.

– И вот я решил уговорить вас вступить в нашу труппу. Мы даем представления каждый день. Трагедии, комедии, варьете, наши местные музыкальные драмы[39]… Ставим все, что угодно. У нас выступают лучшие актеры и актрисы Сеула. Выдающимися людьми в этом городе становятся те, кто готов вступить на наши подмостки. – С несколько излишней улыбкой он заключил маленькие белые ручки Яшмы в свои толстые коричневые руки. Оглянувшись вокруг себя, он заметил наконец Лилию и обрушил все свое внимание на нее.

– А вы блистательная певица, которая нас порадовала вальсом. Какой божественный голос! Я не мог поверить ушам! Вы лучше любой самой популярной исполнительницы наших дней. В ноты они попадают, но поют как-то без души… С вами я бы тоже хотел переговорить, – воодушевленно заявил директор. – Тогда к чему мы зря теряем время? Пройдемте на банкет, там и обсудим все. Хотя на банкете будет слишком шумно, сосредоточиться не получится… Позвольте пригласить вас в какой-нибудь уютный ресторанчик поблизости, чтобы все обсудить за ужином за бокалом вина. – Он бросил взгляд на Дани, подметив, что девушки вопросительно смотрели на нее.

– Благодарим за восторженные дифирамбы, но, уверена, мы все изрядно устали после долгой ночи, – высокомерно заявила Дани. Ее раздражало, что управляющий почти что не обращался к ней. Это свойственно всем женщинам, столь очаровательным, как она: они склонны ощущать тайную обиду, когда оказываются не в центре всеобщего внимания. – Но мы бы были рады, если бы вы смогли навестить нас завтра днем, чтобы все обсудить, – заключила она и сообщила ему адрес.

– Почту за честь. Завтра так завтра, – сказал директор, вежливо склонив несколько раз голову перед тем, как оставить их.

О Чонхо все практически забыли во время бурного обмена любезностями с управляющим. Теперь Яшма повернулась к молодому человеку с улыбкой. После столь воодушевляющего общения даже Дани не могла бы испортить им настроение. Тетушка, судя по всему, решила, что лучший образ действия – оставить прошлое в прошлом. Она даже наградила Чонхо коротким кивком перед тем, как, наподобие почтенной мамы-курочки, собрать выводок цыплят и засеменить прочь.

– Пока, Чонхо. Заходи ко мне в любое время. Я всегда дома в полдень, – бросила ему шепотом Яшма, мягко похлопав парня по плечу. Чонхо казалось, что он сейчас ухнет с головой в захлестнувший его вихрь радости. «Как замечательно просто и естественно мы воссоединились с ним», – подумалось Яшме, когда она бросилась догонять остальных. Дани и Луна уже уехали домой на рикше. Лилия поджидала ее на другой повозке, перед которой стоял молодой человек в черном пальто. Тот помог Яшме сесть, и вот они уже отбыли с ветерком, мягко ласкавшим уши, под звездами, освещавшими им путь к дому.

– Самая восхитительная ночь в моей жизни! Яшма, нас примут в театр «Чосон»! Не придется больше подливать выпивки прожигателям жизни! Заживем, как самые что ни на есть настоящие артистки! – горланила Лилия, тряся подругу за руку.

– Кажется, что мне это снится. Когда мы сюда приехали, все, что у нас было за душой, – одежда на плечах… Мы были совсем маленькими, вчетвером умещались в одной повозке, помнишь? – со смехом откликнулась Яшма. Вот-вот ее подруга должна была стать одной из самых известных певиц Сеула. Да и сама Яшма, не демонстрировавшая изначально ни особых амбиций, ни больших перспектив, сильно превзошла чьи угодно ожидания. Было невозможно допустить, что с той ночи 17-летнюю красавицу ожидало что-либо, кроме триумфа и радостей.

Вскоре они подъехали к дому. Рикша помог им покинуть повозку. Он был бойким и внимательным малым. В нем не было той степени раболепия или плохо прикрытой грубости, отличавших некоторых работяг. Парень был довольно высоким, с широкими плечами, но в остальном он был явно щуплого телосложения, которое не могло скрыть даже не по размеру объемное пальто с заплатками из коричневой вельветовой ткани на локтях. Отметив все это, Яшма ощутила к молодому человеку то сочувствие, которое зачастую испытывают люди, считающие себя незаслуженно осененными дарами судьбы.

– Бедняжка, ты похож на студента, – заметила она, заглядывая в его серьезное лицо. – Ты где-нибудь учишься сейчас?

Глаза рикши, не слишком большие, но красивые, загорелись при этом вопросе.

– Да, госпожа. Посещаю ночные курсы, – ответил он.

– С утра до вечера работаешь, а ночью еще и учишься? Когда же ты спишь? – пробормотала с улыбкой Яшма. – Бедолага! Мы только что были на представлении, в котором участвовали, чтобы собрать деньги на школу для детей рикш. У нас с подругой выдалась прекрасная ночь. Держи. Купишь себе новое пальто. – Яшма протянула ему деньги, которые он бы с трудом заработал за целый день работы. Взяв Лилию под руку, она прошла через ворота, которые для них придерживала служанка, пытавшаяся согреться, перепрыгивая с ноги на ногу. Яшма сознавала, что рикша провожал ее долгим взглядом, отчего она засмеялась пуще прежнего и с еще большей нежностью прижалась к Лилии.

– Если уж тебе так приглянулся красавчик-рикша, то надо было его пригласить в гости, – заметила со смешком Лилия, пока они проходили через двор.

– Он бедный студент, я просто хотела ему помочь, – запротестовала Яшма.

Быть дружелюбной с кем угодно, даже рикшей или мальчишкой, который лишь недавно стал старшеклассником, ей не позволяло извечное глумление со стороны подруги.

– Давай тогда он будет мой? – предложила Лилия. Яшма пожала плечами. – Ну, ладно, он у нас будет один на двоих. Вроде бы он крепкий, справится с обеими. Да-да, хорошенько обкатаем рикшу до самого утра…

И обе загоготали в голос.

* * *

– Рад видеть тебя. Что будешь пить? У меня есть замечательное саке. А также превосходный коньяк. Я пристрастился к нему во время разъездов по Европе. Вынужден признать, что теперь коньяк – одна из моих больших слабостей, – сказал Ито Ацуо, освобождая ладонь друга из рукопожатия и с заметным удовольствием размещаясь поудобнее на оттоманке. Он жестом показал в сторону кресла с высокой спинкой напротив себя. Ямада Гэндзо опустился в него с осторожностью гостя, впервые наведавшегося к другу домой.

– Ну если уж ты так его любишь, то давай побалуем тебя, – произнес Ямада с улыбкой.

– Значит, коньяк! – с живостью воскликнул Ито и отдал команду безмолвному слуге, который немедленно покинул комнату и вскоре вернулся с бутылью и хрустальными бокалами на подносе. Мужчины молча отведали напиток. Тишина позволяла в полной мере насладиться благоуханием коньяка, аромат которого идеально дополнял свежесть спокойного осеннего вечера.

– Да, коньяк исключительный, – признал Ямада. Ито лишь кивнул с улыбкой. Прекрасный вкус во всем – вине, кулинарии, искусстве, мебели – составлял для него основной предмет гордости. Ито, как и многие люди такого толка, верил, что во вкусах человека проявляется способность тонко чувствовать и думать. Именно под таким формальным предлогом – побеседовать об искусстве и полюбоваться некоторыми бесценными вещами, которые Ито приобрел за последние месяцы, – он и предложил Ямаде заглянуть к нему – впервые за несколько лет их совместной службы. После кончины отца, который оставил сыну огромные владения, приобретенные в Корее, Ито стал страстным коллекционером. Вот и теперь он выставил перед другом селадон времен Корё[40], примерно XI века, с лукавой ухмылкой вопрошающего человека, заведомо знающего верный ответ на поставленный им же вопрос. Изделие имело изысканный силуэт, в котором подсознательно угадывались изгибы плеч прекрасной женщины, и изящный матово-зеленый цвет, которого в природе не сыщешь, но который неизбежно заставляет вспоминать о природе.

– Изумительный экземпляр. – Ямада говорил искренне. – Один из лучших в своем роде. Но что это с ним здесь приключилось? – Он указал на длинную линию, протянувшуюся по поверхности всего сосуда.

– Ах да, эта трещина… Такие древние диковинки невозможно откопать, не оставив на нем хоть одного изъяна. Эта трещина ему досталась от лопаты могильщика. Но с этим ничего не поделаешь. Не будут же они перебирать землю метлами, лишь бы не задеть фарфоровую безделушку. Да к тому же селадон очень недурственно отреставрировали. – Он хмыкнул. В его тоне звучала уверенность человека, знающего толк в подобных вещах. – На самом деле меня все это сильно вдохновляет. Гораздо занимательнее обнаруживать вещи в земле, чем отыскивать их в глубине кабинета какого-нибудь пожилого помещика. Только представь себе: этот сосуд лежит рядом с каким-нибудь царьком Корё, а по прошествии тысячи лет – я получил его в свое распоряжение.

– Да-да, весьма интересно, – заявил Ямада, изображая безусловное одобрение. Только мимолетный блеск в глазах и нарочитая осторожность, с которой он отставил бокал, выдавали его истинные чувства.

– Вот это тебе точно понравится, – сказал Ито, препровождая друга в соседнюю комнату. На полу лежал огромный тигр в желтых и черных полосках. Животное на первый взгляд казалось совсем живым. На поверку же это оказалось не зверем, а лишь его шкурой.

– Знаешь, сколько я выложил за него? – Ито вдруг пошел на неожиданную откровенность и назвал сумму, значительно превосходившую их ежемесячное полковническое жалованье. – Эти штуки до нелепости дорогие в наши дни. Но именно поэтому я ее и приобрел. Когда этих зверей истребят под корень, то смогу перепродать шкуру раз в двадцать дороже.

– Ходил я как-то охотиться на тигра, – сказал Ямада с отсутствующим взглядом. – Сильнейшие и умнейшие существа нашего мира.

– Не шутишь? Сейчас их почти что не встретишь. Насколько мне известно, за последние три-четыре года не удалось поймать ни одного зверя. Еще через несколько лет и увидеть их можно будет только в зоопарке «Чхангёнвон».

В этот момент голова Ито повернулась в сторону двери. На пороге стояла, взирая на них с большим смущением, его сестра.

– Заходи, Минэко, – ласково позвал Ито, и девушка тихо прошла в комнату. Ямада поднялся ей навстречу, и они обменялись поклонами. Сестра, в отличие от благообразного брата, была невзрачной, если не сказать неказистой. Однако ее глаза, в отличие от преисполненных прохладного самодовольства очей брата, были добрыми и лучистыми. Как и мужчины, а впрочем, и все представители верхушки японской аристократии, она была одета на западный манер: свободное платье из атласа нежно-розового оттенка, на фоне которого она выглядела еще более бледной. Минэко встала рядом с Ямадой. На ее губах застыла застенчивая улыбка.

– Итак, о чем ты говорил? – Ито вновь обратился к Ямаде, который уже понял, что эти посиделки были устроены с намерением познакомить его с девушкой. – Тигра удалось убить?

– Нет. Я, как и все, прицелился и выстрелил. Попал ему в ногу. Но тигр скрылся от нас, – ответил Ямада, про себя отметив – впервые за все это время – надежду, что тот тигр все-таки выжил.

– Жаль. Но не печалься. Наверняка он издох где-нибудь посреди леса. Так что можешь считать его своим трофеем. А это более ценно, чем тратиться на покупку одной шкуры, – заверил его Ито. Минэко закивала головой в знак согласия и откланялась.

Слуга один за другим вынес из комнаты антикварные вещи. Ямада и Ито снова разлили и пригубили коньяк.

– Я был любимым ребенком отца, – сказал Ито, потягивая коньяк из бокала. – Всегда жалел Минэко, она была обделена отцовской любовью. Все время хотел встать на ее защиту.

– Она кажется очень милой.

– Правда? Рад, что она произвела на тебя хорошее впечатление, – заметил Ито, заулыбавшись. – Что еще скажешь о ней?

Ямада пожал плечами:

– Я с нею незнаком, мы же только познакомились.

– Гэндзо, как ты отлично знаешь, женщины меня не слишком заботят, – начал Ито, переходя на максимально откровенный, задушевный тон. – Да, мне нравятся красавицы. Я ценю их за внешность, а иногда и за личные качества. Такие женщины похожи на хороший антиквариат. Но в отличие от антиквариата они со временем теряют в цене, по крайней мере, с моей точки зрения. Исключений практически не бывает. И все же заметь: даже я повинуюсь общепринятым нормам. – Ито оперся о спинку кресла и снова сделал глоток. – Скоро сыграем свадьбу с дочерью графа N. Виделись мы с ней всего раза два.

– Тебя можно поздравить? – не без иронии поинтересовался Ямада.

Ито захохотал:

– Наверное, да, поздравляй. Знатный будет союз. Мой отец был бы вне себя от радости. Но речь сейчас о тебе, Гэндзо. Как тебе моя сестра? Рано или поздно, но тебе придется жениться. Наверняка отец тебе это наказывал. А Минэко и образованная, и милая в общении. Вдобавок получит хорошее приданое. Она будет прекрасной послушной женой. А я бы очень хотел ее выдать за такого человека, как ты.

Ямада ничего не ответил. Он предпочел уставиться внутрь бокала. Да, Ито Минэко была по меньшей мере не хуже тех партий, которые ему пытался подобрать отец, а возможно, даже значительно лучше. В последние годы полковник Ямада открыл для себя простую истину: то, как он должен был чувствовать себя, зачастую отличалось от того, как он чувствовал себя в действительности. Он опасался, что эта особенность сдерживала и делала его слабым. Для испытания собственной силы воли он привык делать то, к чему его сердце совсем не лежало. Ямада трудился в тюремных камерах, лично бичуя самых злонамеренных повстанцев с самоотверженностью, с которой профессиональный атлет посвящает себя изнурительным тренировкам из веры, что когда-нибудь эти экзерсисы будут даваться с большей легкостью, а тело станет сильнее. Посему, несмотря на полное отсутствие интереса к Минэко как человеку и уже тем более как к женщине, Ямада безо всяких эмоций ответил:

– Хорошо, я женюсь на ней.

– Отлично! Тогда выпьем за нашу семью, – сказал Ито, и они чокнулись. Но Ямада выглядел мрачным. Ему было не до улыбок.

– Гэндзо, ну что ж ты так напрягся? Знаешь, что такое брак? – Ито опустил бокал, причмокивая губами. – Брак – это как дом. Ты строишь его, чтобы было где растить детей. Но мужчине нет нужды вечно сидеть под замком. Муж волен покидать дом и возвращаться домой тогда, когда пожелает. Для мужчины быть связанным браком с одной женщиной столь же невозможно, как никогда не покидать пределы домашнего очага. – И с этим он откинулся в кресле, наслаждаясь мягкостью сиденья и парами коньяка.

Глава 13

Слева направо

1925 год

Чонхо начал наведываться к Яшме почти что каждый день, пусть даже на десять минут. Ему не хотелось, чтобы его присутствие приелось ей, поэтому он несколько раз попробовал какое-то время не заходить к ним. Однако каждый раз, когда он приходил, она с живым интересом подруги по детским играм расспрашивала его, куда он запропастился. И тогда успокоенный Чонхо вновь считал возможным регулярно видеться с ней.

Иногда они просто сидели в гостиной и разговаривали за чашкой чая из хризантем. Временами они прогуливались в северном направлении, мимо зоопарка при бывшем дворце, доходя почти до Великих восточных ворот, прежде чем повернуть обратно. Именно во время одного из таких променадов Яшма открыла ему нечто ужасающее. На ней было новое одеяние: украшенные золотой нитью, с опушкой из кроличьего меха жакет и юбка в тон. Когда Чонхо поинтересовался, где она приобрела такой костюм, Яшма как ни в чем не бывало обронила:

– Это подарок.

Чонхо, заведомо зная, что ответ на следующий вопрос ему радости не доставит, все же поинтересовался:

– От тети Дани?

– Ой, нет. – Яшма засмеялась. – От одного мужчины. Он, кажется, сын какого-то миллионера из Кёнджу. – Она мягко дотронулась до его руки и добавила: – Он совсем скучный. Да к тому же храпит.

Чонхо не знал, что ответить на это. Всю оставшуюся часть прогулки они провели в молчании. В первый раз за все это время он покинул ее без желания задержаться. Как можно было быть настолько тупым, чтобы поверить, что он был для нее чем-то большим, чем другом давно забытых дней?

Чонхо осенило сознание того, что она не видела в нем мужчину и потому ощущала себя столь вольно с ним. Даже уже ставшее привычным касание его руки было лишь проявлением ласковой привязанности. Яшма не разыгрывала перед ним ритуальное соблазнение, которое она устраивала другим мужчинам. Чтобы стать одним из них, ему нужно было непременно разбогатеть. И не для того, чтобы оплатить ее компанию, а чтобы снискать ее уважение. Это был момент просветления, вплоть до которого Чонхо заботило лишь выживание и самый минимальный уровень комфорта. Теперь ему стало понятно, почему люди, у которых еды всегда вдоволь, так помешаны на деньгах. Дело не в том множестве вещей, которое можно приобрести за деньги, а в ощущении собственной ценности, которое извлекаешь от обладания ими.

Сделав соответствующие выводы, Чонхо отправился на прогулку уже с Вьюном. По привычке они направили стопы к тому самому мосту над каналом. Солнце нырнуло в розоватые облачка на западе. В окнах погрузившихся в синеватую полутьму зданий начали зажигаться золотистые огни. Друзья остановились на мосту. Позади них проносились автомобили. Перед ними стайка воробьев сорвалась с линии электропроводов и, чирикая о свершениях за прошедший день, отправилась домой, через вечернее небо.

– Как бы нам разбогатеть, Вьюн? – без обиняков спросил Чонхо. С каждым слетавшим с губ словом он ощущал, что звучит как совсем отчаявшийся и безнадежно невежественный человек, но засунул уязвленное самолюбие как можно дальше и глубже.

– С чего это вдруг ты захотел стать богатеем? – поинтересовался Вьюн со своей лукавой улыбочкой.

– Ну, а кто сказал, что нам надо все промышлять одним и тем же? – Чонхо сжал руки в кулаки и вдарил по старой каменной ограде. – Жизнь же не заканчивается на крышевании лавок в обмен на бесплатную еду и мелочь на карманные расходы. Так больше не должно продолжаться.

– А знаешь, способ разбогатеть есть, – неожиданно серьезно заявил Вьюн. – Ты же знаешь, что сейчас весь Сеул раскололся на левых и правых.

Чонхо приходилось слышать на улицах преисполненную злобой болтовню, но он и понятия не имел, к чему были перебранки и как они применимы к нему лично. Громкие заголовки газет, которые пестрят по всему городу, утрачивают все свое значение, если не умеешь читать.

– Левые – это коммунисты, а правые – националисты. Однако кто во что верит – не имеет значения… Важно то, что и тем и другим нужны люди для охраны и поручений, которые они сами не планируют выполнять. Понимаешь, к чему я клоню?

– Ну да, – протянул Чонхо, хотя на самом деле ситуация оставалась для него довольно смутной.

– Все, что нам нужно сделать, – найти людей, которые будут готовы нам платить больше, присягнуть им на верность и помогать с их делишками.

– Но с кем мы могли бы это обсудить? Я совсем никого из них не знаю, – смущенно заметил Чонхо.

– Об этом не беспокойся. – Вьюн улыбнулся. – На твое счастье, я вышел на одну крупную шишку у коммунистов. Он был одним из основателей Корейской коммунистической партии в Шанхае. У этого малого денег куры не клюют, и связи у него отличные. Работая с ним, мы будем купаться в золоте, уверяю тебя. Я вас познакомлю. Его зовут Ли Мёнбо.

* * *

Дом Мёнбо в Пхёнчхандоне[41] представлял собой традиционный особняк, укрывшийся за старыми каменными стенами, из-за которых выглядывали верхушки пары деревьев во дворе. Трогательно тонкие обнаженные ветви ломились под весом плодов хурмы, сверкавших, как самоцветы в сиянии лунного света. Внешние ворота, облицованные сверху керамической плиткой, возвышались метра на три с половиной над землей – они были достаточно высокими и широкими, чтобы хозяину дома не было нужды покидать повозку по возвращении домой. Такое себе могли позволить только самые что ни на есть благородные из аристократов. Это был лишь один из множества домов, которые достались Мёнбо в наследство после кончины отца в 1925 году. Бездушный родитель как-то подавился рыбьей костью за завтраком, и Мёнбо неожиданно превратился из человека, вынужденного докучать друзьям всевозможными просьбами, во владельца обширных имений с ежегодным доходом в 300 тысяч вон.

Когда Чонхо переступил порог впечатляющих внешних ворот, он ясно ощутил себя не в своей тарелке. Как будто наведался во дворец на поклон к императору. Его поражали детали, которые бы сам Мёнбо счел бы ничем не примечательными и непритязательными, вроде приятного затхлого запаха, исходившего от уставленных древними книгами полок, инкрустированных перламутром шкафов и на вид простоватого, но в действительности бесценно дорогого старинного фарфора. Поверх ваз висел фотопортрет в рамке: какой-то лысый иностранный джентльмен с усиками и заостренной козлиной бородкой. Повсюду царили изящная сдержанность и благопристойная элегантность, от которых Чонхо стало жуть как стыдно проходить по безупречно чистому полу в поношенных носках.

– Да не переживай ты, – шепнул ему Вьюн, пока они ожидали Мёнбо в библиотеке.

– Я в порядке, – проговорил Чонхо, импульсивно сжимая руки в кулаки. – Я совсем не переживаю. Ну да, твой знакомый – богач, но, по сути, он ведь ничем не отличается от тебя или меня. Жрать и срать всем нужно. – Как и всегда, слова прозвучали гораздо жестче, чем мысли, роившиеся в голове. Ему не было дано искусство высказываться обходительнее, впрочем, как и дар бить не со всей дури.

За дверями послышался шорох, а затем и вежливое покашливание.

– Могу войти? – поинтересовался Мёнбо, прежде чем раздвинуть двери. Он вошел в библиотеку со спокойной улыбкой.

– Простите, что заставил вас ждать. Встречался с товарищами в кабинете. Принес вам чаю и фруктов. Моя супруга неважно себя чувствует, – сообщил он, ставя поднос на столик. – В нашем доме все еще работают горничные и экономка, но я стараюсь не тревожить их в столь позднее время. – Разобравшись с подносом с чашками для чая и тарелкой хурмы, хозяин поклонился Чонхо. – Меня зовут Ли Мёнбо. Но, прошу вас, называйте меня товарищ Ли, – сообщил хозяин. Чонхо все эти церемонии несколько сбили с толку. Ни один благородный господин прежде не смотрел ему прямо в глаза, а уж тем более не приветствовал его в столь почтительной манере, словно бы они были абсолютно равны. Чонхо ответил Мёнбо неловким поклоном. Вьюна Мёнбо приветствовал крепким рукопожатием: – Рад новой встрече с вами, уважаемый Вьюн.

Прежде чем перейти к делу, Вьюн пояснил Чонхо, как он умудрился познакомиться с Мёнбо. Однажды Вьюн обходил вместе с другими парнями их владения и по чистой случайности зашел в лапшичную, где как раз обедал Мёнбо. Мёнбо подошел, когда Вьюн требовал с владельца заведения деньги на «крышу», и предложил уплатить любую сумму, которую ожидал получить Вьюн, а также угостить всю компанию лапшой за возможность пообщаться с ними.

К тому моменту Вьюн, как и все последователи Чонхо, уже привык пускать кулаки в ход против любого человека, кто противился уплате причитающегося им «налога» или пробовал перечить им. Но что-то в умиротворяющей улыбке и скромном, но полном чувства собственного достоинства облике Мёнбо заставило удержаться от резких действий даже самых неотесанных бандитов. Парни уселись за стол, а Мёнбо начал расспрашивать их, откуда они родом и живы ли их родители. Даже самые несдержанные натуры среди них немедленно выложили ему все детали собственной биографии. Когда суп с лапшой был весь съеден, Мёнбо уже вещал братве об обществе будущего, в котором всегда будет кому позаботиться о сиротах и нищих. Никому больше не пришлось бы голодать.

– Все зло – от голода, люди ни в чем не виноваты, – заметил тогда Мёнбо, окинув компанию столь чистосердечным взглядом, что поверг всех в непривычное молчание. Вьюн уже несколько раз бывал дома у Мёнбо. Здесь проходили встречи, на которых собиралось с десяток мужчин и даже несколько женщин, чтобы порассуждать о какой-то штуке под названием «коммунизм».

Эту полуночную посиделку Мёнбо также начал с расспросов Чонхо. Откуда он приехал? Живы ли его родители? Чонхо силился воздержаться от ответов на любые вопросы господина, но это оказалось невозможным. Мёнбо был слишком уж искренним и приятным в общении, чтобы хамить ему.

– Сколько вам лет, уважаемый Чонхо? – поинтересовался Мёнбо.

– Девятнадцать, – ответил Чонхо, заливаясь краской под темным загаром. Он вполне осознавал, каким молодым и зеленым он должен был казаться Мёнбо. Иначе такой вопрос он просто не задал бы.

– Отлично помню себя в вашем возрасте. Будто бы это было только вчера… – Мёнбо прикрыл глаза со вздохом. Теперь в его улыбке было чуточку грусти, подумалось Чонхо. – У молодых людей обязательно должны быть мечты, уважаемый Чонхо. Чего вы ждете от жизни?

– Я хочу… – Чонхо запнулся. Он сразу же подумал о Яшме, о том, как она выглядела в тот вечер на пригорке, когда рассказывала ему о найденных камушках. Но вот уж эту свою слабость раскрывать незнакомцу он не собирался. Тем более в присутствии Вьюна. А потому он выпалил: – Хочу разбогатеть.

Как только эти слова сорвались у него с языка, Чонхо понял, что сморозил явную чушь. Доброжелательное, внушающее доверие лицо Мёнбо стало печальным. Хозяину даже пришлось поднести к губам чашку с чаем из хризантем, чтобы как-то скрыть изменившееся настроение. Тонкая рука, вся испещренная шрамами, дрожала, будто принадлежала человеку гораздо более почтенного возраста. После небольшой паузы Мёнбо продолжил:

– Уважаемый Чонхо, а чем занимался ваш отец?

– Служил в армии Корейской империи, пока ее не распустили. Потом он заделался крестьянином-арендатором… А когда платить ренту за землю было уже нечем, он начал ходить на охоту. – Чонхо давно не думал об отце и непроизвольно прикоснулся к внутреннему карману пиджака, чтобы удостовериться, что мешочек с портсигаром и кольцом на месте. Так он делал всегда, когда хотелось почувствовать себя чуточку увереннее.

– Ваш отец занимался самым что ни на есть благородным делом в мире. Что заниматься земледелием, что ходить на охоту – все это означает кормиться тем, что посылает тебе земля. Ваш родитель был честным тружеником. – Меланхолия, в которую было впал Мёнбо, пошла на спад. – И то же самое, кстати, можно сказать и о владельцах ресторанов, и о лавочниках… Что сказал бы ваш отец, узнай он, что вы то неприкрытыми угрозами, то тайком выманиваете деньги у простых людей, которые и без того вынуждены перебиваться тем, что им Небо послало? Простите мою фамильярность, но я вам по возрасту в отцы гожусь.

Чонхо зыркнул на хозяина с неожиданной злобой. В глазах парня мерцали отблески пламенной ярости.

– Мой отец был настолько порядочным, что сдох с голоду. К моменту кончины он ничего не ел три дня. Разведенный в теплой воде соевый соус не в счет. Вот такой «похлебкой» питались в моей семье, господин Богатей. Как вы смеете учить меня честности и бесхитростности? Как вы можете говорить такое?

Чонхо, разумеется, понимал, что ни за что не набросился бы на этого добросердечного господина, произносившего такие правильные слова. Но руки снова инстинктивно сжались в кулаки. Вьюн подтянулся к другу и слегка дернул того за рукав, словно желая несколько умерить его пыл.

– Простите меня, господин Чонхо, – извинился Мёнбо, удивив молодого собеседника. – Вы правы, не мне вас учить. Вы сделали все, что могли, чтобы дожить до этого дня. Но если бы вам дали возможность жить, не кривя душой, но точно так же процветать, как вы процветаете сейчас, то разве вы не предпочли бы этот путь? Я спросил вас, чего вы хотите от жизни. Позвольте теперь мне поделиться с вами моими надеждами на будущее. Моя первая мечта – обретение моим краем независимости. Моя вторая мечта – чтобы у каждого было всегда еды вдоволь и чтобы каждый мог жить и процветать, как и положено любому человеку. Я хочу увидеть общество справедливости и праведности, где не останется брошенных и отчужденных. И исполнение одной мечты – невозможно без другой…

Мёнбо вновь прикрыл глаза. Это откровение преобразило его и завладело его мыслями с самого момента выхода из тюрьмы летом 1921 года. Выйдя из заключения, он сел на первый корабль, направлявшийся в Шанхай – опорный пункт экспатов, представлявших всевозможные политические фракции.

Несмотря на то что все они рисковали жизнью во имя единой цели, Мёнбо вскоре обнаружил, что в нем поселилось недоверие ко многим товарищам по общему делу. Раньше, еще до пребывания в тюрьме, он приберегал презрение только для тех активистов, которые жаждали наживы или славы. К этому лагерю принадлежал как раз Сонсу, хотя Мёнбо и затер из памяти о первых годах их дружбы тот факт, что у него всегда, в самых сокровенных мыслях, были сомнения по поводу друга. Но среди тех людей, которые попадались ему в Шанхае, было немало тех, кто стремился к почестям даже сильнее, чем Сонсу. Мёнбо также отметил, что активисты рассуждали об американском президенте Уоррене Гардинге, будто бы тот им был богатым и любимым родственником, который когда-нибудь мог одарить их неожиданно щедрым наследством. В их речах сквозила недостаточная степень почтительности вперемешку с жадными ожиданиями. Делегация оппозиции съездила на поклон к президенту в Вашингтон. В поездку было предложено отправиться и Мёнбо. Но он не мог забыть о том, как американский консул, пообещав помощь и поддержку, оставил их ни с чем. А потому Мёнбо предпочел примкнуть к группке социалистов, которые отправились вверх по Транссибу на переговоры с русскими в Москву.

Вопреки тому, что прошедшие 15 лет его жизни прошли в разъездах, по природе Мёнбо не был склонен к путешествиям. Но, как и любой человек, в сердце которого живет поэт, он был заворожен видом диких просторов монгольских степей, на которых изредка попадалась разве что косматая лошадка, спокойно хрустящая тронутой инеем травой. Безвестные пурпурные и желтенькие цветочки, обращая свои бутончики навстречу открытому небу, мягко покачивались посреди пустошей, на которых заправляли ветры. Более восхитительного зрелища и представить нельзя было. Пока поезд полз вдоль берега озера Байкал, чьи непостижимо древние лазурные воды ласкали обрывистые скалы, и мимо гор, окрашивающихся во все оттенки розового с наступлением зари и скрывающихся в умиротворенный сумрак с наступлением ночи, Мёнбо позволил глазам на миг оторваться от окна и даже предался полудреме, прислонив голову к стеклу. Подметив возбуждение спутника, один из социалистов провозгласил:

– Россия – великая страна. В ней поболее красоты, чем у величавого Китая, и больше величия, чем у красивой Кореи. Если по природе можно судить о характере жителей тех или иных мест, то русские-то уж точно должны нам помочь.

Но в первую очередь Россия давала знать о себе масштабами: поезд двигался практически без остановки десять дней и десять ночей. Мёнбо, все еще не восстановившийся после заключения, скрывал от остальных, что еда не всегда с легкостью усваивалась его желудком, а голова кружилась от слабости. Однако Москва щедро вознаградила их за все трудности. Ленин лично встретился с ними, тепло принял и пообещал баснословную сумму в шестьсот тысяч рублей.

Отправленных примерно в то же время в Вашингтон делегатов ожидал кардинально иной прием. Гардинга тогда заботил раздел Азии и Тихого океана с японцами: США собирались колонизировать Филиппины, позволив Японии, в обмен на любезное молчание по этому поводу, отхватить у Китая Монголию, а у России – Сибирь. Вашингтон никоим образом не собирался злить новоиспеченного союзника, поощряя каких-то непонятных повстанцев, требующих независимости. Корейцам дали от ворот поворот, даже не сочтя возможным организовать им формальную встречу хоть бы с каким-нибудь мелким чиновником.

Так Мёнбо уверился, что только в России следовало искать спасения от двух обителей зла, заправлявших миром. Корея должна была стать независимой при содействии России и построить справедливое и процветающее общество под знаменами коммунизма. Таким образом, можно было покончить одновременно и с японским колониальным правительством, и с алчным классом землевладельцев – основными источниками нестерпимых мучений для обычного народа. Что же касается США… И в Америке можно было найти достойных уважения людей. Но все пространные речи о мире во всем мире и правосудии никак не отменяли простую истину: США были столь же ненасытной и жадной колониальной державой, как и Япония.

Поделиться этим всем с необразованным на тот момент Чонхо Мёнбо, конечно же, не мог. Впрочем, молодой человек явно был по-своему умен. Сумел же он пережить немыслимые лишения во главе окружавших его ребят, верных ему ничуть не меньше, чем волки преданы вожаку своей стаи. Мёнбо всегда верил первым впечатлениям, и в неприметном, будто бы недостойном второго взгляда лице Чонхо он увидел необычайное – черту, которую Мёнбо прежде всего искал в людях: честность.

Мёнбо давно поражало то, что почти все считают себя кристально честными. Люди изумительно рассудительны и искусны, когда им нужно придумать оправдание для своих действий. Да к тому же столь быстро соображают, что даже не успевают осознать, что обманывают сами себя. Чонхо чем-то выделялся на общем фоне. Да, пареньку никакого труда не составляло в мгновение ока сделать другому человеку больно. Системы сдержек и противовесов ему явно недоставало. Но предать другого человека он был просто неспособен. Вот что его отличало. Прямодушие в сочетании с бьющей через край энергией – этим Чонхо привлекал к себе последователей, вверявших свои жизни в его руки.

Мёнбо выпрямился в кресле и глубоко вздохнул.

– Слышали вы что-нибудь о России, уважаемый Чонхо? Эта страна кажется столь отдаленной от нас. Но на самом деле мы с ней делим границу на севере.

– А я сам с севера, так что мне известно о границе, – сказал Чонхо. – Я встречал на своем пути янки и китайцев, но вот русские мне еще не попадались. Они больше похожи на нас или на американцев?

– Зависит от человека. В России я видывал и много народу с золотистой кожей и черными волосами, которых было не отличить от нас, и много людей, которые выглядели совсем европейцами, с большими голубыми глазами и светлыми волосами.

– А вот этот товарищ… – Чонхо ткнул в фотографию на стене. – Как-то странно он выглядит, вроде и азиат, и европеец. Он русский?

– Да, – грустно улыбнулся Мёнбо. – Он русский. И мне посчастливилось повидать его в Москве, прежде чем он скончался. Его звали Владимир Ленин. Я вам обязательно подробнее расскажу о нем как-нибудь в другой раз. Надеюсь, что сможем вновь встретиться с вами в ближайшее время.

– Господин Ли, вы хороший человек, по вам оно видно, – выдохнул Чонхо, покачивая головой. – Но если честно – я не пытаюсь спасти ни страну, ни кого-нибудь конкретного. С какого боку я вписываюсь в вашу историю? Высокородные господа вроде вас завели нас в дебри, так что сами разбирайтесь, как нам выбраться из этого бардака. Мое же дело – придумать, как заработать на жизнь братьям и себе.

Мёнбо вздохнул, устремив глаза на шкаф в надежде собраться с мыслями:

– Люди много говорят о том, что им нужны деньги. Но я часто нахожу, что они ищут не денег, а чего-то совсем другого, – медленно проговорил он, памятуя о Сонсу и прочих обеспеченных мужчинах их круга. – Они заявляют, что их цель – разбогатеть, потому что им это кажется более безопасным, чем признаться в истинных намерениях… Вы понимаете, к чему я клоню?

Чонхо изумленно уставился на обветренное, но вызывающее доверие лицо хозяина. Паренек снова покраснел, на этот раз оттого, что его самая сокровенная тайна была так легко раскрыта.

– И я вижу, что вы хороший человек, уважаемый Чонхо, – продолжил Мёнбо. – Я не могу гарантировать вам и вашим друзьям, что, работая вместе со мной на общее дело, вы разбогатеете. Но с гораздо большей вероятностью вы получите как раз то, что принесет вам настоящее счастье. А счастье за деньги не купишь.

На последних словах Мёнбо перед глазами Чонхо предстала Яшма. Его удивляло, насколько логично звучало все, что говорил Мёнбо. До коммунизма, России, Японии, Кореи, идеалов и географических карт молодому человеку не было особого дела. А вот что касается настоящего счастья… Глубоко в сердце Чонхо хотел просто разделить жизнь с человеком, готовым любить его таким, каким он был. Ему показалось, что Мёнбо, как никто другой, оценит и даже уважит это желание, не требуя лишних объяснений. Чонхо никогда ранее не чувствовал, что кто-либо – и уж тем более незнакомец, с которым он виделся в первый раз, – настолько хорошо сможет понять его натуру. Если такой искренний, умный и могущественный человек, как Мёнбо, не сможет довести его до заветной цели, то соваться к кому-либо другому и пытаться не стоит.

– Что ж… Где у вас записывают в коммунисты? – спросил Чонхо.

Глава 14

Люди бывают добрые, а бывают дурные

1925 год

Занавес опустился в последний раз, и Яшма отправилась в гримерку, где ее поджидал диванчик с обивкой из тафты, утопающий в море цветов. Несколько минут девушка полежала без движения, отдаваясь тяжелой усталости, которая охватывала ее после каждого выступления. Собравшись с последними силами, Яшма потянула за ленту, которая стягивала ее блузу традиционного фасона, и дала одеянию соскользнуть с плеч. Следом девушка развязала высокую юбку, которая сдавливала ей тело, и наконец-то смогла задышать полной грудью. Почувствовав себя сразу чуть более расслабленной, Яшма вытащила розу из ближайшего букета и вдохнула ее аромат.

Шла премьерная неделя «Сказания о Чхунхян». Яшма играла роль главной героини – девушки, дочери куртизанки XVII века, которая полюбила сына одного высокопоставленного наместника. После долгих мучений молодые люди играют свадьбу вопреки разнице в происхождении[42]. Казалось, во всем Сеуле в те дни только и говорили о новой постановке. Газеты расточали Яшме самые восторженные похвалы. Девушка была готова кричать от радости, когда впервые увидела собственную фотографию рядом с первой рецензией. В ее мечтах такого успеха была достойна, возможно, Лилия, но никак не она сама. Каждую ночь гримерку уставляли свежими цветами, сопровождавшимися тайными посланиями от поклонников. И на этот раз Яшма заметила сложенную пополам записочку среди алых роз. Продолжая наслаждаться благоуханием цветка, зажатого в левой руке, правой Яшма потянулась за листочком и бегло ознакомилась с его содержанием.

«“Величайшей актрисе, которую когда-либо знавал Сеул и в свете красоты которой меркнут даже краснейшие из роз… Вы прекраснее любой розы…” Ах, так это господин Ю пишет. Ужасно смешно!» – подумала Яшма, хмыкая себе под нос. В ее сознании возникла фигура владельца сталелитейного завода, регулярно появлявшегося на ее выступлениях неизменно в костюмах в клетку и в очках в круглой оправе. Волосы он напомаживал и зачесывал назад с таким рвением, что они всегда хранили на себе следы зубчиков расчески. В его несвежем дыхании и пожелтевших зубах сразу угадывался заядлый любитель табака. Многие месяцы он ей посылал подарки: то французские куклы из фарфора с отрисованными вручную лицами, то коробочку шоколадных трюфелей, то усыпанный камнями позолоченный гребень – надо признать, очень красивый. Яшме сначала показалось, что камушки были в самом деле драгоценными. В это охотно верилось, поскольку ее ухажер был очень богат. Однако Дани, собиравшей и носившей исключительно подлинные драгоценности, было достаточно одного взгляда, чтобы признать, что гребень украшали обычные подделки. «Цветные стеклышки – не более того», – отрезала тетя, не замечая ни смущения, ни неожиданно глубокой досады Яшмы. После этого Яшма отсылала обратно все подношения от господина Ю и на письма его более не отвечала.

– Естественно, женат, да вдобавок лет на тридцать старше меня! – буркнула она, машинально складывая записочку и отбрасывая ее куда подальше. Рядом с розами стоял другой букет, значительно менее пышный. Пурпурные и желтые космеи.

«Никакой карточки. Интересно, от кого они…» – подумала Яшма. Цветы растрогали ее, и она радостно улыбнулась, зарываясь лицом в нежные лепестки. Никто из ее почитателей постарше, из касты господина Ю, и не подумал бы отправить ей что-нибудь анонимно. И ей казалось, что она даже догадывалась, кто именно прислал ей космеи. Один робкий юноша, тайный обожатель. Пока Яшма предавалась грезам наяву, скрипнула дверь. В гримерку зашел мужчина, одетый в офицерскую форму защитного цвета.

– Недурно выглядишь сегодня, – проговорил полковник Ито с довольной улыбкой, будто ожидая, что Яшма почувствует себя весьма польщенной его комплиментом. – Зачем ты одеваешься? Без одежды ты мне нравишься куда больше, – заметил он со смехом, когда Яшма натянула юбку на грудь и наградила его возмущенным взглядом.

– Мы всегда рады видеть вас среди зрителей в зале. Но, умоляю вас, не ищите встречи со мной в другом месте, в особенности в моей гримерке. Этот разговор происходит у нас с вами далеко не в первый раз, – ответила Яшма по-японски, вновь надевая блузу и начиная завязывать ленточки.

– Пьесу я вообще не собираюсь смотреть. Она мне быстро наскучит. К тому же здесь я тебя могу рассмотреть получше, – проговорил он, расстегивая одной рукой верхнюю пуговицу мундира. В два шага он пересек не столь уж просторную гримерку и уселся на диванчике, широко расставив ноги на комфортном расстоянии друг от друга. Яшма вскочила в тот же момент, но Ито перехватил ее руку и резко дернул ее на себя так, что девушка оказалась повернутой лицом к нему.

– И здесь я тебя могу приласкать, – прошептал он и сдернул с нее блузку, а затем и юбку, обнажив грудь цвета слоновой кости. Его ноздри заполонил пикантно-цветочный запах женской плоти, в котором он хотел бы утонуть. Он сжал ее груди загорелыми руками, поглаживая их круговыми движениями, и немедленно ощутил, как его естество наливается силой. И только он припал губами к обнаженной коже, как Яшма свирепым рывком вырвалась из его объятий.

Снисходительная улыбка тронула самодовольную физиономию Ито.

– Как же я люблю чосонских красавиц за строптивость… С вами скучать не приходится. – Он схватил ее за талию и притянул к себе. Свободная рука полезла под юбку, последовала вверх между ее раздвинутых ног и наконец настойчиво прижалась к слегка влажному теплому бугорку, который отделяли от его прикосновения только муслиновые трусики.

– Отстань от меня! – вскрикнула Яшма и, взмахнув рукой, отвесила ему звонкую пощечину. Но Ито будто бы и не заметил удара, после которого его хватка стала лишь крепче. Девушка отчаянно колошматила его кулаками и, наконец, вцепилась зубами в мускулистое правое плечо.

– Ах ты сучка! – заорал он, выпуская ее. Яшма кинулась в другой конец гримерки, руками придерживая расхристанную юбку. Девушка словно сама себя напугала своей неистовостью.

– А знаешь, я же могу тебя арестовать за такое… – начал было запыхавшийся Ито, откинувшись на диванчик. – Но я оставлю тебя на свободе, если проведешь ночь со мной. Может быть, тебе даже понравится.

– Ни за что, – проговорила мягко Яшма, все еще держа руки у груди. – Я вас не боюсь, – добавила она, хотя голос ее заметно дрожал.

– Ладно. Чего ты хочешь? Цветочков, вроде этих? – насмешливо заметил Ито, указывая на букеты вокруг себя. – Денег? Каменьев? Ито Ацуо никто упрекнуть в скупости не может. Я готов платить по справедливости.

– Ни за какие деньги вы меня не уговорите разделить с вами ложе, – сказала Яшма. То было полуправдой. Стоимость своего обучения и проживания она уже давно вернула Дани, а гильдии заплатила взнос за выход из куртизанок. Времени, да и нужды веселить людей на вечеринках у нее уже не было. Яшма зарабатывала достаточно денег в качестве актрисы. Но она продолжала принимать подарки от мужчин, которые могли с ней вступать в интимную связь, а могли и не вступать. Однако, купить Яшму за деньги любой состоятельный встречный-поперечный не мог.

Ито, раздраженный ее упорством, но все еще пребывавший в отчаянно возбужденном состоянии, расстегнул штаны.

– Тогда смотри и наслаждайся. – И начал ублажать себя, вцепившись свободной рукой в подлокотник. Яшма созерцала это зрелище вплоть до того момента, когда она была вынуждена отвернуться, чтобы не видеть, как он, подхватив брошенную блузу и скомкав ее в тряпку, не оросил шелковую ткань.

Ито на какое-то время развалился на диванчике, периодически закатывая глаза в потолок, прежде чем снова прикрыть их. Он дышал тяжело, как бегун, который только что рывком завершил короткую дистанцию. Наконец Ито пришел в себя и натянул штаны. Тут за дверью послышались шаги.

– Что ты так долго? Могу войти? – сказала Лилия, проходя в гримерку. Подруга уже успела переодеться в повседневную одежду. Она покраснела и отвела глаза, увидев раздрай между Ито и Яшмой. Уже безразличный к женщинам, Ито спокойно поднялся, отряхнул рукава и вышел, не обронив ни слова.

– Что случилось? Ты в порядке? – спросила Лилия, обнимая Яшму.

– Все хорошо. Мне просто надо домой, – ответила Яшма. Ее потряхивало. Яшма кое-как натянула на себя верхнюю одежду, и они через боковую дверь вышли на улицу, где их уже поджидал Ханчхоль со своей повозкой. С ночи их триумфального дебюта паренек стал их любимым рикшей. Яшма заранее извещала его о том, куда она собиралась, обращалась к нему с почтительностью, будто бы рикша был ей ровня, и всегда платила ему по крайней мере в полтора раза больше обычной ставки. Но сейчас ей хотелось, чтобы все, даже он, оставили ее в покое. Отпечатки пальцев Ито жгли ей кожу проступающими синяками оттенка раздавленного винограда.

– Что с ней? Госпожа Яшма больна? – поинтересовался Ханчхоль. Девушка лишь молча отвернулась от него.

– Нет-нет, ничего особенного, ее лишь немного испугали, – сказала Лилия. – Можешь нас домой довезти как можно скорее?

Ханчхоль кивнул и помог женщинам сесть в повозку. Когда он встал перед ними, парень бросил короткий взгляд назад и увидел, что Яшма плачет. Он спешно доскакал до виллы, несмотря на поздний час, а работал он с самого утра. По прибытии девушки покинули повозку без обычной болтовни и скрылись за воротами.

Не так себе представлял эту ночь Ханчхоль. Он был опустошен разочарованием. Молодой человек надеялся, что Яшма спросит, не он ли отправил ей космеи, на которые всю неделю он экономил каждый грош. Рикша планировал наконец-то признаться ей в своих чувствах. Вместо ощущения радостного предвкушения его теперь снедала острая тревога за нее, однако в этом беспокойстве была и доля неожиданного воодушевления. Огорчение заставляло глубже осознавать собственную человечность. В остальное время его заботило лишь то, что делать дальше, чтобы как-то выжить и выкарабкаться из ямы нищеты. С такими мыслями все эмоции сами собой притупляются. Волнение за Яшму было для него единственным моментом, когда боль была сладостной.

Яшма и Лилия пересекли сад и прошли в павильон. Вместо того чтобы отправиться в свою комнату, Лилия проследовала за Яшмой и помогла ей приготовиться ко сну.

– Ложись, устраивайся поудобнее, накрывайся одеялом, – сказала Лилия, похлопывая по подушке. – Мне с тобой остаться на ночь?

Яшма, кивнув, улеглась. Лилия подошла к ящику, где хранились постельные принадлежности, и вытащила еще один матрас для себя, который она уложила рядом с ложем Яшмы. Затем подруга разделась, вынула шпильки из волос и принялась расчесывать свои блестящие длинные черные волосы с той же ободряюще безграничной энергией, которую она всегда излучала. Потом она занялась заколками Яшмы и привела в порядок и ее волосы. В этом действе ощущалась все та же нежная поддержка, которую они чувствовали, когда укладывали друг другу волосы перед сном в детстве.

Покончив с приготовлениями, Лилия улеглась на постель, но тут же пробормотала себе под нос:

– Не будем смывать макияж? Я так устала…

– Я тоже, – проговорила Яшма, не открывая глаза. В присутствии подруги она уже несколько успокоилась.

– Что эта японская сволочь сотворила с тобой? Он хотел тебя взять силой?

– Он попробовал… Я его укусила, – сказала Яшма. Лилия не удержалась от хохота.

– Такого приемчика в руководстве для куртизанок, по которому нас учила тетушка Дани, точно не было. Авторам на заметку, – смеялась она.

Во тьме Яшма улыбнулась, словно весь инцидент был лишь забавной историей. Наблюдая за подругой, Лилия ощутила прилив гордости за способность обращать даже самые отвратительные события в заслуживающие только смеха шутки. Окружающие полагали, будто бы Лилия была по природе склонна к игривому остроумию на грани пошлости. Но в действительности шутила она только во имя близких ей людей. Кто мог рассмешить их, когда во всех уголках мрачного мира их поджидали насилие, невзгоды и смерть? Только она.

– Он очень даже симпатичный. Почему ты не отдалась ему? – добавила Лилия. – Может быть, не стоит вечно строить из себя образец добродетели. Ты же не какая-нибудь высокородная вертихвостка. В конечном счете, когда гаснет свет, все мужчины одинаковы. Японцы, корейцы – неважно. Все они гадкие. – Лилия ни за что бы не озвучила эту мысль вслух, но она полагала, что она бы лично не отказала Ито.

– Ненавижу его, – страстно заявила Яшма. – С его точки зрения, все женщины готовы лечь под него, и он может творить с ними все, что вздумается. А дамы принимают это на веру просто потому, что он влиятельный и богатый человек, которому повезло с наружностью. Но я не такая.

Порядком оживившись, она повернулась лицом к Лилии. В темноте белки ее глаз казались синеватыми.

– Лилия, ты что, запамятовала, что они сотворили с твоей сестрой? Помнишь о Хисун? Пока во мне есть силы сопротивляться, я не подпущу к себе ни одного японского подонка.

Лилия удивилась тому, что подруга вдруг стала столь бескомпромиссной. В детстве Яшма следовала ее примеру, а не наоборот. Только с наступлением зрелости подруга начала настойчиво отстаивать то, что ей нравилось и не нравилось.

– Ладно, ладно. Но не забывай, что у тетушки был свой судья. Почему ее это устраивало, как ты думаешь? Мир все-таки не черно-белый, – отметила Лилия. – Все, давай спать.

Как только надвигающийся рассвет окрасил все вокруг во все оттенки синего, Лилия осторожно поднялась с постели и пошла в свои покои. Первое, что она сделала, – смыла пенкой на основе бобов мунг оставшийся с прошлый ночи макияж. Посторонним могло показаться, что Лилия ненавидела выходить на люди без косметики. На самом деле ей как раз нравилось ощущение, когда густые пудра и румяна таяли на глазах и открывали взору свежую кожу. Всякий раз, когда она, скрестив ноги, сидела у туалетного столика и массирующими движениями наносила лосьон из цветов персика на чистое лицо, на нее нисходило умиротворение. В такие моменты больше, чем в любое другое время дня, она чувствовала себя полностью искренней с самой собой.

Лилия тщательно изучила гладкую, без единого намека на расширенные поры кожу, блестевшую на переносице и скулах. Представая перед собой в таком виде, ей всегда казалось, что она все же красива. А это придавало ей уверенности озвучивать мысли, которые она бы в обычных обстоятельствах скрыла от себя.

«Например, гнев в сердце», – подумала она, причесывая черные волосы с маслом камелии. В «Сказании о Чхунхян» Лилия играла роль Хяндан, служанки главной героини – партия комическая, веселая. Этим исчерпывались все преимущества роли. Даже петь ей никто не давал. Когда они подписывали контракты с театром, режиссер пообещал Лилии звездную роль. Но вот был вывешен состав участников ближайшей постановки, и Лилия отправилась прямиком в кабинет к режиссеру. Тот только глазел на нее, приговаривая себе в защиту:

– Да-да, в пении тебе равных нет. Но Яшма у рампы смотрится лучше!

Бешенство у Лилии вызывал в первую очередь тот факт, что Яшма, которая в самом лучшем случае была крайне посредственной певичкой, заливалась песней со сцены из ночи в ночь. Почему это Яшме отдали лучшую роль? Почему Ямшу прославляли на страницах «Журнала для дам»? Почему мужчины пожирали Яшму глазами, как погибающий от жажды человек пьянеет от одного взгляда на водопад? В Яшму втюрился даже рикша Ханчхоль. От флирта, которому предавались они максимально деликатно, чтобы – предположительно – не оскорбить чувства Лилии, у той были лишь изжога и отрыжка.

Лилия искренне любила подругу. Но каждую ночь ее охватывала ярость. С Луной у них сложилось все по-другому. После рождения Хисук сестра посвятила всю себя материнству. Казалось, что постороннее внимание доставляло ей ощутимое физическое неудобство. В отличие от младших девушек Луна оставалась лишь куртизанкой при гильдии. Ее часто звали на банкеты и празднества, однако она держалась на расстоянии вытянутой руки от всех, даже коллег по цеху. Когда ею увлекался какой-либо мужчина, Луна становилась прохладной и оказывалась недоступной по самым различным предлогам, пока кавалер не утрачивал к ней интерес. Луна принимала участие в нескольких рекламных кампаниях косметических кремов и мыла-шампуня для волос, и ее лицо постоянно мелькало в газетах и журналах. Однако, в сущности, ее устраивало одиночество. И осуждать сестру за добровольное уединение Лилия не собиралась.

Наконец ее туалет был завершен. Лицо вновь скрылось под свежим слоем размолотых раковин, рисовой пудры и свинца. Волосы она собрала в шиньон, но оставила косой пробор и закрепила прическу не обычной заколкой, а шпильками. Такое навершие идеально подходило под шелковую блузку по западной моде, более свободную и длинную у талии, и красную шерстяную юбку в тон. Когда Лилия вышла из спальни, служанка как раз пересекала двор в направлении кухни, чтобы приготовить всем домочадцам завтрак и воду для умывания.

– Скажи Яшме, что меня все утро не будет дома. Увидимся в театре около пяти, – бросила Лилия и вышла за ворота. На улице ее не поджидал рикша. Она не попросила Ханчхоля сопроводить ее тем утром, поскольку не хотела, чтобы Яшма узнала о поездке. Она прошла два квартала и вышла на бульвар, где ей повезло сразу поймать рикшу. Людей с повозками на улицах теперь можно было увидеть все реже.

– «Гранд-Ориентал», пожалуйста, – сказала Лилия, наклонившись к рикше. Затем она откинулась на отгороженное сиденье, чтобы спрятаться от хлесткого ветра. Было прохладное ноябрьское утро, то время года, когда светло-голубые и желтые тона осени уступали место серым, серебряным и розовым оттенкам надвигающейся зимы. Под открытым небом суетились люди. Кто-то тащил тележки, кто-то торговал хурмой, печенным на костре бататом, углем, рыбой, травами и грибами. Машины то и дело обгоняли рикшу, хотя тот – к его чести – несся во весь опор. В воздухе витала смесь дымки, свежести и сладости. Пока Лилия с почти детским восхищением наблюдала за окружающим миром, рикша успел добежать до двухэтажного синематографа, походившего больше на дворец, чем на кинотеатр.

Лилия заплатила рикше и прошла в вестибюль, безлюдный в это время дня. Не успела она войти, как к ней с приветствиями подошла секретарь.

– Вы же госпожа Лилия? Директор Ма уже ждет вас, – поинтересовалась девушка любезно, но без поклона. – Следуйте за мной, пожалуйста.

Они прошли по темному коридору. Секретарь распахнула дверь в кабинет. Директор Ма просматривал документы за столом.

– А, госпожа Лилия, для меня честь принимать вас у себя, – сказал он, поднимаясь и почтительно кланяясь ей. Ма отличался крупной головой, блестящими глазами над весьма выразительным носом и широким лбом. Его лицо и тело все еще излучали мощную мужскую энергию человека, к которому только начала подкрадываться старость. Лилия вдруг занервничала.

– Нет-нет, это для меня честь быть вашей гостьей, – пробормотала она. Директор вышел из-за стола и, слегка поддерживая Лилию за спину, подвел ее к креслам в центре кабинета. Секретарю он приказал подать им кофе, и Лилия не без удовольствия отметила промелькнувшую обиду на лице девушки.

– Итак, госпожа Лилия, я думаю, вы догадываетесь, почему я вас пригласил сегодня, – начал Ма. – Вы – одна из лучших актрис и певиц Кореи. Я впервые услышал вас в «Мёнвольгване» года два назад. Возможно, вы вспомните меня по одному из банкетов?

Лилия покачала головой.

– Вы пели вальс, и в вашем голосе было столько глубокой чувственности. Я даже не поверил, что вам всего пятнадцать лет. – Он улыбнулся. – И с тех пор я только и мечтаю, чтобы вы выступили в «Гранд-Ориентале». На днях мне стало известно, что вы заключили контракт с театром «Чосон», где вас вынуждают играть роль, которая совершенно не соответствует вашему таланту. А потому я решил связаться с вами и узнать, не было бы вам интересно осенить своим присутствием наш театр?

Лилия покраснела, совсем позабыв, что она собиралась держаться надменно, как это умела идеально делать Дани.

Синематограф «Гранд-Ориентал» – роскошное палаццо с залом на две тысячи человек, где проходили киносеансы, варьете-шоу, танцевальные спектакли и пьесы, – был, без всяких сомнений, крупнейшим увеселительным заведением Сеула, даже более престижным, чем театр «Чосон». И именно здесь ее считали звездой.

– Талант, подобный вашему, встречается лишь раз, может быть два раза, в поколение. Я хотел бы обеспечить вам внимание, которого вы заслуживаете. Начнем с новой постановки, где у вас будет ведущая певческая роль. Возможно, «Сказание о Симчхон»[43]. Публика помешана на адаптациях средневековых романов. Они дают им более чем достаточно оснований для проявления чувств и проливания слез. И, разумеется, такие постановки без особых сложностей можно согласовать с японскими цензорами. – Директор Ма выдержал паузу. Руки он сложил домиком, кончики пальцев легко касались друг друга. – И одновременно хотел бы предложить вам записать новую пластинку. Оригинальные джазовые композиции и вальсы для вас напишет мой знакомый композитор, который учился в Токио. Как вам мое предложение?

– Я поражена, что вы такого высокого мнения о моих способностях. – Лицо Лилии залилось краской.

– Госпожа Лилия, вы обладательница безупречного голоса. – Ма снова улыбнулся. – Мне известно, что вы племянница прославленной куртизанки Ким Дани. Лет пятнадцать назад весь Сеул был у ее ног. Я хорошо помню ее… Восхитительная дама с умом и храбростью, ничем не уступающими ни одному мужчине. Но ваш триумф затмит ее известность. Я в этом уверен.

Глава 15

Ночные пташки

1928 год

Весной, когда Лилии и Яшме исполнилось по 20 лет, их дом наполнился приятными хлопотами и суетой. Служившая у них на побегушках девушка постоянно носилась с записочками от одной хозяйки к другой. Сами же молодые госпожи проявляли склонность мечтательно вглядываться вдаль и неожиданно улыбаться собственным мыслям.

Называть их девушками уже нельзя было никоим образом. Большинство крестьянок их возраста уже имело одного-двух детей, а самым вожделенным куртизанкам было скорее 15, но никак не 20 лет. Однако и Лилия, и Яшма только начинали ощущать себя женщинами. Каждой из них казалось, словно она заполучила в свое распоряжение некий тайный пароль, который мог изменить все ранее известные ей правила жизни.

Хотя она ни разу не заговаривала о нем, всему дому было известно, что директор Ма был любовником Лилии. Не прошло и месяца с премьеры «Сказания о Симчхон», как он в антракте направил ей в гримерку приглашение разделить с ним ужин. Когда она покинула театр поздней ночью, у бокового входа в «Гранд-Ориентал» ее уже поджидал черный автомобиль. Ма, в изящной федоре и черном костюме с выглядывающим из кармашка пиджака белоснежным платочком, открыл ей дверцу.

– Поехали, отметим твой успех. Выбирай любое место, – сказал он, когда Лилия устроилась на пассажирском сиденье. Ее нос переполнил его аромат: свежесть одеколона в сочетании с теплым насыщенным запахом табака. – Весело бывает кататься на машине, правда же? Летом я сниму крышу, чтобы ветерок играл твоими волосами. Бесподобно освежает! – продолжил он. Она упивалась каждым его словом. Он уже давал понять, что они будут вместе и в будущем, и, рассказывая о том, что ему нравится, не забывал подумать и о том, что ей могло понравиться. «Вот что значит быть любимой», – подумалось Лилии. Никто прежде не уделял ей столько внимания, а потому она влюбилась в него прежде, чем он предложил ей стать его любовницей.

С тех пор каждый вечер ее ждал черный автомобиль, выкупленный им у французского магната, который сколотил себе состояние на золотых приисках. В большинстве случаев они предавались спешным любовным утехам прямо в машине, чтобы он успел вернуться домой к жене и трем детям. Когда это случилось с ней в первый раз, Лилии было необычайно стыдно. Они припарковались на улочке, которая купалась в приглушенном свете весеннего заката. Было нетрудно рассмотреть, что происходило в авто. Но с течением времени она осознала, что это нарушение приличий приводило его в ничуть не меньшее возбуждение, чем езда на скорости с опущенной крышей. Это было пристрастие, удовлетворения которого он не ожидал и даже не искал у жены. Лилия поняла это на инстинктивном уровне и преисполнилась гордостью, что она единственная женщина, которая могла подарить ему желаемое. Но всякий раз, когда ей удавалось уговорить его провести ночь в ее спальне и он засыпал, заключив ее в умиротворяющие объятия, Лилия забывала всю горечь и недовольство, которые она когда-либо испытывала, и сожалела по поводу тех, кому не дано ощутить такое счастье.

Было уже 10 часов вечера. Чонхо стоял у двери своего наставника, прислушиваясь к негромким голосам и клюя носом.

– …Надо поддержать крестьян-арендаторов, которые выступили против «Восточной колонизаторской компании»…

– …То есть отказываемся от Приморья? Не надо было доверяться Красной армии…

Когда Чонхо только переехал в гостевой домик Мёнбо, такие речи показались бы ему полной бессмыслицей. С тем же успехом с ним могли бы попытаться говорить на иностранном языке. У него совсем не было интереса к разучиванию навороченных слов и туманных идей. Он предпочитал оставлять место в голове для мыслей о Яшме, товарищах, еде, крыше над головой и других реальных вещах, от которых у него было тепло на душе, не болело в животе, а ноги оставались крепко стоящими на земле. А потом Мёнбо начал потихоньку вводить его в курс дела, используя те слова, которые парень как раз мог понять. «Приморье» – так русские называли Йеонхэчжу, морозную северную землю, которую корейские всадники захватили две тысячи лет назад. Корейский народ того времени составляли охотники, люди гор, воины. Своей столицей они избрали город Пхеньян, который был недалеко от деревни, где родился Чонхо. Пока молодой человек слушал эти сказы, в нем зарождалось чувство необычно болезненной тоски. Эта скорбь возникала извне и просачивалась внутрь сквозь кожу, подобно бледно-голубому сиянию луны, вою волков и хрусту снега под ногами. Дверь открылась. Вышли несколько мужчин в западных костюмах и пара женщин в традиционных корейских одеяниях. Проходя мимо, они приветствовали Чонхо легкими кивками. Их целиком занимали перешептывания друг с другом. Чонхо немного покраснел, вспоминая, насколько глубокий поклон ему отвесил Мёнбо во время их первой встречи. Революционеры громко рассуждали о ликвидации классов, но только Мёнбо относился с равным уважением ко всем, в том числе к Чонхо.

– Товарищ Чонхо, простите меня, встреча затянулась, – позвал Мёнбо, и Чонхо вошел в комнату.

Наставник не поднялся ему навстречу. Это было единственное проявление неформальности, которое он позволял себе по прошествии всех этих месяцев. Он сидел за низким столиком, на котором лежали открытая книга, листы бумаги и карандаш. Чонхо сел напротив и заглянул в книгу. Немедленно его голову покинула память обо всех значках, которые он успел выучить. Он позволил черным черточкам на бумаге обратиться в пролетающую стайку журавлей, потом – в кучки угля, разбросанные по снегу. Наконец он резко помотал головой, чтобы отогнать от себя образы, которые ему мало чем могли быть в помощь.

– Начнем с самого начала, – мягко предложил Мёнбо. – Вы же помните этот слог?..

Чонхо отправился за поиском ответа в самую глубину сознания. У него в глазах даже помутнело от напряженной мысли, но в конце концов ему удалось откопать в памяти правильный ответ:

– Дэ.

– Прекрасно! Отлично! А следующий? – спросил Мёнбо. Он прямо весь светился от радостного возбуждения. Не желая разочаровать учителя, Чонхо вновь и вновь погружался в мысли на поиски разгадок.

После мучительно долгого часа Мёнбо захлопнул книгу.

– Думаю, с нас на сегодня хватит чтения, – сказал он с улыбкой, словно стараясь подбодрить Чонхо. – Я понимаю, что наши занятия не всегда даются легко, товарищ Чонхо. Но моя интуиция подсказывает мне, что вы сыграете большую роль в обретении нами независимости. Именно к этому я вас готовлю. А теперь займемся письмом.

Несколько месяцев подряд Мёнбо предлагал Чонхо копировать десятки согласных и гласных по учебнику. Однако на этот раз он сам написал на бумаге три слога и попросил Чонхо прочитать их вслух.

– Нам… Жон… Нет, Чон… – Чонхо взглянул на ликующего наставника. – Это же мое имя.

– Я неправильно вас учил и тем самым препятствовал вашим успехам в учебе. Надо начинать с самых важных слов. Пускай впредь все, что вы напишете от своего имени, будет осенено искренностью и доброй волей. Вот в чем сила славного имени, с которым никакое высокородное происхождение и никакая громкая слава не сравнятся.

Чонхо, следуя примеру Мёнбо, начал писать первый слог, затем второй, наконец, третий, пока весь лист не был заполнен буквами. Тогда он отложил бумагу исписанной стороной вниз, взял чистый лист и в первый раз в жизни дрожащей рукой вывел три слога, составлявшие его имя. Выполнив упражнение, он задрал голову вверх с рвением школьника. В глазах Мёнбо Чонхо заметил слезы.

– Прекрасно, мой друг, – проговорил Мёнбо, пытаясь скрыть ком в горле. – В вашем почерке угадывается большая сила. Он напоминает ваш характер.

Детские каракули на бумаге были слишком большими и неровными, но Чонхо понял, что слова наставника не насмешка, а искренний комплимент.

Той ночью Чонхо пообещал себе прожить жизнь так, чтобы Мёнбо мог гордиться им. Прежде он хотел стать лучше только ради того, чтобы завоевать любовь Яшмы. С Мёнбо их необратимо связала не кровь и не привязанность, а честь. Осознав это, Чонхо включил Мёнбо в список людей, которых он собирался всегда беречь, что бы ни случилось.

Несмотря на то что его наставник был одним из сорока богатейших людей Кореи, человеком немыслимо влиятельным, он всегда находился в состоянии смертельной опасности. Риск жизни Мёнбо лишь возрос после того, как он отверг путь пацифизма и поиска компромисса. Мёнбо заявил Чонхо, что на марше во имя мира слишком много людей пожертвовали жизнями при практически полном отсутствии ощутимой пользы. Чтобы добиться свободы, нужно было давать сильный отпор. С пониманием этой части уроков у Чонхо проблем не возникало. Он даже порывался сказать: «Ну разумеется, а чего вы, богатеи, ожидали?» Но из уважения к старшему он прикусывал язык. К сожалению, вооруженным силам Кореи существенно подрезали крылья. В течение десятилетия базировавшаяся во Владивостоке армия освобождения, иногда при поддержке Красной армии, одерживала одну победу за другой над Японией. Но затем большевики потребовали от корейцев сдать оружие и либо разойтись, либо поступить под командование русских. Те, кто отказался последовать приказу, были убиты или брошены в камеры.

Положение сил независимости в Маньчжурии было едва ли более благоприятным. Войска были сильно подорваны расправами, которые японские военные учинили над десятками тысяч живущих в регионе корейцев вне зависимости от того, были те мирными жителями или нет. Таким образом, Шанхай оставался единственным пригодным центром для организации вооруженного сопротивления, хотя целую армию, конечно, взрастить прямо в сердце Китая было невозможно. Мёнбо заключил, что единственный эффективный путь – атаковать те места, которые японцы ценили превыше всего: полицейские участки, банки, правительственные учреждения, склады вооружений и тому подобное. Причем одновременно в Корее, Японии и Китае. Мёнбо пытался через Шанхай сформировать элитное подразделение снайперов, которое могло бы содействовать диверсиям против таких особо важных целей.

– Мы ведем войну, товарищ Чонхо. И иногда, вопреки нашим лучшим намерениям и стараниям, борьба оказывается неотвратимой, – как-то заявил чуть ли не извиняющимся тоном Мёнбо. Такие пояснения были излишни для Чонхо, но он кивнул и скривился, чтобы дать понять, что все это он воспринимает с должной серьезностью. Он уверился, что его наставник никогда не позволит ему сбиться с пути и никогда не заставит его творить что-то постыдное или бесчестное. Должен был настать час, когда он смог бы в полной мере оправдать ожидания Мёнбо. Пока же Чонхо был в помощь в сотне дел, которыми Мёнбо сам заниматься не мог: в доставке запрещенных манифестов социалистам на юг, в сокрытии беглецов на тайных квартирах и доставке им еды, в незаметном обмене чемоданом с незнакомцем на вокзале, прямо под присмотром жандармов. Чонхо посвятил всего себя таким заданиям, и Мёнбо награждал его, но не большими деньгами или почетным постом, а несказанной добротой.

Чем больше они сближались с Мёнбо, тем менее острой становилась тоска Чонхо по Яшме. На многочисленные занятия, на которые он ходил во имя того, чтобы стать достойным ее, уходили все его умственные и телесные силы. У него не оставалось ни времени, ни энергии на встречи с ней. Какое-то время он захаживал к ней раз в неделю, потом – раз в две недели, наконец – раз в месяц. И самое худшее – Яшму будто бы уже нисколько не беспокоило то, что он долгое время не появлялся. Ее, по всей видимости, гораздо больше заботили репетиции, выступления, салоны, фотосессии, интервью, походы по магазинам и в кино и сотни других обязательств и развлечений. Яшма всегда тепло приветствовала его, при каждой встрече становилась чуть более красивой и с придыханием рассказывала ему о каком-нибудь актере или книге, о которых он совсем ничего не знал. И каждый раз по прошествии десяти, от силы пятнадцати минут у нее находилось неотложное дело. Иногда, когда он приходил к ней около полудня, ее просто не оказывалось дома.

А потому Чонхо пообещал себе, что он прекратит навещать ее, пока он не станет для нее столь же важным человеком в ее жизни, сколь значимой она была для него. В моменты откровенности с самим собой ему приходилось признавать, что он не знал, смог ли бы он когда-нибудь занять в ее сердце то же место, которого в нем удостаивались ее профессия и искусство. Достаточно было увидеть танцующую Яшму хотя бы один раз, чтобы убедиться, что эта сфера ее души была недосягаема ни для какого мужчины. Впрочем, об этом он и не мечтал. Он лишь желал быть первым среди любимых ею людей. И это казалось достижимым, если бы он только смог показать себя достойным ее мужчиной. Но вот как этого добиться – уже было за гранью его воображения. Все эти мысли застигали его внезапно, когда он занимался чем-то посторонним: встречался за трапезой с друзьями, доставлял послания от Мёнбо, брился по утрам… Чаще всего предчувствия одолевали его, когда он ощущал на себе ласковый порыв весеннего ветерка или краем глаза замечал кристаллики белого лунного света на глади реки Ханган. И всякий раз он вопрошал себя, насколько она успела измениться за время их разлуки и был ли он достоин ее.

Был теплый весенний день, когда воздух мерцает под лучами уже начинавшего припекать солнца. Во всем – деревьях, траве, домах – угадывалось тайное движение и незаметный рост. Ханчхоль стоял, облокотившись о стену, и щурил глаза от яркого белого света. Он всеми силами старался не схватиться за живот рукой. Сгорбленный от голода рикша – не лучшая приманка для клиентов. С зари, когда он прервал вынужденный пост, съев картофелину и ячмень на пару, ему удалось заработать всего одну вону. Он решил не возвращаться домой на обед, пока не получит хотя бы еще одну. Но часы уже неумолимо перевалили за четыре.

К нему направилась дама в кимоно, и он выпрямился. Под слоем белой пудры было сложно распознать, сколько ей было лет. Но кокетливая походка и жесты выдавали в ней молодую особу.

– Коко кара Хоммати мадэ икура какаримасука? – спросила она с улыбкой.

– Ни цзю-сэн дэсу[44], — ответил Ханчхоль. Дама кивнула, и он помог ей забраться в повозку. Японцы среди клиентов ему попадались крайне редко. Они по большей части не выезжали за пределы районов Мёндон и Хонмачхи, как произносили это название корейцы, не посещали даже совсем близкий квартал Чонно. Но деньги есть деньги. Женщина выглядела довольной. Наверное, ей было в диковинку кататься на рикше-тёсэндзине. Дама периодически прерывала молчание, бормоча что-то насчет погоды. Невнятные слова могли с равной долей вероятности быть обращены к нему или быть мыслями вслух. Длинный рукав ее кимоно ритмично развевался в такт движению разгоняющейся повозки. Ханчхоль помалкивал. Наконец они доехали до Хонмачхи, и она вручила ему банкноту в одну вону, наотрез отказавшись от сдачи. Он проследил взглядом за расшитым поясом, пока она не исчезла в толпе. Дама не произвела на него сильного впечатления, и все же он чисто инстинктивно добавил ее в коллекцию портретов женщин, с которыми ему пришлось повстречаться.

Ханчхолю было всего 19 лет от роду. Но он давно уже перестал считать себя молодым и отказался от причуд юности. Он гордился своим прагматичным отношением ко всему и вся. Иначе вертеться по жизни было невозможно. Днем и ночью Ханчхоль в первую очередь думал об успехе, а уже потом, в самую последнюю очередь, – о долге. Так, любовь он никогда не воспринимал как нечто особо ценное для самого себя. Это чувство напоминало ему отдаленную и покрытую тайнами горную вершину, которая казалась материальной лишь потому, что посторонние говорили о ней с убежденным благоговением. У самого Ханчхоля не было поползновений лично повидать ту гору. Она имела столь же отдаленное отношение к его реальности, как мысли о царстве небесном и геенне огненной. О женщинах он думал с какой-либо страстью только тогда, когда уединялся у себя в комнате, чтобы предаться рукоблудию, не осмеливаясь свободно дышать, чтобы ненароком не разбудить мать и сестер, которые спали через стенку. Вот тогда он прикрывал глаза и вспоминал какую-нибудь красавицу, которую возил прошедшим днем: приветливую куртизанку, которая заявила, что он «краше принца», или какую-нибудь «модницу», чьи стройные ножки, заключенные в шелковые чулки, открывались его взгляду при легком повороте головы.

И все же, когда он выехал из японского района и отправился на запад, его мысли обратились к единственной женщине, чей образ являлся ему не только во время полуночного удовлетворения слабостей. Женщине, которая удивляла его необычной значимостью для всего его бытия. Когда он в первый раз увидел Яшму у дверей театра, его охватило чувство, которое он не ощущал ни с кем другим: сильнейшее желание заговорить с ней. Одновременно Ханчхолю явственно казалось, что она также хочет переговорить с ним с глазу на глаз. Только присутствие подруги не дозволяло ей быть слишком откровенной. Между ними возникло скрытое, тонкое и оттого тем более ценное взаимопонимание, выражавшееся во взглядах украдкой и блеске во взоре. Так молодежь общается друг с другом лишь во время первых влюбленностей. Ночью после той знаменательной первой встречи он, лаская себя, испытал предельный экстаз.

Да, вначале им руководило лишь физическое влечение и любопытство, да и только. В этом он был абсолютно уверен. Тем не менее по мере того как он, став ее избранным рикшей, получил возможность лицезреть ее по нескольку раз в неделю, отношение Ханчхоля к Яшме стало особенным. Прежде ему было незнакомо подобное ощущение. С точки зрения Ханчхоля, всех людей можно было разделить на четкие категории: домочадцы, сокурсники, близкие друзья, другие рикши, клиенты, люди, с которых можно было поиметь какую-то выгоду, и так далее. К каждому человеку он относился согласно своей системе без какой-либо предвзятости. Однако его чувство к Яшме отличалось от его привычного отношения к куртизанкам, клиенткам и женщинам в целом. Она была и тем, и другим, и третьим, но выглядела и вела себя совершенно не так, как другие представительницы этих кругов людей. Ханчхоль думал о ней вне всяких категорий, просто как о Яшме.

Ханчхоль поймал себя на том, что провалился в мечтательное забытье, и вывел себя из этого состояния, резко тряхнув головой. Было уже почти пять часов. Надо было забежать домой и перекусить, чтобы наверстать сразу и обед, и ужин. Когда он заезжал во дворик перед хибаркой под соломенной крышей, где жила его семья, из двери навстречу ему выскочила мать, бросив шитье, которым она занималась с одной из его младших сестер. Вторую сестру отправили стирать белье в ручье. Скромный доход трех женщин составляли гроши, которые они получали от чистки и починки одежды рабочего люда. В лучшем случае им удавалось зарабатывать около половины суммы, которую приносил в дом Ханчхоль.

– Чего расселась? Скорее накрывай на стол, брат голодный, – резко приказала мать сестре, так и оставшейся сидеть по ту сторону распахнутой настежь двери. Девочка давно привыкла к нападкам матери, но в тот момент она выглядела особенно испуганной. После утренней трапезы во всем доме не осталось ни горстки ячменя. Будучи старшей дочерью, она была вынуждена постоянно стряпать блюда почти что из ничего, но даже ей не было под силу варганить чудеса из ниоткуда. Ханчхоль подал голос, прежде чем мать успела обрушиться на сестру с еще менее лицеприятными упреками:

– Матушка, не волнуйся обо мне. Я съел миску супа на постоялом дворе. А это на ужин. – И он протянул ей две воны. Морщинистое лицо матери сложилось в улыбку.

– Какой ты молодец, сынок! Мой первенец!

Мать уговаривала его остаться и отдохнуть, но он, покачав головой, снова вышел на дорогу со своей повозкой. Мать проявляла к нему заботу, которой его сестры совсем не удостаивались. Уже с 14 лет, когда отец покинул этот мир, она стала проявлять к сыну как новому главе семьи уважение и даже почтительный трепет. Самому же отпрыску было неуютно в присутствии матери, которая маниакально повторяла, что он потомок важного рода – на самом деле полузабытого в своей незначительности ответвления клана андонских Кимов[45]. Мать постоянно твердила сыну, что «если бы твой отец был жив, то нас бы обязательно взяли к себе его родичи…», и что «ты должен вернуть нашей семье доброе имя, ты должен исполнить свой долг…». Их клан продолжал жить и процветать в окрестностях богатого города Андон, однако его представители жили порознь еще со времен дедушки Ханчхоля. Маленькой семейке оставалось только влачить жалкое существование, ничем не лучшее, чем у крестьян, если не считать жесткого соблюдения формальных ритуалов и упования на то, что Ханчхоль поступит в университет, выбьется в люди и вытащит их всех из тисков горестной нищеты.

Солнце все еще сияло над домами, но тепло светила уже сменила прохлада, восходившая от земли, как это всегда бывает в приятные весенние вечера.

Следующим клиентом Ханчхоля оказался одетый с иголочки господин в очках в круглой оправе. Этот сударь всю дорогу до стадиона для игры в бейсбол, который недавно построили на улице Ыльчи[46], не отрываясь читал газету. Когда Ханчхоль доставил его по месту назначения, пассажир с отсутствующим взглядом выглянул из-за газеты, спрыгнул с повозки, покопался в карманах и заявил:

– Ох, а я даже и не думал, что у меня при себе только мелочь. Ты уж прости, брат.

Ханчхоль не успел хоть что-то сказать. Господин быстро сунул ему монетки в руку и скрылся в толпе. Ханчхоль сжал гроши в кулаке и – не без чувства отвращения – спрятал деньги в карман. Бывают же люди!

Следующие его часы прошли примерно в таком же духе. В половине одиннадцатого Яшма вышла из бокового входа в театр. Ханчхоль уже был в условленном месте. Как только он увидел ее, у него сразу отлегло от сердца. В театре первую неделю давали новую пьесу с Яшмой в главной роли, на этот раз – дочери из в прошлом состоятельного семейства, которой приходится стать куртизанкой, чтобы позаботиться об отце-инвалиде и тяжелобольном брате. В эту ночь на Яшме были бледно-голубой костюм с юбкой и туфельки на высоком каблуке. Голову ее украшала шляпка темно-синего цвета, дополненная лентой из шелкового атласа того же оттенка, что и костюм. Сжимая ремешок сумочки обеими руками, Яшма огляделась по сторонам в поисках чего-то – практически так же, как в начале спектакля ее героиня по прибытии в порт. Сияние от уличных фонарей собиралось в золотистые заводи у ее ног. Ханчхоль чувствовал глубокое восхищение ее очарованием. Он медленно подтащил повозку к ней, стараясь не подпасть под чары Яшмы.

Храня молчание, Яшма села с его помощью, и он на автомате направился в сторону ее дома. Казалось, что она полностью погружена в размышления, которые не имели ничего общего с Ханчхолем. Это несколько беспокоило его. В те нечастые ночи, когда Яшма, опечаленная и задумчивая, сидела тихо позади, Ханчхолю хотелось узнать, что случилось и как он мог бы исправить положение. В недавнем прошлом Яшма постоянно о чем-то весело судачила с Лилией, прекрасно сознавая, что рикша все слышит, и тем не менее не скупясь на детали о богатых любовниках, которые ухаживали за ними. Однако с того времени, когда Лилия перешла на работу в другой театр, Яшма не произнесла ни слова за всю поездку до дома. Она была заметно подавлена и предпочитала созерцать пролетающие мимо витрины магазинов, из-за стен которых всегда струился джаз, и людей, прохаживающихся под прохладным белым светом луны.

Когда они выехали на бульвар, Яшма прервала безмолвие:

– Ханчхоль, я с вами знакома уже давно, но вы ничего не рассказываете о себе.

У него возникло сильное желание застыть на месте. Он его превозмог и продолжил трусить вперед. Его сердце, впрочем, застучало быстрее вовсе не от бега.

– Даже представить себе не могу, что вас может заинтересовать в моей жизни, – глухо проговорил Ханчхоль, стараясь не выдавать свои чувства и не поворачивая голову назад.

– Все. Абсолютно все. – В его воображении глаза Яшмы светились доброжелательным любопытством. – Например, сколько вам лет.

Когда Ханчхоль сообщил ей, что ему 19 лет от роду, она вздохнула.

– Вы младше меня. Мне уже двадцать. Вы все еще учитесь по вечерам?

– Да, сударыня.

– Уверена, что вы отличник. Я могу оценить ум человека, просто заглянув ему в глаза.

Ханчхоль пытался осмыслить два момента: она видела в нем человека неглупого и она всматривалась ему в глаза. Когда это она успела заглянуть ему в лицо?

– Я следую примеру других людей. И стараюсь в меру моих способностей, – смиренно откликнулся Ханчхоль, хотя на самом деле его учитель – христианин, получивший образование в Хиросиме, – не раз хвалил его за редкостную сообразительность и прекрасную память.

– Не скромничайте, – настойчиво продолжала она. – Уверена, что если бы у вас была возможность посвятить все время учебе, то вы бы уже сдали экзамены и поступили в университет.

Ханчхоль и сам об этом задумывался сотни раз. После оплаты всех расходов по дому он с трудом наскребал деньги на вечерние курсы. В голове не укладывалось, сможет ли он вообще принять участие во вступительных экзаменах, а уж тем более оплатить обучение. Сможет ли он попасть в университет к 25–26 годам? Вопрос оставался открытым. Вместо того чтобы обсуждать свои безнадежные перспективы, он предпочел повернуть тему разговора в обратном направлении.

– Вы тоже умны, – выпалил он. Ханчхоль осознал, что сказал, когда слова уже были произнесены, и сразу понял, что он так считал с самого начала их знакомства.

– Я? – В голосе Яшмы звучало неподдельное удивление. – Почему вы так считаете?

– Заглянул вам в глаза, – полушутливо заметил Ханчхоль и, ободренный, оглянулся через правое плечо, чтобы встретиться с ней взглядом. Яшма смотрела на него во все глаза из-под своей темно-синей шляпки. На губах девушки застыл полумесяц улыбки.

– Никто меня прежде не называл умной, – смущенно пробормотала Яшма, когда он вновь сосредоточился на дороге перед собой.

– Вы всегда говорите правильные вещи. Например, когда вы общаетесь с госпожой Лилией.

– Так вы все время подслушивали наши разговоры? – Она прикинулась возмущенной. Так и продолжали они осторожный, но преисполненный возбуждения разговор, пока не доехали до ее дома. Как и обычно, он подошел помочь ей сойти с повозки, но на этот раз, вместо того чтобы опустить голову, принимая ее руку, он заглянул ей в глаза и улыбнулся. Ни он, ни она не смогли бы точно сказать, кто за кого держался в этот момент. И все же – на почти неуловимое мгновение – они задержались в прикосновении. Было мимолетное, но необъяснимо приятное ощущение, когда они оба поняли, сколь неохотно они прерывают касание. Когда же руки разъединились, их ладоням уже не хватало тепла друг друга. Яшма скрыла замешательство, закопавшись в поисках денег за проезд.

– Вот вам деньги на учебники, – сказала она, с нажимом вкладывая ему в руку свернутые купюры.

– Я не хочу брать у вас деньги, – ответил он, покачав головой и отважно не отводя глаз с ее лица. Ее взгляд устремился чуть поверх его правого уха, будто ее вдруг ослепили пронзительно-белые лучи поднявшегося солнца. Неожиданное проявление застенчивости от прелестной девушки, которая обычно изображала, словно могла подцепить любого мужчину, какого пожелает. Это внезапное смущение показалось ему совершенно неотразимым.

– Если вы не возьмете деньги за поездку, то я больше никогда не сяду в вашу повозку. Буду опасаться, что вы не позволите мне заплатить. Прошу вас, просто возьмите деньги. – Яшма еще более решительно сунула ему купюры в руки, и на этот раз он сдался. Он постоял, пока ее стройная фигурка не скрылась за воротами, и отправился прочь, думая, что все вокруг – автомобили, велосипеды, гомон пьянчуг, свежий ночной воздух, вязкий свет, заливавший темную дорогу, – теперь обрело новые краски. По мере продвижения к дому вопли стихли, и окружающая тишина ощущалась тем сильнее от прорезающего ее невинного, ритмичного напева совки. Никогда прежде зов птицы, несущий весть о приближении весны, не трогал его так глубоко. Казалось, в этом звуке скрывалось все самое сокровенное в жизни.

На следующий день по дороге домой после представления Яшма чинно восседала в повозке и не заводила разговора. Казалось, она вознамерилась прикинуться, словно ничего между ними накануне и не было. Ханчхоль был разочарован, но не в обиде. Как раз, наоборот, подчеркнутое безмолвие девушки явственно свидетельствовало о том, что прошлым вечером произошло нечто особое. Он погрузился в размышления о том, как бы вновь прервать молчание. Издалека послышался знакомый голос совки.

– Слышите, сударыня? – поинтересовался он, переходя на шаг.

– Слышу что? Птицу? – Яшма слегка наклонилась вперед, ближе к нему.

– Да, сударыня. Это совка.

– Я эту песню уже давно слышу, но не знала, какая птица ее исполняет, – призналась Яшма.

– Это такая сова с коричневатыми перышками и большими круглыми глазами. Когда я был мальчишкой, мы с отцом как-то отправились на гору Намсан. Во время прогулки мы нашли совенка, который выпал из гнезда. Он был такой маленький! Легко помещался у меня на ладони. Эдакая картофелинка, только с пушком.

– Как мило! – Яшма больше уже не могла изображать наигранное равнодушие. – А что с ним произошло?

– Ножку сломал. Мы его отнесли домой. Папа обвязал ему лапку тряпочкой, чтобы дать ей зажить. Сестры и я по очереди кормили совенка цикадами. Так и назвали его, кстати: Картоха.

– Прелесть! – вздохнула она. – Ножка-то у него зажила?

– Да, зажила. Он повсюду ходил за мной. Когда уставал – начинал пищать, просясь мне на плечо. Он также пищал, когда меня дома не было. Часами ждал меня у ворот. А потом он подрос, наступила осень… Мы не могли вечно искать ему насекомых. Нам уже тогда было не до детских забав. Родители сказали, что надо избавиться от Картохи. Вот я и отнес его в тот же лес, где нашел его. Он все пищал и бежал за мной. Наконец я его подобрал, усадил на дерево и попрощался с ним.

– Какой ужас! А вдруг он так и остался сидеть там, пока не умер с голоду? – В голосе Яшмы звучали слезы.

– Он тогда уже постоянно махал крылышками. Уверен, что с ним все в порядке, – ответил Ханчхоль. В детстве он еще не знал, что совки вынуждены осенью мигрировать через Южное море. Но об этом он не сказал, чтобы не заставлять ее страдать.

Яшма силилась сдержать таинственное томление, которое, зарождаясь в груди, растекалось по всему ее телу, словно хмельной дурман. Любовь охватывает человека и сразу, и постепенно. Влюбившись в него с первого взгляда, Яшма теперь переживала момент откровения, когда женщина знакомится с душой любимого. Ей казалось, что у него было доброе сердце и что он мог открыть сокровенное только ей. Возможно, это она вдохнула в него нежные чувства. Осматривая его широкие плечи, длинные ноги и руки, сильную спину, тонкую талию и крепкие бедра, Яшма ощущала сострадание к тому молодому человеку, которым он стал: привлекательному, умному и способному юноше, стесненному семьей и обстоятельствами. Ей уже хотелось хоть как-то снять с него преждевременно возникшее бремя ответственности, чтобы его черты расслабились и загорелись живым светом, как это случилось прошлой ночью. Некоторые люди от природы питают склонность к чтению, подсчетам всевозможных сумм или зарабатыванию денег. Сердце же Яшмы было предрасположено к тому, чтобы дарить людям любовь. И оно уже устремилось вперед, дабы принести счастье этому молодому человеку.

– Вы, наверное, совсем без сил, господин Ханчхоль, – сказала Яшма. – Я выйду здесь.

– Здесь, сударыня? – От ее дома их отделяло еще несколько кварталов.

– Да, здесь, – твердо заявила она. – Если хотите – оставшуюся дорогу прогуляемся вместе.

Он помог ей сойти с повозки, и она с трепетом отметила, что он легонько сдавил ее руку, прежде чем отпустить ее. Они продолжили путь пешком. Говорить уже не было необходимости, и в этом была своя доля прелести. Они могли полностью сконцентрироваться на ощущении близости друг к другу. Яшма задалась вопросом: была ли какая-либо другая прогулка в ее жизни более приятной, чем эта? С ее лица не сходила улыбка. Они мало рассказывали о себе, но между ними установилось поразительное взаимопонимание. Люди могут обмениваться бесчисленным множеством слов, но вообще не чувствовать желания узнать друг друга. А с тем самым родным человеком особо говорить не нужно, чтобы чувствовать тонкую связь между вами. Все это осенило Яшму, пока они шли к воротам ее дома.

Яшма снова попыталась заплатить ему, но он упреждающим жестом сунул что-то ей в руку. Письмо. Пока она, раскрасневшись, пыталась справиться с волнением, он наградил ее обаятельной улыбкой (хотя и не столь расслабленной, как прежде) и откланялся. Яшма прошла в дом. Уединившись в безопасности своей комнаты, она зажгла свечу и, с колотящимся сердцем, начала читать письмо. Он признавался, что восхищался ею не один год, с их самой первой встречи. У него совсем не было оснований надеяться, что она будет готова ответить ему взаимностью, но он все же чувствовал облегчение теперь, когда снял с себя обузу тайны. Он был готов к тому, что она никогда не захочет его больше видеть. Ему нечего было предложить ей. Все, чего он хотел, – чтобы она была счастлива, безмерно счастлива. Она всячески этого достойна.

– Но ведь и я так же отношусь к нему! Я желаю ему только счастья, – прошептала она, сворачиваясь на покрывале. Ее охватило мучительное оживление.

Следующей ночью Ханчхоль держал тревожный караул у театра, не зная, будет ли у него шанс увидеться с ней. Несколько месяцев назад Яшма вскользь упомянула любовника Лилии, который то ли направлял за той шофера, то ли сам отвозил ее домой на черном автомобиле. Найти себе подобного возлюбленного для Яшмы не составило бы труда. Какого-нибудь богача, который хотел завести себе содержанку, вторую жену, а возможно даже и законную первую жену. Весь Сеул восторгался Яшмой в роли Чхунхян. Ее фотографии не сходили со страниц газет и журналов. Даже если Ханчхоль как-то умудрился заинтриговать ее и польстить ее самолюбию, он все равно был не в том положении, чтобы вступать в отношения с какой-либо женщиной, будь то подобающе невинная и трудолюбивая девушка или – тем более – актриса.

Пока такие мысли проносились у него в голове, открылась боковая дверь, и на улице показалась Яшма. Все ее естество будто бы стремилось найти его. Свет фонаря залил ее слева, высвечивая небольшой, но красивый лоб, блестящие веки, изящную переносицу и милую левую скулу, но оставляя правую сторону лица в тени. Когда она наконец отыскала его взглядом, Яшма расплылась в лучезарной улыбке, и показалось, что ночное небо порозовело, не дождавшись рассвета. Она выглядела не просто красивой. Все в ней, как в напевах ночных пташек, было полно скрытого жизнеутверждающего смысла. Он позабыл все внутренние сомнения. Он мог думать только о том, как слиться с ней в объятиях.

Глава 16

Потому что ты это ты

1928 год

За прошедшие месяцы Лилия уяснила себе, что директор Ма вел себя не как обычные люди. Он не пытался скрывать чувства. Как-то в ресторане он заставил повара переделать целый ужин из двенадцати блюд. А все оттого, что в одном из них ему попался лук, на который у него была аллергия. В силу этой особенности ухажера Лилия беспокоилась о том, что он скажет, когда она с ним поделится новостью. Она дождалась вечера, когда он был в особо благостном расположении духа после успешного завершения одной сделки: приобретения прибыльной фабрики в Кэсоне.

– Большая победа – иметь на своей стороне один из единственных химических комбинатов страны. Мне надо будет прокатиться туда в пятницу, – сказал он, ведя автомобиль. Ма встретил ее после очередного представления и довез до дома. Они задержались в машине. – Поехали со мной? Это будет приятная поездка за город. – Он заметил ее безмолвие и прервал мысль. – Что-то произошло?

– Я беременна, – выдавила Лилия, пряча лицо в ладонях. Какое-то время они молчали. Наконец она ощутила, как он, взяв ее за левое запястье, медленно поворачивает ее руку вниз.

– Посмотри на меня. Ты уверена? – буднично спросил он.

Лилия кивнула. По ее лицу продолжали катиться горючие слезы. Рукой она придерживала свой пока еще плоский живот.

– Ты не можешь продолжать жить у тети. Мне нужно будет подыскать тебе отдельный дом с горничной и ключницей в придачу. Будешь жить со всеми удобствами. Что ты все плачешь? – поинтересовался он.

– Я думала, что ты разозлишься на меня. – Она уже рыдала, хлюпая носом.

Тут директор Ма рассмеялся во весь голос.

– Я? Разозлюсь? В жизни не был менее раздражен, чем сейчас. – Он поцеловал ее в макушку. – Судьба, возможно, подарит мне сына.

На следующее утро Лилия сообщила семье за завтраком, что она их скоро покинет. Свой секрет она предпочла сохранить в тайне, чувствуя, что в недосказанности была некоторая сила. Если откровенно, Лилия хотела в первую очередь скрыть свое положение от Яшмы. На их взаимоотношения легла тень некоторой непреодолимой неловкости с тех самых пор, как Лилия перешла на работу в «Гранд-Ориентал». Подруги продолжали улыбаться друг другу и обмениваться любезностями, но обе остро ощущали невозможность быть искренними друг с другом. Лилия полагала, что источником прохладцы, остудившей их дружбу, была ревность со стороны Яшмы. Лилия теперь была звездой в самом престижном театре Сеула и спутницей одного из самых состоятельных антрепренеров города. А Яшма, неестественная и неприветливая, не проявляла той радости, которую ей надлежало демонстрировать. В свою очередь, Яшма считала, что напряженность в их отношениях была связана с решением Лилии не сообщать ей об уходе в другой театр почти что до самого последнего момента. Как Лилии могло прийти в голову, что Яшма – ее лучшая подруга – будет препятствовать ее успеху и счастью?

В день переезда Дани, Луна и Яшма помогли Лилии снести к машине саквояжи с одеждой.

– Гораздо больше вещей, чем когда я вас сюда привезла десять лет назад, – пошутила Дани, изображая, будто бы сейчас переломится под тяжелой ношей. – Руки отваливаются.

Однако именно Дани настояла на том, чтобы они лично, а не служанки, носили вещи. Когда все добро было уложено в багажник и на задние сиденья, Дани заключила в свои руки лицо Лилии, словно та еще была маленькой девочкой.

– Ты дочь моей двоюродной сестры, мы с тобой не самая ближайшая родня. Но я всегда относилась к тебе, как к собственной дочери. После десяти лет под одной крышей мы ведь стали одной семьей, так ведь? – В глазах Дани не было ни намека на слезы, но ее голос все-таки дрогнул.

– Тетушка Дани, мы с вами всегда будем одной семьей, – мягко ответила Лилия, обнимая тетю. Затем она по очереди подошла к Луне, Яшме и Хисук. Ее уже поджидал урчащий заведенный автомобиль, выбрасывающий в небо облачка теплого дыма с частичками сажи. Шофер открыл ей дверцу. И они отправились прочь.

* * *

Отбытие Лилии наложило едва заметную пелену уныния на дом Дани. Особенно ясно ощущалось ее отсутствие за завтраком, когда они обычно собирались вместе за одним столом. Как и всегда, Дани застряла в состоянии между неистовым проявлением чувств и отстраненностью от любых сантиментов. В первом случае в ней говорила ее природа, во втором – ее принципы. Дани никогда не признавалась в том, что она чувствует грусть или опустошение. Лишь самый внимательный наблюдатель мог бы отметить некоторую перемену в ее обычной манере держать себя уверенно и невозмутимо. Луне же были хорошо известны внутренние механизмы, которые руководили Дани, и она четко сознавала, что тетя очень скучает по племяннице.

Сама же Луна, переживая в определенной мере расставание, нисколько не сетовала на него. С возрастом она испытывала более нежные чувства к младшей сестре. Однако взросление способствовало закреплению их личных особенностей, и с каждым годом сестры все меньше нуждались друг в друге. Луна просто радовалась тому, что Лилия расцвела пышным цветом и что у сестры было все необходимое для счастья. К тому же Луна понимала, что Лилии было достаточно всего двух вещей: любящего мужчины и музыки.

Что же касается своего собственного счастья и элементов, из которых оно должно было сложиться, Луна испытывала гораздо больше сомнений. Точнее, она никогда не задумывалась об этом, поскольку сама мысль о счастье казалась ей чужеродной и недостижимой. С тем же успехом можно было рассуждать о том, не хочет ли она пожить на Луне. Наиболее близким к счастью состоянием были для нее те ночи, когда дочь, прижимаясь к ней всем телом, умоляла подложить ей руку под голову вместе подушки.

– Чем тебя подушка не устраивает? – интересовалась Луна, указывая на цилиндр из мягкого шелка, набитый высушенными лепестками хризантем и бобами мунг.

– Нет-нет! Хочу спать на твоей руке, мама! – протестовала Хисук, уютно устраиваясь рядом с матерью. Луна вздыхала с показным раздражением, что очень веселило девочку. Они забавляли себя такими нелепыми играми, правила которых были известны только им. Например, Хисук оглашала: – Нос, лоб, подбородок, щека, бровь. – И Луна награждала поцелуем каждый названный участок лица. Когда она сбивалась и целовала не туда, мать и дочь заходились в безудержно веселом хохоте. Видя чистое обожание в милом личике девочки, Луна преисполнялась уверенностью, что ничто и никто больше не имеет ни малейшего значения в ее жизни.

В этом, возможно, и заключалось все счастье Луны, хотя от одной мысли об этом ей казалось, что она слишком эгоистична и не заслуживает лучшей доли. Луна никоим образом не стремилась к счастью целенаправленно, а лишь хотела накопить достаточно денег, чтобы обеспечить достойное будущее для себя и дочери. Она решилась воспитать Хисук как нормальную современную девушку. Именно потому Луна тщательно избегала любых интрижек. Только так Хисук имела бы возможность получить полноценное образование и выйти замуж за приличного человека. Высшие сословия отправляли своих дочерей учиться в Японию и даже в Европу. Стало быть, и Хисук должна была получить лучшее образование, которое можно было приобрести за деньги. Луна бережно откладывала почти все средства, которые она зарабатывала на вечеринках и в качестве модели. Ее гонорары были, конечно, меньше, чем у Яшмы и Лилии, но все равно существенные. Так что Хисук предстояло получить отличное образование и никогда ни в чем не знать нужды, даже в одежде. Луна очень гордилась тем, что дочка оказалась хорошей ученицей. Она получала отличные оценки по большинству предметов, и ее постоянно хвалили учителя.

Тем большим было потрясение Луны, когда Хисук как-то вернулась домой с письмом от директрисы школы, которая попросила мать о встрече на следующий день. Луна допросила дочь с пристрастием и даже пригрозила ее отхлестать прутом. Хисук, которую в жизни и пальцем не трогали, сразу же разрыдалась и убежала к себе. Луна немедленно пожалела о чрезмерной резкости. Она погладила дочь по головке и пообещала, что никогда больше не будет так злиться. Между всхлипываниями и иканием Хисук выдавила из себя признание, что она умудрилась подраться с кем-то, но больше мать от нее не добилась ни слова.

На следующее утро Луна оделась с особой тщательностью. Она подобрала самый что ни на есть элегантный летний образ: укороченную блузку из белого шелка и бледно-лиловую юбку оттенка лаванды в пол. В отличие от Яшмы и Лилии, которые все чаще появлялись на людях в одежде западного кроя, Луна практически неизменно одевалась в традиционные наряды. Она была единственной женщиной в доме, которая продолжала укладывать косу в шиньон. В этот день она скрепила волосы зеленой заколкой из нефрита.

Был уже почти полдень, когда Луна покинула салон такси и остановилась перед зданием христианской школы, куда, вслед за Дани, определили Хисук. Розоватый песок на дорожках вокруг школы сверкал под безжалостными лучами июльского солнца. В этот момент во дворе установилась противоестественная тишина, которая всегда зависает в часы занятий над детскими игровыми площадками в ожидании жизнерадостных детских голосов. Седовласый привратник остановил ее у ворот и, услышав, что она мать Хисук, пропустил ее, не зная или не заботясь о том, что она известная куртизанка.

– Ах да, вы получили письмо от директрисы? Пройдите на второй этаж. Она должна быть у себя в кабинете, – добродушно посоветовал привратник.

Луна поблагодарила его и начала пересекать залитый солнцем двор, силясь не подавать виду, что чувствует себя, как вызванная на ковер нашкодившая девчонка.

* * *

Тем временем директриса в кабинете пила кофе с посетителем: заместителем консула по фамилии Кёртис. Дама родилась и выросла в Рочестере, а Кёртис – в близлежащей Итаке. Будучи уроженцами соседних городков, они полагались друг на друга больше, чем на любого другого американца в Сеуле.

– Уверена, что наши ученицы приятно поразят вас воспитанностью, манерами и набожностью. У меня есть на примете несколько девушек, кого я бы могла рекомендовать, – проговорила директриса, ставя чашку на блюдце с чистым и непринужденным звоном. – Есть несколько очень умных девушек из менее богатых семей. Их при обычных обстоятельствах будут вынуждать выйти замуж как можно скорее. Работая с вами, они, возможно, смогут и знания применить, и стать независимыми.

Кёртис задумчиво кивнул. Он явился к подруге за советом по поводу кандидатуры нового переводчика-секретаря консульства. Прежний сотрудник скончался от туберкулеза прошлой зимой, и требовалось в ближайшее время подыскать ему замену. В миссионерских школах можно было найти и юношей на должность, но у свежеиспеченного генерального консула была навязчивая идея, что женщины будут и дешевле, и покорнее в качестве переводчиц и машинисток. Мужчины с большей вероятностью могли активно участвовать в политической борьбе то ли за коммунизм, то ли за обретение независимости Кореи, то ли и за то и за другое, вместе взятое. Его предшественник проявлял гораздо больше сочувствия к активистам. Фотографии журналиста Associated Press с протестного марша он переслал госсекретарю США и призвал администрацию Вильсона высказать четкую позицию по поводу последовавших за акцией зверств. Принципиальность дорого ему обошлась: генконсула в одночасье сняли с поста и отправили в Кантон [47].

Новоприбывший генконсул придерживался официальной линии США, которая гласила, что действовавший на полуострове режим был союзническим. Кёртис не был согласен с руководителем по ряду вопросов. Но что касается поиска переводчика, он не видел ничего страшного в том, чтобы пригласить на работу кореянку, получившую современное образование.

– Да, я был бы вам очень признателен, благодарю вас, – сказал он. Его ярко-голубые глаза светились радостью. Взгляд у него продолжал оставаться молодым, несмотря на то, что с течением времени линия рыжих волос взбиралась ему все выше на лоб, а в остальном теле уже начались сдвиги, указывающие на приближение пожилого возраста. Кёртис искал способ, чтобы подвести черту под встречей, когда в дверь тихо постучали.

– Come in, – сказала директриса по-английски. На ее лице отразилось удивление, когда в кабинет вошла прекрасная молодая кореянка, красная от волнения. – Чем могу быть вам в помощь? – Директриса перешла на неожиданно беглый и уверенный корейский. Сказывались два десятилетия, прожитые на полуострове. Кореянка, судя по виду, была также потрясена, что слышит родной язык из уст белой женщины.

– Я – мать Хисук, – ответила дама сначала по-корейски, но потом переключилась на английский. – I am here to talk about her.

– Ах да, конечно! I am sorry, now I remember[48], – заявила директриса на смеси корейского и английского.

Она приветственно поднялась навстречу вошедшей. Кёртис последовал ее примеру, слегка кивнув гостье. «Мне пора и честь знать», дал он понять директрисе красноречивым взглядом. Но она жестом предложила ему остаться и переждать эту короткую, малозначимую встречу. Кёртис подчинился.

– Садитесь, прошу вас, – сказала директриса гостье, которая смущенно проскользнула между креслом и столиком и уселась, положив белоснежные руки на лиловую юбку.

Как бывает всегда, когда нам приходится знакомиться с человеком, который, вне всяких сомнений, обладает очевидно приятной или неказистой наружностью, директрису и Кёртиса несколько ошарашила обладательница поразительной красоты. Но, будучи людьми благовоспитанными, они изобразили, словно ничего особого не заметили перед собой. Кёртис устремил взор в окно, чтобы продемонстрировать, что не хочет мешать ходу встречи. Из двора в кабинет залетал теплый ветерок, заставивший трепетать белую льняную занавеску.

– Я преподаю только в старших классах, поэтому не столь уж близко знакома с Хисук, – сообщила директриса, переходя окончательно на английский. – Но по словам ее учительницы, она очень смышленая девочка.

– Спасибо вам. – Женщина приняла добрые слова с тихим поклоном.

– Она никогда прежде не впутывалась в склоки, а потому мы тем более были удивлены тому, что она ввязалась в драку сразу с несколькими девочками. Те, кажется, дразнили Хисук, но именно она первой начала махать руками и ногами. Вы понимаете, о чем я? – поинтересовалась директриса тем суровым тоном, который она применяла против всех, без разбора: проблемных учеников, преподавателей и гостей заведения.

– Да, – смиренно ответила дама, уставившись себе в колени.

– Девочки издевались над Хисук за то, что у той нет отца. Это, конечно, ужасно, но я не могу оставлять в школе тех, кто ведет себя агрессивно.

– Вы имеете в виду, что вы собираетесь исключить Хисук из школы? – Женщина сразу возбудилась и заглянула прямо в глаза директрисы. – Но она просто ребенок. Она допустила ошибку… – Она перешла на корейский и, по всей видимости, молила о пощаде. Все еще продолжавший сидеть за столом Кёртис ощущал себя крайне неловко. Он воздержался от желания вмешаться и заявить директрисе: «Может быть, хватит уже?»

– Я понимаю, что Хисук еще слишком мала, а потому на этот раз выношу вам только предупреждение, – сказала директриса. – Но прошу вас переговорить с ней о том, что устраивать драки недопустимо. В следующий раз я уже не буду столь снисходительна.

– Спасибо, спасибо вам огромное, – проговорила женщина на английском, склоняясь в глубоком поклоне.

Имея возможность вникнуть в отдельные обрывки беседы, Кёртис теперь задавался вопросом, кем могла быть незнакомка. Она выглядела достаточно молодой, чтобы самой учиться в этой школе. И было довольно удивительно, что она говорила по-английски. Впрочем, его любопытство было частично удовлетворено: директриса спросила, где она выучила язык, и дама объяснила, что английскому ее научила тетя, которая сама когда-то училась в этой школе.

Когда гостья покинула их, директриса обратилась к Кёртису:

– Простите меня за это. Она могла бы дождаться, пока мы закончим разговор, но…

– Ничего страшного, – заверил ее Кёртис. – Кто она?

– Просто мать одной из наших учениц, – ответила директриса.

– Она выглядит слишком молодой, чтобы быть матерью. – Это замечание замконсула дополнил приподнятыми бровями. Свои мысли он не собирался держать при себе. – Она знает английский. Как вы думаете, не будет ли замужняя женщина против работы в консульстве?..

– Мистер Кёртис, она не замужем. Да и я сильно сомневаюсь, что она захочет работать переводчицей или секретарем, – отрезала директриса. Кёртис покраснел, соображая, чем это он мог ее обидеть. Директриса была его старше по меньшей мере лет на десять, и их всегда соединяли отношения исключительного уважения без намека на чувственность и с той, и с другой стороны. Но было понятно, что его интерес к незнакомке вызвал в ней оскорбленное возмущение.

– Она… Таких, как она, называют кисэн. И, по моим сведениям, весьма успешная. У ее дочери нет отца, – огласила директриса, сложив руки на коленях, словно желая подчеркнуть, что на этом обсуждение темы закончено.

Кёртис снова выглянул из окна, чтобы как-то скрыть удивление. Неожиданно его осенила мысль: если он увидит незнакомку во дворе, то стоит ли это воспринять как знак? Только знак чего именно? Этого пока он и сам не знал. Ветерок поднял с земли пелену пыли и понес ее к лазурным небесам. Кёртис уже было забеспокоился, что он тем более заденет директрису невниманием, если будет слишком долго глядеть на улицу… И тут в оконной раме возникла фигурка женщины в юбке цвета лаванды. Посреди розоватого песка она походила на путницу, пересекающую пустыню.

* * *

Ханчхоль больше уже не ожидал Ямшу у театра со своей повозкой. Теперь они каждую ночь после представления неспешно шли бок о бок до ее дома. Прогулка занимала у них почти час, но ходьба, особенно после долгих дней разъездов по городу, репетиций и выходов на сцену, нисколько не утомляла их, столь явственно ощущали они в себе пламя жизни, просто бродя по городу рука об руку. Они то и дело указывали друг другу на что-то: «Только посмотри на арки над окнами того универмага» или «Ты когда-нибудь замечал здесь эту статую?». Каких-то больших откровений в этих наблюдениях не было. И тем не менее все вокруг казалось таким важным, прелестным и запоминающимся. Когда они доходили до дома, он мягко, почти благоговейно обнимал ее, и они обменивались поцелуем.

Одной ночью, когда установилась особенно приятная погода, а луна светила необычайно ярко, Яшма прервала поцелуй и предложила:

– Не хочешь зайти к нам?

Она знала, что он уже давно об этом думал, а также и то, что он никогда бы не набрался храбрости сам задать ей этот вопрос. Она повела его за руку к своему павильону, чувствуя прилив гордости, что показывает ему, где она живет.

Было понятно, что это был его первый раз и что он, весьма вероятно, сильно нервничает по этом поводу. Но вопреки неопытности и молодости в сравнении с ней он действовал так, будто бы прекрасно сознает, что нужно делать. Его касания были настойчивыми, но ласковыми. Когда они освободились от одежды, он покрыл поцелуями всю ее, от макушки головы до кончиков пальцев рук, а потом – и ног. Его губы обследовали чувственные места ее тела, подобно паре землемеров, тщательно изучающих участок земли в поисках плодородных почв. Периодически из ее уст вырывались легчайшие вздохи. И не как с другими мужчинами, чтобы показать, что их манипуляции ей доставляют некоторое наслаждение, а потому, что она не могла сдержать себя. Она зачарованно не сводила глаз с зависшего над ней худощавого, но весьма мускулистого тела. Он так терпеливо ласкал ее, не стремясь как можно скорее удовлетворить собственное желание. Она взмолилась:

– Я больше не могу ждать. – И потянулась к нему, но он продолжил ублажать каждую фибру ее существа.

– Я мог бы целовать тебя вечно, – прошептал он.

Когда он наконец вошел в нее, они в изумлении уставились друг на друга. Ощущение безграничной близости доставляло им мучительное блаженство. Они на мгновение замерли, а потом растворились друг в друге. Он кончил первым, и она приготовилась к тому, что сейчас он скатится с нее и заснет, как все ее предыдущие мужчины. Но он задержался в ней, дал себе снова набухнуть и помог и ей испытать упоение.

Он лежал на ней, учащенно дыша, уложив утомленную голову ей на грудь. Она поглаживала его по влажным волосам. Он перехватил ее руку и поднес к своим губам. Она заметила, как у него на лице промелькнула невольная улыбка. Он будто бы не верил, что судьба была столь благосклонна к нему.

– Твоя кожа… – прошептал он. Его слова обернулись деликатными поцелуями, которыми он покрыл ее грудь. Она сразу поняла, что он имеет в виду. Прикосновение обнаженной плоти одновременно и доставляло чувство комфорта, и вызывало неугасающий пламень желания, который она ощущала в себе ежесекундно. Не сговариваясь, они сдвинулись так, чтобы иметь как можно больше возможностей касаться друг друга. Они рассмеялись своей шалости.

– Слышу, как бьется твое сердце, – пробормотал он. Она тоже чувствовала, как сильно барабанит его пульс чуть выше ее живота. Никто прежде не говорил ей ничего подобного, как, впрочем, и не сделал чего-то такого, чтобы ей захотелось обратить на это внимание. Она была уверена, что запомнит на всю оставшуюся жизнь его сердцебиение.

– Ты любишь меня? – спросила она.

– Да, люблю, – ответил без прикрас Ханчхоль. – Люблю искренне.

– Но почему? Как давно?

– С того момента, как увидел тебя у театра. Почему? Потому что ты это ты, и ты стояла там, а я тоже оказался в тех краях… Все сразу просто и сложно. Но по-другому и быть не могло.

Он со вздохом отвернулся так, что его правая щека прижалась к ее груди.

И с того момента ничего уже не имело для Яшмы значения, кроме того, чтобы любить Ханчхоля и быть любимой им. Лишь изредка она задумывалась об отстраненности от Лилии или об успехе в театре. Она была уверена, что отыскала в жизни нечто редкостной важности и чистоты. Когда Яшма только прибыла в дом к госпоже Серебро, она мечтала, что когда-нибудь станет служанкой. Потом она задавалась вопросом, не ее ли судьба возлежать с мужчинами, к которым она не испытывала ничего, кроме отвращения, в ожидании, пока они не оставят ее в покое, отправляясь на поиск женщин помоложе и новых забав. И вдруг ее реальность каким-то неизвестным чудом стала гораздо лучше, чем все, что она только могла себе вообразить. За сравнительно короткое время она преобразилась в другого человека. Перемены, произошедшие с ней, были в основном внутреннего характера, но, как бывает при любом потрясающем все основы внутреннем сдвиге, они затронули и ее внешность. Иногда усаживаясь перед зеркалом, она с удивлением отмечала, что ее глаза или нос удивительным образом выглядят несколько иначе, чем даже полгода назад. Она ощущала себя столь любимой, что ее душа в определенной мере переродилась. Черты лица спешили принять новую форму, чтобы отразить перевоплощение. Яшма всегда была очаровательной, но далекой от высшего идеала красоты: узкий лоб, обыкновенные, ничем не примечательные глаза с тонкими ресницами… А теперь все недостатки стали совсем незаметными. Она привыкла привлекать к себе внимание, но не пристальный интерес. Проходя по улице или поднимаясь на сцену – везде она ощущала на себе взгляды окружающих. Однако это ее нисколько не беспокоило. Ее волновало только то, чтобы оставаться прекрасной в его глазах.

Женщины гораздо больше, чем мужчины, проявляют склонность к сведению любви к двум крайностям: давать или брать. Огромный разрыв существует между женщинами, которые воспринимают любовь как самозабвенную заботу о другом, и женщинами, которые терпеть не могут быть в отношениях с человеком, неспособным принести им самим хоть какую-то пользу. Для Яшмы одна мысль о получении чего-либо от Ханчхоля порочила связывающее их чувство. Ни один подарок и ни одна сумма, которыми Яшму награждали покровители, не доставляли ей так много счастья, как размышления о том, чем бы она могла быть в помощь Ханчхолю. У нее было более чем достаточно денег, чтобы полностью оплатить его обучение. Ханчхолю же после утраты главной клиентки – Яшмы – приходилось нелегко с заработком. Однако Яшма понимала, что ему будет тяжело принять от нее помощь. Когда она только затронула эту тему, Ханчхоль в первый раз за все время их знакомства выглядел оскорбленным.

– Я никогда не смогу брать у тебя деньги, – натянуто отметил он. – Я – мужчина. Я умею сам зарабатывать деньги, а не брать их у женщины.

– Не нужно думать об этом в таком ключе, – взмолилась она. – Я старше тебя. Вот что: в жизни бывают ситуации, когда человеку стоит принять помощь от людей, которые, возможно, постарше и находятся в более благоприятных обстоятельствах. А ты потом, когда достигнешь успеха, воздашь добром за добро и придешь на помощь тем, кто в ней будет нуждаться. Ты не можешь всю жизнь крутить колеса! Должно быть что-то, что вытащит тебя из грязи. Я просто хочу стать этим чем-то.

Она смотрела на него таким любящим и невинным взором. Ее предложение было абсолютно бескорыстным, и она не ждала ничего в обмен. Он осыпал ее руки поцелуями и проговорил:

– Я тебя недостоин.

Он уже подумывал о том, чтобы бросить ночные курсы, вместо того чтобы мучиться еще шесть, а то и семь лет только за шанс поступления в университет. Перед ним открывалась перспектива проработать всю жизнь рикшей или, если его профессия отживет свой век, чернорабочим, который семь дней в неделю каждую неделю таскает кирпичи на спине, пока не испустит дух.

Яшма не только оплатила его занятия, но и обеспечила его и семью деньгами на жизнь. Не находя возможным объяснить матери, что его благодетельница – куртизанка, да к тому же артистка, Ханчхоль сообщил родительнице, что он начал получать стипендию. На это та ответила:

– Наконец-то ты начинаешь соответствовать своим способностям. Только не заносись и не отлынивай. Отдохнешь, когда тебя примут в университет. Будущее нашей семьи зависит от твоего успеха.

Ханчхоль проводил на занятиях по девять часов в день, а дома занимался даже дольше, зачастую откладывая книги, когда уже стихали ночные пташки. Иногда он зачитывался до самого восхода солнца. Впрочем, после нескольких лет беготни по городу каждый день он вполне был готов к тяготам обучения на одном месте. За год он изучил учебную программу сразу за несколько лет и наконец подал документы на вступительные экзамены в университет.

Результаты испытаний были опубликованы в газетах. Когда он увидел свое имя в верхних строках списков учащихся со всей страны, его охватило такое воодушевление, что он не смог сдержать слез. Наплыву чувств сопутствовали две причины. Во-первых, его жизненный путь мог закончиться и пропастью, и дорогой в гору, и теперь не приходилось сомневаться, что судьба остановила выбор именно на последнем варианте. А во-вторых – потому что он всего этого добился своими собственными силами.

Глава 17

Кафе «Зов моря»

1933 год

Когда Ёнгу все-таки набрался смелости попросить руки дочери владельца ресторанчика, Чонхо предложил поддержать друга в переговорах с отцом невесты. Но Ёнгу отказался.

– Чонхо, ты же знаешь, что я и жизнь свою могу тебе доверить, – заметил он. – Но я беспокоюсь, что ты снова дашь волю кулакам. С отцом моей будущей жены это не пройдет.

Парень также исключил возможность тайного бегства молодых, хотя кража невесты в их местах была освященной не одним веком традицией для мужчин, неспособных заплатить выкуп родителям. Вместо этого Ёнгу отправился к отцу своей избранницы, встал перед ним на колени и попросил благословения на брак с его дочерью. Молодой человек молил о прощении за то, что вторгся не в свой дом и воспользовался гостеприимством хозяина ресторана, и заверил, что отработает весь долг сполна.

– Ваша шпана отравляла мне жизнь многие годы! И теперь вы еще хотите отнять у меня дочь? Это что, неудачная шутка, сынок?! – заорал старик. – Ладно. Если уж ты, как ты говоришь, жить без нее не можешь, то иди во двор и становись там на колени. Если ты поднимешься прежде, чем я тебе позволю, то ты и близко к моей дочери не подойдешь. И уж поверь: я узнаю, если ты поднимешься хоть на секунду!

Ёнгу послушно покинул комнату и опустился на колени в самом центре оживленного двора. Работники ресторана глазели на него и шушукались о чем-то, соседи перевешивались через стены, чтобы увидеть это потешное зрелище, девушка безутешно рыдала у себя в комнатке, а верный пес, привязанный к каштану, заливался лаем, чувствуя, что с хозяином творится что-то неладное. Вокруг царил невероятный гвалт. А Ёнгу так и оставался на своем месте, вдавив голени в грязь и раскаянно опустив голову. Так он и просидел всю ночь. На следующее утро слуга попытался его уговорить отказаться от затеи, и только тут Ёнгу рухнул на землю и распластался на ней.

Наконец, отец вышел из своей комнаты, потряс жениха за плечи и заявил:

– Если обещаешь порвать с этими бандитами и в особенности с вашим коммунякой Чонхо и будешь жить и работать усердно, как честный человек…

Он так и не смог закончить свою мысль. Ему претила сама идея отдать любимую дочь такому жалкому негодяю. Но старику пришла на ум старая пословица: ни одному родителю не дано одолеть в споре собственного ребенка.

– Благодарю вас, отец, – слабо прошептал Ёнгу. – Я хорошо позабочусь о ней.

С тех пор Ёнгу полностью оставил банду. Он прекратил появляться на сходках и выполнять поручения Чонхо. Вместо этого он посвятил себя работе в ресторане. Вскоре Ёнгу управлял заведением вместо престарелого тестя, сердце которого смягчилось со временем, особенно после рождения обожаемой внучки.

У Чонхо были все основания держать злобу на Ёнгу за предательство, но ему казалось, что ничего дурного в том, чтобы отпустить друга, не было. Вьюн к тому времени также покинул шайку, заявив, что он не готов принести клятву, которую от него требовали. В действительности давать присягу было непростым решением и для Чонхо. Отказываться от нажитых пожитков было бы еще полбеды. У него за душой было не так уж и много вещей. Мёнбо продал половину своих владений, часть полученных денег раздал обездоленным, а часть приберег на финансирование их операций. Вот она, сила духа, думал на этот счет Чонхо. А вот вторая часть клятвы – быть готовым отдать жизнь во имя независимости – представлялась более проблематичной. Наблюдения вынуждали Чонхо заключить, что все активисты делились на два лагеря: тех, кому было суждено погибнуть молодыми на поле боя, и тех, кому предстояло дожить до управления государством, ведения переговоров, написания манифестов и прочих занятий. Было вполне очевидно, что Мёнбо относился ко второму лагерю, будучи человеком незаменимым. К тому же руке ученого больше подобает составлять письма и декларации, чем жать на курок пистолета. С другой стороны, уже прошло несколько лет с того момента, как Чонхо (да и Мёнбо) был вынужден признаться самому себе, что он никогда не выучится грамотно писать и читать. И он вполне сознавал, что эта слабость делала его почти негодным для великих дел. Чонхо позволял этим мыслям волнами накатывать в его голове: иногда они ревели и крушили все на своем пути, иногда затихали и складывались во вполне логичное повествование. Когда Чонхо ощущал наивысшее умиротворение, в нем зарождалась вера, что когда-нибудь – в строго определенный момент – Мёнбо обратится к нему с просьбой, которую только он один сможет исполнить.

Как-то вечером, уже после того, как Ёнгу и Вьюн оставили его, Чонхо натолкнулся на товарищей за ужином в китайском ресторанчике. Они были в том приятном состоянии подпития, всегда возникающем среди давних друзей, которые оказались в месте, окутанном душевными воспоминаниями. Это ощущение напоминает чувства, которые охватывают человека, усевшегося на траву, чтобы встретить надвигающиеся летние сумерки. Сначала ты пребываешь даже в некотором блаженстве от такого времяпрепровождения, но чем дольше тянется ночь, тем сильнее удовольствие оборачивается необъяснимой печалью. Все они были еще очень молоды, но Чонхо явственно чувствовал, что его друзья многого добились в жизни. Ёнгу был отцом дочери и ждал еще одного малыша. Вьюн умудрился накопить достаточно денег, чтобы открыть хозяйственную лавку неподалеку от заведения Ёнгу. Чонхо не тянуло ни к тому, ни к другому занятию. Но он бы ощутил полное счастье, если бы смог построить что-то совсем небольшое, но реальное вместе с Яшмой. Его ошарашила мысль, что он ее вообще не видел месяца три. Когда он был у нее в последний раз, ему показалось, что у нее появился новый мужчина, и после встречи с ней он ощутил себя хуже, чем до визита. Эту специфическую форму самоистязания он не собирался больше применять на себе.

Попрощавшись с друзьями, Чонхо отправился в одиночестве покурить и подумать на все тот же каменный мост над каналом. Облокотившись о перила, он вытащил из внутреннего кармана пиджака местами потускневший серебряный портсигар. Гравировку становилось все сложнее разобрать. Но он все же пробежался пальцами по плавным бороздкам, чтобы убедиться, что надпись по-прежнему сохранилась. Время сглаживает все, но и оно не способно стереть все подлинное.

Иногда Чонхо захаживал в низкопробные закусочные, в глубине которых ожидали женщины, готовые удовлетворить его нужды. То были не куртизанки, а рядовые шлюхи, которые за определенную сумму были готовы возлежать с кем угодно. Но они нравились ему, и он даже вожделел их. К одной совсем молоденькой девушке – ей было едва ли 18 лет – он ощущал почти братское сочувствие вперемешку с телесным влечением. Эти похождения не казались Чонхо изменой в отношении Яшмы. Так он сохранял для нее в течение продолжительного времени лучшую часть себя. Так что это можно было назвать в определенной мере испытанием веры. Чонхо поразмыслил, не сходить ли ему повидать ту девчушку. Было бы здорово оказаться в чьих-то объятиях на некоторое время. Но, потряся головой, он прогнал от себя эту мысль.

На него вдруг снизошло понимание, что он вообще никогда не говорил прямо Яшме о своих истинных чувствах. Возможно, она даже знала о его отношении к ней, но отказывалась это признать. Впрочем, столь же вероятно было и то, что она его не воспринимала в таком свете, но теперь бы осознала, что у нее постоянно было перед глазами. Когда он прибыл к ее дому, горничная сообщила, что барышня еще не возвращалась, и попросила его подождать у ворот. Он решил постоять на свежем воздухе, где ему дышалось немного легче.

На Чонхо был только зимний костюм, одна из двух его рубашек и старое пальто. Зато все было вычищено, выглажено и накрахмалено горничной Мёнбо. Никто бы не мог принять его за грязного беспризорника или бесприютного изгоя. Некоторые женщины, проходившие мимо, награждали его взглядами, полными дружелюбного любопытства, что в некоторой мере усиливало его чувство уверенности в себе. Он наконец-то был готов признаться ей во всем.

* * *

Яшма тем утром отбыла на площадку близ реки Ханган, где снимали новый фильм с ее участием. У воды было холодновато и ветрено, да и она сама себя чувствовала неважно. Между дублями партнер поинтересовался, все ли с ней в порядке.

– Я немного устала, но все будет хорошо, – ответила она.

– Сегодня слишком холодно. Сочувствую, что тебе приходится стоять здесь в одной блузочке, – отметил он с улыбкой, которой мужчины обычно хотят сказать: «Да, я беспокоюсь о тебе».

Яшме было известно, что она нравилась партнеру по фильму. И хотя она не предполагала когда-либо ответить ему взаимностью, ощущение его неизменной заинтересованности сразу придало ей новых сил.

Яшма мучилась оттого, что Ханчхоль завершил обучение в университете, но это событие не только не дало им возможность начать новую жизнь вместе, но и вскрыло новые источники беспокойства. В первую очередь неприятным сюрпризом для них обоих оказалось то, что он не смог сразу найти себе место службы. После обвала на рынке многие компании резко сократили штаты и практически никто не нанимал новых сотрудников. В ответ на объявления о пяти-десяти вакансиях выстраивались многотысячные очереди кандидатов. При этом прерогатива получения работы была за японцами, а затем уже – за прояпонскими элитами. В отсутствие семейных связей и состояния диплом оказался никчемной бумажкой. Из чувства гордости Ханчхоль также отказывался писать своим дальним родственникам в городе Андон, с которыми он не поддерживал контактов, и общаться с однокурсниками по университету – наследниками буржуазных семейств. Впрочем, что касается последних, то он держался в стороне от них не столько из чувства собственного достоинства, сколько от инстинктивного понимания, что они его не примут за своего. Чем больше Яшма пыталась утешить его, тем больше Ханчхоль держался с ней отстраненно и прохладно. Он обнаружил себя в замкнутом пространстве любви одной женщины тогда, когда он мог бы ощущать себя раскрепощенным в компании других мужчин. Яшма понимала его чувства и потому старалась не быть к нему слишком требовательной, хотя ощущение неудовлетворенности подтачивало ее с каждым новым днем.

По мнению Яшмы, все, что ему требовалось, – некоторая дистанция и работа. Тем более она возрадовалась, когда Ханчхоль наконец-то устроился работать механиком при каком-то велосипедном магазине. Ученая степень для такой должности была ни к чему, но последние несколько месяцев он только и делал, что совершенно безрезультатно рассылал резюме по десяткам разнообразных компаний и банков. Если Ханчхоль и был разочарован, то он отлично скрывал это. Годы починки собственной повозки наделили его способностью распознавать по первому взгляду любую поломку велосипеда и мгновенно устранять ее. Прошлую ночь Ханчхоль провел у Яшмы и, в частности, рассказал, как ему удалось отремонтировать велосипед начальника.

– Это, конечно, не та работа, о которой я мечтал, но по меньшей мере она надежная. Да и мой начальник платит лучше, чем большинство. Его очень впечатлило, как быстро я починил ему тормоза. И мы немного поговорили о том, чему я учился в университете, – пояснил Ханчхоль, лежа в постели. Он обнимал голову Яшмы с волнистыми, коротко остриженными волосами, которая удобно устроилась на его правом плече.

– Вот видишь? Он признал твой талант. Скоро будет давать тебе распоряжения поважнее и, может быть, даже повысит тебя. И тогда у тебя все устроится, – ликующе заявила Яшма. Она не позволяла себе даже в мыслях поднимать эту тему, но ее все чаще охватывала усиливающаяся тревога по поводу их будущего. Она полагала, что Ханчхоль сам заведет разговор об этом, когда у него все стабилизируется. Во время учебы он периодически заявлял, что не подведет ее и сделает ее счастливой. Много раз он утверждал, что желает оставаться вместе с ней навсегда. Внимая этим словам в тепле его объятий, она ощущала, будто светится изнутри, как светлячок, вбирающий в себя солнечные лучи за день и начинающий мерцать с наступлением ночи скромным, но чудесно живым светом. Это было сознание того, что она уже вкусила жизнь и была осенена жизнью. Однако ее счастье зависело от него и потому могло в любой момент разбиться вдребезги.

К тому моменту Ханчхоль уже прекратил говорить ей, что они проживут бок о бок до конца века. Когда именно с ним произошли изменения – Яшма и сама не знала.

Вместо нежных слов он машинально потрепал ее по плечу и пробормотал:

– Да, я надеюсь, что смогу продвинуться на этой работе. Я хочу показать ему все, на что способен. Он довольно рассеянный, а магазином из рук вон плохо руководит его партнер…

От него она ожидала заверений, что, когда у него все устроится, он расскажет о ней матери, и их жизнь наладится. С сожалением Яшма отметила, что он говорил скорее о себе, чем о ней или о них вместе. С тем большей нежностью она прильнула к нему.

– Поцелуй меня, – прошептала она, направляя его узкие бедра поверх себя. Она впала в знакомое наслаждение, пока он целовал ее груди и вошел в нее с тем же страстным желанием и нетерпением, что и прежде. Ее лицо просияло, когда она уверилась, что он все еще жаждал ее, как в самом начале их отношений. Взгляд мужчины не может ничего утаить во время занятий любовью. И все же по окончании соития он не поцеловал ее, а его лицо не расплылось в той самой, ставшей уже привычной ей бессознательной улыбке.

Весь день Яшма, обеспокоенная поведением Ханчхоля, отрешенно играла сцену за сценой. Когда съемки завершились ближе к вечеру, коллега спросил:

– Не хочешь отведать чего-нибудь горяченького после всего этого? Может быть, сходим и поедим вместе удона?

В привлекательных глазах актера мелькнул замечательный нервный огонек. Его элегантный шерстяной костюм был безупречно сшит и отглажен. Она смеялась про себя, что костюм вполне мог бы держать форму и без владельца. Но в конечном счете актер был в ее глазах просто очень милым мужчиной.

– Благодарю, но сегодня я никак не могу, – ответила Яшма, сильно покраснев. – У меня уже есть планы. Может быть, как-нибудь в другой раз? – Надевая бледно-голубое пальто с воротником из кроличьего меха, она отметила, как партнер по фильму силился скрыть разочарование. Ее охватили в равной мере сочувствие и ликование. Она поклонилась ему и села в такси, которое отвезло ее к вилле Лилии.

– Как долго мы не виделись! Да ты совсем замерзла! Скорее заходи в дом!

Лилия лично встретила Яшму у ворот. Рука подруги приветственно легла ей на спину. Они так редко проводили время вместе. Последний раз Яшма бывала у Лилии дома несколько месяцев назад. Лилия неожиданно позвонила и предложила вновь встретиться, и она приняла приглашение. Обе чувствовали себя несколько скованно в компании друг друга, но, как всегда бывает со старыми друзьями, всеми силами пытались смягчить ощущение натянутости.

– А где Сонми? Как поживает твоя малютка? – поинтересовалась Яшма, поглядев по сторонам в поисках дочери Лилии. Девочке едва исполнилось три года. Оказалось, что Сонми отправилась на прогулку со своей няней. У матери было умиротворенное выражение лица родителя, освобожденного на некоторое время от забот о своем малыше.

– Тебе очень повезло не иметь детей, Яшма, – заметила в привычно-фамильярной манере Лилия, когда они устроились у нее в комнате. – Не то чтобы я не любила дочь, я для нее готова на все, но… Я соскучилась по былой жизни, по сцене, по выступлениям…

– Но ты же можешь к ней вернуться в любой момент? Твои записи звучат во всех заведениях. – До рождения Сонми Лилия успела записать несколько песен, которые сделали ее известной в каждой корейской семье. Пластинки принесли ей неплохой доход, а директору Ма – еще больший куш.

– В самом деле? Впрочем, я и должна последней обо всем узнавать. Целую вечность не развлекалась. – Лилия вздохнула. – Знаешь, Яшма, а я скучаю по старым добрым временам… У тебя нет такого чувства? Тогда все самое замечательное было достижимо. А сейчас… Я даже не знаю. Я просто… – Она запнулась. – Я просто стараюсь не вешать носа.

– Я тоже скучаю по прошлому. Мы все тогда были в чем-то чище и проще. – Яшма сдержала слезы, навернувшиеся на глаза. Она подумала о Лилии, Ханчхоле и всех других людях, которых она когда-то любила в абсолютной уверенности и без опасений, что они доставят ей хоть какую-то боль. Но даже Чонхо тихо ускользнул от нее, и она сожалела теперь, что не смогла быть ему лучшим другом. Лилия потянулась вперед и потрепала ее по руке. Яшма рассмеялась. Подступившие к глазам горючие слезы были в чем-то исцеляющими.

– Есть идея, – сказала Яшма, шмыгая носом. – Почему бы нам не сходить куда-нибудь прямо сейчас? Если уж быть совсем откровенной – мне не помешало бы выпить.

Лилия сопротивлялась предложению лишь долю секунды. Она на самом деле была только рада выйти в свет. Тихонечко напевая себе под нос, она уселась перед туалетным столиком, уставленным всевозможными пудрами и румянами. Лилия никогда не блистала красотой, но она по-прежнему выглядела очень молодо. У нее была такая же модная стильная стрижка, что и у Яшмы: волосы до уровня плеч, подвитые щипцами. Такой образ подходил чертам ее лица.

Няня и Сонми вернулись, как раз когда она подбирала себе одежду на выход. Яшма отметила, что дочь Лилии сложно было назвать миленькой, но сразу почувствовала укол вины за то, что такая мысль пришла ей в голову, и разыграла чрезмерное восхищение ребенком. Няня предложила Сонми поздороваться с гостьей. Девочка лишь поднесла пальчик к губкам и смерила комнату настороженным взглядом, который Яшме показался не внушающим любви.

Лилия рассеянно заметила:

– Она совсем тихоня. Очень уж вежливая. Никогда не плачет у меня на виду. Как-то раз она упала, когда нянечка была далеко, и у Сонми жутко исказилось лицо, поскольку она всеми силами пыталась не дать волю слезам.

Услышав это, Яшма решила демонстрировать по отношению к Сонми искреннюю нежность и поцеловала ее в самую макушку. Лилия слегка потрепала волосики ребенка, необрезанные и почти что прозрачные, наподобие покрытых росой шелковистых паутинок.

– Да-да, моя хорошая… Пора и баиньки, – проговорила она, отправляя поскорее дочь и няню прочь.

Вечер выдался ветреным и облачным. Лилия выбрала шелковое платье каштанового оттенка, шляпку-клош и темно-зеленое пальто, смотревшееся по-осеннему роскошно на фоне серости, которая ожидала их на улице. Лилией владело желание быть всегда идеально одетой по погоде. Яшма уже надевала туфли, а Лилия вдруг задержалась у столика, чтобы свернуть себе самокрутку. Она наполовину выкурила папироску, прежде чем заметила нетерпеливое раздражение Яшмы.

– Это по большей части табак и совсем немного опиума. Чтобы хоть чуть-чуть расслабиться, – сказала она. – Хочешь попробовать?

– Нет, мне и так нормально. Такими темпами мы здесь встретим полночь, – заметила Яшма. Лилия осторожно затушила сигарету в пепельнице.

Когда они наконец-то отправились в путь, на улице уже орудовал хриплый ветер, разносивший в разные стороны пустые ведра, выставленные у колодца, и весьма основательно трепавший служанок, спешно срывавших развешанное на бечевках белье.

В Сеуле работало бесчисленное множество кафе, каждое из которых имело свой собственный круг завсегдатаев. Предприниматели и перешедшие на сторону Японии аристократы собирались в кафе «Вена», националисты – в «Террасе», коммунисты – в «Желтой лошади», студенты и художники – в «Гитане». Для японцев существовали отдельные кафе, где заправляли их соотечественники. Приближенные к светскому обществу особы же стекались в кафе «Зов моря», которое открыл юный поэт, выходец из буржуа. Получивший блестящее образование молодой человек, будучи сыном прояпонски настроенного землевладельца и одновременно деятелем искусств левацких взглядов, искренне верившим в свободную любовь, привлекал в свое заведение самых интересных людей изо всех слоев общества. Яшма лично была знакома с владельцем «Зова моря», и именно туда она повезла подругу.

– Прелестное заведение, не правда ли? Отсюда все у нас будут как на ладони, – заявила Яшма Лилии, когда они удобно устроились на кожаных диванчиках багряного цвета. Подлетевшей к ним хорошенькой официантке она заказала два моккачино.

– Как это им удается сделать его гораздо вкуснее, чем обычный кофе? – шепнула Лилия.

– Они в него добавляют шоколад! Это просто великолепно! – Яшма захихикала. – Начнем с кофе, а потом можно и чего-то покрепче заказать. Как ты видишь, пока что все сидят и беседуют, но позже здесь устраивают всеобщие танцы. Послушай: уже играют «Голубку»[49]!

Яшма порхала с одной мысли на другую. Она указала подруге на известную художницу, которая вышла замуж за дипломата и путешествовала с ним по миру, пока не умудрилась в разъездах замутить интрижку с лучшим другом супруга. Сразу по возвращении в Корею он развелся с ней. Теперь даме приходилось сводить концы с концами, зарабатывая картинами и иллюстрациями для журналов. В одиночестве сидел романист, будто бы погруженный в чтение американского журнала, номера которого стопками лежали в кафе, но в действительности поджидавший одну из официанток – свою любовницу.

– У мужчин сейчас принято ухлестывать за официантками. Они посовременнее будут, чем куртизанки, как мне заявляют некоторые, – проговорила Яшма, бросая взгляд в сторону обслуживавшей их официантки. Передник подчеркивал тонкую талию девушки, которая выглядела не старше 20 лет. – И к тому же не такие требовательные, как «современные девушки» из знатных семей.

– Иногда мне кажется странным, что мы начинали с изучения классических стишков и традиционных песенок в том павильоне под ивой. Мама с ее пафосными шелковыми нарядами, украшениями и вечной преданностью одному мужчине, который ей подарил серебряное кольцо… С тех времен будто бы лет сто прошло.

– Скучаешь по ней? Может быть, съездить к ней в Пхеньян с Сонми?

– Ма не позволит, – тихо бросила Лилия, уставившись в чашку кофе перед собой. Музыка сменилась. К ним направлялся молодой господин, и они приветливо заулыбались в ожидании его прихода.

– Госпожа Яшма, какую честь вы нам доставляете своим присутствием! Почему вас так давно не было? Мы скучаем без вас, – отметил подошедший к ним поздороваться поэт, по совместительству – владелец кафе. Ему было где-то 25–30 лет. Он был обычного роста и телосложения. Свидетельствами его богемного статуса служили свободная рубашка, отсутствующий пиджак, очки в роговой оправе и раскованная манера поведения. Он взял левую руку Яшмы и покрыл ее страстными поцелуями, словно желая показать, что в его словах была лишь малая доля шутки. Когда Яшма познакомила подругу с поэтом, тот был ничуть не меньше рад пребыванию в их рядах знаменитой певицы и потребовал принести им по порции американского виски. Молодой человек был наделен даром уделять внимание одновременно двум женщинам и талантом флиртовать без особых последствий.

– А что означает ваше название? Этот «Зов моря», – поинтересовалась Лилия, впервые попробовав виски.

– Это моя собственная придумка. Знаете, у каждого из нас есть нечто, что мы просто любим, без каких-либо рациональных объяснений. Как только в чувства вплетается рассудок, то это уже не любовь. Так вот… Я больше всего на свете люблю… – Поэт помедлил с дальнейшими пояснениями, дав себе слизать капли виски с губ. – Сигналы кораблей. Как-то в свою бытность студентом отправился в гордом одиночестве в Пусан. Пожил с месяц в общежитии у гавани. Только и делал, что читал и писал от рассвета до заката. С наступлением темноты я зажигал свечу, чтобы продолжать свои занятия. И в такие моменты мне начинало казаться, что в мире больше ничего не существует. Только я и мои книги. И еще создавалось впечатление, что я сижу в кабине на борту корабля посреди океана. И еще каждый день, где-то с 3 до 4 часов, из порта звучали сигналы кораблей. Судна покрупнее оглашали: «БУУ-БУУУУУ…» А те, что поменьше: «Дуу-дуууу…» И от их перекличек я чувствовал больше счастья, чем когда-либо в жизни. Если бы я мог обратить этот зов в жидкость, то я бы его разливал, как виски, и потихонечку пил, когда мне становится грустно. – Он улыбнулся. – Вы когда-нибудь бывали на море, госпожа Лилия?

Ни Лилия, ни Яшма ни разу не ездили к морю, даже в Инчхон, до которого было рукой подать.

– Точно, вы же обе выросли на севере… Понятно, почему вы такие хорошенькие. Не зря пхеньянских куртизанок считают первыми среди красавиц. А вот и песня подошла к концу. Простите, мне надо сменить пластинку. – Он откланялся и покинул их.

– Милый малый, – отметила Лилия, когда он уже не мог услышать их.

– Да, но создается впечатление, что он не целиком с тобой, когда говоришь с ним. – Яшма отпила еще виски. – Например, его история. Но он ее рассказал на самом деле не нам. Он ее вещает любому встречному. В конечном счете ему все равно, знаем мы его историю или нет. Что ты улыбаешься? Я стала слишком циничной?

– Я улыбаюсь, потому что люблю тебя всем сердцем. Ты моя самая давняя подруга. – Лилия одной рукой приобняла Яшму.

– Но ты же согласна со мной? Я же права? – Яшме вспомнилась история о сове, которую ей поведал Ханчхоль. Он рассказывал ее так, будто история предназначалась только ей одной. Словно он хотел, чтобы именно она его поняла. Как же сильно она скучала по нему!

– Да, ты, конечно же, права. Впрочем, ты всегда была очень требовательна к мужчинам. Ой, Яшма, послушай! – Они замолкли. Из фонографа полилась запись песни в исполнении Лилии. Поэт-предприниматель помахал им с другого конца комнаты. Парочки стали подниматься и танцевать, будто бы музыка пробудила их ото сна, наподобие каких-то зачарованных героев детской сказки. Струящийся свет ламп окутывал кружащиеся фигуры, тени которых вихрем проносились по стенам.

– Здорово, что ты меня привезла сюда. – Лилия прислонила голову к плечу Яшмы. – А знаешь, Ма меня совсем не любит. И это уже давно. Он даже не пытается изобразить какое-то чувство к Сонми. Она у него четвертая дочь, да к тому же внебрачная. А он так мечтал о сыне. И я уверена, что он спит с той потаскушкой, по совместительству секретаршей. – Последняя мысль пришла к Лилии только в тот момент, когда она ее произнесла, но как только она огласила идею, ей сразу стало понятно, что так все оно и было. – Я боюсь, что он оставит меня. Или сама думаю бросить его. Вроде бы две разные вещи, но исход один и тот же: с ним все будет отлично, даже лучше, чем сейчас, а для меня наступит конец. А потому я страшусь обоих вариантов… И все же я так несчастна сейчас. Что мне делать?

– Ты не обязана оставаться с ним навсегда, – заметила Яшма, сжимая руку подруги.

– Но меня же больше никто не полюбит. И буду я никому не нужной старухой, брошенной любовницей.

– Посмотри на эту художницу. Ту, которая была замужем за дипломатом. – Яшма взглядом указала на женщину в бархатном малиновом платье. Та уже танцевала с поэтом-предпринимателем. – Ей было тридцать лет, когда она завела интрижки в Париже и Берлине. К тому времени у нее было четверо детей. Тебе же всего 25 лет. И у тебя только один ребенок. – Художница что-то шепнула на ухо партнеру по танцу, и они оба задрали головы в приступе безудержного хохота. Охотно верилось, что ей были безразличны и бывший муж, и его лучший друг, который, получив желаемое, тоже бросил ее.

– А теперь никто из ее семьи и знаться с ней не желает. Люди глумятся над ней за глаза. Нет, такая жизнь не для меня. – Лилия вздохнула. – Получается, что самая счастливая из нас – моя сестра?

– Получается, что так.

Луне было уже 30 лет, но она оставалась такой же очаровательной, как и прежде. Она выплатила сбор за то, чтобы покинуть гильдию куртизанок, и теперь служила секретарем при консульстве США. Работа приносила ей достойный доход и позволяла оставаться независимой. Непосредственный начальник Луны сходил с ума по подчиненной. Она же изображала, будто ничего не замечает. В отличие от Яшмы и Лилии, Луна, по всей видимости, не страдала в одиночестве. Уединение идеально смотрелось на ней, как изящнейшее пальто.

Хорошенькая официантка вернулась с двумя бокалами золотисто-коричневого напитка.

– Коньяк вам от джентльмена за столиком в углу, – объяснила она, указывая взглядом. – Не офицера. Того, что при галстуке-бабочке, – добавила она.

Яшма замерла, узнав человека напротив. Он уже был не при параде, но, покуда он пристально разглядывал ее через всю комнату, на его губах играла все та же высокомерная улыбка. Сказав что-то другу, он поднялся с бокалом в руке и быстрым, уверенным шагом направился к их столу.

Глава 18

Дождливая ночь

1933 год

– Пошли со мной? Не будь занудой! – настойчиво заявил полковнику Ямаде граф Ито, вдавливая сигарету в хрустальную пепельницу.

– Что на этот раз? Я не поспеваю за твоими причудами.

– Ты что, ослеп? За тем столиком – две женщины. И одна из них невероятно красивая, можно сказать – бесподобная. Я с ней встречался несколько лет назад.

– Не понимаю твое увлечение девушками из кабаре и проститутками, – холодно отозвался Ямада, покачивая головой. Он был в отпуске от боевых действий в Маньчжурии. С шурином он встречался в первый раз за три года. Отведав с лихвой жестокости в прифронтовых стычках с китайцами и корейцами, Ямада был возмущен тем, сколь беззаботно и равнодушно вели себя и Ито, и общество в целом.

– Она не из кабаре. Она киноактриса, – парировал Ито, покидая кабинку.

Ито относился к той породе мужчин, которые, однажды испытав полное помешательство от женщины, затем могут неожиданно полностью забывать о ее существовании. После той злополучной встречи в гримерке у Яшмы восемь лет назад Ито ни разу не вспоминал о ней. Тем свиданием он удовлетворил свою потребность, а потом зациклился на других своих привязанностях. В отдельных случаях его желания были связаны с другими женщинами, но в действительности женщины – да и люди в общем – его интересовали мало. В чрезмерном сближении с любым человеком он всегда ощущал некоторую долю самоуничижения. Именно поэтому Ито, кстати, и предпочитал встречаться с Ямадой, в компании которого он меньше всего ощущал, что роняет собственное достоинство. Больше людей Ито нравились красивые вещицы, оригинальные идеи и пустое пространство, отделявшее вещи и идеи. Он бы с большой охотой провалился в эту белесую пропасть, насыщаясь до конца жизни свежим прохладным воздухом.

Однако иногда Ито невольно проявлял интерес к другим людям. Яшма преобразилась с последнего раза. И дело было не в том, что на ней теперь было платье западного фасона, и не в том, какая у нее была прическа. Нет, черты ее лица казались сильно изменившимися и в чем-то еще более притягательными, чем раньше. Он признал ее по неизменной ауре, которая нимбом окружала ее фигуру. И он хотел изучить ее вплотную, в мельчайших деталях.

– Давно мы с вами не виделись, – бросил он, усаживаясь рядом с Яшмой. Она смотрела на него взглядом, который казался теперь еще более лучезарным. Ее подруга, одетая по последней моде – что не помогало скрыть ее общую невзрачность, – была, судя по всему, также оскорблена его бесцеремонностью. Впрочем, Ито обращал на нее ровно столько же внимания, сколько бы он уделил подделке на антиквариат. – Как вы поживаете? Видел вас в кино, – добавил Ито, неотрывно разглядывая Яшму.

– Полковник… – размеренно и спокойно протянула Яшма, переходя на японский. – Я уверена, что здесь немало особ, которые были бы рады пообщаться с вами. Я к их числу не отношусь.

– А меня другие особы нисколько не занимают. Известно ли вам, каково быть человеком, у которого есть абсолютно все?

– Даже представить себе не могу, – язвительно ответила Яшма. Но Ито знал, что зацепил ее внимание.

– Я богат, молод, умен, у меня есть власть, женщины… У меня есть все. У меня никогда не было нужды слишком усердствовать ради чего-либо. И от этого в конечном счете наступает такая невообразимая скука! Даже в компании хорошеньких женщин. Редко мне на глаз попадается что-то, что вызывало бы во мне такой бурный интерес, как вы.

– Почему?

Ито, подперев рукой подбородок, устремил взгляд в красивые черные очи Яшмы. Ее бархатистая кожа была наделена мягким сиянием, которое распространялось от щек до декольте нежного мраморного оттенка поверх треугольного выреза платья. Яшма достигла поры наивысшего расцвета, но совсем не сознавала этого. От этой мысли у него даже защемило сердце.

– Скажу вам, если подарите мне танец, – наконец проговорил он. – Только не отказывайтесь. Вы же танцовщица. А сейчас играет бесподобный вальс.

Он поднялся и протянул ей руку. Все вокруг исподволь разглядывали их: статный японский миллионер, который совсем недавно был удостоен графского титула и приобрел у французского предпринимателя золотые и железные прииски, и известная актриса, которая озарила своим присутствием не один фильм. Она приняла его руку.

Все следили за танцем. Даже вымуштрованные официантки прекратили обслуживать гостей и стояли, перешептываясь. Граф и актриса составляли блестящую пару.

Ямада отметил с умеренной долей восхищения перемену в друге. Ито двигался с небрежной уверенностью, все ближе притягивая талию дамы к себе. Ямаде за всю жизнь никогда не приходилось танцевать. На мгновение он представил себе, что это он стоит посреди танцпола, сжимая в объятиях эту красивую женщину. Ито был прав: она была особой исключительной. Причем ее прелесть заключалась не в чертах лица или линиях тела, которые имели некоторые изъяны. Нет, взгляды к ней привлекали свет, который она излучала, и то, как она двигалась.

Песня закончилась, и пара разомкнула объятия. Ито подошел к Ямаде.

– Она собирается уходить. Я пообещал, что отвезу ее домой. Поймаешь такси?

– Да, конечно.

– Скоро увидимся. Передавай привет Минэко.

Лилия и Яшма вместе покинули кафе. Ито последовал за ними, на ходу надевая пальто. Он лично придержал им дверь автомобиля, а затем сел с другой стороны. К тому моменту, когда машина подкатила к дому Лилии, хлопья тумана уступили место плотному ледяному дождю. Яшма обняла подругу на прощание, но ощутила, что стена, разделявшая их, снова выросла, теперь еще более непроницаемая, чем прежде. От этой мысли ей стало неуютно и тоскливо. Дорогу домой она провела, смотря в окно. В салоне стояла тишина, нарушаемая лишь стуком капель о металлическую крышу и стонами шин, из-под которых поднимались волны грязи. Они будто бы пересекали реку на лодке с веслами.

– Можете высадить меня прямо здесь, – сказала Яшма, когда они подъехали к ее дому. Водитель остановил машину. – Спасибо, что подвезли.

– Подожди. – Ито схватил ее за руку. – Можно я зайду к тебе? – Яшма покачала головой. – Этой ночью мы приятно провели время. Пора бы уже сменить гнев на милость. Ни за что не поверю, что ты до сих пор зуб на меня имеешь за прежнюю грубость. Столько лет прошло!

– Вы держите себя с большей почтительностью, чем тогда, и в армии уже не служите. Но вы остались все тем же человеком. И вы никогда не будете мне симпатичны. – При этих словах в мыслях Яшмы пронесся образ Ито, ворвавшегося к ней в гримерку, и она вспомнила, к чему сводилась вся его натура: к естественной жестокости.

– Да какая разница, нравлюсь тебе я или нет? Моя жена и я друг другу не нравимся, и от этого наш брак только выигрывает. – Ито выдавил презрительную улыбку. – Не бывает такой любви, которую придумали в романах и показывают в фильмах. В отношениях мужчины и женщины главное – чтобы каждый получил то, что ищет у другого… Скажу по опыту: некоторая неприязнь даже подогревает страсть. – Он снова притянул ее к себе и устремился вперед, чтобы поцеловать ее в шею.

– Мне ничего от вас не нужно, – сказала она, отталкивая его.

– Можешь сколько угодно строить из себя неприступную крепость, но не будь дурой. Я ненавижу, когда люди ведут себя глупо, – злобно заявил он. Но она умудрилась высвободиться из его хватки, открыть дверь и покинуть автомобиль.

Яшма бросилась к дому, не желая позволить Ито нагнать себя. Ей показалось, что она слышит за шелестом дождя звук распахивающейся дверцы машины.

Под навесом у передних ворот стоял мужчина в кепке и аккуратном пальто. По всей видимости, пережидал дождь. Яшма поняла, что это Чонхо, и бросилась к нему.

– Как же я рада, что ты здесь, – проговорила она, впервые обнимая его.

– Яшма! – тихо сказал Чонхо, вытягивая шею и бросая возмущенный взгляд в сторону черного автомобиля. – Что случилось? Чья это машина?

Яшма знала, что Чонхо готов на все, чтобы защитить ее или даже просто отстоять ее честь.

– Ничья, – ответила она.

– Если хоть кто-то попытается навредить тебе, то достаточно одного твоего слова, и я… – Чонхо заскрежетал зубами, продолжая испепеляющим взором следить за автомобилем. Затем он перевел глаза на нее, будто бы умоляя дать возможность доказать свою преданность. Яшма уже начала волноваться, что сейчас Ито выйдет из машины и мужчины схлестнутся друг с другом. Но тут к воротам подошла горничная, наконец-то услышавшая звон колокольчика под шумом дождя, и отворила им.

Яшма с облегчением вздохнула.

– Пойдем в дом. Выпьем чаю.

* * *

Яшма провела его не в гостиную, а к себе в спальню. Чонхо воспринял это как добрый знак. Ведь она только что так крепко сжимала его в объятиях, что ему стоило огромных усилий не растерять самообладание. Когда горничная принесла чай и оставила их наедине, они сели лицом к лицу, держа скукожившимися от дождя ладонями чашки, от которых валил пар.

– Каким ветром тебя занесло сюда посреди ночи? – спросила Яшма, но тут же осеклась. – Прости, я не это хотела сказать. Совсем недавно думала о том, что мы давно не общались. Я соскучилась по тебе.

– А я по тебе, Яшма, – сказал Чонхо. – Я всегда тоскую без тебя.

Она засмеялась, отставляя чашку в сторону.

– Так навещай меня почаще! Ты же знаешь, где меня найти.

– Да, но иногда мне хотелось бы, чтобы и ты искала встречи со мной, – с трудом выдавил Чонхо. – Мне кажется, что я не так уж много для тебя значу.

– Ну, разумеется ты очень важный человек в моей жизни. Ты же один из моих двух самых давних друзей. Ты даже спас жизнь Луны!

Чонхо это несколько приободрило. В любом случае он устал скрывать чувства.

– Яшма, я хочу сказать, что я люблю тебя. И задаюсь вопросом, отвечаешь ли ты мне взаимностью.

На этих словах Яшма перевела взгляд вниз, на колени. Кончики ее пальцев все еще были красными от дождевой влаги.

– Я тебя тоже люблю, Чонхо. Можешь даже не сомневаться в этом. Я восхищалась тобой, даже когда мы были детьми. Знаешь почему? Потому что ты ничего не боялся. Меня всегда поражало, что ты был бесстрашен, даже когда у тебя совсем ничего не было за душой. В детстве Лилия вечно дразнила меня трусихой. Ты помог мне стать такой же храброй, как ты. – Яшма слегка засмеялась. – Но я влюблена в другого человека. Мне искренне жаль.

И хотя он давно ожидал услышать что-то подобное, от ее признания все внутри перевернулось.

– И кто же он? – выпалил он. – Какой-нибудь богатый бездельник?

– Его зовут Ким Ханчхоль. Обычный мастер по ремонту велосипедов, – пояснила Яшма со слабой улыбкой.

Чонхо было тяжело смириться с тем, что он так много лет усиленно работал над собой ради нее, а она успела влюбиться в какого-то механика. Он смущенно рассмеялся. Яшма восприняла это как конец напряженности между ними, как сигнал, что они могут оставаться друзьями.

– Кажется, меня всегда тянет к мужчинам поскромнее, – позволила она себе шутливо заметить. – Я могу вообще не упоминать Ханчхоля при тебе. Я жить не смогу, если потеряю тебя из-за этого. Чем старше я становлюсь, тем очевиднее осознаю, что давних друзей никем не заменишь. Подожди, я тебе кое-что покажу.

Яшма встала, подошла к шкафчику и вернулась с зажатым в руке предметом. Она положила вещицу на ладонь Чонхо.

– Помнишь, ты много лет назад перекинул этот камушек в наш двор? Он до сих пор со мной.

Чонхо всматривался в гладкий зеленый камушек и ощущал, что у него в ладони сконцентрировалась вся полнота вещественных и духовных средств, которыми люди держатся друг за друга по жизни: слова, воспоминания, жесты, бессмысленные безделушки, которые становятся талисманами, а потом – по истечении времени – вновь оборачиваются никому не нужными побрякушками. Камушек казался одновременно непостижимо тяжелым и беспечно легким. Чонхо вернул его Яшме.

– Не волнуйся, никуда я от тебя не денусь.

Глава 19

Заморозки

1934 год

Весь род мужской можно разделить на людей двух категорий. В первую категорию – гораздо более многочисленную – входят те люди, для которых наступает момент в жизни, когда они понимают, что они не смогут добиться большего успеха, чем их нынешние достижения. Тогда человеку приходится придумывать, как бы дать рациональное обоснование своей жизни и научиться довольствоваться ею. Беднейших из нищих этот момент настигает поразительно рано, до двадцати лет. Те, кто воспользовался благами образования, постепенно приходят к тем же переживаниям где-то в промежутке между 30 и 40 годами. Для некоторых в силу происхождения, амбиций или талантов время подведения итогов наступает около 50 лет, когда мысли о том, что пора закругляться, кажутся уже не столь невыносимыми.

Ко второй категории – чрезвычайно малочисленной – относятся люди, которые до самого конца жизни не отказываются от роста вверх и вширь. Ким Сонсу принадлежал к этой группе не только по факту происхождения, которое обеспечило его плодородными полями сразу в четырех уездах, но и вследствие брака с единственной дочерью министра. Вместо того чтобы усыновить какого-нибудь родственника мужского пола, тесть Сонсу предпочел после смерти оставить в наследство все накопленные богатства дочери. К тому же первый двоюродный брат Сонсу – единственный отпрыск его дяди – уже на следующий год погиб весьма нелепым образом: сердце отказало ему во время утех с миловидной молоденькой любовницей. Дядя Сонсу еще не успел отправиться на тот свет, а Сонсу уже оказался его наследником. Таким изящным образом благосостояние двух ответвлений семьи слилось воедино.

Сонсу был человеком широких взглядов и достаточно сведущим, чтобы осознавать, насколько ему несказанно повезло. Временами он даже ощущал, что жизнь была неоправданно щедра к нему. В возрасте 51 года он был в самом расцвете сил: все еще ходил на работу, регулярно выпускал книги и был не столь рассеянным и ленивым, как многие из сверстников. Среди его знакомых было предостаточно людей, которые бесцельно слонялись по жизни, не будучи способны найти себе стабильное место работы. Экономика рухнула, а с нею закончились и лучшие времена для их семей. Некоторые потеряли волю к жизни. Уже прошло три года с того момента, как его друг-драматург прыгнул с моста в реку Ханган. Сонсу хранил печаль – какое-то время. Однако с возрастом он находил себя все менее способным испытывать сочувствие к окружающим. Невзгоды других людей лишь укрепляли в нем веру, что он был человеком исключительным. Его знал и уважал весь Сеул, если не брать в расчет ушедших в подполье коммунистов, которые все равно должны были скоро сдаться под давлением властей.

Лишь одно докучало Сонсу. Его состояние, вопреки своим астрономическим значениям, довольно стремительно иссякало. Он всегда любил жить на широкую ногу и никоим образом не планировал отказываться от привычных ресторанов, костюмов и спутниц. Но Сонсу не ожидал, насколько единственный сын даст ему фору в проматывании семейных средств. Он делал все то же, чем занимался и сам Сонсу, но в гораздо больших масштабах, и добавил к этому «от себя» пороки увлечения азартными играми и опиумом. Сонсу выплатил за сына долги, на которые он мог бы прикупить себе парочку процветающих деревень со всеми окружающими сельхозугодьями в придачу. Его терпению подходил конец.

К нестабильности состояния его дел добавлялись и подскочившие налоги на недвижимость, которые были призваны вынудить землевладельцев-корейцев по собственной воле отказаться от земельных участков. Японцы давно уже были наготове и только дожидались возможности захватить землю у решившихся распрощаться с поместьями мелких аристократов. Этим утром Сонсу получил из провинции письмо от отца как раз по этому поводу. Отец жаловался на местную полицию, которая устроила осмотр его владений японским аристократам. Стражи порядка заверили, что это была всего лишь экскурсия с целью удовлетворить любопытство гостей, однако в действительности они тем самым хотели косвенно надавить на нынешнего владельца.

Эти треволнения докучали Сонсу всю дорогу до велосипедного магазина, где он постарался выкинуть их из головы. Входная дверь была открыта, несмотря на морозный осенний день. Внутри управляющий и старший механик болтали о чем-то за паровыми булочками и чаем, пока младший механик возился у велосипеда. Сонсу, хмурясь, откашлялся. Управляющий сразу же вытянулся в струнку.

– А мы вас и не ждали, – заявил он, улыбаясь во весь рот и потирая руки. Управляющий явно был недоволен тем, что Сонсу, по большей части обделявший их своим вниманием, выбрал именно этот день, чтобы устроить им проверку под конец года. – Сейчас организуем вам чай. Ханчхоль! Чаю! Немедленно! – рявкнул он младшему механику.

Статный и сильный Ханчхоль распрямился во весь рост, послушно отошел от рабочего места и направился было в подсобку за чаем. Сонсу наградил управляющего неодобрительным взглядом.

– Не утруждайте себя. Я хотел посмотреть ваши бухгалтерские книги, если вы сейчас не заняты более важным делом, – пояснил он. – Ах да, моя дочь скоро сюда наведается, у нее проблемы с велосипедом.

И Сонсу направился в подсобку. Управляющий последовал за ним. Следующий час они провели за сверкой кассовой книги, которая впервые за все утекшие годы сложилась в полноценный реестр, без единой пропущенной или непонятно откуда взявшейся суммы.

– Отлично ведете бухгалтерию в этом году, – признал Сонсу. Управляющий заулыбался в ответ и отвесил ему сразу несколько быстрых поклонов, напуская на себя скромность.

– Просто исполняю мой долг, сударь.

– И все же мы едва сводим концы с концами. В чем причины? – поинтересовался Сонсу.

– Вы же знаете, времена у нас тяжелые… – завел было управляющий, но Сонсу взмахом руки заставил его замолчать.

– Ладно. Можете идти. И попросите зайти младшего механика.

– Вы имеете в виду Ким Ханчхоля?

– А что, у вас много младших механиков? – с усмешкой заметил Сонсу. Управляющий вышел, продолжая кланяться.

Когда зашел Ханчхоль, Сонсу жестом предложил ему занять стул напротив.

– Итак, ты с нами уже год, – заметил Сонсу, когда молодой человек сел. – Я обратил внимание, что ты начал вести счета вместо управляющего. Он, конечно, приписал себе всю работу, но я знаю, что это все – твоих рук дело.

Ханчхоль молчал. «На вид вполне приятный парень», – подумалось Сонсу, который отметил про себя и умный взгляд, и почтительную сосредоточенную позу механика.

– Да, сударь, я помогал с бухгалтерией, – признал парень.

– А что с ремонтом? Не многовато ли для тебя, помимо бумажной работы?

– Никоим образом, сударь. Я хочу быть в помощь везде, где это возможно.

– Но ты же выпускник университета. Не верю, что тебе доставляет удовольствие принимать распоряжения от остолопов. Наш управляющий даже школы не окончил. Кассовые книги были в страшном беспорядке, пока ты не устроился к нам, – подчеркнул Сонсу, поменяв положение ног. – Чем бы ты в действительности хотел заниматься? Было бы тебе в радость взять на себя управление магазином? – Сонсу улыбнулся. Парнишка ему нравился, к тому же он не первый год вынашивал мысль о том, чтобы отделаться от действующего управляющего.

Ханчхоль глубоко вздохнул:

– Нет, сударь.

– Ты хочешь быть младшим механиком до скончания веков? – Сонсу был разочарован. На какое-то мгновение ему показалось, что в молодом человеке есть какая-то изюминка. По всей видимости, неважно, сколь образован человек. Нищета течет у людей в венах.

– Нет, сударь, я не хочу всю жизнь работать с велосипедами… Мне было бы интересно когда-нибудь переключиться на автомобили.

– Ты имеешь в виду ремонтировать машины?

– Нет, производить их.

– Производить? Но, брат, тебе-то что известно об этом? – Сонсу нахмурился. Парень сначала показался ему неглупым, затем – непритязательным, теперь – неадекватным. – В Сеуле сейчас с две сотни авто, все – импортные. В Корее не умеют делать машины.

Однако Ханчхоль ухом не повел и не отвел глаза.

– Это так. Пока. Но все может обернуться по-другому. Я раньше не знал, из чего состоит велосипед, а теперь могу сам собрать его из подручных деталей. Если я научусь ремонтировать машины, то потом смогу и построить авто с нуля.

Сонсу насупился, покачивая головой:

– Послушай меня. Ты умен, спору нет. Я сразу это заметил, хотя здесь бываю нечасто. Но, в отличие от меня, ты не понимаешь, как устроен мир… Откуда твоя семья?

– Я родился в Сеуле, но моя семья из Андона.

– Так ты из клана Кимов, что живут в Андоне? – выпалил Сонсу.

Ханчхоль легко кивнул. Первые ощущения не обманули Сонсу. Парень оказался исключительным малым. Да, он определенно происходил из обедневшей младшей ветви клана, но все-таки принадлежал к одному из самых благородных семейств во всей Корее. Даже монархи обходили Кимов из Андона стороной многие века. Сонсу откашлялся:

– Раз уж ты так хочешь узнать, как работают автомобили, то можешь время от времени помогать моему шоферу с машиной. Я поговорю с ним.

Ханчхоль склонил голову в знак благодарности. Начальник продолжил:

– И еще я хочу, чтобы ты полностью взял на себя бухгалтерию. И не только в магазине, но и в моем издательстве. Там дела обстоят совсем из рук вон плохо. У моего распорядителя неважно с арифметикой, так что мы работаем в минус.

– Но где же я…

– Будешь работать в комнате рядом с моим кабинетом в издательстве. Отчитываться будешь напрямую мне. С завтрашнего дня. – Сонсу поднялся и вышел из подсобки. В основной части магазина управляющий услужливо вертелся вокруг девушки в школьной форме.

– Отец! – воскликнула она, завидев Сонсу.

– Как дела в школе? – мягко поинтересовался Сонсу у любимицы. Когда Сохи была совсем маленькой, она казалась ему скучной и малоинтересной, как и все дети. Однако по мере того, как она взрослела и превращалась в хорошенькую девушку, Сонсу отметил, что ему стало приятно проводить с ней время и баловать ее подарками.

– Замечательно! Отлично справилась с экзаменом по математике, – весело отчеканила Сохи. Ее мягкие черные волосы были коротко острижены и аккуратно зачесаны на косой пробор. Прическа идеально дополняла школьную форму: белую блузку, темно-синий джемпер и юбку средней длины в тон.

– Хорошо, очень хорошо. А с велосипедом-то что случилось?

Сохи засыпала его деталями о том, что она ехала по плоскому месту, все было хорошо, но потом ей надо было съехать с пригорка, и тут велосипед сам по себе начал вилять вправо. Тут только девушка заметила сбоку от них Ханчхоля и начала нервно теребить пряди волос.

– Ханчхоль, посмотришь велосипед? А мне надо обратно в контору, у меня встреча, – сказал Сонсу. – Какие у тебя планы, Сохи? Прямиком домой грызть гранит науки?

– Папа, я же столько готовилась к экзамену! Сегодня я пойду в книжный. – Девушка победно улыбнулась. Она унаследовала от отца обаяние и приятную внешность, но не эгоизм. Это делало ее предметом всеобщей симпатии.

– Ты хотела сказать в музыкальный и кафе… – шутливо заметил Сонсу, но бумажник все-таки достал. – Маме ни слова, – попросил он, подмигивая и передавая ей карманные деньги.

– Спасибо, папа! – крикнула она, помахав отцу на прощание. Тем временем Ханчхоль, вооружившись инструментами, склонился над велосипедом. Сохи подошла к механику.

– Сколько времени вам потребуется на ремонт? – робко спросила она, одновременно желая поймать и избежать его взгляда.

– Самое большее – час, – ответил Ханчхоль, не отрывая глаз от велосипеда. Он давно заметил, что Сохи была очень миленькой, к тому же она украдкой постоянно бросала на него короткие взгляды. И то и другое доставляло ему дискомфорт.

– Мне вернуться через час?… Но тогда уже стемнеет, и мама будет беспокоиться обо мне. Тогда завтра?

– Да, – сказал Ханчхоль, выпрямляясь и наконец обращая на нее внимание. Совсем не посмотреть в ее сторону было бы просто невежливо. – Приходите, пожалуйста, завтра.

* * *

Зима в тот год выдалась ранняя. Водоплавающие птицы, прилетевшие из Сибири, разместились на блестящих льдинах, покрывших реку Ханган. В день свадьбы Луны в воздухе пахло снегом и дровами.

После нескольких лет вежливого сопротивления ухаживаниям заместителя консула Луна наконец сдалась и согласилась стать его женою. Ей нравились добрые голубые глаза Кёртиса и его огненно-рыжие волосы, которые, что удивительно, росли не только на голове, но и на затылке и даже на тыльных сторонах рук. Вид у него был несколько дикий, но по характеру это был наимилейший человек. Он всегда поднимался, когда она заходила в комнату, и пропускал ее вперед себя. Любая просьба сопровождалась словами «пожалуйста» и «спасибо». Но главное – он обещал ей, что они переедут жить в Америку, где Хисук смогла бы получить самое лучшее образование. Именно эти слова стали переломным моментом в пользу принятия его предложения.

Свадьбу играли в католической церкви с витражными окнами и шпилем, который заметно возвышался над привычными строениями Сеула. Церемония была запланирована на вторую половину дня, но вся семья приступила к приготовлениям задолго до рассвета. Дани лично помогала Луне привести себя в порядок и расчесать волосы. Яшма занялась одеждой для официальной части и последующего приема. Горничные одновременно готовили и завтрак, и свадебный банкет.

В 9 часов Лилия вернулась с вокзала вместе с матерью.

– Сестрица! – Дани первой встретила и заключила Серебро в объятия прямо у ворот. Они долго не отпускали друг друга, неготовые разойтись и неспособные что-либо сказать. Каждая из женщин с удивлением отметила, насколько легче и воздушнее стала подруга за прошедшие годы. Тело любой женщины с наступлением зрелости начинает высыхать на солнце. Серебро всегда была дамой грациозной, но теперь она стала совсем бестелесной. В отличие от модниц, волосы она не красила, и прическа с проблесками седины – жесткий пробор посередине и закрученный шиньон – делала ее лет на десять старше по сравнению с Дани.

Младшая кузина продолжала следить за всеми нововведениями, и забота о себе придавала ее облику изящную аккуратность, которая отсутствует у большинства женщин среднего возраста. Но в возрасте 49 лет она уже давно утратила те качества, которые когда-то разжигали в мужчинах страсть и восхищение. В последнее время она стала замечать у себя ночные приливы пота, липкую кожу и покраснения на щеках. К тому же, как бы она ни пыталась сохранить вес, тело становилось все легче. Каждая из женщин была поражена переменам в облике подруги, но постаралась скрыть удивление и поймала себя на мысли: что если уж подруга так изменилась, то насколько же преобразилась она сама? В свое время они обе считались первыми красавицами.

– Где же моя дочь? – спросила Серебро, когда они несколько привыкли друг к другу.

Луна уже заканчивала приготовления, когда на лестнице послышались шаги матери. Луна выбежала и кинулась в объятия Серебра. За последние 16 лет мать навещала их лишь изредка, каждый раз жалуясь на то, какие странные порядки в Сеуле, и восхваляя то, насколько все прекрасно устроено в Пхеньяне. Слишком мало времени было отведено им наедине друг с другом. Луна была совсем молодой, когда покинула родной дом. Нынешнего возраста Хисук. Серебро гладила ее по голове и приговаривала: «Только не плачь, ш-ш-ш…» Но сдержать поток слез Луне не удалось. На груди у матери она вновь превратилась в 15-летнюю девушку, в облике которой было некое сходство с леопардом, с длинной плотной косой, которую еще не успели подрезать.

За завтраком все были в прекраснейшем настроении, болтали наперебой и делились кушаньями, как бывает принято в любящих семьях. Только Лилия, с темными кругами под глазами и вымученной улыбкой, выглядела нездоровой. Вокруг нее образовалось облако дикой тревоги, но, судя по всему, она вознамерилась проявить себя наилучшим образом в день свадьбы сестры.

Никто так и не смог нормально поесть, слишком уж все были возбуждены и взволнованны. После завтрака все женщины, даже служанки, втиснулись в комнатку Луны, чтобы помочь ей надеть белое шелковое платье. В коридоре остался ждать только неизменный спутник госпожи Серебро, внимательный и предупредительный Валун. Серебро надела на голову Луны украшенную драгоценными камнями диадему, к которой прикрепила нисходившую до пола белую вуаль. Дани вернулась из сада с припорошенными снегом цветами для Луны.

– Смотрите, нашла космеи. Они обычно умирают при первых холодах, но в этом году они остались цвести специально для тебя, – проговорила Дани. – Я всегда говорила, что это цветок Луны. Такой милый, и при этом гораздо более сильный, чем может показаться. Вроде бы я вам говорила как-то, что букет из космей самый прекрасный? – Она обвязала стебли ленточкой и передала цветы в мягкие руки Луны. – Идеально. Совершенная красота, – пробормотала Дани. Женщины вокруг них всхлипывали и утирали глаза.

* * *

Сотня каменных ступеней, которые вели к собору, были занесены легким снегом, напоминавшим мелкую пудру. Чонхо уставился себе под ноги. Подъем, который в обычных обстоятельствах воодушевил бы его, всколыхнул в нем лишь мрачные мысли о том, что вся жизнь – одно лишь бремя и сплошная опасность. Днем ранее наставник впервые серьезно отчитал его.

Удавка властного контроля становилась все туже, и Мёнбо уже не мог спокойно выходить на улицу и встречаться с людьми. Он был слишком заметной фигурой в местном обществе. Даже те, кто не следил за ним намеренно, могли ненароком заметить его и начать сплетничать. Именно поэтому Мёнбо попросил Чонхо взять на себя эти заботы, которых удостаивались только самые доверенные и уважаемые члены движения.

– Мне нужно, чтобы ты переговорил от нашего лица с директором Ма и убедил его встать на нашу сторону, – сказал Мёнбо, глядя Чонхо прямо в глаза. – Помимо того, что он собственник театра и продюсерской компании, он также один из трех корейцев, владеющих химическим предприятием. Одна из наших главных проблем – закупка вооружений, и Ма мог бы нам помочь с этим. Но я не знаю, каких взглядов он придерживается. По нашей давней встрече я помню только, что он крайне себялюбивый и даже заносчивый человек. Будь предельно осторожен, когда будешь говорить с ним.

Чонхо закивал и горячо заверил наставника, что все будет исполнено честь по чести. Мёнбо многие годы учил его и приобщил не только к чтению и письму, но и к искусству ведения беседы, хорошим манерам, учению Маркса и Ленина, доктрине империализма, всеобщим правам человека и даже немного японскому языку. Ощущая, что он более чем готов, Чонхо направился прямиком в особняк к директору Ма.

Прошло несколько минут после того, как Чонхо нажал на кнопку звонка, прежде чем слуга приоткрыл ворота на тоненькую щелочку и выглянул наружу.

– Пошел прочь! Таким, как ты, здесь не место, – бросил слуга и сразу же захлопнул ворота. Чонхо не успел выпалить ни слова из тщательно подготовленного монолога. Смущение обернулось злостью, которую он начал вымещать на звонке. Прошло еще несколько минут. Наконец снова послышалось лязганье отпираемых ворот.

– Ты все еще здесь? У нас тут не ночлежка, – сказал слуга, на этот раз приоткрывая створку чуть больше.

– Я не попрошайка. – Чонхо ощущал, что лицо горит. – Я выступаю представителем достопочтенного Ли Мёнбо, моего учителя. – Спокойствие и миролюбие вернулись к нему в сердце, когда он произнес имя наставника, которое звучало как магическое заклятие.

– Какой такой Ли? Человека с таким именем не знают в этом доме. – Слуга рассмеялся, распахивая ниточку губ и приоткрывая пасть, полную сероватых зубов. Лицезреть, как столь омерзительное создание насмехается над его учителем, было чересчур для Чонхо. Все рекомендации и предупреждения Мёнбо сразу же были позабыты, уступая место одной слепой ярости. Чонхо ухватил слугу за воротник и повалил его на землю, как тряпичную куклу. Оставив мужчину скулить в пыли, Чонхо беспрепятственно отправился в кабинет к директору Ма. Шокированный предприниматель смотрел на него из-за письменного стола. Непонимающее выражение его лица сменилось маской презрения, пока Чонхо неуклюже озвучивал речь о содействии героической борьбе за свободу. Всю свою декламацию Чонхо болезненно сознавал, что она звучала гораздо лучше у него в голове. Слова, сыпавшиеся у него изо рта, мало походили на витиеватые изречения Мёнбо, но понимание этого уже не могло остановить поток фраз. Оставалось только одно – довести воззвание до конца.

– У тебя все? – поинтересовался директор Ма, когда Чонхо иссяк. Сложно было сказать, тронут он, испуган или раздражен, и Чонхо предпочел промолчать. Впрочем, Ма и не дожидался ответа. Он поднял телефон и буркнул в трубку: – Оператор? Соедините меня с полицейским управлением Чонно.

Чонхо запаниковал и попытался выхватить трубку, но пожилой предприниматель держался за телефон неожиданно цепко. – Ты реально решил, что сможешь тронуть меня хоть пальцем? Только попробуй, грязная шавка. Полиция будет здесь прежде, чем ты успеешь смыть кровь с рук.

Чонхо только и оставалось, что бежать со всех ног прочь из особняка. Сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть из груди, но не от страха быть пойманным полицией, а от унизительного разочарования от провала первого большого задания. С того момента Мёнбо перевел все в режим повышенной готовности. Стражи порядка пока еще к нему не постучались, но задержка могла быть намеренной, чтобы собрать как можно больше доказательств на участников движения. Единственное, что вселяло в Чонхо самую малую долю надежды, – он забыл упомянуть имя наставника в тираде директору Ма, а слуге последнего не хватило ума, чтобы упомнить его.

Наконец, ступени закончились, и Чонхо оказался на вершине холма, перед кирпичным зданием, взмывающим высоко в серебристое небо. Он быстро окинул взглядом окрестности: вдалеке – укрытые снегом горы, у подножия лестницы – казавшиеся с высоты кукольными домики и впавшие в дрему огородики. В такой близи к небу все выглядело покойным и умиротворенным, подумалось ему, и от этой мысли на сердце стало легче. Говорливые и суетливые потоки людей вливались в собор через два боковых входа. Без напоминаний они оставили за невестой право входа через основные врата. Чонхо сделал последний глоток свежего воздуха и устремился вслед за толпой.

По обе стороны центрального прохода выстроились невесомые стрельчатые арки, чудом удерживающие каменные своды церкви. Люди слонялись из стороны в сторону, здоровались друг с другом, перешептывались под беспорядочную мелодию органиста, разминающего руки. Перспектива женитьбы иностранца на одной из самых известных в прошлом куртизанок Сеула стала сенсацией, которую обсуждали все предшествующие событию недели. Большинство из втиснувшихся на скамьи людей были не приглашенными гостями или даже прихожанами, а любопытствующими горожанами. После нескольких минут тщетных попыток отыскать Яшму Чонхо присел на ближайшее свободное место. Сложив руки на коленях, он наблюдал за тем, как лучики мягкого света пробивались через окна и как печально мерцали сотни свеч, расставленных по углам.

Чонхо никогда не приходилось задумываться о долговечном создании, которого местные католики называли Хананим – «Небесный владыка». Но в такие моменты вполне можно было понять, почему верующие любили и стремились к своему Богу. Католики также многое принесли в жертву во имя своих убеждений. От одного из товарищей по общему делу Чонхо узнал, что на месте, где стоял храм, раньше находился дом первого корейского христианского мученика. Есть достойные любых жертв вещи – и люди. В мыслях Чонхо сразу всплыли лица Яшмы и Мёнбо. Вспомнилось также, как Мёнбо холодно заметил: «Ты поставил под угрозу не только наши с тобой жизни, но и будущее всего нашего дела. И все оттого, что ты так и не научился справляться с собственным гневом. Ты меня разочаровал».

У Чонхо от воспоминания закружилась голова. Знал ли Мёнбо, насколько любил и почитал его ученик даже в самых потаенных мыслях? Было ли достаточно одного вечера, полного ошибок, чтобы начисто стереть все годы самоотверженного служения наставнику? Чонхо теперь думал, не было ли главным промахом пытаться быть тем, кем он не являлся. Возможно, все, для чего он был годен, – это жизнь на улице.

– Чонхо! – вдруг прозвучал голос. Он повернулся и увидел Яшму, направляющуюся к нему с сияющей улыбкой. – Я везде искала тебя. Пойдем, сядешь с нами.

Он проследовал за ней к первому ряду. Яшма села справа от Дани. Тетушка удостоила его самого легкого и надменного кивка. Яшма похлопала по месту рядом с собою. В такой обстановке ее субтильная фигурка казалась даже еще изящнее. В нескольких метрах от Чонхо, у алтаря, стоял жених. Со сложенными на груди руками он с нервной улыбкой осматривал толпу, словно вопрошая: «Что здесь делают все эти люди?»

– Как замечательно, что ты пришел, – шепнула Яшма.

– Естественно. Она же тебе как сестра, – ответил Чонхо. Тут он понял, что возлюбленный Яшмы отсутствует, и чуть было не спросил: «А куда подевался твой механик?» Но вопрос сам по себе отпал, когда он заметил, как храбро Яшма скрывает печаль за улыбкой. Было больно наблюдать, как она бросает осторожные взгляды назад, чтобы проверить, не затесался ли Ханчхоль среди последних запоздавших. Чонхо почти что желал, чтобы механик появился, на радость Яшме. Получается, он был готов на любые страдания ради нее? Она была единственной свидетельницей его существования, человеком, который видел и ценил его.

Когда органист начал играть, Чонхо вновь ощутил спокойствие. Он принял решение, что после свадьбы отправится к Мёнбо и смиренно попросит у него прощения. Со временем Чонхо удалось бы вернуть себе и доверие, и расположение наставника.

Толпа затихла. Все взгляды устремились к главному входу, который вдруг стал источать сияние. Даже под покровом вуали невеста была столь прекрасна, что, казалось, она сама себе освещает путь в затемненном пространстве храма, в котором слабо мерцали только свечи. На мгновение у всех гостей замерло сердце, и многие потянулись за платками. Они никогда не думали, что женская красота может быть настолько душеспасительной.

– Она в самом деле похожа на луну… Ее имя говорящее, – прошептала Яшма. Ее голос дрожал.

В этот момент только Чонхо не следил за шествием невесты. Он пытался запомнить каждый изгиб лба Яшмы и ее черные глаза – два переливающихся омута, в которых скрывались в равной степени и боль и счастье. Он даже мог наблюдать ее изящно симметричные плечи, прикрытые свитерком. От одного их вида ему представилось, какая нежная кожа должна скрываться под этим покровом. Возможно, его сердце отказалось бы продолжать биться, если бы он позволил руке вытянуться вперед и обнять эту красивую спину.

Вместо того чтобы заключать Яшму в объятия, Чонхо дотронулся до кармана пиджака и пощупал мешочек на веревочке, в котором лежало серебряное кольцо. Было еще рано. Она любила его, но не так, как он любил ее. Но он был уверен, что когда-нибудь наступит день и она ответит ему взаимностью. Осознание собственного терпения лишь укрепило его чувство и даровало ему несказанное счастье.

* * *

Свойство всех свадебных церемоний – на резком контрасте противопоставить личные отношения всех гостей счастливой идиллии невесты и жениха. Вступая в брак, два человека находят единство в любви. Однако не стоит забывать о том, как много людей вслед за бракосочетанием ссорятся, впадают в отчаяние и зарекаются когда-либо видеть друг друга.

Всю неделю после свадьбы Луны Яшма отчаянно страдала, сама не сознавая в полной мере, по какой причине. Ее не отпускала навязчивая мысль, что нужно было что-то изменить. Она попросила Ханчхоля встретиться в ресторане «Гриль» в 7 часов вечера в субботу. Яшма прибыла на место ранее назначенного времени и устроилась в уголке. По прошествии получаса в дверях показался Ханчхоль, и она сразу позабыла о накопившемся раздражении.

– Ты опоздал. – Она все-таки не смогла удержаться от замечания, когда он сел рядом с ней.

– Дела в конторе, – просто ответил он. Ей нравились его изысканная утомленность, ладно скроенный костюм, который был на нем целый день, и шерстяной галстук, свободно болтавшийся вокруг воротника. Она подумала, не сказать ли ему, что он выглядел очень элегантно, но в конечном счете промолчала. Подошедшая официантка приняла заказ: ей – бокал шампанского и суп-пюре, ему – пиво и рис с карри.

– Тебя не было на свадьбе сестры, – медленно начала Яшма. Ей не хотелось, чтобы в ее словах звучала обида.

– Я был занят в тот день, – сказал он, опуская ту деталь, что начальник попросил его вдобавок ко всему давать частные уроки дочери. Ранее тем днем он провел очередное занятие у них в особняке. – Прости, что не получилось быть с вами. Как все прошло?

– Прекраснее невесты свет не знал. Я прямо слышала, как люди ахнули, когда она вошла. Впрочем, они ахали и при виде долговязого рыжего янки у алтаря! – Яшма захихикала.

– У нее все сложится замечательно, о ней хорошо позаботятся. Лучше и быть не могло, – заметил Ханчхоль, оседая на диване под грузом свалившейся усталости.

– Да… Она долго ему отказывала, но в конечном счете поняла, что он хороший человек. А это важнее того, иностранец он или нет. Даже ее мать признала это, а для нее очень важно следовать традициям. – Яшма отпила шампанского. – Луна уедет в Америку и будет жить в одном из тех домиков, которые похожи на церкви!

– Очень хорошо. Она чудесная женщина, и я рад слышать об этом.

Официантка вернулась с блюдами. Какое-то время они заняли себя едой. В ресторане зазвучала песня – один из хитов Лилии, который им не приходилось слышать уже многие годы.

– Милый, – выдохнула Яшма, поворачиваясь в сторону граммофона. – Я обожаю эту песню. Потанцуем?

Ханчхоль секунду раздумывал. «Гриль» не был местом для танцев. Гости оккупировали еще четыре-пять столиков и неспешно наслаждались ужином. Увидев безудержный восторг в глазах Яшмы, Ханчхоль встал и протянул ей руку. Поднявшись, Яшма поднесла его руку к губам и поцеловала ее – простое, естественное проявление теплого чувства, без ожидания чего-либо взамен, даже ответного поцелуя. В несметном числе подобных мимолетных жестов и в том, как она танцевала, проявлялось разительное отличие между Яшмой и всеми другими женщинами. Под покровом музыки он крепче прижал ее к себе. Ему хотелось ощутить, как бьется ее сердце.

– Мне бы тоже хотелось быть счастливой, – прошептала Яшма.

– Как? А ты разве несчастна? У тебя же все есть.

– Нет, не все. Твоей любви мне не хватает.

Он отстранился и заглянул ей в лицо.

– Как ты можешь говорить такое? Я тебя очень люблю. Можешь в этом не сомневаться.

– Если бы ты меня любил, то давно бы предложил стать твоей женою. – Ее голос дрожал.

– Не говори так, прошу тебя. Не здесь, – произнес он, оглядываясь на посетителей вокруг них.

– Если Луна смогла выйти замуж, то почему и мне нельзя? – выпалила она, не в гневе, а от томительно смешанных чувств. – Ты меня стыдишься? Или я просто куколка, с которой ты играешься, пока не подыщешь более достойную невесту?

Лицо Ханчхоля застыло. Было невозможно понять, о чем он думает. Он отказывался встретиться с ней взглядом.

– Об этом лучше поговорить на улице. Я принесу твое пальто, – невозмутимо произнес он и пошел оплатить счет.

Ночь выдалась прохладной и безоблачной. При виде звездного неба Яшма успокоилась и поверила, что это не может быть концом. Они все обсудят и через час-другой согреются в объятиях друг друга в постели. После того как Ханчхоль помог ей надеть пальто, она взяла его за руку и сказала:

– Проводи меня домой. – Они шли той же дорогой, по которой они всегда возвращались после ее выступлений. Тогда они еще только преодолели границу, отделяющую детей от взрослых. Возраст, когда люди влюбляются так же естественно, как дышат.

Некоторое время они просто шли, вслушиваясь в хруст изморози под ногами.

– Почему ты не хочешь жениться на мне? – спросила наконец Яшма.

– Дело не в том, что я не хочу. – Он вздохнул. – Моя семья никогда не позволит мне жениться на… ком-то, кто…

– Работает актрисой? Бывшей куртизанке? Не девственнице из благополучной семьи? – Она отпустила его руку. – Знаешь, многие наследники великих семейств решаются на брак по любви. В наши дни это уже не редкость.

Изо рта Ханчхоля вырвалось что-то, напоминающее иронический смешок, когда он представил себе, что мать сделает, когда он приведет к ним в дом женщину, которая возлежала с другими мужчинами за вознаграждение. То, о чем его просила Яшма, было верхом абсурда.

– Я единственный сын и последняя надежда моей матери. Я не могу пойти против ее воли, – натянуто проговорил он.

– Ты пошел бы против нее, если бы я достаточно значила для тебя, – сказала она, протирая глаза. – Ты любишь другую?

– Нет, конечно же нет. – Он остановился и дотронулся до ее руки.

И он искренне чувствовал себя виноватым в этот момент.

– Я хочу, чтобы ты знала… Я никого и никогда не буду любить так, как тебя, Яшма. Второй такой, как ты, просто не существует. Ты изменила меня, мои мысли, мои чувства, всего меня. Ты сделала меня тем, кем я являюсь.

– Дорогой, и ты меня сильно изменил, – проговорила она, еле сдерживая слезы. – И что же? Помоги мне, пожалуйста, понять… Я готова бежать с тобой на край земли. Мы могли бы все бросить и отправиться куда-нибудь вдвоем. Только ты и я. Почему мы не можем?..

– Потому что я не готов, Яшма. Есть еще вещи, которые мне только предстоит сделать… Я не готов, – повторил он, будто бы второй раз произнесенные слова обладали силой переубедить и ее, и его самого. Вступление в брак с любой женщиной – сложное решение. Даже чтобы задуматься о такой перспективе ему на пути должна была встретиться впечатляющая партия, которая позволила бы подняться сразу на несколько рангов. Женитьба дает человеку один-единственный шанс улучшить социальное положение, а он был слишком скромного происхождения, чтобы отказать себе в этой возможности. Все это, разумеется, лучше было не озвучивать. Он надеялся, что она и сама все поймет. И ради него, и ради себя.

Но единственное, что Яшма осознала, – пришла пора отпустить его. Желая отсрочить этот момент, она молча всматривалась ему в лицо. Понимание того, что они видятся в последний раз, доставляло ей страшную боль.

– Мы этой дорогой возвращались из театра домой. Не одну сотню раз. Помнишь ту весну? Это было шесть с лишним лет назад. Мы много времени провели вместе. – Она улыбнулась. Слеза соскользнула по щеке.

– Я знаю. Я никогда не забуду эти прогулки. Это мои первые по-настоящему радостные воспоминания. Я был счастлив каждую минуту, которую я проводил с тобой.

– Как и я, – сказала она. Он взял ее замерзшие руки в свои и поднес их к губам. – Ты станешь самым успешным человеком во всем Сеуле. Я в этом уверена. Твое счастье доставит мне только самую большую радость. И когда твое счастье наступит, вспомни, что я верила в тебя прежде, чем кто-либо другой, – проговорила она. – Все, остаток пути я пройду одна. Прощай.

– Позволь мне хотя бы проводить тебя до дома.

– Нет, разговор наш состоялся. Всему рано или поздно наступает конец. Прощай, – снова сказала она и решительно зашагала в сторону горизонта, где черное небо соприкасалось с белой землей.

Глава 20

Мечтатели

1937 год

Все люди предаются мечтам, но лишь немногим дано быть мечтателями. Несклонные к грезам люди – а таковых большинство – видят мир таким, как он есть. Немногочисленные же мечтатели видят в мире отражение самих себя. Луна, река, железнодорожная станция, звук дождя, даже что-то столь обыкновенное, как плошка каши, обращаются в образы с великим множеством значений. Для мечтателей мир выглядит не как фотография, а, скорее, как картина маслом: там, где другие увидят только верхний слой краски, они обнаружат целую палитру оттенков и тонов. Трезвомыслящие люди смотрят на мир из-за очков, мечтатели – через калейдоскоп.

Это качество никоим образом не предопределяется наличием большого ума или пылкостью чувств – чертами, которые обычно путают с мечтательностью. Дани – самая умная и чувственная из всех особ, которых Яшме приходилось знавать, – обладала проницательностью, столь же безапелляционной и четкой, как все ее манеры и принципы. Неуловимые таинства вовсе не волновали Дани, поскольку в реальном мире существовало так много неправильных вещей, требующих исправления, предпочтительно – в духе предельного самообладания и полной грациозности. Когда Яшма прекратила танцевать и играть на сцене, ей стало казаться, будто бы в мире резко поубавилось красок. Теперь она оказалась во вселенной людей рассудительных – странном и тягостном месте, где она себя ощущала более одинокой, чем когда-либо. Дани всем видом показывала, что Яшме следует лишь принять существующую реальность и продолжать жить дальше.

– Это просто депрессия, – заявила как-то утром Дани, вчитываясь в газету с лупой. – У людей сейчас нет денег для походов в кино. Многие рестораны закрываются. Не мучай себя по пустякам.

– Тетушка, ты же знаешь, что на экраны только что вышел «Хон Гильдон»[50]. И это хит. А прошлой осенью пересняли «Удачный день»[51]. Первый фильм показали всего шесть лет назад. Не понимаю, зачем так быстро снимать новый? – заметила Яшма, замешкавшись с завтраком: кашей из кедровых орешков. – А кинокартина собирала полные залы почти полгода.

– Это потому, что это фильм со звуком. Люди с ума сходят от любой новинки. Вашей киностудии надо было бы подумать об этом. Может быть, тебе стоит с ними переговорить на эту тему?

Дани сложила газету и поглядела на Яшму, будто бы это было само собой разумеющимся вопросом. Дани, несмотря на пережитый ужас заключения и неоднократные боли разбитого сердца, не понимала, что такое крушение всех надежд. В ее глазах любой провал был сравним с дырявым чулком: с каждым такое могло произойти, и остается винить только самого себя, если ты умудрился показаться на публике «во всей красе». Тщательное сдерживание и предание забвению собственных неудач было проявлением не просто высоких принципов, но и просто хороших манер. Именно холодная аристократическая утонченность позволяла Дани быть прекрасным примером для подражания, но не подругой, которой Яшма могла бы поведать о банкротстве киностудии и быстро растраченных сбережениях, истощившихся к ее 30-летию – возрасту, когда она, по идее, должна была быть состоятельной и независимой особой. Ведь ее ценность в качестве женщины уже достигла своего логического исхода.

Единственным человеком, кто мог бы понять затруднительность положения Яшмы, была Лилия. И хотя они не виделись многие месяцы, Яшма была уверена, что встреча с подругой сразу принесет ей успокоение: они посмеются над давно минувшим прошлым и детскими мечтами о том, что они станут прославленными куртизанками и к этому возрасту обзаведутся множеством красивых и богатых ухажеров. И, как казалось Яшме, они даже могли бы воспользоваться этим моментом особой уязвимости, возобновить дружбу и вместе спланировать собственное будущее, вне зависимости от того, что им было уготовано судьбой. При всех ее недостатках Лилия всегда была наделена заразительной страстью к жизни. Если остальные люди видели в окружающем мире предательски безграничный океан или поле бессмысленной брани, то Лилия считала, что жизнь – как игра или корзинка фруктов: от нее нужно получать лишь наслаждение и усладу. Вот в чем было главное достоинство Лилии, и зачастую оно передавалось тем людям, которые оказывались рядом с нею. Собравшись, с этими мыслями Яшма надела шляпку и отправилась пешком к дому Лилии.

Стоял приятный день, когда припекает солнце, а вне его лучей прохладно. Яшма спокойно прогулялась по дороге, наполовину спрятанной в тени бутиков. Люди вокруг слонялись без дела. Школьники только-только закончили занятия и стекались к магазину сладостей. Мимо шелестели курьеры на велосипедах. Свет плясал по застекленному фасаду универмага, стены которого были увешаны вывесками новых звуковых фильмов и концертов. У дверей книжного магазина были выставлены столы, уставленные книгами, и она остановилась и полистала некоторые из них, по большей части – романы и журналы. В одном литературном издании она увидела имена, которые ей были известны по «Зову моря». Выбрав случайную страницу, Яшма обнаружила иллюстрацию, выполненную той самой художницей в бархатном малиновом платье. Причем это не была зарисовка на темы освобождения женщин и свободной любви, которыми она снискала известность, а портрет девочки с желтой повязкой на голове под названием «Дочь». Яшма отложила журнал и продолжила путь.

Дверь дома Лилии открыла неизвестная экономка.

– Хозяйка дома? – спросила Яшма.

– Ее три дня как не было, – неохотно ответила пожилая дама, будто бы Яшма задала ей самый неудобный из всех возможных вопрос.

– В смысле «не было»? – Яшма нахмурилась и прошла в дом, не дожидаясь приглашения. Осмотревшись, она позвала подругу, а потом открыла дверь в спальню Лилии. Ее накрыла волна смутно знакомого запаха, который она уловила еще в коридоре. Комната была пуста, однако аромат – с терпкими цветочными нотами, которые обычно исходят от только снятой одежды, все еще хранящей тепло женского тела, – напомнил Яшме о последней встрече с Лилией. Тогда стоял приятный весенний день, но весь их разговор Лилия зябко куталась в плотную зимнюю шаль.

– Я хочу сходить повеселиться куда-нибудь, как раньше, – заметила тогда Лилия. – Но не сегодня. Чувствую себя совсем утомленной.

– Хорошо, как только тебе станет лучше – обязательно куда-нибудь сходим. Обещаю, – заверила ее Яшма. Лилия улыбнулась и взяла ее за руку. И сердце Яшмы тогда сжалось при виде той искривленной улыбки. В детстве с лица Лилии не сходила ухмылка, даже когда мать и сестра бранили ее. В этом простодушии была своя красота, которую Яшма смогла оценить только теперь, во взрослом возрасте.

Явно раздраженная экономка нетерпеливо поджидала ее в коридоре. Яшма едва сдержалась, чтобы не перейти на крик, и произнесла как можно более спокойно:

– Она сказала, куда собирается?

– Ни единого намека, госпожа. – Пожилая экономка лишь передернула плечами. – Но вы же знаете, что она давно сама не своя.

Яшма покраснела и проглотила гнев, который была готова обрушить на даму и который на самом деле больше относился к ней самой. Как она могла закрыть глаза на то, что ее подруга увлеклась опиумом? То была тлетворная привычка, распространенная ничуть не меньше пристрастия к выпивке или курению. Главные законодатели мод и самые уважаемые деятели искусств – как мужчины, так и женщины – отдавались миру грез по меньшей мере раз-два в неделю. Однако большинство из них не проводило целые дни в постелях, преждевременно обращаясь в истощенных и дряхлых стариков. Яшма ощущала глубокую досаду за то, что пыталась найти оправдания поведению Лилии, вместо того чтобы поговорить с ней начистоту. И все оттого, что и у нее было предостаточно собственных проблем.

Яшма вернулась в комнату Лилии в надежде найти хоть какие-то зацепки, указывающие, куда она могла скрыться. Из спальни пропала некоторая часть мебели, которую Яшма помнила по прошлым визитам. В углу у шкафа она заметила телефонный аппарат. Она сняла трубку и, после секундного колебания, сказала:

– Оператор, соедините меня с директором Ма из «Гранд-Ориентал», пожалуйста.

Возникла пауза, пока оператор подключал нужный канал, и Яшма почувствовала, как сильно колотится ее сердце. Она никогда не общалась с человеком, которого Лилия описывала сначала со страстью, потом – с ревностью, наконец – с ненавистью. Прозвучал щелчок, и ей ответил мужской голос:

– Слушаю.

– Директор Ма, это Яшма Ан, подруга Лилии, – проговорила она. Молчание на том конце провода продолжалось всего лишь несколько мгновений, но ощущалось гораздо более долгим и неприветливым.

– Да-да, помню вас, – наконец ответил он. – Чем могу быть в помощь?

– Я зашла к Лилии, но ее здесь нет… По словам экономки, она отсутствует уже три дня.

Директор Ма откашлялся.

– Да, я в курсе, – сказал он, и безразличие в голосе сломило сдержанность Яшмы.

– Разве вы не беспокоитесь за нее? Надеюсь, вы хотя бы ищете ее? И что с Сонми? – спросила она, только сейчас отметив полное отсутствие девочки в опустевшем доме.

– Сонми со мной. Через пару недель она отправится в школу в Японии. – В его голосе звучало не раздражение, а скорее брезгливость. – Если вы такая близкая подруга, какую вы собой изображаете, то вам должно быть известно, что Лилия всегда была никудышной матерью. Даже в самые лучшие наши времена она не была способна воспитывать дочь. А теперь она почти что совсем утратила рассудок.

Отвратительная мысль настигла Яшму:

– Так это вы выгнали Лилию?

Ма безрадостно засмеялся:

– Вы считаете, что можно кого-то заставить остаться или уйти? Одно точно – вернуться она не может.

Яшма положила трубку. Она не могла унять дрожь. Экономка стояла в дверях, даже не пытаясь скрыть, что она подслушивала разговор. Ее лицо осветила самодовольная гримаса, которая осеняет всех слуг, прознавших о прегрешениях хозяев.

– Еще вчера он мне сказал, что надо готовить дом под новую хозяйку. Он ей и мебель уже заказал. Она молодая, и он думает, что она родит ему сына. Стыдно, даже для такого человека, как он. – Экономка цокнула языком.

– Мне плевать на новую хозяйку. Ко мне она не имеет ни малейшего отношения, – огрызнулась Яшма.

Экономка зыркнула на нее недовольным взглядом, а потом неодобрительно замотала головой, тряся обвисшей челюстью из стороны в сторону.

– Вы, куртизанки, заслуживаете того, чтобы вас бросали. Это ваше наказание за то, что воруете чужих мужей, – насмешливо заметила она, когда Яшма вышла за ворота.

Яшма начала поиск Лилии с того места, куда Лилия впервые ступила на землю Сеула, – с вокзала – и затем посетила все памятные места их общей жизни, от «Мёнвольгвана» до театра «Чосон». В каждом месте она опрашивала служащих, но никто не мог припомнить, чтобы видел Лилию в последнее время. Неловко переминаясь с ноги на ногу возле театра, она наблюдала за зрителями, покидающими дневные спектакли группками по три-четыре человека, и вспоминала, как Лилия во время последней встречи умоляла ее куда-нибудь сходить и повеселиться. Яшма бросилась со всех ног в сторону «Зова моря».

Было уже около 6:30 вечера, когда она вошла в кафе. Даже в сложившихся обстоятельствах ее тронули знакомый, комфортный дух декадентства и ощущение, что все вокруг знакомы. Но заведение успело поменяться после того, как Япония начала ужесточать меры на Корейском полуострове вследствие покорения обширной Маньчжурии. Гости разговаривали шепотом, и даже музыка звучала приглушенно. Яшме припомнилось, как она при первом посещении кафе восхищалась хрустальными пепельницами, которые стояли на каждом столике.

– Не слишком ли это ценные вещицы, чтобы их оставлять без присмотра? – поинтересовалась она тогда у поэта-владельца.

Тот бодро ответил ей, аккуратно стряхивая пепел с сигареты в пепельницу:

– Так в этом и заключается истинная роскошь, госпожа Яшма! Когда драгоценные вещи становятся чем-то обыденным.

Пепельниц теперь и след простыл. Впрочем, ничто не могло сравниться с переменой, которая случилась с самой Яшмой. На ее коже виднелись признаки усталости. Да и одета Яшма была далеко не по последнему слову моды.

В кафе было всего несколько женщин, поэтому быстро стало понятно, что Лилии среди них нет. Яшма почувствовала, как последние силы оставляют ее. Ноги подкашивались. Она без остановки ходила по Сеулу часов семь. Яшма рухнула на ближайший диванчик и опустила голову на скрещенные руки. Глаза щипали теплые слезы – и от волнения за подругу, и от усталости. «Я не сломаюсь. Только не здесь», – подумала она, делая глубокий вдох. Подняв голову, она заметила по другую сторону комнаты поэта-предпринимателя, расхаживающего меж мерцающих свеч. Яшма помахала ему, но он ее не заметил. Поэт сел за столик, что ей показалось странным. Владелец часто заговаривал и танцевал с гостями, но никогда не подсаживался к ним. Поэт сидел лицом к Яшме, а его собеседник был виден только со спины. Владелец соскользнул вниз по дивану, пряча руки. Она поняла, что он под столом передал что-то визави. Какое-то время они еще изображали оживленную беседу. Наконец гость поднялся и повернул голову в поисках выхода. Их глаза встретились, и Яшму охватило волнение. Это был Чонхо.

– Не ожидала тебя здесь увидеть, – сказала Яшма, когда он присоединился к ней. Она сжала его руки в своих.

– Мы знакомы с владельцем… С тобой все в порядке? – спросил Чонхо, намеренно меняя тему разговора.

– Если быть откровенной, то нет, – выпалила Яшма. В его присутствии она дала выход накопившемуся беспокойству. – Лилия пропала. Ее не видели три дня. Я весь Сеул обегала.

– Так, спокойнее. Все будет в порядке, – проговорил Чонхо, вставая. – Пойдем отсюда. Продолжим поиски, по дороге ты мне все расскажешь.

Яшма описала печальные обстоятельства с самого начала: насколько жестокой и безразличной была экономка, как директор Ма начал готовить дом для новой любовницы… Чонхо слегка покраснел при упоминании имени Ма, но продолжил слушать, не останавливая ее. Самое ужасное во всей ситуации было то, что Лилия где-то бродила по Сеулу одна, почти что лишившись денег и рассудка и не дав никому из знакомых знать, где она.

– Она действительно загнала себя в угол, – после паузы заметил на ходу Чонхо, дослушав рассказ Яшмы.

– Я давно знаю об этом, но многие люди занимаются тем же, – ответила Яшма, чувствуя себя спокойнее рядом с Чонхо. Последние лучи дневного света пробивались через зазоры между домами. Создавалось ощущение, что все видимое в мире было тенью правды, чье сияние проникало лишь через редкие щели мироздания. – Как можно пережить все происходящее без алкоголя и опиума? Сейчас многие расстаются с жизнью, – заметила она, подумав про себя, что смерти теперь стали столь же частыми, как обычная простуда. – Встает человек утром и вдруг решает повеситься сразу после завтрака.

Чонхо остановился и посмотрел на нее.

– Не надо так говорить, – сказал он несколько резковато. Она было почувствовала обиду, но он сразу добавил, продолжив путь: – Я много раз был на волосок от гибели. Знаешь, что происходит в таких случаях? Тело явственно ощущает приближение кончины. Иногда смерть наваливается, как тяжелое одеяло. Так бывает, когда ты голодаешь и у тебя практически не остается сил. Иногда она кажется огромным псом, прячущимся за углом и готовым наброситься на тебя… – Он зажмурился от последней вспышки солнца. – И каждый раз я понимал, что проще – и не столь мучительно – было бы отдаться смерти. Ведь нет ни одного человека на этом свете, кто бы желал мне долгой жизни… И знаешь, что происходит каждый раз в самый последний миг? – спросил он. Яшма лишь испуганно покачала головой. – Тебе выпадает очевидная возможность: сдаться смерти или отказать ей. И я каждый раз отвечал: «Нет». Почему – я и сам не знаю. Но чем больше у меня причин покончить с миром, тем меньше я хочу прощаться с ним, – подчеркнул он. – Даже когда кажется, что небо вот-вот рухнет на землю, даже когда ты понимаешь, что никто не будет скучать по тебе, жизнь все равно лучше смерти.

Теперь настал черед Яшмы остановиться и взглянуть на него:

– Прекрати говорить, что всем будет без разницы, если тебя не будет. Я не все.

– Ну если уж тебя заботит моя судьба, то это лучше, чем если бы весь мир переживал обо мне. Так я, может быть, вообще никогда не умру! – Он фыркнул, и она рассмеялась вслед за ним. Впервые за долгое время она ощущала себя легко.

– Чуть не забыла, – заметила Яшма, тыкая его меж ребер. – Чем это ты там занимался?

– Ты о чем? – Он пожал плечами. – Иногда и мне хочется выпить чашечку кофе.

– Даже не пытайся, Чонхо, – прыснула Яшма. – Мы знакомы не первый год! Ты меня вздумал надуть? – Она снова игриво ткнула его в бок, но сбавила шаг, заметив, как он переменился в лице. Чонхо осмотрелся по сторонам. Убедившись, что за ним нет слежки, он распахнул куртку на считаные миллиметры, показывая дуло револьвера. Яшма покраснела, вдруг поняв, что она все это время дотрагивалась до пистолета.

– Именно это он тебе передал под столом? – прошептала Яшма, когда они продолжили шаг. Он кивнул.

– Японский офицер как-то напился и забыл его в кафе. В Корею становится все сложнее поставлять огнестрельное оружие. Каждый револьвер на счету, – мягко проговорил Чонхо.

Яшма никогда не понимала, чем конкретно занимался по жизни Чонхо. Она только знала, что он трудился во имя их общей безопасности. Под вновь сгустившимися сумерками шедшего на закат солнца она явственно чувствовала, насколько остро ему нужно поделиться с ней собственными тайнами, пока еще не поздно.

– Репрессии все ужесточаются, и мы не знаем, как долго еще продержатся повстанцы. По крайней мере, на полуострове. Злоба охватывает. Мне хотелось бы быть чем-то большим, чем мальчишкой на побегушках… Но для великих дел надо выучиться писать и читать, да к тому же научиться хотя бы немного китайскому. Как бы я ни старался, наставник считает, что я еще не готов. – Он закусил губу с выражением горького разочарования на лице. Яшма не знала, чем она может его обнадежить, и просто погладила его по руке. Ее касание, как и всегда, принесло ему успокоение.

– А я-то думала, что владелец кафе – обыкновенный франт, – заметила она после долгой паузы. – Нежные руки, красивая шевелюра…

– Каждый из нас по-своему храбр, Яшма.

День выдался теплым и солнечным, поэтому даже с наступлением глубокой темноты в воздухе разливалось сладостное благоухание. По бульвару, на который они вышли, прогуливались многочисленные парочки. Магазины крутили пластинки на полную мощь, завлекая к себе прохожих. Через мирную тишь временами прорывались мягкие, мутноватые звуки надвигающейся ночи: смешок, щелчок заводимого двигателя машины, лай собаки. Приглушенный гомон, как в театре перед поднятием занавеса. Яшма вдыхала полной грудью пленительную смесь отзвуков и аромата сирени. Вокруг них, без их ведома, текла жизнь. Впрочем, и они проживали свой век в присутствии окружавшего их мира. Бытие бесчисленного множества вещей и существ соприкасалось невидимо и нежно, как потоки воздуха.

– Стемнело уже, ничего не видно, – тихо сказала она.

– Тебе пора домой. Но мы ее скоро отыщем, Яшма. Я бегаю по всему городу и знаю много народу. Я найду ее, не переживай.

Они завернули за угол и направились в сторону дома Яшмы. Неподалеку играл граммофон. Музыка становилась все громче по мере их продвижения вперед. У музыкального магазина собралась толпа из нескольких десятков человек, которая подпевала новейшему хиту. Мелодия обволакивала все вокруг столь же мягко, как веленевая бумага охватывает ладонь. Чистые ноты, наигрываемые контрабасом, напоминали трепещущие на поверхности водоема дождевые капли.

– «Маньчжурское танго», – пояснила Яшма. – Название, правда, цензоры не пропустили, так что теперь это «Заморское танго». Впрочем, всем прекрасно известно, что речь в песне о Маньчжурии и тоске по дому. Кажется, активисты на севере избрали эту песню своим гимном. – На припеве толпа пела «маньчжурское» вместо «заморское». Молодые парочки, взявшись за руки, слегка покачивались из стороны в сторону.

Чонхо повернулся к ней и протянул руку.

– Не хочешь потанцевать? – В его глазах промелькнул нервный огонек. Идеально накрахмаленные штаны, аккуратно зачесанные волосы – он изо всех сил старался показать, что все его стремления были ради нее одной. Как же ей хотелось, чтобы она к нему питала те же чувства.

– Нельзя, нас арестуют, – сказала она с извиняющейся улыбкой. Любые танцы на улице были под запретом. Всем было понятно, что распоряжения никак не останавливали людей, танцующих в кафе и тайных клубах, но о плясках на улице даже думать не стоило.

– Темно уже, никто нас не увидит, – проговорил Чонхо. Руку он так и не опустил. Он выглядел весьма решительно, но она понимала, что за напускной уверенностью стоял ужас опозориться. Даже черные краски ночи и неизменный загар не могли скрыть его пунцовые щеки. Она приняла руку, и, повернувшись лицом к граммофону, они начали медленно скользить из стороны в сторону.

Яшма прикрыла глаза. Рука Чонхо была горячей и потной. Яшма попыталась представить себе, что она танцует с Ханчхолем, но руки мужчин были совсем не похожи. Руки Ханчхоля были совершенны, с длинными, сильными пальцами. Ей даже нравились у него проступающие под кожей вены с зеленоватым отливом. Но различия между руками мужчин проявлялись не только внешне, но и в касаниях. Куртизанки постарше любили шутить, что, когда гаснет свеча, стирается всякая грань между мужчинами. В действительности, как только прекращаешь обращать внимание на выражение лица человека и вслушиваться в его слова и просто отдаешься близости с ним, сразу с еще большей очевидностью ощущаешь различия. Если любовь – самый насыщенный из всех возможных оттенков дружбы, настолько яркий, что он кажется отдельным цветом на палитре преданности, то она искренне любила Чонхо. Всем сердцем любила. Но если любовь все же нечто другое, отличное от дружбы, – тогда она не испытывала к нему тех же пламенных чувств.

Мягкую материю ночи прорезал звук, напоминавший вдруг подступившую грозу. Однако на темно-синем небе все так же блистала луна. Музыку заглушил рев двигателей. Песня стихла. Все наблюдали за колонной военных грузовиков, проносившихся мимо. На кузове каждого автомобиля реял флаг Японии. Машины были полны солдат. Вокруг них начали шептаться:

– Япония наступает на Пекин. Началось…

– Китай сдаст Маньчжурию, но основную территорию отстоит.

– Разбудили они спящего колосса.

– Ш-ш-ш, и у птиц, и у мышей есть уши. Не говори лишнего.

– И так все несладко… Война нас всех сведет в могилу.

– Что происходит? – спросила Яшма. Окружившие их звуки вырвали ее из мира грез. Чонхо пытался ей что-то сказать, но его слова тонули в визге сирен. Желтоватый свет фар грузовиков ударил в лицо, и она снова прикрыла глаза. Единственное, что она ощущала со всей определенностью в этот момент, – твердая хватка руки Чонхо, которая не отпускала ее.

Том III

1941–1948 годы

Глава 21

Пурпурные тени

1941 год

У задних ворот знакомого китайского ресторанчика Чонхо наткнулся на незнакомого охранника с выбритой головой.

– Пароль, – кинул вышибала, скрещивая руки поверх широкой груди.

Чонхо выдержал паузу. Ему никто не говорил, что у них новые правила прохода.

– Нам Чонхо, – ответил он наконец.

– Ой, оябун[52]!

Увалень – так его решил величать про себя Чонхо – сразу же вытянулся в струнку и отвесил ему глубокий поклон по пояс.

– Простите меня за невежество! – Парень открыл ворота так широко, как позволяли петли, и пропустил приземистого шефа.

Дворик изменился до неузнаваемости с детских лет. Каштан, располагавшийся когда-то в центре, срубили, а пес Ёнгу, который сидел на привязи под деревом, давно издох. В воздухе явно не хватало собачьего визга и воя. То же ощущение испытываешь, когда на стене, где ранее висела картина, осталась одна пустота.

Чонхо от этой мысли больно кольнуло в сердце, гораздо более ощутимо, чем от гибели великого множества людей, как тех, которые никак не были напрямую связаны с ним лично, так и тех, скорейшему истечению смертных дней которых он поспособствовал напрямую. Убивать для него ни за что и никогда не вошло бы в привычку. Однако он все же давно пришел к выводу, что за исключением весьма узкого круга лиц не существовало людей совершенно добронравных и благородных. Все люди врали, обманывали, предавали друзей, близких, родину. Все ради того, чтобы потом из раза в раз идти на попятную, чтобы сберечь собственные шкуры. Когда генерал-губернатор повелел всем корейцам сменить имена на японские, полстраны с готовностью выстроилось в очередь, чтобы предать забвению наследие, полученное от родителей и предков. Не было для них ничего святого, если уж так легко смогли отказаться от собственных имен, думал он. С течением времени его неприятие ко всему человечеству становилось все более обостренным. Он даже собственную жизнь стал ценить еще меньше. Чонхо глубоко вздохнул, чтобы отделаться от этих мыслей. В нем все еще оставалась малая частичка, которая не хотела расставаться с пока что не растраченным до последней капли простодушием.

Во дворе молчаливо толпились люди, ожидающие очереди на сдачу золота и драгоценностей. Очередь утыкалась в прилавок, за которым принимал человека за человеком Ёнгу, с двумя охранниками по бокам. Ресторану пришел конец с началом войны, и Ёнгу начал скупать в провинции всевозможные товары и продавать их в Сеуле по неприлично завышенным ценам. Армия вроде бы давно конфисковала все ценное, что было у людей, но каким-то образом в наполненных шелком одеялах и горшках под дощатым полом то и дело обнаруживались фамильные реликвии. Когда же и реликвий не оставалось, то доведенные до отчаяния люди приходили с купчими на землю или обещаниями уплатить непомерные проценты. Про проценты Чонхо догадался сам, без лишних разъяснений.

Положа руку на сердце, Ёнгу настойчиво уверял Чонхо, что все это он делал не ради денег. Этим в любом случае обязательно кто-нибудь занялся бы, и разве не лучше, чтобы это был такой человек, как он, – человек из народа? Как бы то ни было, теневой торговле он отдался со всей душой. Люди часто получают больше удовольствия и ощущают наибольшую жажду жизни как раз во время самых страшных бедствий, в безвременье на грани жизни и смерти. Наступление хаоса такие люди встречают с некоторой бессмысленной жизнерадостностью, которая отличает их от слабовольных интеллигентов, теряющих в этих случаях какое-либо желание продолжать жить. Были ли какие-то альтернативы этим двум настроениям? Если и да – Чонхо они были неизвестны. Он мог лишь констатировать, что Ёнгу сейчас выглядел гораздо счастливее, чем в ранние годы семейной жизни, когда дети были совсем маленькими, а ресторан процветал.

Заметив Чонхо, Ёнгу взмахом руки отослал подчиненных, поднялся и быстрым шагом направился к другу с распростертыми объятиями. С начала войны он несколько потерял в объеме талии, но оттого выглядел лишь моложе и здоровее. Облачен Ёнгу был в жилет из коричневого вельвета, чистую хлопковую рубашку и штаны. Ни дать ни взять состоятельный аптекарь, принимающий беспомощных пациентов.

– А к чему твой охранник на воротах назвал меня «оябуном»? – поинтересовался Чонхо, когда они покончили с приветствиями. – Мы же никакие не якудза. – Он нахмурился.

– Шеф, ты уж прости его, он совсем глупый, – бросил Ёнгу, ведя его к складскому помещению, где он припрятывал самые ценные вещи для друзей. – Зато мне есть чем тебя порадовать. По мешку ячменя и картошки, два кочана капусты и еще мешочек сушеных анчоусов. Все это в наши дни не купишь, даже если у тебя денег завались… Нет, даже не думай об этом, – сказал он, решительно качая головой и отталкивая руку Чонхо.

Чонхо снова нахмурился, правда, на этот раз уже не по причине раздражения.

– Мы давние друзья, но я же не могу просто так у тебя все это забрать. Две недели назад я зашел за рисом к Вьюну, и он в конечном счете принял у меня серебро.

На самом деле, когда Чонхо предложил лучшему другу немного серебра от Мёнбо, он был уверен, что тот откажется от оплаты. А Вьюн принял серебро, сделал себе пометку в книжице и потом безо всякого смущения продолжил говорить на какую-то отвлеченную тему. И Чонхо, и Ёнгу оба понимали, что положение Вьюна было ни в коей мере не бедственным: текущего потока ценностей и купчих ему бы хватило не на одну жизнь. Чонхо прикинулся, что ничего дурного не произошло, и расстался с Вьюном привычным дружеским рукопожатием, но про себя зарекся когда-нибудь еще встречаться с ним.

Ёнгу хмыкнул:

– Ну естественно, Вьюн у тебя его взял. Подонок! Одного себя только и любит! Но я-то помню, когда ты отдавал нам еду. А у нас же тогда за душой ничего и не было, кроме собственных бубенчиков… И помню, как часто ты отсыпал мне чуточку больше, чтобы мне было чем поделиться с моим псом. – Ёнгу продолжал улыбаться во все зубы, но глаза его заметно увлажнились. – Никогда этого не забуду.

Благородная щедрость друга обнадежила Чонхо. Он несколько раз крепко похлопал Ёнгу по спине.

– Да, очень благодарен тебе. И, конечно, я помню, я все помню, – проговорил он, сожалея по поводу недавних мыслей о бесполезности большинства людей. Не в натуре Чонхо было долго строить из себя бессердечного господина, даже в военное время.

– Шеф, давай провожу тебя, – сказал Ёнгу, когда они вышли в шумный дворик. – Уже припекает… А лето только началось… Что стряслось?

Чонхо застыл на месте. Прямо из гущи толпы его взгляд выхватил хорошо знакомое лицо, которое бы он желал не знать вовсе. В Ханчхоле, одетом в рубашку и штаны рядового фабричного служащего, и со слегка более плотной фигурой, чем прежде, не осталось ни следа напряженной энергии вчерашнего студента без гроша в кармане. Даже в разгар войны он сохранил здоровый облик парня на грани между юностью и зрелостью, между прошлыми свершениями и будущими устремлениями. Чонхо было известно, что пока всю страну кидало из стороны в сторону, как бумажный кораблик посреди бури, Ханчхоль открыл автомастерскую и умело расширял свой бизнес. И все же его успех был не столь уж значительным, чтобы он мог позволить себе не вымаливать еду у Ёнгу, заметил про себя не без чувства удовлетворения Чонхо. Он понял, что вот и настала минута мести, случайный момент возмездия, который бывает только один раз в жизни человека. Было около трех часов – переходное время между днем и ночью. Мертвые листья шуршали в песке, на котором прежде нежился в лучах солнца пес. Чонхо бессознательно отметил все эти детали, чтобы потом упиваться мигом радости от унижения кого-то, кто когда-то давно сильно унизил его самого. В ушах барабанила кровь. Ныла каждая вена в теле, от кончиков пальцев рук до кончиков пальцев ног. Это было одно из самых приятных ощущений, которые он когда-либо испытывал.

– Ты знаешь этого парня? – спросил Ёнгу.

– Долгая история. Он сущий… – Чонхо подыскал подходящее слово, – …трус. Да, именно трус, – сказал он, уверенный, что даже Мёнбо бы не мог обвинить его в несправедливой оценке.

– Я его прогоню прямо сейчас. Или забью до смерти. Выбор за тобой. – По мере того, как слова покидали уста Ёнгу, за ним как по команде выстроились пять-шесть подчиненных, уже потиравших костяшки рук и хрустевших шейными позвонками.

– Нет, я и сам с ним справлюсь, – проговорил Чонхо, направляясь со сжатыми кулаками к очереди. Толпа инстинктивно притихла и сконцентрировала внимание на паре мужчин. Оппонент не признал Чонхо. Ханчхоль с легким непониманием прищурил свои тупые зенки, которые почему-то так нравились женщинам.

– Господин Ким Ханчхоль? – поинтересовался Чонхо без поклона и протянутой руки. – Я Нам Чонхо. Меня вы, возможно, не знаете, но мы оба знакомы с Яшмой Ан.

От одного упоминания ее имени лицо Ханчхоля преобразилось, будто бы оно было противоядием, оборачивающим надменность в печаль.

– Я наслышан о вас. Яшма мне говорила, что вы один из ее хороших друзей, – сказал он, пряча глаза.

– В самом деле? – бросил Чонхо. Вопрос был адресован скорее ему самому. От мыслей о том, что они могли говорить о нем, он слегка смутился, но откинул от себя эти фантазии. – Она мне тоже рассказывала о вас, господин Ким Ханчхоль. Вы вот ей добрым другом не были.

Чонхо с удовольствием наблюдал за тем, как лицо врага бледнеет и утрачивает последние капли самолюбивой невозмутимости. Вот в чем была слабость этого человека: в желании всегда казаться правым. Ханчхоль относился к той категории людей, которые умели убеждать себя, будто они всегда делали все, что было в их силах. И Чонхо понимал, что скорбный взгляд был просто очередным приемом для защиты чувства собственного достоинства. Лучшей местью против Ханчхоля было бы растрясти его самомнение, а махания кулаками для того было недостаточно.

– Такие люди, как вы, недостойны дышать с ней одним воздухом. Даже не вздумайте когда-либо приближаться к ней. Вы меня поняли? – рявкнул Чонхо, делая еще шаг в направлении оппонента и едва удерживая себя от того, чтобы не сплюнуть на землю. Ханчхоль все это время не двигался ни на миллиметр, как ящер, который, ощутив перед собой хищника, предпочитает прикинуться мертвым, пока опасность не минует сама по себе. Парень больше не выглядел молодцом, только трусом, как и предполагал Чонхо. Если бы только Яшма его сейчас увидела!

– Ребята, принесите господину Ким Ханчхолю все, что ему требуется, – сказал он, разворачиваясь. Ёнгу немедленно отправил помощников собирать провизию. – Денег у него не берите.

Даже не удостаивая Ханчхоля еще одним взглядом, Чонхо ощущал, что для такого мужчины с высосанными из пальца претензиями на благородство принятие милостыни от человека, явственно презирающего его, было наивысшим унижением. Впрочем, прошлое стоило оставить позади, и в конечном счете именно Чонхо предстояло увидеться с ней этим вечером. Она нуждалась в нем. Радость отмщения была столь яркой, что ему показалось, будто бы он превратился в новую звезду, яростно засверкавшую в созвездии.

* * *

По дороге к Яшме Чонхо удалось обменять на золотистую дыню три картофелины, доставшиеся ему от Ёнгу. Не успел он постучаться несколько раз в ворота, как она открыла калитку. Яшма приняла у него тяжелый льняной мешок обеими руками, заглянула в него и ахнула.

– Ячмень, картошка, анчоусы… А это что? Душистая дыня! Это не мираж? Чонхо, что бы я делала без тебя? – пробормотала она, запуская его во двор.

– Обидно, что я ничего больше сделать для вас не могу. Как тетушка Дани? – поинтересовался он, снимая шляпу-федору.

– Все еще лежит с температурой. Я думаю, это все потрясение от последних налетов. Да и жара на улице не помогает. Эти месяцы она совсем ничего не ест и сильно исхудала. – Яшма покраснела. Она и сама усохла за это время. Под ее скулами появились тени, которых он раньше не подмечал.

– Стражи порядка все забрали? – Полиция наведывалась к людям не только за рисом и драгоценностями, но и кастрюлями, сковородками, утюгами, печками, кочергами и прочей утварью. Все металлическое без разбору шло на переплавку и производство артиллерийских снарядов, кораблей и самолетов.

– Почти что. Я выкопала ямку под вишней в саду и закопала там некоторые из самых дорогих украшений. Но чем могут помочь бриллиантовое колье или золотой гребень, когда везде торгуют рисом, перемешанным с песком, а кроме этого, и есть нечего?

– Яшма, даже не говори мне о том, что у тебя есть тайник! Будь осторожна в разговорах с соседями и друзьями. О тайнике должны знать только тетя Дани и ты, – пожурил ее Чонхо. Лицо Яшмы озарила теплая улыбка.

– Но, Чонхо, ты и есть часть моей семьи. Не один месяц приносишь нам хороший рис. Я тебе доверяю полностью. – Она снова улыбнулась, отчего у нее под глазами показались морщинки, которые выдавали ее возраст. Ей было уже 33 года. Прошло более 20 лет с момента, когда он впервые увидел ее. И ему казалось, что ее увядающая красота была ничуть не менее замечательной, чем в период наивысшего расцвета юности – в ее бытность куртизанкой. Даже тени на ее лице влекли его.

– Держитесь. Вечно так продолжаться не может. Япония сильно недооценила, насколько большой и мощной страной является Китай. После того, что случилось в Нанкине, от японцев отвернулся весь мир. Насилие, пожары, убийства беременных женщин… Все то, что они проделывали с нами, японцы обратили против китайцев. Корейская армия освобождения и китайские вооруженные силы уже присоединились к войскам, размещенным в Маньчжурии. Мой наставник уверен, что Япония не может выиграть эту войну, – добавил он. Яшма кивнула столь решительно, будто от ее согласия зависело, исполнится предсказание или нет.

– Кстати, я как раз по этому поводу к тебе зашел. – Он взял шляпу за поля и начал вертеть ей по кругу. В комнате повисла тяжелая пауза, как после четвертой порции выпивки. Секундная стрелка на часах отбивала каждый миг молчания. Каждый такт эхом отдавался у него в сердце.

– Меня собираются отправить на задание в Шанхай, – сказал он, будто бы проговаривая мысли вслух. Но изображать непринужденность оказалось сложно – гораздо труднее, чем он предполагал.

Среди бесчисленного множества навыков, которым он так и не выучился, покидать близких давалось ему особенно болезненно. Но он вознамерился оставаться верным себе. Сначала – действуй, а подумать всегда успеется. Чтобы придать себе немного храбрости, он поднял руку и несколько раз протер ею глаза.

– Меня не будет несколько месяцев, – продолжил он. Они оба явственно услышали то, что подразумевалось между строк: весьма вероятно, из этой поездки он бы уже не вернулся. Взаимопонимание накрыло их одновременно. Тиканье часов замедлилось, а потом и вовсе ушло в небытие. Чонхо ощутил даже некоторую степень удовлетворения по поводу взаимной печали, которая охватила их. Достойная награда за все годы ожидания. Было жарко и влажно. Смерть притаилась в темных углах комнаты пурпурными тенями, пытающимися скрыться от огненных лучей летнего солнца.

– Многие годы я ждал, пока наставник доверит мне такую миссию, – заявил он с легким подобием улыбки. – И вот момент настал, и мне как-то… печально.

– О, Чонхо, я так волнуюсь за тебя, – проговорила Яшма, деликатно смахивая слезы мизинцем. Она собиралась держаться храброй, а потому Чонхо изобразил, что и не обратил внимания на этот жест.

– Все эти годы ты мне был единственным другом. Луна – в Америке, Лилия – неизвестно где… Даже не знаю, что мне делать, когда тебя не будет. – Она вздохнула и вдруг устремилась на кухню, бросив ему только: – Останешься по крайней мере на ужин? Я сейчас что-нибудь приготовлю.

Чонхо остался сидеть в гостиной, пока Яшма варила ячмень, который он им принес. Дани все еще спала. Яшма оставила миску с кашей у ее кровати, а потом накрыла стол для Чонхо и себя. Солдаты забрали отполированные до блеска бронзовые пиалы, ложки и палочки Дани, поэтому Яшме пришлось обходиться деревяными приборами, которыми до начала войны пользовались разве что горничные. Наблюдая за тем, как она хлопочет, Чонхо представлял себе, будто бы они женаты и это лишь очередной повседневный прием пищи их общей жизни. Мечты были столь приятными, что он не удержался от того, чтобы поделиться ими.

– Яшма, ты прямо как женушка. Собираешь мужу ужин. – Как только он произнес эти слова, его охватил ужас, что сейчас он вызовет у нее отвращение. Но, как ни удивительно, она улыбнулась в ответ.

– Тяжела жизнь холостяка. Мужчина нуждается в женском участии. – Прищурив глаза, она подтолкнула миску с кимчхи из редиса поближе к нему. – Ешь.

Они жевали как можно медленнее, чтобы максимально продлить легкий ужин, и много говорили о войне и болезненном состоянии Дани.

– Один из моих товарищей – врач. Перед отъездом я зайду к нему в клинику и попрошу его навестить тетушку Дани, – сказал он, откладывая ложку.

– Я тебе всегда доставляю одни только хлопоты и постоянно прошу о помощи. – Яшма нахмурилась. – И ничем тебя не отблагодарила за все это время.

– В этом никогда не было необходимости, – сказал он со смущенной улыбкой. И это была правда. В какой-то неуловимый момент, с которого минуло уже много лет, Чонхо совсем отказался от надежд, что она когда-нибудь полюбит его так, как он любил ее. Это сознание пришло к нему совсем незаметно, что, впрочем, скорее всего было к лучшему. Он принимал все важные решения по жизни, основываясь на мечте, которая была уже давно погребена. Возвращаться назад было невозможно. Впрочем, стоило ли отвергать собственное прошлое? Внутри его таилась интуитивная мысль, что жизнь прочих людей в той или иной мере схожа с его собственной, и оттого он был готов примириться со своей участью. Но одной фразы из ее уст, неожиданной, как вьюга посреди лета, было достаточно, чтобы разнести обретенный покой вдребезги.

– Не хочешь ли остаться на ночь? – спросила она.

* * *

Она проснулась в его цепких объятиях. Даже в глубоком сне он не хотел отпускать ее. На его губах едва угадывалась улыбка.

Если бы это был Ханчхоль, то она бы погладила его по голове и поцеловала. С Чонхо же она чувствовала только сильное желание остаться наедине с собой. Она не жалела о том, что предложила ему провести с ней ночь. Это было только правильно – она дала ему то, что значило так много для него и что требовало от нее столь малых усилий. И все же она чувствовала себя столь некомфортно в его руках, что вопреки всем стараниям лежать неподвижно она не могла.

– Уже проснулась, – прошептал Чонхо, слегка приоткрыв глаза.

– Поспи еще. Пойду приготовлю завтрак. – Она попыталась встать, но он притянул ее к себе, обратно в постель.

– Я бы предпочел с тобой еще полежать. И поговорить.

Теперь, когда в комнате становилось все светлее, а она все еще лежала обнаженной рядом с ним, ей становилось совсем не по себе, но она осталась.

– Яшма, ты знаешь, какие я чувства к тебе питаю, – начал он. Из его глаз исчезли последние признаки сна. – Я любил тебя очень долго. Дольше, чем сам себя помню. Больше, чем ты можешь себе представить. Помнишь тот день, когда ты, вся расфуфыренная, участвовала в шествии? Это был первый раз, когда я тебя увидел. И хотя я был совсем мальцом, я почувствовал, что вся моя жизнь перевернулась.

Яшма помнила шествие, но она, конечно, совсем не могла припомнить лицо Чонхо в толпе многих сотен, если не тысяч людей.

– После того как Дани сказала мне держаться подальше от тебя, и мы потеряли друг друга, я продолжал искать тебя в любом месте, где я оказывался. В тот день, когда вы с Лилией ходили в кино, мои глаза отыскали тебя в толпе, будто бы солнце высветило в море людей тебя одну. – По лицу Чонхо пробежали блики воображаемого света из их давнего прошлого.

– Как странно! В Сеуле же яблоку негде упасть.

– Да, знаю… – Чонхо улыбнулся. – Я просто увидел самую красивую девушку и в следующий миг понял, что она осталась точно такой же, как и прежде. – Он нежно погладил ее по щеке. Яшма постаралась получить от этого касания хоть какое-то удовольствие. – Знаешь, мой любимый цвет – лазурный, – проговорил он. Взгляд его принял блуждающий вид, будто он пытался воспроизвести в памяти давно утраченное воспоминание. – Мне с детства нравилось смотреть на небо. Вещи голубых оттенков всегда привлекали мое внимание, будь то галстук или платье. Так вот, я всегда замечаю тебя и люблю тебя, потому что ты лазурь моей жизни. – Он поглядел на нее смущенно, словно, поделившись этой мыслью, он обрел облегчение и некоторую уверенность в себе.

Яшма была тронута, но одновременно обеспокоена не заслуживающим упоминания фактом: он не был для нее лазурью. Лазурью для нее был только один мужчина, который ее больше не любил и не желал иметь с ней ничего общего. Она всей душой желала, чтобы Чонхо остановился.

– Все, что я делал в моей жизни, только ради тебя, – сказал он, поворачиваясь на правый бок, чтобы видеть ее. – Яшма, послушай меня внимательно. Я скажу наставнику, что я никуда не поеду. Прежде у меня не было причины не ехать… Теперь же мне хочется остаться и быть вместе с тобой. – Он крепко сжал ее ладонь. Сердце Яшмы начало бешено колотиться. Щеки покалывало от переполняющих ее эмоций.

– Но ты же дал обещание. Как ты можешь просто забрать свое слово обратно? – спросила она, совсем незаметно отодвигаясь от него.

Глаза Чонхо широко раскрылись. Он добавил с рвением, которое должно было обнадежить ее:

– Товарищ Ли – самый понимающий и добрый человек, которого я знаю. Он никогда никого не удерживал. Он никогда не вел себя так, будто бы я у него в собственности.

Она медленно дышала, пытаясь сдержать жестокость приходивших на ум слов. Однако стоило ей ослабить хватку, как речь понеслась из ее рта сворой яростных псов.

– Но твоя миссия важнее всех нас.

У нее не было времени осмыслить собственные слова. Сначала, когда они вырвались из нее, фраза казалась сочетанием бессмысленных звуков. Весь ужас сказанного ей открылся, когда любящее лицо Чонхо обратилось в камень. И дело было не в том, что он вдруг стал неподвижным и холодным. Одной фразой она затушила сразу все то замечательное и неповторимое, что она видела в Чонхо с их детских лет.

– После всего, что я сделал для тебя… – с трудом проговорил он.

У Яшмы перед глазами пронеслась вся их жизнь: Чонхо кричит ей прыгать с дерева, обещая поймать ее; Чонхо бежит от их дома на поиски повивальной бабки для Луны; Чонхо держит ее руку в ночь, когда разразилась война; Чонхо стоит у ворот с полными еды мешками, когда она оставила все надежды… Он так часто приходил к ней на помощь, что, казалось, достаточно было посмотреть на дверь, чтобы он предстал перед ней. И она поняла, что у него в сознании проносились те же воспоминания. И чем больше он вспоминал, тем острее ощущал безысходность.

– И всего, что бы я еще сделал… Я бы от всего отказался, чтобы ты была в безопасности. – Она едва не вздрогнула от тлеющего пламени в его глазах.

– Я не это хотела сказать. Я, конечно, хочу, чтобы ты остался, – проговорила она. Но слова прозвучали столь неубедительно, что она сама себе не поверила.

Он не проронил ни слова. Ему, кажется, наконец-то открылось, что он растратил жизнь на любовь к человеку, не заслуживающему его внимания. Он поднялся и молча оделся. Его лицо исказила ненависть. Подойдя к двери, он вдруг повернулся.

То, что последовало дальше, впервые открыло ей, что он за человек. Прежде она могла лишь догадываться о его таинственных занятиях. Чонхо кинулся в ее сторону. Она была слишком напугана, чтобы кричать, и вместо этого укрыла голову руками и вся съежилась. Но его тело пронеслось мимо нее. Он налетел на постель и начал безумно и бездумно крушить ее. Когда постель уже более не напоминала ложе, он ухватился за ближайший предмет под рукой – зеркальце – и швырнул его в стену. Зеркало разлетелось на множество осколков. Не обращая ни малейшего внимания на дождь блестящего стекла, который их накрыл, он спрятал голову в одеяло и заорал. Резкий, нечленораздельный, нечеловеческий вой. Обессиленный, он какое-то время просто лежал распростертый, тяжело дыша. Его спина то вздымалась, то оседала.

Яшма почувствовала слезы на лице. Она плакала оттого, что его тело было одновременно таким знакомым и чуждым ей в этот момент. Казалось, нечто невидимое, что связывало их друг с другом с детства, надорвалось, и ей уже не было дано достучаться до него, даже когда он был лишь на расстоянии вытянутой руки от нее. Ей так хотелось успокоить его, дать ему понять, как много он значил для нее. Но прежде чем она успела что-то сказать, он встал на колени и, не поднимая голову, глубоко вздохнул. В нем не оставалось ни толики бешеного гнева, о котором напоминали только осколки стекла, застрявшие в одежде и волосах. Еще несколько минут они были не в силах говорить. Когда он наконец поднял голову, она увидела, что выражение его лица сменилось на хладнокровную решимость. Только глаза его странно блестели и мерцали, как тающий снег.

Он поднялся и надел шляпу, будто бы покидал похороны дальнего родственника. В мрачном, сухом жесте ощущалась некая нота окончательности.

– Как-то я сказал тебе, что никто бы не опечалился, если бы меня не стало. Помнишь, ты ответила, что ты бы плакала по мне? – Не дожидаясь ее отклика, он, на прощание приподняв шляпу, покинул двери ее дома в последний раз.

* * *

В июле генерал-майор Ямада прибыл домой в краткий отпуск, чтобы передохнуть от кампании, развернувшейся в Китае. Его жена Минэко холодно приветствовала его возвращение. В брак с ним она вступила простодушной и благоверной, но с течением времени пережила разочарование, потом – усталость, наконец – раздражение по поводу вечного отсутствия мужа. Ее сердце почти не тронул его заметно постаревший вид. На прежде изящном лбу пролегли глубокие борозды. Ямада потерял два пальца на правой руке, с которой он теперь не снимал перчатку даже в самые знойные дни. Возможно, Минэко ощутила бы сострадание к незнакомцу, пострадавшему в случайной битве. Однако к мужу, который посвятил всю свою жизнь полю брани и завоеваниям, сочувствия в ней не осталось.

На следующее утро после его возвращения Минэко встретилась с супругом за чаем и попросила его дать ей развод. Она была на третьем месяце беременности, и если в нем оставалось хоть немного порядочности, то он вернет ей свободу, отметила она. Она собиралась выйти замуж за своего любовника и уехать обратно в Японию.

Ямада ничего не сказал. Он не испытывал ни ярости, ни возмущения, поскольку утратил всякое желание говорить. Он поглядел на Минэко. Та была в розовом платье, напоминавшем наряд, в котором она была во время их первой встречи. Ямаду осенила мысль, что после 16 лет в браке они так и остались, в сущности, чужими людьми. Вплоть до этого момента им нечего было сказать друг другу.

– Мне нужно будет переговорить с твоим братом на эту тему, – ответил Ямада, подведя черту под беседой.

Часом позже он уже сидел в гостиной Ито Ацуо. Это был не тот зал, в котором его вынуждали много лет назад созерцать фарфор и тигриную шкуру. Ито успел отстроить себе превосходный особняк в стиле бозар у подножия Южной горы. Поговаривали, что это был один из самых красивых домов во всей Корее. Новая гостиная была обустроена на французский манер с креслами в стиле Людовика XVI и позолоченными портьерами. На каминной полке все еще стояло несколько селадонов. А вот тигриной шкуры нигде не было видно.

– Гэндзо, сколько лет, сколько зим? Когда приехал? Сколько у нас пробудешь? – провозгласил Ито, заходя в комнату. Он почти что не изменился со времени их последней посиделки.

– Восемь лет. Ты все такой же, – отметил Ямада, пожимая руку Ито.

– Правда? Впрочем, и мне пришлось несладко. Располагайся, присаживайся… Рассказывай сначала о себе. Ты же у нас герой войны! Слышал о твоей руке!

Ямада провалился в глубокое кресло и со смущенной улыбкой поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее.

– Да какой там герой. Многие люди жизни лишились на поле боя. Крестьянские мальчишки, сыновья мясников, наследники древних и уважаемых родов… Кто-то на самом деле не знал страха, некоторые просто хотели выжить. И в конечном счете все они гибли, пронзительно крича. Все мы равны перед лицом смерти.

– Но ты же наверняка был в самой гуще событий, а не в карты играл или беспробудно пил в штабе!

– Пальцы я потерял не от храбрости… Это стечение обстоятельств.

– Наверное, ты прав. И все же ты пожертвовал собой. Это поистине мужественный поступок. Даже мне пришлось в последние полгода отдавать все добытое железо и золото из моих приисков. Для меня это колоссальные убытки. Но я покорный подданный Его Императорского Величества, а потому рад был помочь общему делу. Ну, и конечно, я получу достойную награду за мою преданность, когда война закончится. Индокитай гораздо богаче природными ископаемыми, чем Корея, а Бирма – прямо кладезь рубинов! Через год мы отнимем у Великобритании Индию. И тогда я стану богаче любого раджи!

Ито торжествующе улыбнулся, но зять хранил молчание. Находчивый слуга, воспользовавшись паузой, выставил на столик между ними поднос с кофе и печеньем.

– Кофе сейчас ценится даже больше, чем золото. Угощайся, друг, – проговорил Ито.

– Ничего не получится, – пробурчал Ямада, не обращая внимания на дымящуюся чашку. – С этой войной. Нам ее не выиграть.

– Ты о чем? Ты же прямиком из Китая. Этого огромного зверя мы уже повалили. Прогнивший беззубый дракон наш. У Франции мы забрали Индокитай, и…

– Все, что ты говоришь, – то немногое, что дают печатать газетам. Ты не был на фронте. Нам не хватит нефти, железа, резины и продовольствия для продолжения войны. Мы уже боремся одновременно с Великобританией и Францией, а если в дело вступят еще США… На каждый наш самолет и на каждый наш корабль у них многие сотни самолетов и кораблей, а на каждого нашего солдата у них по целому полку. Понимаешь, к чему я клоню?

– Если в войну вступят США, то на нашей стороне выступят Германия и Италия.

– Германия занята Россией, а Италия – ничто без Германии… Можешь не верить – мне все равно.

– Если бы ты не был мне зятем, то я бы подумал, что в твою голову закрались кощунственные мысли, Гэндзо. Такие слова недостойны военачальника армии Его Величества, – предостерег Ито.

– Отлично! Я тебе уже все равно не зять, так что можешь меня сдавать под арест. – Неясно, к чему Ямада покачал головой. Скорее от презрения, чем меланхолии. – Минэко попросила меня дать ей развод. Она беременна, хочет выйти замуж за отца ребенка и уехать в Японию.

Настал черед Ито помотать головой. Он отложил чашку и откинулся в кресле, словно врач, готовящийся сообщить больному печальный, но неизбежный факт.

– Ты не можешь дать ей развод. Прости, понимаю, что ситуация неидеальная. Но тебе придется подумать о наших семьях. Если хочешь, можем устроить так, чтобы какой-нибудь дальний родственник забрал ребенка.

– Боюсь, не тебе это решать, Ацуо. Я сам хочу развестись с ней. Пускай это будет последнее дело, которое я сделаю перед возвращением на фронт, – бросил Ямада. Он ощутил неожиданный духовный подъем оттого, что наконец-то озвучил эту мысль. Настолько сильный подъем, что хотелось снова прокричать эти слова. – А знаешь, Ацуо, я никогда не чувствовал себя свободным. В юности я думал, что самоограничение идет на благо человеку. Полагал, что мир действует по порядку, установленному важными и умными людьми. Хотел стать одним из них. А теперь понимаю, каким дурнем я был. Нет никакого порядка, только хаос, который оборачивается разрухой.

Ито никогда прежде не слышал от Ямады такие речи и даже начал беспокоиться, что тот начнет вот-вот крушить все вокруг себя. Однако Ямада в следующий миг спокойно поднялся, поправил края форменной куртки и протянул ему руку.

– Наверное, мы больше никогда не увидимся, поэтому считай, что прощаемся.

– Гэндзо, мы, конечно же, еще увидимся. Минэко-то здесь ни при чем… – Ито поневоле ощутил досаду. – Я бы не переживал, если бы расставался с кем-то другим. Но я не хочу, чтобы мы так с тобой прощались.

Ямада улыбнулся. Непринужденная, искренняя улыбка, которую Ито никогда не видел на лице друга.

– Хорошо, Ацуо. Меня снова направляют в Китай. Не представляю, когда вернусь… Но береги себя до нашей следующей встречи.

Глава 22

Зверинец

1941 год

Яшма делала все в ее силах, чтобы поправить здоровье Дани. Однако состояние тетушки становилось все хуже по мере того, как уходило лето. Без ведома пожилой дамы Яшма уже откопала и продала большую часть закопанных под вишней драгоценностей, чтобы было на что покупать лекарства и еду. Несколько врачей наведались к Дани и ушли, не в силах ни сбить жар, ни помочь с чахоткой. Из того небольшого числа дорогих безделушек, которые у них еще оставались, Яшма решила приберечь бриллиантовое колье напоследок. Ее собственного золотого гребня хватило, чтобы уговорить получившего образование на Западе врачевателя прийти к ним на дом.

– У нее на спине язвы, – шепнула Яшма, помогая ему перевернуть Дани на бок.

– Да. Явный признак поздней стадии сифилиса, – признал врач, поправляя очки. – По всей видимости, болезнь долгое время протекала скрыто. Весьма вероятно, что она ее подхватила, когда работала куртизанкой… Сифилис также приводит к бесплодию. У нее же не было ни одной беременности?

Яшма с ужасом посмотрела на потное лицо Дани. Глаза тетушки были прикрыты. Ее мысли унеслись в царство лихорадочных снов.

– Остальные доктора даже не упоминали сифилис, – тихо возразила Яшма.

– Болезнь может напоминать многие хвори, пока на последней стадии заболевания не появляются язвы. Будьте осторожны. До них нельзя дотрагиваться, они очень заразны. Что касается того, как долго ей осталось, здесь сложно сказать что-то определенное. Завтра я пришлю к вам слугу с мышьяком. Это облегчит симптомы.

Когда врач их покинул, Яшма отправилась на кухню, чтобы приготовить ужин из их скудных запасов. В кладовой обнаружились лишь стакан ячменя да немного сушеных водорослей, которые она могла бы залить остатками масла и уксуса – по половинке наперстка. Яшма бездумно взялась за нож и разделочную доску, но сообразила, что ей нечего нарезать. Она покрепче вцепилась в рукоятку ножа костлявой рукой, из последних сил борясь со слезами, от которых помутилось в глазах. Она до сих пор помнила, как порезала руку той знойной летней ночью много лет назад. Одно движение ножа чуть выше следа шрама – и всем ее печалям настал бы конец.

Она отложила нож и приготовила жидкую ячменную похлебку.

Когда она вернулась, Дани была уже в ясном и спокойном состоянии, которое у нее теперь можно было наблюдать все реже.

– Как ты умудрилась вновь приготовить ужин? – поинтересовалась Дани, когда Яшма поставила рядом с ней поднос.

– У нас еще осталось немного ячменя от Чонхо, – солгала Яшма. Те запасы они съели уже давно. Этот ячмень она приобрела на черном рынке. – Да и не беспокойся о том, откуда у нас еда. Главное – выздоравливай.

– Я для тебя стала тяжким бременем, – заметила Дани. Она силилась глотать кашу, которую подносила ложку за ложкой к ее рту Яшма, и старалась есть аккуратно. Но, несмотря на напряжение мышц лица, стоившее ей неимоверных усилий, одна блестящая капля все-таки сорвалась с уголка рта. – Эх, вот я и превратилась в выжившую из ума старуху, – отметила Дани, улыбаясь, превозмогая боль.

– Ты никогда не будешь ни старой, ни выжившей из ума, – сказала Яшма. – Ты всегда останешься красавицей. Нам всем, даже Луне, далеко до тебя.

– Ты слишком добра. Нет, не просто добра… – Дани заморгала, и слезинка покинула ее все еще красивые глаза. – Помнишь? Когда сестрица Серебро еще в Пхеньяне попросила взять тебя к себе, я сначала отказалась. Утверждала, что ты девочка совсем бесхарактерная, слишком скучная и неприглядная. А она все твердила, что ты очень хорошая. Она была права. А я ошибалась.

– Я была готова делать все, что бы ни предложила Лилия. Это она была всегда жизнерадостной девочкой. А я была робкой, – ответила Яшма.

– И все же ты оказалась самой сильной из всех нас… Даже когда меня не станет и когда война подойдет к концу, ты продолжишь жить… И, надеюсь, найдешь себе достойного мужчину, с которым проведешь остаток дней.

– Ты не умрешь! Что ты такое говоришь, – возмутилась Яшма. Но и ей не было дано сдержать поток слез.

– Я слышала, что сказал врач… Я не спала, – затухающим голосом прошептала Дани, пытаясь отвернуться от нее. Яшма поспешила помочь тете опустить голову на подушку.

– Ш-ш-ш, теперь отдыхай. Не утомляй себя пустыми разговорами.

– Не пытайся скрыть правду. У меня не так много времени осталось. Яшма, послушай меня. У меня к тебе две просьбы… – Она закрыла глаза. – Во-первых, сохрани бриллиантовое колье. Что бы ни случилось, не расставайся с ним. Не надо его сейчас продавать. Пусть оно останется на самый крайний случай. И, естественно, когда я покину этот свет, и дом, и все в нем останется тебе. Но колье гораздо более ценное, чем все остальное, вместе взятое. Помни об этом. Во-вторых, я хотела бы перед смертью повидать двух людей. Единственных двух мужчин, которые были мне небезразличны. Поможешь мне пригласить их сюда? Кажется, я уже не в силах даже письмо написать.

На следующий день Яшма отправила два письма: одно – в дом Ли Мёнбо, другое – в издательство Ким Сонсу.

* * *

Мёнбо вернулся домой ближе к концу недели, после заседаний с товарищами по коалиции, в которую, в едином порыве борьбы за независимость, вошли представители политических движений всех направлений: анархисты, коммунисты, националисты, христиане, буддисты и чхондоисты. Мёнбо был одним из руководителей коммунистов, но в их рядах были те, кто считал, что основная борьба должна разворачиваться преимущественно по линии противостояния буржуазии и пролетариата, богатых и бедных, а не в ходе сопротивления корейцев японцам, как всегда полагал сам Мёнбо. Анархисты верили, что любой общественный порядок несет в себе разрушение и угнетение. Националисты были консерваторами, многие из которых видели больше перспектив в развитии США, а не Кореи. К тому же националисты были столь же непримиримыми с коммунистами, как и с японцами. Христиане были по большей части пацифистами, хотя и среди них были те, кто с радостью совершал покушения на японских генералов и губернаторов, прежде чем приставить дуло пистолета к собственной голове. Все группы были уверены в том, что Япония была готова сдать каждого корейца на работу в шахты, а каждую кореянку – на службу в бордель для нужд военных, прежде чем признать поражение. Разногласия возникали из-за того, как именно стоило подорвать Японию изнутри до наступления этой страшной перспективы.

По возвращении домой Мёнбо обнаружил письмо от Дани. Его жена лично приняла послание от почтальона. Письмо лежало нераспечатанным на его письменном столе, но Мёнбо все равно покраснел до ушей при мысли, что его супруга – особа исключительно рассудительная – скорее всего отметила аккуратный женский почерк на конверте. Жена Мёнбо была старомодной аристократкой, которую приучили считать, что ревность для женщины – прегрешение хуже, чем походы на сторону для мужчины. Если бы он вдруг привел к ним в дом вторую жену, как это делали многие господа в его положении, она бы приняла ее безо всяких возражений. И все же Мёнбо ни разу не обманул ее, даже тайно. Он ощутил досаду оттого, что после стольких лет верности на него теперь легло клеймо подозрения за участие в чем-то неблаговидном и недостойном его как человека. Однако отрицать, что он в какой-то миг ощутил истинную страсть к Дани, было невозможно. Мёнбо открыл и быстро прочитал письмо, которое Яшма записала под диктовку Дани и которое не содержало ни намека на тяжелую болезнь. Он быстро принял решение оставить послание без внимания.

В отличие от Мёнбо, Сонсу прочитал письмо Дани с некоторым подобием теплых чувств. Сонсу все еще изредка вспоминал себя в юности и впадал в грезы об утраченной невинности, несмотря на плотный слой глянца, которым покрыла его жизнь. Последняя не столько даже ожесточила его внешне, сколько укрыла его внутренний мир блестящей беспористой пленкой. При виде письма от Дани его сознание переполнили приятные воспоминания, в которых царили ароматы весны. Он не мог отрицать, что некоторые из наиболее существенных моментов его жизни произошли при ее непосредственном участии. Более того, в любом рассказе или романе, выходившем из-под его пера, можно было обнаружить едва уловимые напоминания о Дани. Она была чернилами, которые фиксировали все его мысли. Она была выдающейся женщиной во всех отношениях.

Но идея повидаться вновь с Дани не особенно вдохновила Сонсу. Дани было уже 56 лет. Он же теперь искал встреч с куртизанками младше собственной дочери. Встреча с Дани никак бы не стимулировала его на возобновление их отношений. Отказ ей оскорбил бы не только ее чувства, но и его собственные. К тому же лицезреть то, как поблекла ее красота и насколько она растеряла очарование, ему не хотелось. А потому он написал в ответе, что она подарила ему самые нежные воспоминания и он желает ей наилучшего, но их жизни давно разошлись в две разные стороны. Естественно, если она нуждалась в деньгах, то он был готов помочь ей в меру своих возможностей. Все эти мысли были выражены в исключительно изящной и уважительной манере. Он перечитал письмо с удовлетворением писателя, который горд за результат своих трудов, даже если это просто обычное письмо.

* * *

– Подождите, пожалуйста, здесь, – сказал молодой секретарь Яшме, указывая на кресло с жесткой спинкой у входа в кабинет. Огромный гараж был заставлен машинами, военными грузовиками, грудами шин и автозапчастей. Механики ритмично передвигались среди нагромождения вещей. Пара японских офицеров, приехавшая на бронированном грузовике, что-то втолковывала специалисту. В уголке было организовано небольшое огороженное пространство, использовавшееся как офис. У двери выстроился ряд стульев, который служил своеобразной комнатой ожидания. Яшма тихонечко сидела и завороженно смотрела на то, с какой скоростью работали сотрудники Ханчхоля. В гараже трудилось по меньшей мере 30 человек – по большей части молодежь, но были и люди с волосами, в которых уже поблескивала седина.

Прошло минут десять, прежде чем открылась дверь. Яшма сразу же вскочила на ноги. Из кабинета появилась женщина, а за ней – и сам Ханчхоль. Яшма удержалась от того, чтобы не позвать его по имени, но так и осталась стоять на месте, вдруг сильно пожелав испариться в воздухе. Но лицо Ханчхоля неожиданно озарила радость узнавания.

– Яшма! – проговорил он приглушенно. Сопровождавшая его женщина с любопытством оглядела посетительницу.

– Как твои дела? – спросила Яшма. Девушка кашлянула.

– Госпожа Яшма, это госпожа Сохи – дочь господина Сонсу. Сохи, Яшма – моя давняя подруга.

Девушка была чуть ниже ростом, чем Яшма, но имела грациозное телосложение. Бордовая юбка прикрывала стройные ножки, тонкие, как стебельки. Нос у Сохи был несовершенный, но широко расставленные большие глаза создавали впечатление свежей красоты.

– Я вас будто бы откуда-то знаю… – заметила Сохи. – А, вы же играли в «Удачном дне»! Я его еще в школе ходила смотреть!

Яшма слегка склонилась в знак благодарности. Она не играла в фильмах с 1936 года, но многие люди все еще помнили ее кинокартины. В 40-е снимали одни лишь агитационные фильмы. Воспоминания о днях, проведенных на съемочной площадке и в кафе, так поблекли, что она задавалась вопросом, не привиделись ли они ей в сновидениях.

– Рада познакомиться с вами, – сказала Яшма. Сохи засмеялась.

– А ваш голос не такой, каким я себе его представляла. Я видела вас только в немых фильмах… Так откуда вы знаете друг друга?

– Когда я учился, мне приходилось подрабатывать рикшей. Госпожа Яшма была одной из моих самых лояльных клиенток, – вмешался в разговор Ханчхоль. – Столько воды утекло с нашей последней встречи, нам есть что обсудить.

– Конечно, конечно. Я тогда пойду. Рада была встрече с вами, госпожа Яшма, – отметила Сохи, наградив гостью уверенным взглядом бездонных черных глаз, прежде чем покинуть их.

Глубоко вздохнув, Ханчхоль открыл дверь в кабинет, и они вместе прошли внутрь. Под потолком висела одинокая голая лампочка, оранжевое сияние которой подсвечивало большой деревянный письменный стол, заваленный книгами и толстыми папками. Ханчхоль сел за стол, уложив руки тыльной стороной вниз на бумаги.

– Ты как? – спросил он наконец. – Много времени прошло…

– Семь лет, – ответила Яшма. Где-то в глубине ее сознания она вела точный подсчет времени, которое прошло с момента их последней встречи. – Я наслышана о твоих компаниях. Весь город судачит о тебе. Мне всегда радостно слышать, что ты так преуспел. Я же тебе еще тогда говорила, что у тебя все сложится замечательно.

– Да ничего особого-то и нет. Это только начало, – сказал с улыбкой Ханчхоль.

– Да ты же даже не знал, как работают машины. А теперь у тебя своя мастерская и так много сотрудников. Я бы не разобралась в чем-то настолько сложном.

– Машины не столь уж сложны, если ты уделяешь должное внимание каждой их части. Мне как раз своей простотой нравятся автомобили. Машины, арифметика, бухгалтерское дело – это все просто. Сложно становится, когда приходится общаться с людьми. – Утомленная улыбка выдавала, что в юности у него за душой не было ничего.

– Ты совсем не изменился. Все такой же, как прежде, – заметила Яшма.

В действительности же Ханчхоль заметно повзрослел. На лбу у него показались пока что едва различимые линии. Возвышенности и провалы рельефа лица стали более явными, что, впрочем, лишь подчеркивало его привлекательные черты. С годами в его внешности возникла утонченность, которая свойственна мужчинам между пиком молодости и полноценным средним возрастом. На нем не было галстука, а из-под расстегнутого воротника выглядывал верх сильной груди.

– Ты тоже, – в свою очередь отметил Ханчхоль. – Но что тебя привело сюда? Тебе нужны еда или деньги? Если да – я сделаю все, что могу…

– Нет, я здесь не для этого, – отрезала Яшма. Она бы предпочла издохнуть от голода, нежели попрошайничать еду у Ханчхоля. Ее глубоко огорчило, что он спросил ее об этом. – Я здесь по поводу тетушки Дани. Она очень больна. Умирает.

– Какая жалость. – Ханчхоль снова вздохнул, покачивая головой. – Ведь она тебя воспитала.

– Пока еще не слишком поздно, она хотела бы повидать человека, который много в прошлом для нее значил. Твоего наставника, господина Ким Сонсу…

Когда Яшме стало известно о том, что у Ханчхоля дела пошли в гору, одновременно с этим известием она узнала, что его первым начальником и благотворителем стал Ким Сонсу. Умудрившись в качестве управляющего спасти издательство от краха, Ханчхоль заручился финансовой поддержкой Сонсу и открыл свой гараж. Только когда Дани рассказала ей о Сонсу, Яшме наконец-то стало понятно, что наставник Ханчхоля был одним из двух любимых мужчин тетушки.

– Я ранее направляла письмо, надиктованное тетушкой Дани. Он ответил, что может помочь деньгами, но не готов к личной встрече.

– Обидно. Он совсем недурной человек на самом…

– Понимаю. Но я не думаю, что он понимает, какое умиротворение он может принести ей и как много будет значить встреча с ним для женщины на грани смерти. Именно по этому поводу я пришла к тебе. Ты так близок с ним. Мог бы ты с ним переговорить об этом?

Первым позывом Ханчхоля было отказать ей, но его остановило выражение неприкрытой печали, охватившее Яшму. Ее лицо исхудало. Кожа цвета топленого молока, блестящая от пота, плотнее облепила кости. В ее облике проявилась прежде невиданная изможденность. Когда она гордо задирала подбородок, он ясно видел тонкие горизонтальные линии, рассекавшие ее нежное горло. Если бы его попросили описать, как она выглядела тогда, то он бы сказал: как песня, которую вам когда-то пела матушка. Или как нераспечатанное письмо от бывшей возлюбленной, обнаруженное случайно в ящике. Или как старое дерево, черные ветви которого с наступлением весны вдруг оживают пламенем цветов, и каждый из цветков всем своим видом будто бы кричит вам: «Я здесь, я здесь, я здесь». Но его тронули не только следы прошлого. Что он увидел в ней сейчас такого, чего прежде не было? Это было что-то таинственное, более близкое к ее истинной природе. Было невозможно отрицать, что он все еще находил ее очаровательной, даже упоительно вдохновляющей. Ее чистые губы были того же цвета, который приобретают ноготки юной девушки, окрасившей их в цвет лепестков бальзамина.

– Ничего не обещаю. У него во всем есть свой заведенный порядок, и я не в том положении, чтобы указывать ему, что делать, – ответил он. – Но я сделаю все, что в моих силах.

– Спасибо! Как же я благодарна тебе! – Она выдохнула с облегчением. – Тогда я не хочу тебя больше утруждать.

– Давай я тебя провожу.

Они молча прошли через гараж к выходу. Ханчхоль намеревался проводить ее совсем недалеко, но роскошный закат вынудил его не торопиться назад к работе. Небо алое, как кровь, и длинные багряные тени, расстилавшиеся по земле, лишали его возможности распрощаться с ней.

– Как ты доберешься до дома? Путь неблизкий.

– Все в порядке… К тому же отличная погода. Уже не так жарко и влажно.

– Я должен быть уверен, что ты будешь в безопасности, – сказал он. Его рука заботливо скользнула по ее спине. Яшма с удовлетворением отметила, что в тусклом воздухе между ними возникло знакомое чувство. Любил ли он ее? Она не осмеливалась отвечать на этот вопрос. Любила ли она его? Ответ: всегда. Она ни на секунду не прекращала любить его.

Они отправились на юг, вдоль стен зоопарка «Чхангёнвон», на которые опирались зеленовато-черные ветви вязов.

– Помню детские годы. Мой друг Чонхо повел меня посмотреть на слона по кличке Гигант. Мы забрались на дерево, чтобы бесплатно поглазеть на него. А потом нас прогнал охранник. – Яшма улыбнулась. – Ты бывал в зверинце?

Ханчхоль не побывал там ни разу.

– Там много всяких животных. Львы. Гиппопотамша с малышом… У них свой отдельный бассейн! А еще верблюды, зебры и, конечно, слоны. Есть и наши корейские звери. Белогрудые медведи и тигры.

– Я видел всех этих зверей разве что на фотографиях. В том числе корейских животных. В природе медведей и тигров, наверное, уже и не осталось.

– Да. Я слышала, что с началом войны зверей в зоопарке нечем кормить. Бедняжки… Они же не знают, что происходит вокруг. Ждут по своим загонам, думают, что, может быть, кто-то к ним придет на помощь, – сказала она, поворачиваясь лицом к нему. – Почему им никто не помогает?

– Кто-нибудь да поможет, Яшма. Те же хранители зоопарка… Они разберутся с едой для животных. Думай в первую очередь о себе и о тетушке Дани. – Говоря это, Ханчхоль мягко обхватил ее за талию. Под муслиновой блузкой чувствовался знакомый изгиб тела. Не отрывая глаз друг от друга, они более не могли разыгрывать равнодушие. Он обвил ее руками и сжал ее усохшее тело изо всех сил. Его естество охватило привычное ощущение счастья. Мир вдруг показался чуть менее страшным, чем миг назад.

– Если я умру, то можешь, пожалуйста, помнить обо мне? – попросила Яшма, прильнув щекой к его груди.

– Ты не умрешь. Со мной ты будешь в полной безопасности. Пойдем домой.

Последние два слова – самое драгоценное признание, которое можно услышать от любимого человека. Дом стоял во мраке, когда они подошли к нему рука об руку. Яшма повела Ханчхоля к себе, даже не заглянув к Дани. Она сама была удивлена их нетерпеливому желанию слиться воедино после многих лет разлуки. Как только они полностью сбросили одежды, Ханчхоль прекратил ласкать ее и просто стоял, созерцая ее тело. Смущения в ней это не вызвало, потому что она знала, что он все равно считал ее красивой даже теперь, когда в провалах между выпирающими ребрами и костями таза под темно-голубым сиянием луны пролегли густые тени. Он нежно коснулся острых костей над ее грудью, прежде чем наконец взять ее за руку и поцеловать.

Уже стояла глубокая ночь, когда они сумели оторваться друг от друга, и теперь просто лежали рядом.

– Как же я скучала по тебе, – призналась она.

– Я тоже. – Он в очередной раз ее поцеловал.

– Что теперь? Что дальше ждет нас?

– Ты о чем? – спросил Ханчхоль, хмуря брови.

– Со мной тебе хорошо, и ты делаешь меня счастливой. Жизнь слишком коротка, чтобы продолжать тратить время впустую.

– Яшма… – Ханчхоль вздохнул, и она ощутила, что хватка его руки чуть ослабла. – Я женюсь через две недели, – наконец сказал он.

Сердце Яшмы бешено заколотилось.

– Что? На ком?

– На Сохи.

– Но она же совсем ребенок! И ты мне в этом признаешься сейчас, лежа в чем мать родила у меня в постели!

– Ей уже 23. Такие девушки, как она, выходят замуж гораздо раньше. Прости, если я тебя оскорбил этим… – протянул он. Яшма приподнялась на постели, отодвигаясь от него. – …Но я не думал, что именно сегодня увижусь с тобой и окажусь у тебя дома. Ты ко мне явилась без предупреждения. Да, я почувствовал к тебе влечение и дал волю чувству. Никто не в обиде. Разве что Сохи это может расстроить. Но мир от этого эпизода не перевернется. Я тебе не соврал. Если бы ты меня спросила раньше, то я бы тебе ответил так же, но мы бы не провели ночь вместе, и на том бы подвели черту.

– Черту? Черту! – Яшма села на постели. Черные волосы покрывали ее костлявые плечи. Непринужденность, с которой он говорил эти вещи, кромсала ее изнутри. – Тебе вообще есть хоть какое-то дело до этой девушки? Нравится ее молодое милое личико? Или все дело в деньгах? Она больше тебе по вкусу, потому что у нее богатый папаша… – Она скомкала угол одеяла и сжала его так сильно, что на ее высохших руках проступили вены.

– Не надо. Прошу тебя, – тихо произнес Ханчхоль.

– Все эти годы – каждый день с нашей последней встречи – я любила тебя и страдала по тебе. Ты это прекрасно знаешь. Ты чувствуешь постоянный жар и свет, которые исходят из твоего сердца, куда бы ты ни направлялся. Но пришло время в самом деле подвести черту. Я постараюсь перестать тебя любить. И настанет день, когда ты осознаешь, что свет в тебе потух и что я больше о тебе не думаю. – Она поднялась с постели и начала надевать потертую одежду. Расправив блузку, она повернулась к нему. – Я надеюсь, что, когда я вернусь, тебя здесь не будет. И еще одно: на каждую подаренную мне тобой частичку любви ты мне доставил столько же боли. Ты меня в самом буквальном смысле оставил ни с чем. Прошу тебя, просто уйди, – заключила она и вышла из комнаты.

Яшма быстро прошла по саду и какое-то время сидела, глядя на растения. Вернувшись к себе, она обнаружила пустую постель, которая все еще хранила отпечаток тела Ханчхоля. Не раздеваясь, она легла и быстро заснула, словно ее организм подсказал, что только это ей сейчас может помочь.

Яшма проснулась где-то через час, перед восходом солнца и сразу же прошла в спальню к тетушке. Дани не ответила, когда Яшма обратилась к ней по имени и присела рядом с ней.

– Проснись на секунду. Надо воды попить. Наконец-то спала жара. Утро будет замечательным…

В том, как ее слова зависали в воздухе, так и оставаясь неуслышанными, напомнили Яшме о белой пыльце платана. Летом, когда солнце светило под определенным углом, пушинки мерцали россыпью звездочек в воздухе, каждая из которых решительно следовала по собственному неизведанному пути, хотя ветер нес их в одном направлении. Яшма как-то долгое время наблюдала за пыльцой, чтобы удостовериться, опускается ли она когда-нибудь на землю. Но белые плоды продолжали витать, как и ее слова сейчас, где-то между небом и землей. Так она и поняла, что тетушка покинула этот свет.

Глава 23

Начало конца

1944 год

По завершении утреннего заседания временного правительства Чонхо спустился по лестнице и прошелся по двору, щурясь от света, белого как снег. Чонхо нагнал один из молодых коллег.

– Товарищ Чонхо, вы с нами в теннис сыграете? – Парень был из образованной семьи, из ответвления древнего рода седобородых ученых и чиновников. В отличие от своих предков молодой человек был атлетического сложения. В школе его хвалили за спортивные успехи. Парню было всего 22 года, и его вечно тянуло заняться чем-то, что, впрочем, отвечало действовавшему для всех них требованию держать себя в форме. Казалось, молодой человек был искренне расстроен, что по ночам ему приходилось спать. Чонхо, которому уже было 38 лет, и завидовал и потворствовал такому щенячьему задору.

– Не сегодня. Надо сходить к сапожнику, поставить набойки на башмаки, – ответил он с улыбкой.

– Тогда в следующий раз. – Любитель тенниса отвесил ему поклон и поспешил покинуть двор.

Чонхо проследовал за ним, но более размеренной походкой. Временное правительство размещалось в темном трехэтажном здании, к которому нужно было идти по переулку. Когда он вышел на главную дорогу, им полностью овладели неутомимый блеск и шум Французской концессии. Чонхо показалось, что здания из красного кирпича еще больше побагровели, а платаны, выстроившиеся вдоль бульваров, стали еще зеленее. По улицам прохаживались дамы с длинными ногами и узкими бедрами, в плотно облегающих тело платьях-ципао. До него доносились неразборчивые речи на хрипловатом шанхайском говоре. В звуке шагов была своя музыкальность, как и в воздухе, подернутом нотами масла для жарки и чая. Несмотря на вездесущие японские флаги, которые зловеще развевались повсюду, местные люди выглядели менее страждущими. Мёнбо ему говорил, что китайцы были более привычны к войнам и сменам династий, чем корейцы. По словам наставника, жителям Поднебесной было не столь уж важно, кто руководил ими. К тому же в пределах Французской концессии японская оккупация ощущалась гораздо менее явно, чем в остальном Шанхае.

Мастерская сапожника располагалась в нескольких кварталах к востоку, в переулке даже более мрачном и замызганном, чем их собственный. Владелец лавки поприветствовал Чонхо по-корейски и принял у того обувь на починку. Чонхо, оставшись в носках, сел в ожидании на стул. В Шанхай он с собой захватил только одну пару ботинок. Даже в теннис он играл в них.

Через какое-то время сапожник вернулся с починенными и начищенными ботинками.

– Они совсем как новые, – отметил Чонхо, завязывая шнурки.

– Яя[53]. До следующего раза, – проговорил владелец лавки с улыбкой и поклоном. Чонхо ответил ему тем же.

Ноги Чонхо понесли его в порт. Всю дорогу он размышлял об этих словах: «До следующего раза». Ему подумалось, что скорее всего больше и не надо будет ставить новые набойки на ботинки. Рубашка, штаны, шляпа – все, что ему было нужно, было при нем. И все же как патетично звучат эти слова, когда ты знаешь, что следующего раза не будет! И как от этого осознания он всматривался в лица других людей со все большим всепрощающим сочувствием. Вечно тлеющее внутри пламя, которое его всегда сопровождало в Сеуле, было вытоптано до основания. Все, что теперь оставалось у него, – это чувство свободы.

Он проскользнул меж машин, припаркованных вдоль порта, и остановился на причале, всматриваясь в чаек, реявших в небе с не меньшей сноровкой, чем заправские моряки преодолевают морские волны. Каждый день он приходил сюда, и каждый день приносил ему новые оттенки неба, возгласы птиц, мерцания света на глади Тихого океана. От обновляющейся красоты окружающего мира ныло в груди. Жалко было, что ему не было дано ее открыть для себя хоть чуточку раньше.

В Шанхай Чонхо первоначально прибыл с тремя товарищами. Один из них уже успел пристрелить японского генерала на местном вокзале, за что его замучили до смерти в тюрьме. Второй зашел в полицейский участок, кинул бомбу, спрятанную в коробке из-под еды, и был застрелен на месте, когда взрывчатка не сработала. В январе третий из товарищей – тот самый любитель тенниса – посетил военный банкет под видом повара, открыл огонь посреди зала, прокричал «Корея будет свободной! Мансе!» с крыши и потом был расстрелян несколькими десятками солдат. Тело парня насквозь изрешетили пулями. Всего этого Чонхо, разумеется, не видел. Каждый из них занимался строго отведенными ему задачами. О судьбе товарищей ему сообщали люди, читавшие о соответствующих происшествиях в китайских газетах. Чонхо попытался представить себе молодого теннисиста мертвым, но все, что приходило ему в голову, – как запыхавшийся парень радовался каждому матч-пойнту.

Теперь настал черед Чонхо.

Ему поручили убить генерал-губернатора, который должен был заехать в Харбин – город в полутора тысячах километров к северу от Шанхая. Чиновник совершал поездки по Маньчжоу-Го – марионеточному государству, в котором формально заправлял последний император Китая. Фактически это была японская колония. Однако поглощение столь огромной территории оказалось занятием весьма непростым. Местные ханьцы и маньчжуры организовали партизанское движение в Харбине. К тому же на этот регион не одно десятилетие претендовали корейцы.

А посему японцы предпринимали беспрецедентные меры предосторожности. Уже за несколько недель до приезда губернатора во всех знаковых местах – от площадей, банков и почтовых участков до крупных магазинов и популярных ресторанов – выставили кордоны солдат. Чонхо должен был застрелить губернатора во время официальной речи, на виду у тысяч зрителей и сотен офицеров. Никто не задавался вопросом, останется ли живым Чонхо после операции. Единственное, что волновало всех, – удастся ли ему исполнить свое предназначение до того, как его самого убьют. На случай, если бы он все же промахнулся, Чонхо сопровождал дублер – снайпер, недавно вступивший в движение. Парню было 26 лет. Говорил он медленно и сильно заикался. Чонхо не видел, чтобы товарищ хоть раз попал в мишень во время учебной стрельбы.

В ночь перед покушением Чонхо предложил парню отправиться на прогулку.

– Хо-х-хо-лодно же на улице, – тихо заметил «снайпер».

– Самое оно, чтобы прочистить мозги, товарищ Чо. Все лучше, чем сидеть в душной комнатушке, – сказал Чонхо, ободряюще подталкивая Чо в спину. Они прошли по центру города и вышли к небольшой поляне на берегу реки Сунгари – месту, популярному среди местных любовных парочек, которые желали уединиться. Впрочем, в этот раз, кроме них двоих, там никого не было. У Чо зуб на зуб не попадал, и он силился, подобно черепахе, втянуть шею пониже под воротник пальто. Чонхо тоже трясся, но пронизывающий холод напоминал ему о детских годах в Пхеньяне. Мороз даровал ему силы и снял беспокойство, которое овладело им после безвылазного сидения в душной комнате. Столько времени прошло, а он по-прежнему не любил оставаться в четырех стенах слишком долго.

– Вот теперь я могу дышать полной грудью. Волнуюсь по поводу завтрашнего дня, – признался Чонхо. Чо ничего не ответил. Молодой человек просто стоял, выдыхая белые облачка пара во тьму. – Только помни, что тебе вообще ничего не нужно делать, если все пойдет по плану. Если я справлюсь и меня схватят – тебе не надо приходить ко мне на помощь. Не делай ничего. Понял? – резко бросил Чонхо. Чо кивнул.

– Немногословный ты малый, – задумчиво пробурчал Чонхо. Ему не хватало теплой, жестковатой, привычной близости, которая возникла между ним и подчиненными, величавшими его «шеф». В Шанхае и Харбине не было людей, к которым он бы питал схожие чувства братства по крови, связывавшие его с Ёнгу и Вьюном. – Есть у тебя родные? – спросил он.

– Н-н-н-нет.

– А возлюбленная? Поджидает тебя дома какая-нибудь девушка?

Чо помотал головой. На вид он действительно выглядел как человек слишком незамысловатый и неброский, чтобы кто-то переживал о нем. Чонхо вздохнул.

В детстве, когда отец еще был жив, Чонхо пришлось поучаствовать в крайне странной свадьбе, которую устроили у них в деревне. Церемония была вроде бы обычной, только проходила ночью, при свете факелов. Как и всегда, на праздник созвали всю деревню. Чонхо вместе с остальными ребятишками следовал за лошадью жениха до самого дома невесты… Только в седле самого жениха в голубом одеянии и шляпе из конского волоса не было. Мужчина скончался холостым пятью годами ранее от оспы. Чтобы как-то успокоить его душу в загробном мире, родители обратились с предложением сыграть свадьбу к семье недавно ушедшей на тот свет девственницы. Родственники невесты и соседи, тихо переговариваясь между собой, уже поджидали шествие у стола, уставленного едой и вином. Все собравшиеся изображали, словно они в самом деле видят призрачных молодоженов, восхищались красотой невесты и отпускали шуточки в адрес слишком пылкого жениха. От всеобщих перешептываний самому Чонхо стало казаться, что он тоже видит девушку, заливавшуюся краской от удовольствия, и парня, силившегося не засмеяться над остротами друзей. По окончании официальной части пару проводили к брачному ложу. Односельчане потом клятвенно заверяли, что все факелы во дворе погасли, как только дверь в спальню затворилась. Это было воспринято как знак, что призраки пришлись друг другу по вкусу и теперь могли в самом деле уйти на покой. Душа, никогда не знавшая счастья брака, не была способна пересечь границу в другой мир.

Впрочем, неженатой душе Чонхо никто бы призрачной свадьбы не устроил. Он начал было представлять, что делала в тот момент Яшма, но усилием воли остановил фантазии. Китай оказался богатым на события, поэтому времени на тягостные думы у него практически не было. И это шло ему только на пользу. Он ясно и твердо дал себе понять, что он ее ненавидел и что был готов ее больше никогда не увидеть ни в этой, ни в любой другой жизни. Ветер одобрительно заурчал у него в ухе.

– Ладно, пошли обратно, – протянул Чонхо, но Чо настойчиво замотал головой, не в силах оторвать ноги от промерзлой земли.

– Всю мою семью вы-вы-выжгли после марша. В-во-в-вот почему я з-з-здесь. – Этот неожиданный монолог Чо, судя по всему, сочинял у себя в голове какое-то время.

Чонхо поглядел на него. Ему стало стыдно, что он принял Чо за простака. Даже если тот и был простаком, называть его так было недостойно. Вне всяких сомнений, Мёнбо именно это ему и сказал бы.

– Завтра получишь отмщение. А потом вернешься домой, женишься на милой девушке, и будет у вас много детишек. Пошли, нас ждет лучший ужин нашей жизни, – проговорил Чонхо, похлопывая товарища по спине. Где-то вдали башенные часы отбили десять раз. Чонхо всеми клеточками естества старался запомнить туманный ореол, исходивший от каждого удара часов.

* * *

Солнце поднималось неохотно. Оно было нечастым гостем на севере и всегда спешило вернуться в родной южный край. Между зданиями под сероватым небом реяли сотни белых флагов с одной-единственной красной точкой посредине. Чонхо стоял в многотысячной толпе, выстроившейся вдоль Центрального проспекта Харбина. Столпотворение людей чем-то напоминало ряды мерзлых деревьев в березовом лесу. На улице было тихо, если не считать военного оркестра, который играл марш со сцены. На помосте уже подготовили подиум, с которого должен был вещать губернатор. Метрах в 30 справа от себя Чонхо заметил бледное лицо Чо и едва заметно кивнул ему.

Оркестр доиграл песню, и внимание толпы переключилось на правый край сцены. Чонхо ясно ощущал, как под федорой у него волосы встают дыбом. Сердце билось так сильно, что пистолет во внутреннем кармане ходил ходуном. Однако миссию предстояло довести до конца. Свой долг его товарищи уже исполнили, показали ему достойный пример. Ему тоже надо было завершить операцию и пристрелить себя прежде, чем его схватят. Теперь он опасался только, что промахнется и сгубит себя попусту.

Пока образы приближающегося конца проносились у него в голове, ему на глаза попалась некая птица, пролетевшая над зданиями: похоже, цапля. Это был столь же смутный и мимолетный сигнал, как предзнаменования смерти, которым он сопротивлялся в прошлом. Но он подсознательно ощутил, что полет цапли был предвестником противоположной силы. Он напомнил ему об отце, известном стрелке, который мог со ста метров подстрелить перепелку. А отец его отца как-то даже повалил тигра, притом что располагал лишь луком и одной стрелой. В его венах текла все та же охотничья кровь. Это было столь же очевидно, как его имя: Нам Чонхо. Портсигар, что располагался во внутреннем кармане, лежал у него прямо на сердце.

На сцену в окружении своей свиты вышел ветхий старик. Его грудь была усеяна медалями. Это, определенно, был губернатор. Его было легко признать по пурпурному родимому пятну на левой щеке. Чонхо внимательно изучал фотографии чиновника. Японцы были склонны на публике использовать двойников вместо важных лиц. Когда губернатор подошел к подиуму, его практически со всех сторон обступили офицеры. Единственное место, с которого можно было прицелиться, находилось прямо у центра сцены, лицом к лицу с подиумом. До этой точки Чонхо пришлось бы пробиваться через толпу, а это бы привлекло к нему излишнее внимание охранников, которые зорко всматривались в толпу и были готовы в любой момент открыть огонь на поражение. Посему Чонхо остался стоять, где стоял.

Губернатор дочитал речь. Прозвучали аплодисменты. Чонхо понадеялся, что ему подвернется удобная возможность, когда губернатор будет сходить со сцены. Но стена офицеров лишь теснее сомкнулась вокруг начальника и начала удаляться. Времени уже не оставалось. Цель покидала сцену целой и невредимой.

Чонхо выхватил пистолет, прицелился и выстрелил.

Офицер повалился вопя. Оборона была прорвана. Остававшиеся на сцене люди инстинктивно бросились на землю. Один из охранников пытался прикрыть губернатора собственным телом. Чонхо направил пистолет на охранника и выстрелил. Пуля насквозь пробила охраннику лоб, и он рухнул, как поваленное дерево. Вокруг Чонхо кричали люди, локтями и руками пытаясь протолкнуться в толпе и скрыться подальше от опасности. Но при таком скоплении плотно прижатых друг к другу тел было трудно понять, откуда стреляли.

Послышался еще один выстрел. Только стрелял не Чонхо. На сцене никто не упал. Чонхо глянул вправо и мельком заметил Чо. Тот сильно дрожал, придерживая оружие обеими руками. Еще один охранник, ухватив губернатора за руку, пытался вытащить его со сцены. Чонхо снова выстрелил, и старик повалился, держась за грудь.

– Чо, уходим! Уходим! – крикнул Чонхо вправо. Люди вокруг него повалились наземь, и он остался без прикрытия. Он побежал, не оглядываясь назад, чтобы убедиться, следует ли за ним погоня. До него доносились вопли, крики… И поверх всего этого прозвучал зов «К-Корея мансе!», за которым раздался очередной выстрел. Чонхо резко затормозил и начал было поворачиваться в сторону звука. Но тут в его ухе вновь зашептал тихий голосок, настойчиво твердивший ему, что надо бежать изо всех сил. Он повиновался ему и, сменив направление, бросился вправо. Скоро его со всех сторон загораживали сотни людей.

У края толпы открывалось пустое пространство метрах в двадцати от входа в универмаг. Не зная, куда податься, Чонхо ощутил, как ему на плечо легла рука. Он молниеносно нацелил пистолет на человека за собой. Мужчина с зелеными глазами что-то проговорил на заунывном языке, стянул меховую шапку с головы и сунул ее в руки Чонхо. Русский. Чонхо пригнулся в гущу толпы и снял федору. Кинув шляпу на землю, он спрятал пистолет во внутренний карман и нацепил меховую шапку. Он подавил импульс продолжить бегство и как ни в чем не бывало пересек пустую улицу. Удалившись метров на 50, он заметил, как группка солдат ринулась в толпу, выкрикивая приказы. Толкнув вертящуюся стеклянную дверь в магазин, Чонхо понял, что спасен. Он вышел из бокового входа в переулок и рухнул на обледеневшие каменные ступени.

– Чо, прости меня. Мне так жаль, – повторял он самому себе, задыхаясь от приступов сухого плача, будто бы мороз вытравил даже его слезы.

* * *

Чонхо вернулся в Сеул одним томным вечером в начале лета. Он был изможденным, как никогда прежде. Пиджак от старого костюма свободно болтался на нем. Великие южные ворота продолжали оставаться на своем месте, а вот все вокруг них изменилось до неузнаваемости. Со всех зданий и флагштоков свисало еще больше флагов, однако улицы пугающе опустели. Не было видно машин и грузовиков. Чонхо было известно, что нигде в городе нельзя сыскать топливо. Япония направляла все ресурсы на борьбу с США в Тихом океане. Горючее варили даже из сосновых корней и шишек. Получавшаяся мутная смесь через несколько часов залепляла любой двигатель вязкой, как разжеванная ириска, массой. На фоне общей экономии бензина летчики предпочитали врезаться на самолетах прямо в американские военные корабли, вместо того чтобы возвращаться на базу. Прошел даже слух, что в темно-зеленых джунглях и на недоступных островах японцы воевали до самого последнего человека, вооруженные лишь бамбуковыми копьями. А по ночам звери выходили полакомиться свежим мясом.

От вокзала до виллы Мёнбо предстояло добираться где-то полтора часа. Минуло 8:30, и к западу все еще висела дымка серого сумрака, оставшаяся от покинувшего небосклон солнца. Чонхо ничего не ел целый день и, несмотря на способность переживать тяжелейшие физические лишения, чувствовал, что его тело покидают последние силы.

Он решился дать себе передышку и облокотился о дерево гинкго. Погода была приятная и, скорее, безветренная, но воздух был свежим и прохладным. На небо с переливчатым отливом восходила почти достигшая полнолуния луна, которая выглядела особенно ярко и эффектно над померкшим городом. По привычке Чонхо коснулся серебряного портсигара во внутреннем кармане. Как и всегда, это движение принесло ему умиротворение. И именно в этот момент сзади раздался голос:

– Руки вверх. Медленно отходи от дерева.

Чонхо вытащил руку из пиджака и боком вышел из-под тени гинкго.

– Никаких резких движений. Не дури, – посоветовал голос, приближавшийся к нему со спины.

У Чонхо при себе не было пистолета, а то бы он уже отпрыгнул к дереву и выстрелил в сторону говорившего, а потом бы скрылся в хитросплетении узеньких переулков, куда не пробивался даже лунный свет. Под поясом у него был нож, но тот был абсолютно бесполезен против человека с огнестрелом. Он слышал, как к нему приближаются две пары ног. Одна из них наконец-то достигла его, и он почувствовал, как ему больно скрутили руки за спиной. Запястья сразу сковали наручники. По окончании всех этих действий в его поле зрения попал офицер с жиденькими, скособоченными усиками.

– В чем дело? – поинтересовался Чонхо и сразу же пожалел о собственной слабости. Он же собирался молчать, как камень.

– Посреди ночи бежишь куда-то… Избегаешь мобилизации? – по-японски заявил первый офицер, но, взглянув на черты его лица, Чонхо быстро пришел к мысли, что перед ним кореец. Второй офицер, который повязал Чонхо, на вид был не старше шестнадцати. Парень явно побаивался своего пленника. На этот раз Чонхо смог удержать рот на замке.

Практически в полном мраке они втроем дошли до полицейского участка Чонно. Они добрались туда часам к одиннадцати. С Чонхо сняли наручники. Его отвели в камеру, переполненную спящих спина к спине мужчин. На прибытие Чонхо никто не обратил внимания, лишь послышалось недовольное ворчание, что и без него места совсем нет. Ему пришлось укладываться на единственное свободное место на полу, рядом с наполненным до краев ночным горшком. Единственная поза, которую он мог принять, – сидя, прижав колени к груди. В этом положении он провел ночь и большую часть последующего утра.

К полудню из камеры начали по очереди выводить отдельных людей, так что Чонхо через какое-то время даже смог вытянуть ноги перед собой. В голове свербело, а в горле першило, будто бы он наглотался песка. Чонхо попытался вспомнить, сколько раз в жизни ему приходилось терпеть нехватку воды, еды и возможности прилечь. Такое случалось, но тогда он был моложе и убежден, что ему надо пожить подольше, дожить до какого-то особенного момента. Сейчас же, как ему казалось, он уже давно пережил это нечто – чем бы ни было это «нечто». Покончить раз и навсегда со страданиями само по себе представлялось недурным выбором.

Как раз когда его мысли сконцентрировались на ноже, так и остававшемся у него за поясом, появился офицер, который повел его на допрос. Только Чонхо доставили не в отдельную комнату, как он полагал, а в большой двор, где был выставлен длинный стол, за которым расположились три офицера. Перед ними выстроилась длинная очередь пленников, которых по одному вели через двор на аудиенцию. Наконец настал и черед Чонхо. Увешанный знаками отличия генерал в центре стола посмотрел на него с несколько скучающей миной.

– Имя и дата рождения, – бросил он, указывая рукой, на которой недоставало двух крайних пальцев, на листок бумаги. Чонхо записал имя и дату, обмакнул большой палец в красных чернилах и поставил отпечаток на листе. Затем его отвели в толпу ожидающих по другую сторону двора.

Солнце ползло по своей дуге вдоль неба. Тени во дворе следовали за ним по пятам. Мужчины изнемогали под острыми, как копья, лучами светила, но не осмеливались двигаться вслед за тенью. В горле Чонхо явственно чувствовался привкус пепла. Он прикрыл глаза и постарался опустошить себя ото всех мыслей, особенно о воде. К тому моменту, когда солнечный свет окрасился в цвет свежей крови, во дворе собралось более сотни мужчин, стоявших в полном молчании.

Трое офицеров наконец поднялись из-за стола и подошли к толпе. Генерал с мрачным выражением лица человека, совершающего ритуал чисто для проформы, вышел вперед и заговорил с ними на обрывистом, резком японском:

– Всем вам дарована возможность спасти нашу империю от нападок западных империалистов. Некоторые из вас отправятся воевать против заносчивых американцев на Тихий океан, другие – против подлых русских в Маньчжурии. Но где бы вы ни оказались, смерть во имя Его Величества Императора всегда будет высшей почестью, доступной его смиренным подданным. И каждый из вас должен быть благодарен, что ему выпала такая честь.

Генерал отступил назад, передавая бразды правления помощникам, которые надрывными голосами распорядились всем раздеться до нижнего белья. Мужчины вокруг Чонхо поспешили скинуть одежду, которая легла беспорядочными кучками у их ног. По большей части никто в толпе не знал японский, и все с непонимающим и вопрошающим взглядом просто делали то, что делали остальные. Они еще не поняли, что их собирались отправить в джунгли или степи воевать, вооруженными разве что самодельными копьями. В глазах собравшихся нелепо сверкали равные доли страха и надежды на лучший исход. Только Чонхо так и остался стоять в пропитанных потом пиджаке и штанах. У него даже отлегло от сердца, когда он понял, что скоро для него все может закончиться, и, возможно, он даже успел бы расправиться с горсточкой высокопоставленных военных, прежде чем перережет себе глотку.

– Эй ты, остолоп! – Один из офицеров наконец обратил внимание на то, что Чонхо не разделся, и прикрикнул на него: – Шаг вперед!

Чонхо не сдвинулся с места, а вот люди рядом с ним отступили назад, образуя вокруг него мертвую зону. Офицер вытащил пистолет и нацелил его прямо в голову Чонхо.

– Немедленно снимай манатки, а то от твоей головы останутся одни ошметки, – отчеканил военный.

Чонхо решил снять пиджак и заставить офицера подойти поближе. Когда пиджак сорвался с его плеч, из внутреннего кармана вылетел небольшой блестящий предмет: серебряный портсигар. Чонхо машинально нагнулся, чтобы подобрать его, но офицер двинулся к нему, все еще продолжая целиться ему в голову.

– Ах ты мразь! Руки прочь, полудурок! – грозно выкрикнул офицер. Чонхо по-прежнему тянулся к портсигару, словно он не понял, что от него хотят, или ему совершенно на это наплевать. Как только его рука ухватилась за портсигар, офицер наступил ему на запястье и вдавил его в землю.

– Грязный оборвыш, руки прочь! – заорал офицер. Вены на тыльной стороне руки Чонхо напряглись, через несколько мгновений он все-таки ослабил хватку. Офицер, презрительно улыбаясь во все зубы, убрал ногу и пнул портсигар подальше в сторону. Довольный собой японец даже опустил пистолет. Голос у этого малого был сипловатый от жажды. Крупные капли пота скатывались из-под козырька фуражки и падали на пыльную землю. Смахнув влагу со лба, офицер напоследок наградил Чонхо неспешным пинком в живот. Так животные балуются с жертвой, готовясь сожрать ее. Чонхо сел на землю и нащупал нож у пояса.

– Стойте! – послышался окрик издалека. – Оставьте его. – Широкими шагами к ним направлялся генерал, держа в руке какую-то вещь, игравшую красными бликами в последних лучах солнца. Это был портсигар.

– Откуда он у тебя? – спросил генерал, подняв портсигар перед собой. Он подошел так близко, что, при желании, Чонхо легко мог расправиться с ним.

– Подарок отца, – неожиданно для самого себя ответил Чонхо.

– Отца? – повторил генерал, хмурясь и устремляясь мыслями куда-то далеко. – Откуда ты родом? И как звали твоего отца?

– Я из Пхёнандо. А моего отца звали Нам Кёнсу.

Генерал повертел портсигар в руке с обрубленной парой пальцев. В этот миг стоявший перед ним человек был максимально уязвим, но не успел Чонхо нащупать большим пальцем рукоятку ножа, как генерал поднял голову и пристально посмотрел ему в глаза.

– Я подарил эту вещь твоему отцу… Так получилось, что мы повстречались в горах. Он спас мне жизнь. Я ему сказал, что если он окажется в беде, то должен сразу предъявить этот портсигар. Но я не думал, что мне его придется снова увидеть, – проговорил он. – Никогда бы не подумал, что он снова окажется у меня в руках.

Чонхо не понял ничего из сказанного, кроме того, что этот человек знал его отца и даже подарил на память ему вещь, ставшую семейной реликвией, которую он пронес с собой через всю жизнь. Все мысли об убийстве генерала оставили его.

– Первое, что я подумал, – ты его стащил каким-то образом. Но я чувствую, что ты говоришь правду.

– С чего это вам верить мне? – удивленно спросил Чонхо.

– А ты прямо вылитый отец, – заметил генерал, проводя пальцем по выгравированным черточкам. – Видишь? Это мое имя… Ямада Гэндзо.

Ямада повернулся к помощнику, который совсем сдулся.

– Я разберусь с этим человеком лично. Остальных ведите в лагерь, – приказал генерал. – И постарайтесь не угробить их, пока они не окажутся на фронте. У нас каждый солдат на счету. – Офицеры закивали и начали поспешно сгонять людей. Ямада жестом предложил Чонхо проследовать за ним.

– Пойдем, – бросил он. Они прошли по двору, затем – по коридорчику. Наконец, мужчины оказались в маленьком кабинете, единственное окно которого выглядывало на улицу. Ямада ткнул пальцем в сторону стула у стены. Генерал налил воды из кувшина в стакан и протянул его Чонхо.

– Пей, – сказал японец, усаживаясь за стол. Чонхо упал на стул, одновременно поднося стакан ко рту. Он опустошил стакан одним глотком. Чонхо подлил себе еще воды, пока Ямада сосредоточенно что-то писал.

– Как вы познакомились с моим отцом? – поинтересовался Чонхо после третьего стакана, выпитого залпом.

– Мы охотились и заблудились. Я наткнулся на твоего отца в лесу. Он совсем ослаб и сам бы с гор не смог спуститься. Я с ним поделился пайком, и ему полегчало. Потом, по пути обратно… На нас чуть не напал тигр, но твой отец каким-то образом умудрился прогнать его. У него при себе не было ничего, никакого оружия, только две руки. До сих пор не понимаю, как ему это удалось. – Ямада поднял глаза от бумаг и покачал головой. – Он был таким же невысоким, как и ты.

– Историю про тигра он нам рассказывал не раз, но при этом никогда не упоминал военных… – Чонхо подумалось, не от стыда ли отец опустил деталь, что он, пускай чисто по воле случая, помог японцам. – Так вы за это ему вручили портсигар? – продолжил Чонхо.

– Можно и так сказать. – Ямада вздохнул. – А теперь слушай внимательно. Я написал депешу. В ней говорится, что предъявитель данного послания выполняет особое задание по распоряжению генерала Ямады Гэндзо, командира 5-й армии. Бери письмо и отправляйся с ним в безопасное место. Если к тебе пристанет с вопросами какой-нибудь военный или тебя попробуют арестовать – просто покажи это письмо, и тебя сразу отпустят. Но постарайся больше не попадаться, понял меня? Если тебя отправят на фронт, то ты оттуда уже не вернешься. Немцы уже давно сдались. Мы остались один на один с Америкой на юге. А теперь еще на нас надвигаются с севера русские. Войне скоро конец, но мясорубки не избежать, никого в живых не останется. Решение об этом уже давно принято.

Ямада скрепил письмо красной печатью, убрал лист в конверт и протянул его Чонхо вместе с портсигаром.

– Наверное, вам лучше оставить его себе, – заметил Чонхо.

– Нет, он твой, – проговорил Ямада с самым слабым подобием улыбки. На одно мгновение он показался Чонхо более цельным человеком. Его будто охватило воспоминание смешного происшествия из детства. Но свет недолго сохранялся на лице генерала, которое быстро приняло привычное строгое выражение. – А теперь прощайте, вам пора идти. И удачи вам. – Ямада лично открыл дверь и отступил в сторону, освобождая ему дорогу. Спотыкаясь, Чонхо поднялся и вышел из кабинета. Он совсем не знал, где искать выход, но чисто по животному наитию пошел неровной походкой навстречу легкому порыву свежего воздуха, а соответственно, – на запах свободы.

* * *

Яшма сидела в оцепенении, устремив взор вглубь сада и неслышно вопрошая деревья, как те могли просто стоять, безразличные ко всему вокруг. Она наконец-то распродала все драгоценности, одежду, мебель и белье. В доме теперь не оставалось ничего ценного, за исключением бриллиантового колье. Оно так и лежало под землей у вишни, раннелетние плоды которой были единственным надежным источником пропитания для Яшмы в течение последнего месяца. Голод изнурил ее настолько, что даже дышать было в тягость. Впрочем, по всему городу люди, прежде жившие совершенно благополучно, теперь столь же тихо помирали от истощения, слишком смущенные, чтобы привлекать всеобщее внимание к своему бедственному положению. Яшма тоже подумывала, что можно было бы просто улечься на землю и уже больше не вставать, но какая-то скрытая энергия вывела ее из остолбенения. Она прислушалась к внутреннему голосу, который твердил ей: «Я хочу жить». Ее нисколько не смутило, что она слышит потусторонние голоса. Время удивляться чему бы то ни было уже давно прошло. Иллюзии лишь напомнили ей слова, когда-то сказанные Чонхо. Всегда есть очевидный выбор между тем, чтобы упорно держаться за жизнь и отпустить ее. Чонхо признался, что он каждый раз отвергал смерть.

Яшма сходила к себе в комнату и трясущимися руками надела вконец заношенные блузку и юбку. Это действие потребовало от нее такого напряжения сил, что она несколько раз была вынуждена хвататься за стену, чтобы удержаться на ногах и не упасть на пол. Но она все же сумела собрать вновь отросшие волосы в шиньон, закрепила их голубой шляпой и вышла на улицу.

Яшма прошла по одному из множества бульваров Чонно в поисках объявлений о вакансиях в витринах магазинов. Никаких посланий потенциальным работникам у бутиков не наблюдалось, а храбрости заглянуть и поинтересоваться по поводу работы ей не хватало. После часа тщетных хождений из стороны в сторону она поклялась себе, что все-таки зайдет в следующее заведение – престижный магазин дамской одежды. Колокольчик провозгласил ее приход, и миловидная владелица встретила посетительницу с отработанной улыбкой.

– Приветствую вас. Чем могу быть в помощь?

Яшма попыталась объяснить, почему она зашла, но это оказалось сверх ее сил. Хозяйка вполне управлялась одна в маленьком бутике, и ее уже начинало раздражать, что какая-то неимущая дама отнимает у нее драгоценное время – это было вполне очевидно.

– Ничем, благодарю, – пробормотала Яшма, направляясь к двери.

Она почти что выбежала из магазина и столкнулась с проходившим мимо мужчиной. Вместо извинения Яшма молча склонила голову. Однако прохожий не продолжил свой путь, а вдруг придержал ее за запястье и заулыбался.

– Не думал, что когда-нибудь тебя увижу снова, – сказал он. Это был Ито Ацуо. Не считая убеленных сединой висков, он мало изменился с молодости. Ито, облаченный в белый льняной костюм, оставался все таким же статным, крепким и подвижным, как и раньше. Яшма не могла подобрать подходящие моменту слова. Казалось, что любые попытки заговорить закончатся обильными слезами. Посему она направила все оставшиеся силы на то, чтобы пронзить его суровым взглядом.

– Слезы радости здесь излишни. И так понятно, что ты мне рада, – беззаботно заметил Ито, который, естественно, обратил внимание, сколь худой и костлявой она стала. Безвольные пряди волос выбились из шиньона и теперь беспомощно свисали вдоль шеи. Все, что оставалось от нее, – шелуха былой женственности. – Куда держишь путь? Занята?

Яшма покачала головой.

– Отлично. Пошли, я как раз собирался поужинать.

Был типичный для середины лета сырой вечер. Подернутый облаками полумрак заволок окружающий мир мягкой сероватой мглой. Они прибыли в расположенный неподалеку японский ресторан, окна которого сильно запотели от перепада температур. Яшма тихо сидела, пока Ито заказывал несколько блюд, которыми можно было бы спокойно накормить компанию из четырех человек. Ей было невдомек, из каких запасов ресторан умудрялся продолжать кормить гостей. Впрочем, у таких людей, как Ито, судя по всему, не произошло изменений в жизни. Ито же наблюдал за тем, как сидевшая напротив него Яшма накинулась на запеченный баклажан без лишнего кокетства и смущения. Но сколько она ни ела, казалось, что она никак не может насытиться. Только подступившее неожиданно чувство тошноты вынудило ее скрепя сердце остановиться. Последнее, чего она хотела, – выблевать из себя всю драгоценную еду.

– А знаешь, ведь с нашей первой встречи прошло, наверное, двадцать лет. Тебе было лет семнадцать, – сказал он, периодически поднося ко рту кусочки жареной рыбы. Ито широко расставил локти, растягивая до предела рукава приталенного пиджака. Все в его облике свидетельствовало о том, что к еде, даже потребляемой чисто из удовольствия, он относился с величавым равнодушием.

– Я была несмышленым ребенком, – ответила она, откладывая палочки в сторону.

– Это правда. Несмышленой, упрямой, надменной девчушкой, которая думала, что она умнее, чем была на самом деле. Впрочем, как и все красивые девушки. – Он ухмыльнулся, вогнав Яшму в краску. – Но в тебе ощущался бойцовский дух. Этим ты отличалась от остальных красавиц. Ты меня даже как-то укусила, помнишь? Но, по всей видимости, с тех пор жизнь преподнесла тебе не один урок.

– Я потеряла всех и все, кого и что любила и ценила. – В голосе Яшмы ощущался надрыв. – Ничего не осталось, за что стоит бороться.

– Понятно. Это не имеет значения. Все мы боремся до самой смерти. Ничего другого нам не дано. – Ито отпил немного саке. – Война идет из рук вон плохо. По правде говоря, я ничего подобного не предвидел. Но с действительностью глупо спорить. Мы проиграем. Американцы уничтожили всех наших в Тихом океане. Но японская армия будет сражаться, пока не сгинет последний солдат.

– А что же вы собираетесь делать? Не боитесь за себя?

– Боюсь? Я? Нет. Чего мне-то бояться? Каждый человек рано или поздно должен умереть. Я достаточно перебил народу, чтобы понимать, что когда-нибудь настанет и мой черед покинуть этот свет. Но скоропостижная смерть – удел людей мелких. У меня же все спланировано. – Он придвинулся поближе и понизил голос. – Когда Япония проиграет войну, Корея станет независимой. Японцам, которые останутся на полуострове, тогда совсем не поздоровится. Я собираюсь уехать до того, как это произойдет. – Ито подлил себе еще саке.

– Обратно в Токио? А что же будет с вашими рудниками?

– Нет, в Нагасаки, у меня там вся родня живет. У нас прекрасный особняк у подножия горы, на берегу моря. Я там не бывал с самой кончины отца. Пора бы вернуться в родные края. А что касается рудников, то их у меня власти давным-давно отжали для покрытия военных расходов. На мое счастье, к тому моменту я уже инвестировал большую часть средств в произведения искусства и корейский фарфор. В моей коллекции – больше сотни вещиц, каждая из которых стоит не менее десяти тысяч вон. Есть и изделия, цена которых гораздо выше. Искусство сейчас ценится больше, чем полезные металлы, которые все равно когда-нибудь иссякнут. С собой я забираю предметы искусства.

Ито откинулся на диване, удовлетворенно взирая на Яшму, но не видя ее. У него перед глазами проносились лишь его безупречная коллекция и столь же безукоризненный план действий. Ито взглянул на позолоченный хронометр, словно вспомнив, что он что-то запамятовал.

– Уже четверть десятого. Мне пора ехать, – проговорил он, подзывая жестом официанта, которому он приказал собрать им с собой остававшиеся нетронутыми блюда. – Я направляюсь в зоопарк «Чхангёнвон». Это недалеко от твоего дома. Поехали, подброшу тебя.

– В зоопарк? А зачем? Тем более уже ночь, – заметила Яшма, заботливо прижимая к груди врученный ей пакет с едой.

– Расскажу по дороге, – сказал Ито. Шофер, руки которого были облачены в чистые белые перчатки, уже поджидал их в машине. Ито сам открыл дверь Яшме, а потом забрался в автомобиль с другой стороны.

– Откуда у вас горючее? Даже военным его не хватает, – вслух поинтересовалась Яшма.

Ито расхохотался.

– В чем-то ты все-таки еще совсем ребенок, – заявил он, мягко похлопав ее по руке. – Понимаю, что я тебе не нравлюсь и что ты мне совсем не доверяешь. Но хотя бы из уважения к продолжительному периоду времени, которое мы с тобой знакомы, просто выслушай меня. Договорились?

– Хорошо.

– Никому не верь, не страдай без надобности, старайся искать крупицы правды в словах людей и всегда ищи варианты выживания. Вот мои советы тебе.

– А зачем мне жить? – спросила Яшма. – Я вообще больше не вижу смысла в жизни. Мир вокруг рушится, каждый день он становится только злее и страшнее, и мне совсем не с кем поговорить об этом. – На этих словах она показала на мрачный вид за окном. Ни одной лампы, ни музыки, ни даже сияния луны. Лишь зловещая тишина, изредка прерываемая шуршанием мокрых листьев.

– Ты слишком большое значение придаешь людям, – ответил Ито. Какое-то время они молчали, не желая соглашаться с доводами собеседника.

– Так что вы собираетесь делать в зоопарке? – снова спросила она. За прошедшие годы в зверинце с голоду передохло немало животных. Зверей подешевле, вроде зайцев, собак и скакунов с Чеджудо, уже давно скормили львам и тиграм, а опустевшие вольеры переплавили в артиллерийские снаряды. Яшма неоднократно захаживала в зоопарк, чтобы угостить картофелиной, яблоком или половинкой кочана капусты одинокого слона и парочку белогрудых медведей – братца и сестрицу. Страшась того, что могло бы случиться, если бы она подошла к ним слишком близко, Яшма закидывала еду за ограду и наблюдала за тем, как они поедают скудный провиант. Ей постоянно казалось, что животные смотрят на нее почти что человеческим взглядом – все понимающим, но умоляющим и надеющимся на лучшее.

– А, точно, я же тебе ничего не объяснил в ресторане. Кто-нибудь мог подслушать и устроить переполох, – с непоколебимым спокойствием проговорил Ито. – Из Токио поступил приказ в самое ближайшее время готовиться к авианалету американцев. Этой ночью хранители зоопарка забьют всех крупных и опасных животных, чтобы те ненароком не оказались на воле.

– Но бедные звери-то чем провинились? То есть вы собираетесь присутствовать на их экзекуции? – Яшму охватил гнев, который вернулся к ней с новой силой теперь, когда она утолила голод и чувствовала себя сколько-то сытой.

– Да, буду следить за процессом, но по большей части я там, чтобы забрать все ценное, что от них останется. Меня особенно интересует тигриная шкура, пара медвежьих шкур и слоновая кость. Главный приоритет для меня – тигр. У нас в Японии таких свирепых зверей не водится, хотя у нас гораздо большая территория, чем у вас. Непонятно, как такой малый край породил столь ужасающих тварей. Хотелось бы мне поохотиться на них на природе. Да только их практически всех истребили.

Яшме вспомнились ночи ее прежней жизни в родной деревне. Мрак оглашали крики голодных зверей, и морозным утром вокруг их домика изредка можно было обнаружить следы лап. Впрочем, ее не столь уж сильно беспокоили дикие животные в сравнении со свирепыми в собственной жестокости людьми.

– Почему вы так любите смерть и убийства? – Яшма сощурила глаза. Если бы не уже ставшая привычной телесная и духовная усталость, то она бы давно уже расплакалась.

– Нет-нет, никакого удовольствия от наблюдения за тем, как будут травить в клетках изумительных зверей, я не получу. В этом есть что-то… бесчестное. Или даже неизысканное. Но если уж этим тварям все равно суждено сгинуть, то, по крайней мере, я приобрету их шкуры. Зоопарк меня заверил, что на вырученные деньги они смогут прокормить оставшихся зверей.

Машина подкатила к вилле Яшмы. Несмотря на давнюю ненависть, которую она питала к Ито, и его планы в отношении обитателей зоопарка, она чувствовала себя обязанной как-то отблагодарить его за еду. Ито лишь пожал плечами.

– Не благодари меня. Просто не забывай мои советы. Я уезжаю в пятницу, так что это может быть последний раз, когда мы с тобой свидимся… Плюй на войну, плюй на одиночество. Просто оставайся живой.

Она ожидала, что он сейчас прижмется к ней, но он просто сидел и смотрел на нее с дерзкой улыбкой. Пришло осознание, что он не желал ее. Близость с ней принесла бы ему не больше удовольствия, чем травля плененной тигрицы. За этим стояла не какая-то исключительная принципиальность, а хороший вкус. Она отвесила ему поклон, чтобы скрыть сконфуженный румянец.

На следующий день шофер Ито доставил Яшме посылку, внутри которой она обнаружила конверт, полный хрустящих купюр, – ровно тысяча вон. И еще вазочку, совсем небольшую, чуть больше ее ладони. Сосуд нежнейшего оттенка зеленого цвета, который изредка встречается на камушках яшмы, украшали инкрустированные фигурки танцующих журавлей.

Глава 24

Брусника

1945 год

6 августа 1945 года весь мир ожидало открытие, что человеку под силу воссоздать пламя солнца на поверхности Земли. Но в июле того же года Ямада Гэндзо узнать об этом не мог. Тогда он прибыл в Маньчжурию, чтобы подготовиться к неизбежной развязке. Его войска – в изношенной одежде и обуви, полуголодные – переживали наихудшие времена. Им подвезли партию боеприпасов, которых могло хватить на один день сражений – не больше. И все же его люди, когда им выдалось в летний день пройтись по поросшему травой полю, продолжали обмениваться шуточками, стрелять друг у друга сигаретки, стирать свое рванье в прохладных водах близлежащего озера, шаловливо брызгаясь друг на друга, словно дети. В мирном окружении тайги у солдат как-то отпала склонность к безнравственности, которую Ямада отмечал у них во время предшествующих кампаний. Перемена была не в самих военнослужащих: его действующие подчиненные были ничуть не более невинные, чем любые другие солдаты, а их предшественники ни в коей мере не были скотами от природы. Если бы с ним оставался еще кто-то из старых боевых товарищей, то они бы точно так же вырезали имена своих возлюбленных на деревьях. И эти бойцы, оказавшись в тех же обстоятельствах, что и их собратья, тоже перерезали бы глотки женщинам прямо во время совокупления. Ямаде пришлось наблюдать такую сцену в Нанкине: один лейтенантик выполнил такой трюк со своей «избранницей» и продолжал как ни в чем не бывало трахать еще теплый труп. Удовлетворив свою нужду, он почти что застенчиво поделился с Ямадой: «Полегчало». Ямада было подумал о том, чтобы прикончить лейтенанта на месте. Но это сочли бы изменой. Насилие и умерщвление врагов Японской империи же воспринималось как составная часть военных действий.

Осматривая своих повеселевших солдат, генерал Ямада задавался вопросом: знали ли они, что скоро наступит развязка? Или им просто было уже все равно?

* * *

В 8 часов утра 6 августа Ямада позавтракал перед своей палаткой. Солнце на севере светило часов с пяти утра почти что до полуночи, но оно было заметно мягче, чем на юге. Нежное сияние заставляло мерцать зеленые заросли вокруг. Вдалеке виднелись тонущие в лазури пики горного хребта Малый Хинган. Ничто не предвещало, что в мире произошло чрезвычайное событие: целый город сгинул с лица земли от одной бомбы. Только ближе к концу дня по радио сообщили о том, что случилось в Хиросиме. Известие все никак не укладывалось в голове Ямады. Как может быть так, что в одном месте ветер теребит пурпурные цветочки, черепахи лениво плавают в озере, а деревья, расправив ветки, всеми силами пытаются расти вопреки скупому на тепло лету, а где-то в другом месте белая вспышка озаряет город, обращая все в пепел, вытирая черты с лиц людей и превращая плоть в обугленные обрубки? Весь мир – крайняя бессмыслица, и худшее из всех возможных преступлений – изображать, словно во всем этом есть какой-то тайный смысл. И высшее командование – будто бы ничего совсем не переменилось – провело заседание и приняло решение о необходимости продолжать подготовку к грядущему наступлению русских.

– Смысл! – пробурчал себе под нос генерал Ямада, восседая во главе стола с командирами полков и прочими начальниками. Окружающие поглядывали на него то с беспокойством, то с подозрением. Ямада вперил глаза в крошечную черную точку на столе. Это был муравей, спешно исполнявший свое извечное предназначение по сбору еды. Генерал наблюдал за муравьем вплоть до конца заседания.

Следующие несколько дней полки коротали за починкой инвентаря и написанием писем, которые предполагалось отправить из первого города, который бы попался на пути войск. Ожидалось, что русские дождутся осени и только тогда начнут наступление, чтобы восполнить потери после боевых действий в Европе. Однако 9 августа в лагерь к Ямаде доставили письмо из Японии. Еще одна атомная боеголовка выжгла Нагасаки дотла. За этим сообщением пришла еще весточка с западного фронта: в последние часы 8 августа Россия объявила войну Японии. Советские танки ринулись вперед в полночь, ровно через три месяца после капитуляции Германии.

Армия Ямады должна была отправиться маршем на северо-запад, чтобы присоединиться к 4-й армии. Солдаты, по наивности расслабившиеся на привале, заметно посерьезнели по мере того, как мягкое утро сменил приятный день. В рядах военных установилась сверхъестественная тишина, покой, от которого невольно вспоминаешь о детстве, лете, песнопениях птиц, матерях, еще молодых и красивых, деревьях, блестящих и покачивающихся на ветру. Именно в этой летней полудремоте Ямада ощутил едва заметное дрожание черной почвы под ногами. Солдаты обменялись взглядами, но продолжили маршировать вперед, несмотря на то, что звук становился все громче.

Ямада приказал сделать привал. Они выстроились лицом на северо-запад. Справа от них виднелись гладкие темные перевалы Хингана, мягко переходящие в горные вершины, которые устремлялись вверх, навстречу облакам. Слева от них дрожание сменилось сплошным гулом. На зеленых просторах у линии горизонта теперь можно было разглядеть советские танки и артиллерию.

Японцы оказались в западне между русскими и холмами. Оставался один вариант действия: идти на таран. Командиры и офицеры начали построение. Ямада посмотрел на солдат, придерживающих потертые винтовки и силящихся не показать свой страх. Многие из них – в этом можно было быть уверенным – думали о письмах, лежавших у них поверх сердца, посланиях, которым уже не было суждено достигнуть их семей. Ему предстояло сделать все возможное, чтобы пробудить в этих людях храбрость.

– Доблестные сыны Империи, пришло время показать, на что мы способны. За честь, за Родину, за Императора! – Он выкрикнул первые пришедшие на ум слова, подходившие моменту. Солдаты разразились оглушительными криками и подняли плотно сжатые кулаки над головой. Впрочем, было не столь уж важно, какие слова он произнес. Главное – он посчитал нужным сказать им что-то ободряющее. Солдаты поняли это и оценили его намерение.

Русские ответили им собственным боевым кличем, который сначала донесся до них слабым откликом, но затем ударил по ним с силой приливной волны. Вскоре стороны были уже в пределах досягаемости артиллерии. Японцы и русские, судя по всему, поняли это почти что одновременно. Земля совсем рядом с Ямадой взорвалась от первого снаряда. Русских тоже окутало облако дыма, но это не остановило их продвижение вперед.

– Держите линию! Стоим! – крикнул Ямада. Командиры полков и офицеры повторили приказ. Некоторые рядовые и даже отдельные офицеры рухнули на землю. Люди в непосредственной близости к ним подавили позыв броситься на помощь раненым и продолжали держать оборону. Стороны обменивались выстрелами и закидывали друг друга гранатами. Повторные взрывы. Еще больше людей, охваченных пламенем.

Удача изменила им быстрее, чем мог бы предположить даже столь закаленный вояка, как Ямада. У русских было куда более совершенное вооружение. У армии Ямады не было ни одного танка, ни одного пулемета. Даже в пылу сражения Ямаде быстро стало понятно, что его войско вырубали под корень. Заросли травы, совсем недавно казавшиеся такими мягкими и легкими, исчезли под грудами тел и дымовой завесой. Земля вокруг Ямады была усеяна мертвыми и умирающими. Одно мясо и кровь. Стрельба замедлилась, промежутки между выстрелами становились все дольше. Он заметил, как группки солдат и офицеров чуть поодаль от него встают на колени и поднимают руки над головой. Он остался один, пока еще скрытый облаком дыма и пепла. Но русские бы его точно схватили или прикончили. Это был лишь вопрос времени. В такой ситуации у генерала Императорской армии Японии оставался один выход: покончить с собой собственноручно. Однако Ямада поразил самого себя: он развернулся и во весь опор кинулся бежать к лесистым холмам. Минутой позже резкий порыв ветра очистил поле от дыма. До Ямады, даже не думавшего бросить взгляд назад, донеслась русская речь. Он продолжал бежать, хотя легкие разрывало от удушья. Крики сменили звуки стрельбы.

Бах! Бах! Эхо выстрелов свободно гремело над полем. Он почти что физически ощущал, как пули впиваются ему в спину. Только продолжавшие нести его ноги давали понять, что русские промахнулись. До лесной чащи оставалось метров пятьдесят, сорок, тридцать… БАХ! БАХ! БАХ! Последние три выстрела прозвучали громче, чем предшествующие. Он был уверен, что по крайней мере одна пуля настигла его как раз тогда, когда он добежал до деревьев. Голову осенила мысль: «Так вот что это такое: умирать…»

* * *

По тяжелой белизне небес и промозглой влажности ветра было очевидно: скоро должен был выпасть снег.

Ямада сидел на корточках в своем убежище: небольшом треугольном углублении, который образовывали опиравшиеся друг о друга два больших валуна и камень поменьше под ними. Укрытие было достаточно высоким, так что можно было сидеть с прямой спиной, и достаточно длинным, чтобы можно было прилечь и растянуться во весь рост. Он предпочел сидеть и смотреть на голые ветки деревьев и землю, устланную желтыми и красно-бурыми листьями. Скоро эта мягкая подстилка должна была исчезнуть. Последние несколько недель легкий снег выпадал неоднократно. Все это время снег таял в пределах дня с момента выпадения. Но дальнейшее обитание в этом месте гарантировало бы, что Ямада уже не сможет питаться одними ягодами и грибами.

Он уже так исхудал, что мог спокойно сомкнуть большой и средний пальцы вокруг локтя. Униформа свисала с него, как с вешалки. Одежда не давала ему замерзнуть, но в лесу дни и ночи становились все холоднее. Слишком далеко на севере он оказался. Даже на этой не особо выдающейся возвышенности зима наступала быстрее. Да она уже, собственно, и началась. Птиц уже давно след простыл, а грызуны и зайцы притихли.

Ямада выкарабкался из своего убежища и, шатаясь, опустился на рыхлую землю. Ему очень хотелось остаться в укрытии и поберечь силы, но голод уже давно руководил всеми его помыслами. Неподалеку от ручья меж белых берез была поляна, полная кустов брусники. Ямада кое-как добрался до ручья, всю дорогу трясясь от мороза. По пути к бруснике с неба начали падать первые мягкие снежинки. Казалось, небесный владыка начал возиться с огромной солонкой. Слишком уж сухие, мелкие, рассыпчатые снежинки напоминали крупицы соли.

Добравшись до ручья, Ямада осторожно пристроился на камне и набрал себе пригоршню воды. Темно-коричневая земля хранила следы зверей, которые тоже приходили сюда утолить жажду. Ямаде вдруг вспомнилось, что прежде он первым просился на охоту за этими тварями. Уже не верилось, что он когда-либо был достаточно силен, чтобы бежать, гнаться и убивать. Охота привлекала его, в отличие от таких людей, как Хаяси или даже Ито, не возможностью ощутить чувственное наслаждение, а тем, что это было занятие, которое могло сделать его одним из великих мира сего. Он не мог не отметить иронию того, что он теперь оказался абсолютно безвестной тенью посреди всеми забытого уголка мира, где его никто не мог увидеть или услышать. Никто бы по нему не скучал. Уж точно не Минэко и скорее всего даже не Ито Ацуо. Он с легкостью представил себе Ито в окружении богачей. Вот он поднимает бокал коньяка и оглашает: «Мой давний друг, генерал Ямада Гэндзо, погиб на войне. Он был героем, достойным Его Величества. Выпьем за его память!» А по завершении ритуала он бы сразу переключился на тему, захватившую его внимание в то время, будь то какая-то женщина, произведение искусства или золотой прииск. И после этого Ито больше бы и не вспомнил о Ямаде. Таким уж человеком он уродился.

Ямаде становилось ясно, что его жизнь оказалась существованием предельно ничтожного значения.

Хлопья снега, сначала мелкие, как кристаллы соли, теперь становились крупнее и неистовее. Ямада поднялся и потащился в сторону поляны. От одной мысли о бруснике рот наполнился слюной, а внутренности сжались, но передвигаться быстрее он уже не мог. Каждый сустав в жалком теле отдавался болью, словно детальки, которые не подходили друг другу, но были насильно запихнуты в единый механизм. Снег падал все обильнее и забивался в глаза. Каждые десять шагов приходилось останавливаться, чтобы смахнуть снежинки с лица.

И все же ему удалось к середине дня добраться до заветной поляны, где Ямада с сожалением отметил, что ягоды и даже листья на кустах сильно поредели с его последнего визита. На поляну в поисках еды захаживали олени, лоси и прочая местная живность. Ямада ходил между кустами и внимательно изучал каждую веточку. На парочке кустарников под слоем снега обнаружилось немного сморщенных ягод. Он жадно запихнул их в рот. Кисловатая сладость, распространившись по языку, сразу же охватила все клеточки тела. Стало чуточку теплее.

За час ему удалось найти и съесть две пригоршни ягод. После трапезы он было направился обратно к своему прибежищу, но через несколько шагов стало понятно, что под плотным покровом снега окружающий мир абсолютно преобразился. Из виду скрылись все приметы, по которым он ориентировался в лесу. Ямада сделал еще двадцать шагов вперед, потом – десять шагов назад. Он еще какое-то время кружил между деревьями. А снег все продолжал сыпаться с неба. Ямаду трясло как в лихорадке. За всю свою жизнь он никогда не ощущал такого холода.

Слишком ослабев, чтобы продолжать идти на двух ногах, он опустился на четвереньки на землю. Оказавшись в такой позе, он не удержался от соблазна прилечь. Он растянулся на лесной почве, как на постели. Снег укрыл его мягким одеялом. И в этом положении ему было как-то удивительно тепло и удобно. Тут ему вспомнилась картина из прошлого: найденный им мужчина, лежавший точно в такой же позе посреди снежных сугробов, в горах где-то в полутора тысячах километров от этого места. Уже не столько человек, сколько труп, до невозможности тощий и облаченный в одни лохмотья. Тогда Ямада даже предположить не мог, насколько эта встреча должна была изменить всю его жизнь, но сейчас его охватило ясное сознание того, насколько все произошедшее, последовавшее за случайным знакомством, было предопределено тем мгновением. События наступали и отступали и по его собственному разумению, и по иррациональному стечению обстоятельств, без какой-либо очевидной логики. И тем не менее в конечном счете он оказался там, где должен был оказаться. Перед лицом небес даже самый тяжелый вопрос – «Почему?» – казалось, разрешался сам собой.

– А смысл все-таки был, – то ли прошептал, то ли подумал он. Сложно было уже сказать, могли ли хоть какие-то слова покинуть его глотку, или им оставалось только сновать у него в голове. Впрочем, вокруг не было ни одной живой души, которая могла бы проверить, издает он еще звуки или нет. Да это и не имело уже значения. Ямада Гэндзо наконец-то обрел покой.

Глава 25

Республика

1945 год

Чонхо проснулся от разноцветного света, который струился сквозь витражное стекло над его головой. Он прятался на конспиративной квартире, которой им служила заброшенная часовня. Святилищу удалось избежать сноса исключительно по небрежности властей. Здание должно было оставаться пустым, потому Чонхо старался не шуметь и не двигаться без дела. Он не покидал стен часовни и питался только едой, которую приносил ему раз в неделю слуга Мёнбо.

Чонхо постоял у прозрачного окна, в котором сквозила дырка от пули, заботливо увитая паутинкой. Небо по ту сторону стекла было тепло-голубого оттенка, вселяющего летом силы в людей. Он просунул палец через дырку, неровные края которой сразу же впились ему под кожу. Из ранки потекли крохотные капельки крови. Чонхо глубоко вздохнул. В воздухе за окном ощущалось что-то новое и неизведанное. Горло сковывала острая тоска. Словно зачарованный, Чонхо с грехом пополам оделся и покинул часовню.

Улицы, выбеленные солнечным светом, были настораживающе пусты. Чонхо прошел в полном одиночестве несколько кварталов, прежде чем наткнулся на других людей: пару рабочих, которые, правда, не копали или фасовали что-то, а сидели на корточках и болтали о чем-то своем.

– Простите, не подскажете, какой сегодня день? – поинтересовался Чонхо. Его голос дрожал. Долгое время лежавший без дела язык совсем онемел и не хотел ворочаться.

– 15 августа, – ответил один из рабочих. Чонхо кивнул. От затянувшегося одиночества он потерял счет дням еще в начале лета.

– А что случилось? Куда все подевались? – задал следующий вопрос Чонхо, прикрывая рукой глаза от солнца.

– А мы как раз об этом же думаем. Офицер, который за нами присматривал, не вышел на службу, и наши товарищи разошлись по домам… – проговорил рабочий, присматриваясь к кровоточащему пальцу Чонхо и на всякий случай отстраняясь от незнакомца. Чонхо поблагодарил рабочих кивком и пошел дальше. В первый раз на памяти Чонхо на улицах не было видно ни офицеров, ни жандармов, ни полицейских.

Из улочки по правую руку Чонхо вдруг выскочил молодой парень. Его громогласный крик прорвал дурманящую тишину:

– Япония сдалась! – Его голос звенел во всю силу: – Корея свободна!

– Император сдался! – Кто-то вне поля его зрения подхватил зов. Прошло несколько секунд, прежде чем Чонхо осознал смысл слов, а также скрывавшуюся за ними истину.

Со скоростью потока воды, прорывающей дамбу с последней каплей дождя, улицы вдруг заполонили люди. Чонхо в один миг окружили сотни, потом тысячи, десятки тысяч людей. Все обнимались, пели, плакали и скандировали «Мансе». Прежние незнакомцы сразу узнавали в лицах друг друга родные души. Болезненно острое чувство всепоглощающей любви охватило все существо Чонхо. Откуда и к чему был этот наплыв чувств, оставалось неясным. Возможно, такова природа всякой большой любви. Он не мог сдержать это ощущение в себе и расплакался во весь голос. С этими слезами исступленного восторга к нему пришло осознание, что он в жизни никогда прежде не знал истинного счастья. Горло сомкнулось от привкуса соли. Слезы мешали видеть. И он с готовностью отдал себя этому отчаянному чувству новообретенной свободы.

Раскаленное добела солнце смягчилось и наконец засияло огненно-рыжим светом, а потом уступило место звездам, которые озарили своим легким сиянием разгоряченную землю. Празднества продолжались всю ночь. Тюрьмы и камеры покидали один за другим политзаключенные. Когда толпа все же начала расходиться, Чонхо отправился к Мёнбо. Наставник обнял его, будто встречал собственного сына. Мёнбо вплоть до рассвета навещали активисты всех мастей.

К утру весть о том, что император Японии объявил о капитуляции, достигла даже самых отдаленных провинций. Вся страна явственно ощутила независимость. От криков и плача на улицах закладывало уши, но сидеть дома, лишая себя возможности приобщиться к общему ликованию, было просто невозможно. Чонхо в первый раз за двадцать лет покинул дом Мёнбо безо всякого страха. Он больше не был ни попрошайкой, ни преступником в розыске. Теперь он был просто человеком, таким же, как и все. Все корейское общество – правые, левые, господа, нищие, студенты, даже мясники и проститутки – упивалось восторгом, который охватывал каждого с равной силой.

В толпе разодетых в лучшие одежды людей, машущих самодельными флажками Кореи, он вдруг заметил женщину и остановился как вкопанный. Она выглядела изможденной, одутловатой, гораздо старше своих лет, намного старше самого Чонхо. Но что-то в ее лице напомнило ему о 10-летней ученице куртизанок, которую он когда-то знал. То была Лилия.

– Чонхо! Ты вернулся! – взвизгнула Яшма, распахивая ворота. Она восторженно запрыгала на месте. – Боги, глазам своим не верю! Я думала, что больше тебя никогда не увижу!

Яшма было потянулась к нему и только тогда осознала, насколько отстраненно он взирал на нее. Улыбка покинула ее лицо, радость сменилась отчаянием. На какое-то мгновение она уверила себя, что он пришел простить ее и вместе отметить наступление независимости. Более не существовало причины, которая привела к разладу между ними. Ему больше не было нужды рисковать жизнью, а ей – как-либо высказывать свое мнение на этот счет. Но молчание Чонхо убедило ее в том, что друзьями они больше не могли быть. Ее лицо горело. Она в полной мере ощущала, насколько невзрачно она выглядела в тот момент. Ее волосы потускнели и местами поседели, а руки пестрели венами. Возможно, Чонхо можно было бы завоевать, если бы она не выглядела столь блекло.

– Я здесь только для того, чтобы отвести тебя к Лилии, – наконец проговорил он. – Захвати с собой куртку.

Чонхо повел Яшму в убогий уголок района Йонсан, утыканный, как язвами, отвратными борделями на склоне холма. Именно там, среди множества полуобнаженных женщин, обменивающихся проклятиями во время стирки нижнего белья, обнаружилась Лилия. Она сидела с растрепанными волосами и отсутствующим видом и напевала себе под нос песенку двадцатых годов. Как только они встретились взглядами, подруги разрыдались и кинулись друг к другу в объятия.

Яшма хотела сразу же забрать Лилию домой, но дорогу им преградила толстая мадам, пальцы которой были усеяны кольцами.

– Никуда она не пойдет. Она мне должна за то, что я пять лет обеспечивала ее крышей над головой, едой и одеждой. И она уж точно не наработала столько. Только поглядите на нее! С такой дрянной сучкой ляжет рядом разве что самый последний кобель. – Дама смерила уничижительным взглядом Лилию, которая вся сжалась рядом с Яшмой.

– Еще одно слово, и я вас убью, – проговорил Чонхо в знакомой манере: без пустых угроз, просто как исключительный профессионал своего дела. – Заткнитесь и отойдите в сторону, если только у вас нет острого желания именно сегодня распроститься с жизнью.

– Не надо, Чонхо. – Яшма взяла его под руку. – Обойдемся без шума. Сколько она вам должна?

– Я ее подобрала как раз тогда, когда дела в стране пошли совсем плохо. И благодаря мне она осталась живой и не сидела голодной всю войну, – заметила «мамочка» с неожиданным расположением в голосе. – И ела она до отвала, аппетит у нее превосходный, скажу я вам. Без меня она бы уже давно издохла от голода…

– Я, кажется, спросила, сколько она вам должна? – холодно повторила Яшма.

– Пятьсот вон, – огласила дама с полным надежды и алчности взглядом продавщицы, собирающейся облапошить последних идиотов. В деревне она с легкостью купила бы себе 15-летнюю непорочную девственницу всего за сотню вон. – Вы, может, скажете, что это слишком, но содержать человека – дорогое удовольствие. К тому же надо помнить о набежавших процентах. Возможно, вам будет проще выплатить сразу 250 вон, а остальное – когда получится. Плюс неустойка…

– Вот ваши пятьсот вон, – сказала Яшма, доставая свежие купюры из сумочки. Половина денег, которые ей дал Ито. У мамаши челюсть сразу отвисла, а затем столь же резко сжалась, когда она с раздражением поняла, насколько продешевила. Яшма в поношенных льняных блузке и юбке не производила впечатление чересчур обеспеченной особы.

– Лилия, пойдем домой. – Яшма приобняла подругу. Чонхо, позволив себе последний испепеляющий взгляд в сторону хозяйки притона, последовал за ними по пятам, словно телохранитель.

Чонхо покинул их, когда они добрались до дома. Только тогда Яшма отметила, как сложно было заговорить хоть о чем-то с подругой. Впрочем, Лилия тоже не выглядела готовой к общению. Яшма помогла ей умыться. Единственное, что она позволяла себе спрашивать, – «вода теплая?» и «подлить еще горячей воды?».

После того как Лилия переоделась в чистую одежду, она наконец-то прервала молчание.

– А тетя Дани где?

Яшма глубоко вздохнула. То, что кто-то мог себе представить, будто Дани все еще была с ними, каким-то поразительным образом заставляло ее ощущать тем явственнее, что она сама была среди живых. Возможно, человека можно считать действительно покинувшим этот мир, когда никто уже не предполагал, что он все еще жив. Может быть, от сохранения Лилии в неведении память о Дани могла продержаться чуть дольше.

– Она долго и тяжело болела. Она скончалась… Почти… Четыре года назад, – сказала Яшма. В глазах стало тепло, а в носу едко. Она медленно поднялась и достала из платяного шкафа коробочку. Лилия заплакала, сначала совсем тихо, а потом по-детски, со всхлипами и дрожью.

– А я считала ее бессмертной. Как это она умерла? Как? – все повторяла Лилия, одной рукой поглаживая деревянный ящичек, а другой утирая раскрасневшееся лицо. Казалось, что слезы теперь было не остановить. И Яшма понимала, что подруга оплакивала не только Дани, но и все, что произошло за прошедшие годы. Это был несдержанный, но целеустремленный плач. Лилия плакала, как человек, которому, прежде чем возродиться, требуется превратиться в прах.

И все же, несмотря на слезы, на сердце Яшмы полегчало впервые за многие годы. Ночь они провели в одной комнате, как в детстве, и Лилия посвятила ее во все, что с ней произошло с момента их последней встречи. Со слов Лилии, у войны все-таки была одна хорошая сторона: с рынка пропал опиум, и она была вынуждена научиться обходиться без него. Ее пристрастие едва не стоило ей жизни, но теперь она больше не курила.

В последующие дни Яшма отметила, что Лилия горбилась под одеждой и выглядела утомленной в любое время дня. И все же постепенно подруга начала приходить в себя. Она напевала песни, правда, не те, которые она исполняла всю свою блестящую, но недолгую карьеру, а те, которые они учили наизусть еще в первый год приобщения к искусству куртизанок.

– Я люблю начала, Яшма. Помнишь, как началась наша жизнь бок о бок? – обронила Лилия. Яшма потянулась и похлопала подругу по плечу. – Славная была пора, но нам всем хотелось как можно скорее вырасти.

Вскоре после возвращения Лилии судьба доставила им еще больше приятных известий в виде письма от Луны. Почтовая связь между Кореей и Америкой прервалась на время войны, и Яшме ничего не было известно о жизни Луны с момента отъезда из Кореи.

Первые годы брака Луна прожила в Вашингтоне и Нью-Йорке. Потом она забеременела, и они переехали в Сан-Франциско. Сына они назвали Джон-младший, и ему уже исполнилось восемь лет. Американцев неизменно поражало, что мальчик унаследовал ровно половину черт Кёртиса и половину черт Луны: от отца он взял крепкое телосложение и крупный нос, от матери – кожу цвета молока и мягкие черные глаза. Хисук работала медсестрой и вышла замуж за морского офицера, который по стечению обстоятельств оказался пациентом в военном госпитале, где она служила.

Яшма и Лилия со смехом рассматривали семейную фотокарточку, которая была приложена к письму, и с удивлением отметили, насколько красивой женщиной стала маленькая Хисук. Она выглядела почти точной копией Луны в том же возрасте. Единственное отличие – в ее взоре было меньше печали и больше решимости.

Когда новости о домочадцах иссякли, Луна записала следующее:

Милая Яшма, все годы войны я провела, еженощно беспокоясь за тебя, мать, тетушку Дани и Лилию. Не может быть большего горя, чем знать, что твоя семья мучается, пока ты находишься в безопасности в Америке. Я переговорила с мужем, и он согласился со мной. На наше счастье, у него, как у никого другого, есть все возможности приглашать к нам людей. С его слов, пока мы можем обеспечить одного члена моей семьи визой. Заведомо знаю, что мать откажется ехать. Для нее будет немыслимо покинуть Пхеньян и отправиться жить в чуждый край как раз тогда, когда наша страна обрела независимость, чего она жаждала все это время. А вот тетушка Дани всегда мечтала жить за границей. Да, строго говоря, она нам не тетя, но я всегда чувствовала, что она мне вторая мать.

Яшма здесь сделала паузу в зачитывании письма вслух и обменялась мрачными взглядами с Лилией.

– Все-таки жизнь – странная штука, тетушка могла бы поехать в Америку, если бы прожила чуть дольше, – прошептала Яшма.

– Ее больше нет с нами. А я еще здесь, – пылко заявила Лилия. – Я могу начать жизнь сначала. Как же мне осточертела наша унылая страна!

Яшму всегда поражало, что Лилия винила во всем, произошедшем с ней, исключительно обстоятельства жизни на родине. За прошедшие недели с момента возвращения домой подруга продемонстрировала живой интерес к несчастьям других людей. И не от злорадства, а оттого, что истории чужих лишений заставляли ее ощущать, будто собственная беспомощность была в какой-то мере оправданной. Сообщение о том, что красивая, страстная художница из «Зова моря» покончила с собой в самые последние дни войны, Лилия встретила с неким подобием облегчения. А теперь письмо от Луны открывало перед ней перспективу сбежать из страны, которая довела ее до полного краха, и начать все с нуля по ту сторону мира.

Яшме было непонятно, откуда у Лилии оставалось столько надежд после всего, что с ней стряслось. У самой Яшмы никогда бы не нашлось достаточно храбрости, чтобы все оставить позади, а также чтобы верить в то, что ее еще ждет некое светлое будущее. Этим даром была наделена как раз Лилия, а не она. Яшма же была вполне готова не стремиться к новому. С нее было довольно глубоких разочарований в жизни.

Девятью месяцами позже Лилия покинула Инчхон на пароходе. Все ее пожитки уместились в плотно упакованный деревянный сундук, который она сама даже поднять не могла. Обременительно тяжелый багаж скрывал в себе все вещи первой необходимости, запас продовольствия, новую одежду – подарки от Яшмы, некоторые памятные безделушки, имеющие сентиментальную ценность, и добрую порцию упований на лучшую судьбу. Только по прибытии в свой новый дома она поняла, что каким-то образом умудрилась забыть самые нужные и вроде бы очевидные туалетные принадлежности и белье. По большей части все новые пальто, платья и шляпы, особенно те, которые были заказаны после долгих размышлений, оказались в той или иной мере лишними в новой стране: слишком тяжелыми, слишком легкими или слишком старомодными. Всем этим вещам так и суждено было оставаться неношеными и заставлять сердце больно сжиматься спустя многие годы, когда их наконец-то вытащили с чердака. Но подругам в тот момент это все было неведомо. Рассматривая малюсенькую фигурку Лилии, ликующе машущую ей с борта корабля, Яшма искренне верила, что будущее сулит ей лишь самое лучшее: безопасную гавань, столь же тихую, как и океан, который ей предстояло преодолеть. Сквозь рев волн и крики чаек еще можно было слышать отголоски смеха Лилии. Несмотря на все, что произошло между ними, Яшма была уверена, что она бы везде с легкостью распознала эту знакомую фигурку, которая в ее мыслях всегда ассоциировалась со словом «подруга». По мере того как воды океана все больше заполоняли пространство между ними, они продолжали махать друг другу, задрав руки высоко над головой. «Я вижу тебя, я все еще вижу тебя». «Если ты искренне любишь человека, то он прощается с тобой, но никогда не оставляет тебя», – подумалось Яшме. Они махали друг другу, пока каждая из них не превратилась в точку, скоро исчезнувшую на горизонте.

* * *

– Кто назовет мне основные четыре вида чувств? – Яшма оглядела 10-летних танцовщиц, собравшихся у нее в аудитории. В воздух взлетело несколько рук.

– Мичжа. – Яшма выбрала девочку, стоявшую в последнем ряду.

– Радость, гнев, печаль и удовольствие, – сказала Мичжа. Глаза ее сверкали. Яшма улыбнулась и, подойдя к доске, добавила еще одно очко команде, в которую входила Мичжа. Девочки захихикали.

– Да, именно эти четыре чувства выражает искусство, в том числе традиционный танец.

– Но, госпожа Ан! А где же любовь? – спросила Мичжа.

– Любовь? – Яшма задумалась на секунду. Для нее любовь была на самом первом месте в танце. Но раскрывать свои истинные чувства по этой теме было бы некорректно в разговоре с десятилетними девочками. А потому она сказала просто: – Разве мы не злимся и не расстраиваемся из-за любви? Разве любовь не приносит нам радость и удовольствие? – Детишки воодушевленно заохали и заахали. Они обожали учительницу. Да и для самой Яшмы все лучшее, что было связано с преподаванием в художественной школе для девочек «Корё», заключалось в ее юных ученицах. Именно они удерживали ее в Сеуле, в то время как часть людей из ее окружения перебралась на север.

Когда Япония сдалась, надвигавшиеся с юга по Тихому океану американские силы и шедшие с севера через Маньчжурию советские войска наконец-то столкнулись нос к носу на их маленьком полуострове. Вдоль 38-й параллели северной широты была наскоро проведена разделительная черта. Сами корейцы хотели, чтобы их страна, как и все предшествующие 300 лет, сохранила единство, но их желания в расчет никто не принял, и полуостров распался на Северную и Южную Кореи.

Всю свою жизнь Яшма не слишком часто утруждала себя вопросами политики, предпочитая оставлять их на усмотрение таких людей, как Дани и Чонхо – натур от природы более решительных, помешанных на идеях справедливости и гораздо более схожих друг с другом, чем они могли бы предположить. Но даже Яшме было очевидно, что раздел страны на северную и южную половины посеял среди корейцев хаос и неопределенность. Сеул давно служил пристанищем для националистов, коммунистов, анархистов, христиан и чхондоистов всех видов, многие из которых во имя освобождения Кореи согласились позабыть обо всех разногласиях. Когда же общая цель была достигнута, некоторые из освободителей вдруг осознали, что они оказались не по ту сторону границы. Отдельные деятели искусств, с которыми Яшма была знакома со времен, когда повсюду гремел джаз, отбыли на север. Поначалу можно было свободно пересекать границу, будто бы речь шла о поездке из Сеула в Инчхон. Но с течением времени все переходы усложнились, и повсюду установили пропускные пункты. Теперь люди предпочитали исчезать неожиданно, ничего не сообщая соседям и друзьям, и пересекать затуманенные поля блокпостов в безлунные ночи.

У самой Яшмы настоящих друзей в Сеуле уже не осталось. От Чонхо вестей не было с того момента, как он помог ей найти Лилию. Через несколько месяцев до нее дошли слухи, что он женился на 17-летней девушке, дочери какого-то успешного ресторатора по имени Чхве Ёнгу, оказавшегося другом детства Чонхо. Внутри Яшмы все перевернулось, когда она узнала об этом. Вся ситуация претила ей. Новоиспеченная женушка была на 25 лет младше своего избранника! Но – как уверяла саму себя Яшма – ей не должно было быть дела до этого. Следовало порадоваться за давнего товарища. Он все-таки сумел найти себе достойную пару.

В отсутствие Лилии, Луны, Чонхо и Дани единственным близким человеком, к кому она могла обратиться, была Серебро, которая так и продолжала жить в Пхеньяне с преданным слугой. По расчетам Яшмы, приемной матери должно было быть уже за 60 лет, а Валун был по меньшей мере лет на десять старше хозяйки. Скоро и он бы отбыл в потусторонний мир, и тогда заботиться о Серебре на старости лет смогла бы только Яшма. Но именно Сеул стал для нее родным городом, в котором она выросла и с которым ее связывало множество воспоминаний. К тому же у нее теперь была работа в школе искусств, которую основало новое правительство, и ей очень нравилось ее новое занятие. Между берегами Восточного и Западного морей протянулась череда предупреждающих знаков и погранпунктов, но забор с колючей проволокой еще не успели воздвигнуть. Если бы Серебро заболела, то Яшма могла в любой момент наведаться к ней в Пхеньян. Пока же можно было задержаться в Сеуле.

* * *

Ханчхоль вырос на канонических книгах Конфуция и Лао-цзы, а потому он приучился воспринимать жизнь как длинную дорогу. Мудрецы уверяли, что достаточно было идти по ней, не сбиваясь с пути благородного мужа. А путь в тысячу верст начинается с первого шага… Теперь же он уяснил себе, что жизнь на самом деле больше походила на вращающееся колесо, которое, если человек проявлял должную смекалку, могло вознести его на самую вершину, а могло раздавить человека, если тот оказывался глупым или просто неудачливым. Большинство людей находилось где-то между этими двумя крайностями и трудилось над тем, чтобы колесо исправно вращалось. Даже то, что они воспринимали, как моменты покоя или удовольствия – еда, сон, совокупление, рождение детей, – неосознанно служило тому, чтобы колесо так и катилось вперед. Человек прекращал вертеть колесо лишь в момент смерти.

Ханчхолю как-то привиделась во сне старая повозка, которой он управлял в бытность рикшей. Огромные колеса вращались все быстрее и быстрее. Сердце колотилось. Ведь его ногам надо было поспевать за колесами, которые к тому же были позади него, и надо было бежать изо всей мочи, чтобы не оказаться под ними. Потом он перенесся в пещеру на склоне горы. Колеса исчезли. Рядом с ним появилась птичка, в которой он распознал друга и проводника. Они прошли по полностью затемненному подземному проходу. По ту сторону оказалась долина, в которой все дышало безмятежностью и покоем. Тут Ханчхоль пробудился, но все еще чувствовал себя осененным золотистым светом, исходящим от неизвестного, но могущественного источника.

Иногда, когда наступало время события из ряда вон выходящего, пресловутое колесо жизни вдруг заваливалось набок и начинало вертеться по земле, чтобы показать, какая судьба ждет каждого человека. С приближением конца войны колесо замедлилось, а потом и замерло вовсе, когда стало понятно, за кем была победа, а кого ждало поражение.

Ожидая, пока в переполненный зал суда введут тестя, Ханчхоль задумался о том, какие победы и поражения произошли в его собственной жизни. Аккурат накануне войны он стал владельцем самой большой автомастерской во всей Корее. С началом боевых действий ему был даже на пользу неиссякаемый приток военных грузовиков, нуждавшихся в ремонте. Но всего годом позже японцы неожиданно конфисковали у него автомастерскую и переплавили все металлическое, что там было. Последующие годы агонии на полях боя Ханчхолю только и оставалось, что существовать за счет, казалось бы, неприкосновенных состояния и статуса тестя. Ему было страшно стыдно, что он оказался в такой зависимости от родственника, но, как неизменно заверяла его Сохи, ее отцу ничего не доставляло столько удовольствия, как сознание того, что его дети и внуки в целости и невредимости. И Ханчхоль был ему не просто зятем, а уже сыном.

После окончания войны и освобождения Кореи Ханчхоль сразу же взялся за восстановление автомастерской. Он вознамерился не обращаться к тестю за поддержкой. Помощь пришла с совершенно неожиданной стороны. Родственники из Андона связались с ним по поводу кончины первого двоюродного брата отца, который после себя не оставил ни наследников, ни младших братьев. Ханчхоль оказался ближайшим родственником мужского пола для процветающего рода, который заправлял угодьями, дававшими в год почти тысячу сто сорок тонн риса. И все, что Ханчхолю нужно было сделать, чтобы приобщиться к этому великолепию, – согласиться быть усыновленным вдовой покойника. С согласия родной матери Ханчхоль стал приемным сыном женщины, которую никогда в глаза не видел. Новообретенный доход он направил на воссоздание предприятия. Амбиций у него стало даже больше, чем прежде. Он собирался не только ремонтировать машины, но и собирать автомобили с нуля. Пережив войну и закалившись в трудностях, Ханчхоль стал еще более уверенным в своих способностях. Он, конечно, пытался оставаться все таким же скромным и щепетильным, как и прежде, но блеск черных глаз и энергично задранные брови выдавали свежую самонадеянность, которая рвалась наружу.

«Для тестя конец войны стал началом перемен несколько иного рода», – подумал Ханчхоль, завидев Ким Сонсу. Тот вошел в зал в сопровождении двух охранников. Сонсу был одет в один из своих изящных шерстяных костюмов, а не в белое традиционное одеяние, в которое обычно предпочитали облачаться обвиняемые. Его голову венчала седая шевелюра. Выглядел тесть необычайно статно и величественно. Люди вокруг перешептывались и неодобрительно цокали языками, но Сонсу будто бы все было безразлично.

– Всем встать, суд идет! Заседание ведет уважаемый судья Х, – объявил кто-то невидимый поверх рядов черных и белых голов. Судья оказался ничем не примечательным господином в черной как смоль робе, которая поразила отдельных присутствующих из числа несведущих крестьян схожестью с траурной одеждой. Поднявшись на ноги и затем опустившись на скамью вслед за толпой, Ханчхоль подметил, что он ничуть не беспокоился за тестя, и позволил себе ощутить малейшую долю вины по этому поводу.

Судья дал слово прокурору – молодому человеку, одетому в костюм в темную полоску. Список тяжелых обвинений против Ким Сонсу оказался длинным. Подсудимый всю жизнь был японским коллаборационистом. Его дядю произвел в графы лично печально известный генерал-резидент Кореи Ито Хиробуми. Отец Кима сумел сохранить состояние, вступив в тайный сговор с японцами. Впрочем, подсудимый тоже отличился. Среди его ближайших друзей был начальник полиции Чонно, японские военные и прочие люди подобного рода. Японцам он направлял деньги чуть ли не до дня капитуляции. Только это позволило ему пройти через войну невредимым. Прокурор зачитывал речь с искренним рвением и потрясал кулаком в сторону обвиняемого. Последний же невозмутимо высоко держал голову. Зрители защелкали языками еще пуще прежнего.

– Таких уродов остается только четвертовать, – огласил во всеуслышанье голос из зала с заметным простецким говором. Толпа одобрительно зарокотала.

Было вполне очевидно, что все собравшиеся были настроены против Ким Сонсу. Но Ханчхоль по-прежнему не испытывал волнения за тестя, деда их троих детей (Сохи была вынуждена остаться дома, поскольку находилась на позднем сроке беременности, вынашивая их четвертого ребенка) и человека, которому он был обязан спасением от крайней нищеты.

Судья обратился к адвокату Сонсу – пухленькому бледному человеку с очками в толстой круглой оправе и фиолетовым галстуком-бабочкой. Юрист, прежде чем начать выступление, окинул презрительным взглядом зрителей.

– Ваша честь, как легко нам всем было бы, только сбросив с себя оковы бесчеловечности, самим предаться этому чувству. Однако это было бы крайне несправедливо. Мы сейчас заслушали список преступлений родственников Ким Сонсу. И да, дядя подсудимого определенно был предателем Родины. Но он мертв уже многие годы. Может ли человек нести ответственность за грехи своего дяди? Защита не представила каких-либо доказательств или свидетельств вины или предательства господина Кима за исключением того, что он поддерживал формальные отношения с полицейскими и жандармами. Ради собственной безопасности обвиняемый был вынужден изображать, что он питает расположение к указанным людям. Останется ли в Корее хотя бы один живой человек, если мы будем подвергать наказаниям каждого, кто находил возможным ладить с японцами? Ким Сонсу, вопреки обвинениям в его адрес, был на самом деле истинным патриотом, который неустанно трудился во имя независимости нашей страны. Его показная дружелюбность в отношении японцев была нужна для того, чтобы оставаться вне подозрений, – объявил адвокат, покачиваясь взад-вперед на носках отполированных кожаных ботинок.

В зале поднялась волна едва сдерживаемого негодования.

– Вот так скотина! – крикнул сзади какой-то мужчина. Так и осталось непонятно, к кому была обращена ремарка: к подсудимому или его адвокату.

– Протестую, Ваша честь, – встрял прокурор. Но судья поднял руку, и адвокат, улыбнувшись во весь рот, продолжил речь.

– У меня есть доказательства участия подсудимого в патриотической деятельности, – заявил юрист, отступая к столу. Когда он развернулся, в его руках оказался какой-то темный прямоугольный предмет. На первый взгляд он был похож на шкатулку, в которой женщины хранят драгоценности.

– С помощью этого деревянного клише Ким Сонсу изготовил десять тысяч корейских флагов для демонстрации 1 марта. Клише пролежало тридцать лет в особом тайнике, в подвале его издательства. – Адвокат поднял деревяшку высоко над головой, показав ее сначала судье, затем – присяжным, наконец – зрителям. Завитки в центре клише все еще хранили на себе следы темно-красной и темно-синей краски. В зале установилась напряженная тишина.

– Если бы подсудимого поймали с этой штукой, то его бы посадили в тюрьму, а возможно, и предали казни. Кто из присутствующих проявил такую же долю отваги ради нашего края? – бросил адвокат. Он говорил горячо, словно предвкушал победу. И он в самом деле был настолько уверен в исходе дела, что даже начал обдумывать, чем бы полакомиться за ужином. Ситуация в корне изменилась.

Не прошло и часа, и Ким Сонсу был объявлен невиновным и выпущен на свободу. Ханчхоль же был рад возможности вернуться к привычному ходу жизни.

* * *

Мёнбо верил в силу судьбы, которая сближает людей друг с другом и предопределяет, когда и при каких обстоятельствах людям суждено встретиться. Среди таких связей самые лучшие и важные – те, которые возникают между мужем и женой и между родителем и ребенком. Эти узы никакие превратности сломить не могли. Это ему было известно уже давно. А вот что ему только начало открываться – это то, что ненависть могла связывать людей не менее продолжительное время. Десятилетия он испытывал презрение к проамерикански настроенным правым, которые демонстрировали подобострастное восхищение перед США, придумывая себе английские имена и рассуждая с нафталиновой ностальгией о том, как все замечательно было во время учебы в Принстоне или Джорджтауне. До войны некоторые из этих людей даже просили США взять Корею под свой протекторат. Одни помыслы об этом Мёнбо считал непростительными.

Когда же его мечта о независимости наконец-то стала явью, он обнаружил с неким неясным чувством ужаса, что все его политические оппоненты вошли в состав правительства новой республики. Но Мёнбо все же полагал, что ему страшиться было нечего. При всем блеске ума Мёнбо был неспособен распознать, что существует род людей, которые живут и дышат одной лишь властью.

Даже когда он проснулся посреди ночи от глухого стука в ворота, которые сотрясали казавшимися абсолютно неуместными в беспечном сиянии умиротворенной белой луны тяжелыми ударами, он никак не мог поверить, что после всего прожитого и пережитого его ждала смерть от рук собственных соотечественников. Он заверил плачущую жену, что не сделал ничего предосудительного. Увидев человека столь мягкого и уверенного в себе, полицейские не решились заключить его в наручники и ждали с опущенными в пол глазами, пока он одевался и прощался с семьей.

– Определенно произошла какая-то ошибка. День-два, и я буду снова с вами. Позаботься о матери в мое отсутствие. – Мёнбо улыбнулся сыну и, ковыляя, вышел за ворота. Он запретил близким и слугам сопровождать его. Домочадцы остались стоять во дворе, наблюдая за тем, как его тень быстро поглотил мрак. Уверившись, что родные его уже не видят, Мёнбо завел руки за спину и сразу ощутил прохладу металла на запястьях. Вдохнув ночной воздух, Мёнбо с удивлением отметил, что его охватил быстротечный, но явный порыв возбуждения. Так всегда ощущаешь себя в час, отделяющий позднюю ночь от первых утренних часов. Ему вспомнилось, что как-то, когда ему было лет шестнадцать, он провел всю ночь за книгой, чувствуя себя более бодрым и живым, чем при свете дня. Тогда казалось, что вся жизнь еще только впереди, а свежий аромат дымки в четыре часа утра вселял несуразное ликование. Теперь же он был ковыляющим стариком с белыми как снег волосами. Вся жизнь пронеслась в мгновение ока. В преклонном возрасте за поисками блаженства приходится отправляться назад, а не вперед. Впрочем, свое дело он сделал. Его жизнь была посвящена чему-то более великому, чем он сам.

Солнце осветило новую республику, как раз когда его запирали в камере на третьем этаже тюрьмы. Из невысокого окна открывался вид на выложенные черепицей крыши и голые ветви деревьев, омытых утренним рыжеватым светом. По небу с песней скользили птицы. Неописуемые счастье и горе вызывала в нем извечная тишина утра. По щекам, которые не пощадило время, потекли слезы. Смерть, в конце концов, – не столь уж большая расплата за жизнь.

Том IV

1964 год

Глава 26

Песочные часы

1964 год

В доме Ким Ханчхоля каждый день начинался с семейного завтрака ровно в 6 часов утра. Отец семейства садился во главе обеденного стола, а мать выставляла перед собравшимися миски риса и супа, бланшированный и приправленный шпинат, молодые побеги папоротника, редьку с имбирем, приготовленную в соевом соусе скумбрию, яичный рулет, кимчхи и прочие блюда. Пара дочерей помогала матери выкладывать на стол серебряные ложки, палочки и чашки с ячменным чаем. Три сына сидели в почтительном молчании, ожидая, пока рассядется женская половина семьи. Ни у кого даже в мыслях не было начать есть, пока он, с твердой благожелательностью, не произнес традиционное:

– Давайте есть.

По окончании завтрака домработница принялась убирать со стола, а жена пошла за пальто и портфелем. К супруге он обращался исключительно «дорогая». В разговорах с другими людьми он называл ее «моей женой» и «матерью моих детей», но практически не вспоминал ее имя: Сохи. Они прожили в браке 23 года, и было сложно представить, что эта дама когда-то была прелестной 16-летней девушкой с блестящими волосами. Грудь за аккуратным передником давно обвисла, а живот выпирал, неудобно натягивая ткань юбки. Только изящные и тонкие икры напоминали о ее былой женственности. Она и сама это знала, поэтому всегда носила юбки по колено, даже в самые холодные зимние дни.

– Милый, возвращайся пораньше, – сказала она, пока он возился с рожком для обуви. Это была дежурная фраза, которая вовсе не подразумевала, что ему стоило спешить вернуться домой.

– Конечно, дорогая, – привычно ответил он, приобнял ее и вышел.

Гравиевая дорожка, вытянувшаяся от входной двери дома, была покрыта легким слоем инея. Хруст льда под ногами напомнил Ханчхолю нечто неуловимое, что ему не удавалось восстановить в памяти. В 6:30 утра было еще достаточно темно, и путь к машине ему приходилось практически искать на ощупь. Ветровое стекло также обледенело. Ханчхоль смахнул наледь руками в перчатках и сел за руль.

Естественно, он при желании мог бы нанять себе шофера. После окончания Корейской войны ему досталось множество контрактов на реконструкцию целых районов Сеула. За этим последовало еще больше проектов, уже в других городах. Нужно было восстанавливать страну. Потом скончался тесть, и все его огромное состояние перешло Ханчхолю. С завершения войны прошло лишь немногим более десяти лет, а он уже оказался одним из богатейших людей Юга. И все же Ханчхоль предпочитал сам быть за рулем. Ему не хотелось превратиться в одного из тех изнеженных господ, которых он ненавидел многие годы существования в качестве рикши.

Он был единственным водителем на дороге в Инчхон, рассекавшей темной линией обширные светло-серые ячменные поля под паром. Луна все еще висела на западной части небес, когда он подкатил к фабрике. У входа его поджидал руководитель аппарата, который в своих мешковатых куртке-бомбере и твиловых штанах сильно напоминал пугало. Они прошлись по графику Ханчхоля на предстоящий день. На два часа дня было запланировано интервью для какого-то журнала, а на вечер – ужин с генерал-лейтенантом, который входил в ближайшее окружение президента Пак Чонхи.

– Столик забронировал? – поинтересовался Ханчхоль, снимая перчатки и засовывая их в карманы. Внутри фабрики у сборочных линий уже усердно трудились десятки сотрудников.

– Да, на 9 часов, в «Мёнвольгван», – вежливо, но без чрезмерной услужливости ответил помощник. Ханчхоль ценил это качество в молодом сотруднике. Ему всегда нравилось, когда у его подчиненных была некоторая доля собственного достоинства и выдержки.

– Отлично, – проговорил Ханчхоль, кивая. После войны «Мёнвольгван» перестроили на западный манер. Гости заведения теперь не сидели на украшенном золоченой вощеной бумагой теплом каменному полу, а восседали на изящных итальянских стульях под хрустальными люстрами. Исчезли и куртизанки с уложенными шиньонами и объемными шелковыми юбками. Им на смену пришли так называемые «хостес» – дамы в приталенных платьях с глубокими вырезами и прическами, вздымавшимися высоко над головой.

– Что там случилось с коленвалами? Их должны были доставить еще в понедельник. – Ханчхоль направился в обход по цеху. Помощник почтительно последовал за ним.

– Прибыли накануне, – ответил парень. Остаток пути к станции, где ему должны были показать новейший прототип, они прошли в полном молчании.

Недовольство отразилось у Ханчхоля только в нахмурившихся бровях. Его поставщики были вечно склонны задерживать поставки товара. В прошлом он бы сорвался на помощника и задумался над тем, чтобы в наказание поставщику сократить объем следующего заказа. Но в последнее время Ханчхоль проявлял меньше нетерпения по поводу подобных задержек. Он пришел к мысли, что если чему-то было суждено случиться, то оно чуть раньше или чуть позже, но обязательно произойдет. И, как бы ужасно это ни звучало, обратное правило также оказывалось верным. По этой причине он начал проявлять великодушие к людям, которым, вне зависимости от степени их трудолюбия, просто не было дано испытать успех, как это произошло с ним. К этой группе можно было отнести и его поставщиков, и его сотрудников, и его прилежного и тихого помощника. В целом большинство людей, с которыми он был знаком, за исключением разве что военных и политиков, подпадало под эту печальную категорию.

Инженеры выстроились в ожидании возможности показать ему, что им удалось сотворить с двигателем. Рассматривая идеально подогнанные блестящие железные клапаны и цилиндры, неустанно сохраняющие в безупречной тишине порывы сдерживаемой энергии, Ханчхоль подумал, что он разглядывает собственное сердце.

* * *

Той холодной декабрьской ночью Яшма спала всего несколько часов. Когда начало светать, она, закутавшись в плотный свитер, вышла на террасу в ожидании рассвета.

Днем ранее коллеги по школе судачили в учительской по поводу недавней серии арестов. Яшма обычно избегала участия в таких разговорах. Остальные педагоги все были из благородных семей и в юности практиковались в игре на фортепиано и балетных танцах в Англии, Франции и Америке. Яшме было предельно очевидно, что они намеренно вплетали в свою речь обороты на иностранных языках, чтобы она не могла их понять.

– Пять парламентариев. Все – по обвинениям в причастности к коммунистам и шпионской деятельности. Одного из них даже уличили как наемного убийцу, которого Ким Ир Сен подослал убить президента… – Учительница игры на фортепиано выразительно подняла брови и сложила газету пополам. После того, как несколько лет назад северокорейский шпион умудрился пересечь границу и проникнуть в «Голубой дом»[54], даже среди наиболее респектабельных политиков обнаруживали самозванцев и тайных агентов.

– Но не думаю, что в этом есть хоть крупица правды. Когда это закончится? Сколько еще людей потребуется арестовать? – тихо проговорила она.

– Не говори так, – прошептала балетный педагог, бросая тревожный взгляд на Яшму. – В любом случае один из них точно еще в период оккупации состоял в Коммунистической партии. Как его там зовут? Нам Чонхо?

– Что вы сказали? – выпалила Яшма. Учительница фортепиано передала ей газету.

– Знакомы с ним? – поинтересовалась педагог по балету, скрещивая руки на груди и прикидываясь искренне обеспокоенной.

– Нет, никоим образом, – ответила Яшма. Она лишь мельком просмотрела газету и побыстрее отложила ее в сторону. Но в действительности Яшма ощущала себя абсолютно обессиленной. Ей пришлось напрячь всю волю, чтобы изображать весь оставшийся день, словно ничего не произошло.

По возвращении домой она разделась и бросилась на кровать, под одеяла. Чонхо не выходил с ней на связь с того дня, когда они вместе вернули Лилию домой. Яшма его тепло отблагодарила и предложила как-нибудь поужинать с ними. Предложение он невозмутимо, но вежливо отверг. С тех пор он к ней вообще не заглядывал. Было ясно, что ему больше не хотелось иметь ничего общего с Яшмой. И все же он оставался ей самым настоящим другом многие годы и не раз спасал ей жизнь во всех возможных смыслах этих слов.

Яшме был известен только один способ, как теперь она могла прийти на помощь Чонхо. Ей потребовалось бы обратиться за поддержкой к самому могущественному человеку, с которым у нее оставалась хоть какая-то связь. Надо было переговорить с ним. Пока солнце прогревало замерзший дворик, она припоминала, что давным-давно, когда никто еще не видел в нем ничего примечательного, верила в него, и проклинала себя за наивность и добрые намерения, а жизнь – за то, что та подстроила все так, чтобы ее слова стали явью.

* * *

Около полудня Ханчхоль вернулся в свой сеульский офис и быстро перекусил. Помощника он попросил подготовить график предстоящих деловых поездок в Гонконг, Бангкок и Лондон. Потом он сел за банковские документы. Как раз посреди сверки выписок в кабинет заглянул помощник и сообщил, что журналист уже на месте.

Оторвавшись от бумажек, Ханчхоль с удивлением отметил, что интервью у него должна была брать женщина – миловидная девушка с короткими, пышными волосами и накрашенными бледно-бежевой помадой губами. Коричневый свитер с горлом она дополнила широкими красными штанами с высокой талией.

– Присаживайтесь. – Ханчхоль предложил ей расположиться на диване, а сам занял мягкое кресло. Их разделял стеклянный кофейный столик. Журналистка села и скрестила ноги. Блокнот она положила себе на колени.

– Директор Ким, для меня большая честь встретиться с вами, – сказала она. Ее лицо покрылось легким румянцем, дошедшим даже до краешка остренького носика. – Нам рассказывали о ваших компаниях еще на курсе экономики в вузе.

– От ваших слов я чувствую себя совсем старым. – Ханчхоль улыбнулся.

– Ой нет, я не это имела в виду. – Девушка широко распахнула глаза. – Я просто поражена тем, насколько быстро вы смогли наверстать упущенное. Пережили разрушения Корейской войны и стали даже еще более успешным… Создали первую корейскую компанию по производству автомобилей. Вы всегда знали, чего хотели добиться в жизни?

– Наверное, так и есть. – Ханчхоль задумчиво склонил голову. – В юности я работал рикшей, чтобы было чем оплачивать занятия в университете. Лет с двадцати служил в мастерской по ремонту велосипедов. Но даже тогда я знал, что мне под силу разобраться, как работают машины, и понять, как их собирают. Никто тогда не верил в то, что я делаю. Только жизнь подсказывает, стоит ли нам доверять самим себе.

– Невероятно, – с жаром воскликнула журналистка. – То есть главное – иметь цель и верить в себя?

Ханчхоль кивнул и смахнул волосы со лба. Шевелюра его еще не поредела, но белых прядей там было гораздо больше, чем черных.

– Следующий вопрос: откуда вы черпаете уверенность в своих силах? Кажется, что некоторые люди от рождения имеют больше чувства собственного достоинства. Вы всегда были уверены в своих способностях?

– Не думаю, что мы рождаемся сильными и непобедимыми. Если человек такой с самого начала, то скорее всего мы имеем дело с глупцом, – ответил Ханчхоль неспешно, стараясь разобраться в собственных мыслях. – Истинная уверенность зиждется на двух вещах: на преодолении трудностей собственными силами и глубокой любви людей вокруг тебя. Если человеку посчастливится испытать и то и другое, то он пройдет всю жизнь с верой в себя.

Ханчхоль ни в коей мере не был склонен к сентиментальности, но прошлое все же вызывало в нем тоску. За окном между бетонными цилиндрами и стальными кубами носился сухой ветер, заставляя тоненькие стволы деревьев танцевать, а мужчин и женщин опускать шляпы пониже и кутаться в верхнюю одежду, склоняясь вперед, наперекор порывам холодного воздуха.

Журналистка продолжала задавать ему вопросы по поводу его происхождения, открытия собственной автомастерской еще во времена оккупации, о браке и семье, о первом контракте с американскими военными после Второй мировой войны, о том, как все его компании прогорели во время Корейской войны, о том, как он их все восстановил с нуля, а также о том, что он планирует на ближайшую перспективу теперь, когда все мечты его юности сбылись.

– Планы? Да нет у меня никаких планов. Разве что встретиться с вами завтра за ужином, – заявил Ханчхоль. – Буду ждать вас в гостинице «Силла» около семи.

Лицо журналистки залилось румянцем, но перед тем, как покинуть кабинет, она все же оставила ему номер своего телефона. Штаны идеально подчеркивали ее округлые ягодицы, складывающиеся в сердечко. Когда дверь закрылась, Ханчхоль подумал даже, не стоит ли расслабиться и дать волю рукам, но в конечном счете со вздохом сел читать договор займа на строительство новой фабрики в Сондо.

В дверь постучали. Это был снова его помощник.

– Простите, но к вам какая-то пожилая женщина. В расписании ее нет. Я попробовал избавиться от нее, но она уверяет, что вы давно с ней знакомы.

Ханчхоль посмотрел поверх стопки документов. Времени на приемы дальних родственников и приживалок у него особо не было. Но если это была какая-нибудь тетушка, то ее можно было бы отправить восвояси, снабдив небольшой суммой денег.

– Пусть зайдет, – с очередным вздохом сказал он.

Когда дверь вновь открылась, его сердце резко забилось. Он сразу узнал вошедшую. Ее собранные в пучок волосы были совсем седыми. На узком лбу пролегли глубокие морщины. Губы, прежде сочные и выпуклые, теперь истончились и высохли. Но в глазах продолжал мерцать тот же особый огонек, а ее необычайно прямая осанка все еще сохраняла изрядную долю грации. Ему стало тяжело дышать.

– Яшма, – тихо произнес он. Не зная, что еще можно сделать, он подошел к ней и взял ее руки в свои. Она тоже молча рассматривала его. Его руки, плечи и грудь сникли, а живот обмяк и округлился. Линия волос взобралась на пару сантиметров выше по лбу, а кожа приобрела грязновато-бронзовый оттенок, который часто замечаешь у мужчин почтенного возраста. Но улыбка – та часть его, которая ей всегда нравилась больше всего, осталась неизменной.

– Прости, что я без предупреждения. – Ее голос дрожал.

– Как ты меня нашла?

– Заглянула в телефонную книгу. – Она одновременно опустила руки и подбородок, словно стыдясь своего признания.

– Ну и ладно, я рад, что ты здесь. Присаживайся, – сказал Ханчхоль. Он распорядился, чтобы им принесли кофе. Они неспешно поговорили о погоде и о том, какая холодная выдалась зима, пока помощник не предстал перед ними с двумя чашками горячего кофе и тарелкой с аккуратно нарезанным сладким рулетом.

– Чем ты занималась все это время? – поинтересовался Ханчхоль.

– Со мной в принципе все хорошо. После объявления независимости я работаю в школе «Корё», обучаю девочек азам искусства. Хорошая работа. Хотя с каждым годом все меньше учениц хотят учиться традиционным танцам. Но я все равно благодарна за возможность работать.

– А как дела в семье… с замужеством?

Яшма сконфуженно покачала головой. Никогда в жизни она бы не смогла представить, что окажется в столь унизительном положении.

– Меня как-то особо не волнует, что я так и останусь без мужа. А вот детей мне бы очень хотелось иметь, – ответила она просто и искренне.

Ханчхолю стало ее жалко, но он не знал, что он мог сказать, не сморозив какую-нибудь бестактность.

– Понимаю, – кратко откликнулся он.

– А у тебя все как? Ты все время мелькаешь на страницах газет и журналов. Как-то даже видела тебя по телевизору! Судя по всему, у тебя все сложилось наилучшим образом.

– У меня, как и у всех, были взлеты и падения, но, да, все как-то неплохо устроилось.

– Дети есть?

– Три мальчика и две девочки. Старший уже на третьем курсе университета, а младшему всего 12 лет.

Яшма улыбнулась:

– Тебе, наверно, все по-хорошему завидуют. Я же всегда говорила, что ты станешь самым успешным человеком в Сеуле. И ты превзошел все мои самые смелые ожидания.

– Яшма… – Ханчхоль отпил немного кофе. – Ты же прекрасно знаешь, что многим я обязан тебе.

Теперь настал черед Яшмы спрятаться за чашку с кофе, чтобы как-то скрыть, что ее глаза наполнились слезами.

– Да, знаю, – невнятно прохрипела она.

Ханчхоль потянулся вперед и нежно погладил ее руку. Яшма вернула чашку на блюдце и кончиком пальца осторожно вытерла уголки глаз, чтобы не размазать макияж.

– Мне так жаль, что я доставил тебе столько боли, – сказал он.

– Той ночью, когда мы виделись в последний раз… – начала Яшма, ее голос звучал глухо, – …тетя Дани скончалась. Чувство вины чуть не свело меня в могилу. Впрочем, это же было во время войны. Может быть, это я просто с ума сходила от голода. Вообще не понимаю, как я пережила все это.

Ханчхоль убрал руку и какое-то время молча созерцал свои колени.

– Мне искренне, глубоко жаль, – проговорил он наконец. – Как бы я хотел сделать хоть что-то, чтобы заслужить твое прощение… – По участившемуся дыханию он понял, не поднимая глаз, что она больше не могла сдерживать поток слез.

– Есть кое-что, что ты можешь сделать для меня, – умудрилась выдавить она из себя между приступами икоты.

– Проси, что хочешь.

– Помнишь Нама Чонхо? В юности он мне постоянно приходил на помощь. Как только я нуждалась в чем-то, он всегда оказывался рядом, – сказала Яшма. Ханчхоль помнил этого человека: низенького, жилистого, немного дикого и совершенно неотесанного. Во время войны был случай, когда Чонхо нагло вручил ему кучу бесплатной еды прямо на глазах у своих прихвостней. Просто чтобы показать, кто из них был хозяином положения. Впрочем, Ханчхоль ни в коей мере не презирал его или уж тем более не испытывал ненависти к Чонхо. Он о нем никогда особо не вспоминал.

– Когда тетушка Дани была еще жива, Чонхо нам приносил мешки риса, хотя еды вообще не было. И он же мне помог найти Лилию, когда она исчезла. Его арестовали, – продолжила Яшма.

– По каким обвинениям? – спросил Ханчхоль, хотя он и без пояснений заведомо мог предугадать ответ.

– Шпионаж, связи с коммунистами… Давным-давно он состоял в Коммунистической партии, но сомневаюсь, что он тайный агент Севера. Впрочем, ты же понимаешь, что здесь дело не в его политических взглядах или действиях… Сейчас используют любой предлог для того, чтобы расправиться с оппозицией. Я уверена, что Чонхо невиновен. В жизни не встречала более доброго человека. У тебя есть связи в руководстве страны. Не замолвишь за него словечко?

– Ты меня просишь… о почти невозможном. Даже если я и выскажусь в его поддержку, маловероятно, что ко мне прислушаются. У администрации Пака свои подходы к любому делу. Впрочем, ты же это и так понимаешь.

– Да, это будет тяжело. Все, что я прошу, – чтобы ты попытался, – проговорила Яшма.

– Хорошо, обещаю, что сделаю все, что в моих силах.

Когда Яшма встала, собираясь покинуть его, Ханчхоль поднялся вслед за ней. «Не уходи, останься со мной» – вот что он хотел сказать. Но эти слова застряли у него в горле.

– Надеюсь, что мы еще увидимся, – заявил он вместо этого. – Помнишь, я тебе сказал как-то: ни к кому не буду питать те же чувства, что к тебе?… Так и получилось.

– Ой, Ханчхоль, я тоже… – Она потянулась к нему и напоследок сжала ему руку. Горячая слеза скатилась по ее лицу и разбилась множеством капелек у него на запястье. – Судьба за нас все решила.

* * *

В тюрьме Чонхо преследовали необычно яркие сновидения. В одном из них он шел среди гор. К нему вдруг подошел тигр. Зверь сел перед ним, и Чонхо забрался ему на спину. Они понеслись, перепрыгивая через голубые холмы, окутанные облаками, почти что парили в воздухе. Был и сон, где он пересекал красивую, прохладную пустыню. Песок под ногами был приятный на ощупь, как просеянная мука, а небо над головой приобрело мягкий оттенок бирюзы. Он что-то искал. Колодец. Плавно предмет поисков, как часто бывало в его сновидениях, сменился на Яшму. Вдруг безо всякого предупреждения с неба начал падать песчаный дождь. Песчинки ему не доставляли никакой боли, ничто ему в глаза и нос не забивалось, но он сразу понял, что если бы он не ускорил шаги, то свежая дюна накрыла бы его. Он легко побежал сквозь песчаную бурю и тут же очнулся, мокрый от пота.

На следующее утро после того сна он проснулся и съел миску комковатой каши, которую ему просунули через щель в двери. Среди небольшого числа вещей, которые ему было дозволено иметь при себе в камере, значился блокнот с карандашом, и он начал практиковаться в письме. Даже после успешной кампании и избрания в качестве парламентария от своего округа Чонхо все равно с трудом давались буквы родного языка. Мёнбо ему как-то рассказал, что писал письмо сыну из тюрьмы. У Чонхо было целых два сына, и ему очень хотелось придумать что-то, чем с ними можно было поделиться. Но все, чем ему удалось исписать целую страницу, были шероховатые значки, обозначавшие его собственное имя. Коридор огласили звуки шагов. Со щелчком открылось смотровое окошко в двери.

– К тебе гостья, – объявил охранник.

– Жена пришла? – спросил Чонхо. Супруга еще не успела побывать у него. Впрочем, у нее скорее всего было дел невпроворот с детьми.

– Поворачивайся. Руки за спину.

Чонхо выполнил приказ, и ему на запястья легли наручники. Его провели по коридору и завели в пустую комнату. Здесь с него сняли оковы. Посреди помещения стояли деревянный стол и пара стульев. Чонхо сел, положил руки на стол и опустил на них голову. Его одолевала усталость. Он уже был не столь молод, чтобы горделиво задирать голову.

– Чонхо, – окликнул его голос.

Удивленный, он поднял голову. Когда глаза сфокусировались, он увидел перед собой одновременно столь знакомую и столь неожиданную фигурку Яшмы.

– Яшма, – выдавил он, все еще не оправившись от головокружения. – Это в самом деле ты?

Яшма кивнула, села напротив и взяла его за руку.

– Как ты?

– Скучал по тебе. Очень рад тебя видеть, – дрожащим голосом произнес он. Ему было что ей поведать, но в этот момент в голове было пусто. Все, что он смог придумать, – сжать ей руку в ответ.

– И я счастлива тебя видеть. Я всегда сожалела о том, что сказала тебе накануне отъезда в Шанхай. Прости меня, умоляю, – сказала Яшма, глядя ему прямо в глаза. Его накрыла волна нежности. Он вспомнил, что она всегда была такой: искренней и доброй.

– Нет, это я виноват перед тобой. Не надо было на тебя давить. – Чонхо посчитал, что лучше уж было быть с ней откровенным. Времени на что-то другое у них не оставалось.

– Знаешь, а ведь ты так и остался мне самым верным другом и лучшим человеком, которого я знала за всю жизнь. – Яшма постаралась, чтобы эти слова прозвучали радостно, а не печально. – Я встретилась с Ханчхолем и попросила его похлопотать за тебя. У него отличные связи в правительстве и армии. Ради меня он сделает все, что возможно.

– Спасибо… Для меня ценно уже то, что ты готова прийти мне на помощь. Только я не уверен, что мне кто-либо может помочь… – Он выдержал паузу. Яшма попробовала что-то возразить, но он, помотав головой, продолжил: – Прошлой ночью мне приснился сон. Я шел по пустыне. Красивое место с мелким розоватым песочком под чистым голубым небом. А потом сверху начал дождем падать песок. Он меня засыпал сначала до щиколоток, потом – до колен…

Яшма смотрела на него своими темными и по-прежнему столь же красивыми, как тогда, глазами.

– Я пытался выбраться, но тут уже проснулся. И только этим утром до меня дошло: это была не пустыня. Я оказался в песочных часах. – Чонхо улыбнулся, и на рыхлой коже его щек, подернутых седыми волосками, появились многочисленные морщины.

– Чонхо… – протянула Яшма.

Он снова покачал головой.

– Учитывая все, что мне выпало по жизни, я уже давно должен был сгинуть. Я не боюсь ничего, что меня ждет в дальнейшем… Единственное – мне бы хотелось, чтобы кое-что из прошлого я сделал иначе. Только сейчас, когда конец близок, мне все стало предельно очевидно. – Чонхо взял в свои большие руки маленькие ручки Яшмы.

– О чем ты?

– Я же тебе так и не рассказал про моего отца и тигра?

Настал черед Яшмы помотать головой.

– Эту удивительную историю отец поведал мне перед смертью. Ребенком я так и не понял, что он имел в виду. И только потом, по прошествии многих лет, другой человек подтвердил мне, что отец со мной поделился не сказкой, а правдой.

Дело было лет пятьдесят назад в Пхёнандо в середине зимы. Есть нам было нечего. А потому отец отправился на охоту в горы. Взял с собой только лук и стрелу. Он надеялся поймать пару зайцев или подстрелить оленя, но вдруг наткнулся на отпечатки следов хищника и решил проследить за животным, которое он принял за леопарда.

Так он оказался далеко в горах и в конечном счете вышел на край утеса. Там он и встретился лицом к лицу со зверем. Только это был не леопард, а тигренок. Если бы он его убил, то мы бы с год не знали голода. Но отец не тронул тигра и отправился вниз с горы. Пошел снег. Отец был без сил. Наконец он лег, решив, что ему уже не будет дано снова подняться. Отец чуть не замерз насмерть, но его нашел и спас японский офицер.

И этот же офицер подтвердил следующую часть истории, когда мне довелось с ним чисто по воле случая повстречаться многие десятилетия спустя. Он в точности описал отца, сказал, что я на него похож…

Отец и офицер продолжили спуск с возвышенности. И только тут заметили, что за ними следует тигр, на этот раз – громадный, судя по отпечаткам. Зверь их застал врасплох, выпрыгнул как будто из ниоткуда, готовый растерзать их. И отец его отогнал криком. Тигр увидел его и не тронул их, скрывшись в лесу. Такому тигру было под силу одним махом убить человека.

– А почему же он тогда не тронул твоего отца?

– А отец всегда думал, что это была наша матушка. В новой жизни она перевоплотилась в тигра.

Чонхо заглянул Яшме в глаза – единственное, что не претерпело никаких изменений в ее внешности с юности. Мучительно было сознавать, что даже внутри песочных часов, в которых он оказался, оставалось что-то нетронутое временем.

– Даже не знаю, есть ли в этом какая-то правда. Ему просто хотелось верить, что их связывала такая сильная любовь и что мать даже в следующей жизни хотела защищать его. Яшма, судьба все соединяет в нашем мире. Не зря же говорят, что судьба проявляется даже тогда, когда случайно касаешься подола куртки незнакомца на улице. Но все же самая главная связь по жизни – узы между мужем и женой. И вот об этом я особо сожалею… Что мне не довелось быть с тобой. – Чонхо печально улыбнулся. В свете всего того, что им обоим было известно, и всего того, что они пережили вместе и по отдельности, его уже не беспокоило, заденет ли эта основная истина его жизни ее как-то за живое.

– И я тоже… сожалею об этом, – сказала Яшма, утирая покрасневший нос.

– Если мне дадут еще одну жизнь, то я тебя найду и женюсь на тебе. А если и нет, и я застряну где-то в вечных сумерках… не то в раю, не то в аду… Все равно буду носиться повсюду и искать тебя, – Чонхо тихо рассмеялся.

– Если еще раз попросишь меня, то я отвечу: «да». Обещаю, – сказала она. Капли слез, стекавших у нее по щекам, теперь складывались в целые струи.

– Подожди-ка. – Чонхо выпустил ее руки и начал копаться в карманах штанов. – Хочу кое-что отдать тебе.

У него в руке оказалось что-то маленькое. Это было серебряное колечко. Такие обычно всегда идут в паре.

– Как тебе его удалось сохранить здесь? – прошептала Яшма.

– Спрятал под поясом.

– У моей приемной матери было почти такое же кольцо в Пхеньяне. С того времени я никогда ничего подобного не видела. Откуда оно у тебя?

– Отец передал его мне перед смертью. Кажется, оно принадлежало маме… Он ее так любил… Дай руку.

Чонхо надел кольцо на ее прежде тоненький, а теперь узловатый палец.

– Какое красивое. Спасибо, – сказала она через всхлипы. – Мне больше никто не дарил колец. Я всегда хотела иметь такое колечко.

– Как бы я хотел вернуться назад и подарить его тебе гораздо раньше. Если бы можно было повернуть время вспять, то я бы принес к твоим ногам все драгоценности мира… – проговорил он, глядя куда-то поверх ее уха, чтобы сдержать слезы. Он не хотел обременять ее своим плачем.

Глава 27

Процессия

1964 год

На следующее утро Чонхо разбудил охранник. Ему вновь надели наручники и провели его к двери, по обе стороны которой было выставлено по солдату. Чонхо оказался в сырой комнате с бетонными стенами, у одной из которых был устроен помост. На возвышении стоял и что-то записывал в блокнот мужчина в военной форме. Это был один из тех ничем не выдающихся людей с простоватыми чертами лица, чей облик заметно улучшает наличие головного убора, в случае этого господина – кепки камуфляжной раскраски. По правую руку от него перед пишущей машинкой восседал секретарь, по левую руку находился пустой деревянный стул. Прямо по центру комнаты стоял табурет, который под лучами двух голых лампочек, составлявших единственные источники света в помещении, отбрасывал разнообразные неясные тени во все стороны. Чонхо сел и невозмутимо оглядел своего будущего собеседника.

– Нам Чонхо, вы были арестованы по обвинениям в госизмене, шпионаже, вражеском сговоре и антипатриотических убеждениях. Признаете вину? – спросил человек в камуфляже.

– Нет, – глухо отозвался Чонхо.

– Послушайте, господин Нам, мне известно из материалов дела, что вы родились в Пхёнандо. Мы с вами земляки. Возможно, вы это поняли по моему акценту, – заметил военный, несколько раз постучав ручкой по блокноту, чтобы подчеркнуть значимость своих слов.

– Из материалов дела я также узнал, что у вас два сына. Старшему – 14, младшему – всего 10. Прекрасный возраст. И у меня есть дети. Поэтому поразмыслите над вашим ответом… Я не хочу рушить чужую семью. Но я должен исполнить долг перед Родиной. Все в деле говорит не в вашу пользу.

– Если признаете вину, то вас приговорят к 25 годам. Но если будете хорошо вести себя в тюрьме, откажетесь от ваших убеждений и докажете, что исправились, то вас досрочно освободят. И вы снова окажетесь на свободе. Максимум лет через десять. Если президент Пак сочтет возможным, то выйдете даже лет через пять. Вашему младшему сыну тогда будет еще только 15 лет. Вы сможете вернуться к семье.

Человек в военной форме вел себя так, словно терпеливо втолковывал что-то ребенку. Чонхо лишь пристально всматривался ему в лицо.

– Но если вы отвергнете все обвинения, то я не смогу гарантировать вам снисходительность. Возможно, вы никогда не увидите родных. Не дурите!

– Я никогда ни с кем не общался из КНДР.

– Господин Нам, у вас долгая и общеизвестная история взаимодействия с коммунистами и антипатриотическим движением. Всю жизнь вы были с ними. Вы были среди последователей Ли Мёнбо, который когда-то даже возглавлял Коммунистическую партию Кореи. Не хотите же вы закончить так же, как он?

– Я отрекся от всех связей с ним еще в 1948 году, когда его судили. С меня сняли все обвинения. – При упоминании имени Мёнбо Чонхо прикрыл глаза. У него в голове проблеснуло воспоминание доброго лица наставника, которое столь же быстро исчезло, оставляя его наедине с мраком позора.

– Все не так просто с вами, господин Нам. Вы были ему не просто товарищем, а почти что приемным сыном. Он лично учил вас читать и писать. Вы прожили не один год у него в гостевом домике.

Чонхо засмотрелся на свои колени, не понимая, как этому человеку в камуфляже известно столько событий давно минувших дней. Даже жена Чонхо не знала, насколько он был близок с Мёнбо.

– Введите свидетеля, – обратился следователь к секретарю. Тот прекратил печатать и пошел открывать боковую дверь. Сквозь дверной проем пробивался неприятно яркий свет, который в одно мгновение затер хитросплетение теней, образовавшееся в комнате под лучами двух лампочек. У стены за спиной военного возникла новая тень в виде человекоподобного существа. Фигура скрылась во тьме, когда дверь закрылась. Наконец в тускло освещенную часть комнаты прошел худосочный старик. Он занял пустовавший деревянный стул. Чонхо едва разглядел тонкий позвоночник и маленькие глазки, по форме напоминавшие пару кавычек. Только тут он со смутным чувством невыразимого ужаса осознал, что это был его старый друг Вьюн.

– Хван Инсу, также известный под псевдонимом Вьюн… Когда вы познакомились с обвиняемым? – спросил допрашивающий.

– Мне было 12 лет… Значит, в 1918 году, – ответил Вьюн, не глядя в сторону Чонхо.

– Обвиняемый жил на улице, попрошайничал и воровал. А когда повзрослел, создал собственную преступную шайку и начал вымогать деньги с владельцев местных лавок. Все верно?

– Да, все так.

– Что было потом?

Вьюн сухо кашлянул:

– Потом он познакомился с Ли Мёнбо и стал одним из его «красных товарищей».

– Это ты меня познакомил с ним, – встрял Чонхо, не веря ушам. Вьюн решительно отказывался смотреть ему в глаза.

– В самом деле? В своих предшествующих показаниях вы об этом не упоминали. – Военный недовольно нахмурился.

– Нет, нет, я узнал о Мёнбо через Чонхо. Он меня к нему сводил. И я пошел за Чонхо. За мной бы он никуда не пошел. Он был нам шефом. Так все его называли, – спокойно ответил Вьюн.

– Что было потом?

– Чонхо быстро стал одним из любимчиков Мёнбо, его правой рукой. Они часто встречались… Меня все это никак не трогало, а потому я быстро слился. А Чонхо вступил в Коммунистическую партию. Он делал все, что его просил Мёнбо, даже жил в Шанхае какое-то время. С тех пор мы с ним утратили связь.

– Когда он был в Шанхае?

– Он уехал где-то в 1941 году… Я не знаю, когда он вернулся. Мне он об этом не рассказывал.

– Возможно ли, что у обвиняемого тогда появились контакты в Коммунистической партии Китая? Связи с китайскими коммунистами, которые всего десять лет назад вторглись вместе с Ким Ир Сеном в Республику Корея? – допрашивающий возвысил голос с воодушевлением ведущего телевикторины.

– Да, – признал свидетель.

– Зачем тебе все это, Вьюн? – выкрикнул Чонхо. Услышав свое прозвище, Вьюн наконец-то бросил быстрый взгляд на старого приятеля.

– Я лишь пытаюсь выжить. – Он так быстро и тихо выплюнул из себя эти слова, что Чонхо едва разобрал их. Военный же изобразил, будто бы ничего сказано и не было.

– Нам Чонхо, мы провели обыск у вас дома и обнаружили доказательства, свидетельствующие, что после возвращения из Шанхая в 1945 году вы занимались антипатриотической деятельностью. – Допрашивающий открыл портфель и достал оттуда лист желтоватой бумаги. Он осторожно развернул его и начал зачитывать по-японски:

Предъявитель настоящего документа, Нам Чонхо, выполняет особое поручение для генерала Ямады Гэндзо, командира 5-й армии. Не препятствуйте выполнению его задания и обеспечьте ему безопасный проход. Тэнно хэйка бандзай [55]. Подпись: Ямада Гэндзо, июнь 1945 года.

Допрашивающий говорил на иностранном языке с изяществом человека, который окончил военную академию в Японии. Четкий выговор каждой фразы явно указывал, что он всегда был рад возможности читать по-японски.

– А это, по всей видимости, подарок на память от Ямады.

И военный поднял перед собой небольшой прямоугольный предмет. С течением времени он стал пепельно-серым, но сомнений быть не могло: это был серебряный портсигар.

* * *

Яшма пешком возвращалась домой по завершении последнего дня очередного учебного семестра. Ее ожидали полтора месяца зимних каникул, и она радовалась в равной мере ощущению облегчения и перспективе новых возможностей. Яшма разрешила себе припомнить детали встречи с Ханчхолем с тем же чувством привычного наслаждения, с которым писатель окунает перо в чернильницу.

В момент встречи она совсем не успела осмыслить свои эмоции. Как и всегда, чувства приобретают завершенную форму и начинают играть новыми красками и оттенками, только когда заново переживаешь особо важные события в мыслях. Яшме теперь было понятно, что она совсем не была зла на него, она даже не винила его за смерть Дани. Более того, ее удивило, что она хотела с ним увидеться и поговорить о том, насколько по-разному сложились их пути. Было сложно поверить, что они когда-то шли бок о бок по жизни или что она когда-то представляла себе день их свадьбы.

Она вышла на знакомый бульвар в Чонно. Ей захотелось выпить кофе в «Зове моря». Она так себя баловала время от времени. Кафе теперь было уединенным местом, откуда доносились исключительно мелодии времен до Корейской войны. Красная кожа диванчиков уже вся потрескалась и активно крошилась, подставка для зонтиков была заполнена тросточками, а постоянные гости заведения, все успехи которых остались в далеком прошлом, слабыми голосами оживленно обсуждали произведения искусства, вышедшие из моды лет двадцать назад. У местных завсегдатаев была привычка сначала долго спорить между собой о канувших в Лету событиях и предполагаемых обидах, а потом сразу же забывать тему разговора. Или, по крайней мере, притворяться, что не помнили. В их окружении после двух войн и многочисленных передряг оставалось не так много людей, чтобы разрывать отношения даже с худшими врагами.

Поэт-предприниматель все еще оставался на посту. Голова у него изрядно поседела, но именно он меньше всего изменился с молодости Яшмы. Владелец кафе все так же носил очки в круглой оправе и идеально выглаженную белую рубашку. Он никогда не обращал внимания ни на то, что его клиенты изрядно постарели, ни на то, что их звезды уже давно затухли. Поэт так и не женился и остался бездетным, но судачить о причинах сего завсегдатаям было уже неинтересно. Даже его знакомство с Яшмой не доросло до полноценной дружбы. Впрочем, ее это в какой-то степени даже радовало. При каждом ее появлении он где-то минуту развлекал гостью вежливой беседой, а потом оставлял ее наедине с собой.

Из задумчивого состояния Яшму вырвал шум толпы, собравшейся по обе стороны бульвара. Неожиданная помеха ее раздосадовала. Ей хотелось спокойно прогуляться до любимого кафе. Она попыталась свернуть на боковую улочку, но тут со всех сторон послышались крики и дружное улюлюканье.

– Уроды! Сукины дети! – зазвучали возгласы.

Яшма повернулась и увидела на дороге вереницу из десятка мужчин. Их руки были скручены в кандалы, скрепленные между собой длинной веревкой. Выглядело это все так, будто бы на публику выставили связку воблы. У каждого мужчины с шеи свисала большая табличка. «Я ворюга и заслужил кару», было написано на одной. «Я спал с женой отца», говорилось на другой. Толпе уже мало было слов и освистывания. Некоторые люди начали подбирать камни и кидаться ими в мужчин.

Яшма едва не вскрикнула, когда узнала в центре процессии Чонхо. На его табличке, заполненной неуверенными, почти детскими каракулями, значилось: «Я бандюга. Я коммунист. Я достоин смерти».

– Нет! Нет! – Яшма со слезами пробивалась меж рядов ликующих незнакомцев. Со всех сторон на нее шикали, но ей удалось вырваться к центру улицы, и она побежала вслед за чередой мужчин.

– Чонхо!

Необъяснимым образом среди гула толпы Чонхо умудрился услышать ее и найти ее взглядом. Половина лица у него уже побагровела и вздулась, а камни все продолжали лететь в него. Один из них попал ему в спину. Группка парней рядом с Яшмой разразилась довольными криками.

– Сволочи! Остановитесь! – Яшма пихнула молодого человека, который орал громче всего.

– Мать твою! Пошла вон, шлюха, – пробурчал он как можно тише, а затем скрылся в толпе с друзьями.

Яшма снова встретилась взглядом с Чонхо. Он почти незаметно помотал головой: «Ничего не предпринимай». А затем улыбнулся, чтобы она знала, что с ним все в порядке.

Ему в тот момент вспомнилось шествие куртизанок, на которое он попал много лет назад. Почти в этом же месте он тогда влюбился в прекрасную девушку, которая запустила ему в лицо цветком. Это бы первый раз, когда он увидел Яшму. К нему вдруг пришло полубредовое ощущение, что он всю жизнь шел по этой одной дороге. И по прошествии стольких лет та же девушка оказалась здесь, чтобы проводить его. Ему захотелось снова посмотреть на Яшму, но он тут же подумал, что этим он может побудить ее на что-то рискованно-героическое. И ему пришлось отвести взгляд. Хотя ему и было больно оттого, что ему не дано ей сказать в последний раз: я люблю тебя. Веревка натянулась и дернула его вперед, еще один камень угодил ему в ухо, и вот вопли толпы постепенно стихли. И он снова пустился в путь, шаг за шагом туда, где кончается дорога.

Эпилог

Море

1965 год

После того как смертный приговор привели в действие, оставаться в Сеуле было не в моих силах. Я уволилась из школы. Вернувшись домой, я поскорее собрала вещи. Практически все свое имущество я раздала соседям и кое-кому из учениц. Потом я сходила в сад и выкопала бриллиантовое колье и вазу. Оба предмета были упакованы в шелк и спрятаны в коробочки. Они были именно такими, как я их помнила. Изменилась только лишь я одна.

На поезде я отправилась в Пусан. По дороге наблюдала за тем, как меняются пейзажи за окном. Когда я сошла с поезда, солнце уже садилось над гаванью. Прямо у моих ног села шумная стайка чаек. А потом я услышала переклички кораблей, о которых мне рассказывал поэт. Показалось, что я наконец-то смогла вздохнуть полной грудью в первый раз с того дня. Но от Сеула я еще уехала недостаточно далеко. На следующее утро я села на паром до Чеджудо. Остров оказался совсем не такой, как материк. Даже море здесь другое. Вода у песчаных пляжей светло-бирюзовая. Вдали от суши она становится зеленой, как изумруды, и голубой, как сапфиры. В некоторых местах, где от утеса отступают черные обломки вулканической породы, волны приобретают сине-фиолетовый оттенок, словно они даже посреди бела дня отражают в себе ночное небо. В середине зимы, когда я прибыла на остров, вовсю цвели камелии с лоснящимися зелеными листочками. При малейшем дуновении ветра красные лепестки разносились по темным скалам или падали в море. В воздухе пахло солью и спелыми мандаринами.

Хисун нам всегда рассказывала, что Чеджудо – самое красивое место на свете. Я мало путешествовала в своей жизни, поэтому мне тяжело сказать что-то на этот счет. Но думаю, что она все же была права.

Я подыскала себе пустую хижину на берегу моря. На Чеджудо тогда было много брошенных домов – последствия беспорядков и вспышек холеры в 1940-е и 1950-е годы. Никто из местных не обрадовался мне. Впрочем, никто меня и не прогнал. Островные жители всегда сторонятся людей с материка. Все они говорили на каком-то своем диалекте, так что понять, о чем они перешептываются и хихикают, глядя мне в лицо, я не могла.

Первое, что я сделала, – рассеяла прах. Если бы у меня была возможность – я бы поискала родных Хисун. Но мы познакомились, когда я была еще ребенком. Я даже фамилии ее не знала. Я вышла с прахом на утес у моей хижинки. Ветер унес останки в море.

– Как вам здесь? Красиво, тетушка Дани? Рада вернуться домой, Хисун?

Ответом мне служили только завывания ветра.

С высоты утеса мне открывался вид на бухту, где ныряльщицы переодевались и отдыхали между погружениями. После нескольких дней колебаний я все-таки направилась к ним. От спуска вниз у меня кружилась голова, а ноги подкашивались.

– Хотела бы поучиться у вас нырянию, – заявила я женщинам без уверенности, что они меня поймут. Они что-то обсудили на своем диалекте, посмеялись и продолжили сушиться у костра. Одна из женщин кормила младенца, другая раздавала мандарины подругам. Кажется, они полагали, что я рано или поздно сама оставлю их в покое. Я повернулась, тревожась по поводу перспективы забираться обратно вверх по утесу.

– Как такую городскую даму, как вы, занесло к нам на остров? – раздался голос сзади. Я развернулась. Говорившая была одета в черные льняные штаны для ныряния. Белая рубаха не могла скрыть, что она была на последних месяцах беременности. Слова она выговаривала на плотном, ритмичном южнокорейском диалекте – она тоже явно была родом не из этих мест.

– Хочу стать ныряльщицей, – сказала я.

Она посмеялась от души:

– Первый раз слышу подобное! Тетушка, это не то занятие, которому можно научиться в вашем возрасте. В этих водах часто тонут люди. Вам бы стоило позаботиться о себе, тетенька.

Денег после продажи дома в Сеуле у меня было более чем достаточно. Единственное, что мне оставалось делать, – гулять целыми днями по острову. Как-то утром я направилась к укрытому снегом вулкану Халласан, который отлично просматривался с моего конца острова. На первый взгляд казалось, что он совсем близко, но после долгих часов ходьбы я все еще была от него на большом расстоянии. Наконец пришлось признаться себе, что я заблудилась и вообще глупо было с моей стороны пытаться добраться до горы без посторонней помощи. Каким-то образом мне удалось найти дорогу обратно к деревне, которую я распознала по знакомым деревьям и кустам. Там я и услышала стоны и вопли, раздававшиеся из огороженной хижины неподалеку.

Я забежала в дом и обнаружила там женщину в предродовых схватках. Это была та самая ныряльщица, которая отправила меня восвояси. В деревне не было ни души: мужчины ушли на лодках в море, а женщины отправились нырять.

Я попыталась вспомнить, что делала с Луной повивальная бабка. Если бы роды выдались тяжелыми, то я бы, вне всяких сомнений, не смогла бы оказать помощь. Но роженица была молодой и здоровой, как и произведенный ею в конечном счете на свет мальчик. Мне только и оставалось, что перерезать пуповину, вымыть малыша и уложить его матери на руки.

Наблюдение за морем наводит человека на глубокие думы. Многие дни я просто сидела на пляже, прижав ноги к груди, и предавалась воспоминаниям. Поначалу я плакала при мыслях о Чонхо и о последней улыбке, которую он подарил мне, пока его забрасывали камнями и вели в последний путь. Но чем дольше я всматривалась в бесконечные голубые волны, тем чаще мое сознание устремлялось к счастливым эпизодам моей жизни. Если уж быть совсем откровенной, то мне становится все сложнее вспоминать во всех деталях то страшное, что со мной произошло. От ужасов остались одни обрывистые образы.

Я вспомнила, что в ту ночь, когда мы с Ханчхолем окончательно разошлись, я заснула, не проронив ни слезинки. А вот во сне меня душили горькие слезы. Очнувшись, я с удивлением поняла, что мои глаза влажные. А вот что мы говорили друг другу в тот последний вечер – и чем он мне разбил сердце, – я вообще не могу вспомнить. Зато я вижу с предельной ясностью красивые мгновения. Вальс с тетушкой Дани, Луной, Лилией и Хисун. Мой первый выход на сцену театра «Чосон». Поцелуй с Ханчхолем в лучах лунного света. То, как Ханчхоль смотрел на меня, ласкал меня. Вынуждена признать, как бы это ни смущало меня – даже в таком позднем возрасте, – именно Ханчхоль подарил мне больше всего воспоминаний.

И оттого мне печально и стыдно думать о Чонхо.

– Что же вы тут все сидите целыми днями напролет и смотрите в море, тетушка? Вам не о ком позаботиться?

Это была все та же девушка в костюме для ныряния. Местные, зная только, что она с острова Чиндо поближе к материку, прозвали ее «ныряльщицей с Чиндо». Или в крайнем случае «мама Чхольсу» – по имени малыша.

– А где Чхольсу, ныряльщица? – поинтересовалась я.

– Оставила его на камне, вон там в бухте. – Она бросила взгляд через плечо.

– Что? Как можно оставлять почти новорожденного малыша на камне у моря? – Я вскочила на ноги одним прыжком.

– Тетушка, так поступают все ныряльщицы. Как я узнаю, что его надо покормить, если его не будет рядом? – Она закатила глаза к небу.

– Я все равно сижу на берегу. Давай я за ним пригляжу?

– А вы думаете, что я здесь по другому поводу? – Она улыбнулась и повела меня к бухте. Чхольсу мяукал, совсем как котенок. Он лежал на черном камне, по форме напоминавшем миску, парившую где-то в метре над землей. Мать быстро распахнула рубашку и поднесла малыша к груди. Я заметила большой кровоподтек у девушки на плече и спросила, откуда он.

– Ничего особого. Волны здесь тяжелые, – ответила она.

Дни становились все длиннее, а Чхольсу из ярко-красного стал светло-бежевым. У этого малыша был прекрасный характер. Вместе мы сидели в бухте, куда не проникали ни брызги, ни ветер, ни солнце. Ныряльщицы периодически возвращались, чтобы опустошить сумки, полные морских ушек, и перекусить чем-то перед следующим заплывом. У них все было жестко регламентировано, и каждая могла нырять только в строго отведенной ей зоне. Мама Чхольсу выходила только в неглубокие воды прямо у берега. По возвращении ее ноша обычно была гораздо легче, чем у остальных.

Как-то ночью я все никак не могла заснуть. Мешали грохочущие волны. Как только начало светать, я отправилась на прогулку. Солнце еще не показалось из-за моря. Окружающий мир сиял всеми оттенками оранжевого и розового.

Ноги привели меня к утесу. Там, посреди трепещущей свежей травы, стояла пара диких гнедых лошадей. Животные с поразительным спокойствием долго взирали на меня.

– Пошли. Если уж ты хочешь нырять, то я тебе покажу, как мы это делаем, – заявила ныряльщица, кидая мне пару штанов для ныряния и белую льняную рубаху.

– А как же Чхольсу?

– Ничего с ним не случится. Я его только что покормила. Тем более что мы ненадолго.

Я быстро переоделась и нацепила круглые очки для плавания себе на голову. Сумку, нож и буек ныряльщица мне не дала, потому что до ныряния и вылова морских ушек мне предстояло учиться еще не один месяц.

Вода оказалась гораздо теплее, чем я думала. В тот день я просто училась держаться на поверхности без погружения. Часами я лежала в неглубокой бирюзовой воде, давая волнам качать мне взад и вперед, ровно так, как я баюкала Чхольсу.

Я наконец-то добилась хоть немного уважения у жителей нашей деревушки, когда приобрела у мэра окрестного городка черно-белый телевизор. Ни у кого в деревне никогда не бывало в собственности такого аппарата. Так что практически каждый вечер ко мне наведывались гости послушать новости. Пускай им практически ничего не было понятно из слов ведущих. Временами телевизор выдавал помехи, и мне приходилось колотить по нему, чтобы он снова начинал работать. Даже это моим односельчанам нравилось. Женщины стали называть меня «бабулей из Сеула».

После нескольких месяцев барахтанья и неуверенных заплывов по-собачьи мне наконец-то было дозволено задержать дыхание и нырнуть на дно. Глубина в том месте была чуть выше моего роста, но меня все равно охватила паника, и я вернулась на поверхность, кашляя и глотая воздух. Ныряльщица протянула мне руку, чтобы я немного передохнула и восстановила дыхание. Я снова отметила, что ее рука покрыта синяками. И, казалось, что они день ото дня увеличиваются.

– Ничего страшного, – сказала она, прежде чем я успела задать вопрос.

– Бросай его и перебирайся ко мне, – предложила я.

– Тетушка, он вам за это камня на камне не оставит в вашем доме, а потом утащит меня за волосы, – проговорила она.

После некоторой тренировки я начала собирать морских ежей и устриц поближе к берегу. В бухту к другим женщинам на отдых я не заходила. Предпочитала оставаться в море и просто качаться на волнах. В воде ощущалось, как все те персоны, которыми я когда-то была, идут ко дну. Я уже не чувствовала себя той женщиной, у которой в сердце было столько боли и сожалений.

Как-то ночью телеведущий с мрачным видом заявил, что последний тигр, пойманный в условиях дикой природы, умер в зоопарке «Чхангёнгун». Сироту обнаружили еще тигренком после окончания Корейской войны. Большинство ученых теперь уверены, что амурские тигры официально вымерли на Корейском полуострове. Однако в программе все-таки дали слово одному эксперту, который предположил, что тигры еще водятся в демилитаризированной зоне или далеко в горах ближе к северо-восточной границе КНДР.

Как-то я проснулась под звуки мяуканья из-за входной двери. На крыльце обнаружился Чхольсу в корзинке. Его мать куда-то пропала. Ни в деревне, ни в бухте, ни на море я ее не нашла. К середине дня о произошедшем прознали все. Ныряльщица сбежала на континент, бросив малыша у меня. Супруг девушки – краснолицый рыбак, владелец собственной лодки – заплетающейся походкой скоро заявился ко мне в гости. От него разило алкоголем.

– Где эта сучка?! Переломаю ей все кости в этот раз. И где мой сын?

– Ныряльщицы с нами больше нет. Где она – мне неизвестно. Но, по всей видимости, она вверила мне заботу о Чхольсу, – проговорила я как можно более спокойно.

– Ты слышишь меня, бабка? Гони сына обратно! – выдавил рыбак через плотно сжатые зубы.

– Я тебе в матери гожусь. Придержи язык, – парировала я. – Что ты вообще смыслишь в воспитании детей? Если хочешь уморить голодом собственное дитя – забирай его. По тупости и упрямству лишишь жизни невинного малыша. Мать уму-разуму ты уже научил. – Я вышла и вернулась с Чхольсу в одних пеленках.

– Вот он. Если знаешь, как его кормить и одевать, – забирай. – Только мужчина наклонился вперед, как малыш громко заплакал. Отца передернуло. Я с легкостью представила себе, как он бил жену каждый раз, когда ей не удавалось быстро успокоить ребенка.

– Ненавижу этот плач… – проговорил он с гримасой.

– Тогда уходи. Если хочешь лучшего для сына – просто уходи подобру-поздорову.

На этом рыбак развернулся и вышел за ворота.

Чхольсу был просто замечательным малышом. В нашей деревушке жили четыре кормящие женщины, и они по очереди кормили его по разу в день. Я их щедро благодарила за молоко. В остальное время я кормила Чхольсу кашей из перемолотого риса. Он всегда улыбался, когда я брала его на руки. Макушка у мальчика пахла молоком и хлебом. Вслушиваясь в его тихое дыхание по ночам, я уже не чувствовала себя одинокой. Отпала и необходимость гулять до восхода солнца.

Было раннее лето. Холмы и утесы украшали розовые рододендроны. И еще космеи. Я открыла для себя, что на Чеджудо космеи цветут даже весной и летом. От красоты диких цветов на фоне моря закололо в сердце. Потому я и отправилась к воде.

Малыша я захватила с собой и уложила в камень-колыбельку. Остальные женщины уже отплыли на сотни метров от берега. Вооружившись инструментами, я вышла на мелководье.

Вода была такой чистой, что невооруженным взглядом можно было рассмотреть вертящихся прямо у поверхности воды цветастых рыбешек. Рыжая рыбка с белыми полосками – размером с мой мизинец – попыталась схватить меня за большой палец ноги и быстренько уплыла.

Я нацепила маску, набрала воздуху и окунулась. Камни хранили на себе богатый урожай кораллов, актиний и морских звезд, но мне не хватало дыхания, чтобы до них доплыть. Я несколько раз нырнула, прежде чем достала первого морского ежа. Прошло, наверное, около часа, а я уже вымоталась и забеспокоилась о мальчике.

Я позволила себе еще раз погрузиться под воду, прежде чем вернуться в бухту. И тут я увидела на камне всего в нескольких метрах от меня морское ушко. Я удержалась от порыва подняться за воздухом и подольше задержалась на дне. Ножиком я поддела ушко и отделила его от камня.

Моя голова показалась над поверхностью воды. Я жадно хватала ртом воздух и жмурилась от солнца, ярко блещущего над утесом. Когда я вернулась в бухту, остальные женщины уже ушли с утренним уловом. Лучшие ныряльщицы собирали по двадцать морских ушек в день, а я выловила всего одно. Чхольсу пищал из своей люльки. Я взяла его на руки и покачала.

После того как я накормила мальчика кашей, я села на камень и рассмотрела свой улов. Раковина ушка была покрыта тонким слоем зеленых водорослей и выглядела не особенно аппетитно. Но я подметила, что ныряльщицы часто поедали ушки сырыми. Я перевернула ушко брюхом кверху. Когда я открыла раковину, мой нож скользнул по чему-то твердому среди мякоти. Чему-то круглому, блестящему. Это была жемчужина, сиявшая у меня в ладони оттенками розового и серого, как луна среди белого дня.

Я долгое время разглядывала ее и думала, что это был знак от Чонхо. Что он все еще заботился обо мне. Даже по ту сторону. Я так и намерена прожить мою жизнь, все время отпуская и удерживая ее, пока от меня не останется ничего, кроме моря.

Жить сносно нам помогает лишь то, что время затирает память. Но жизнь тем и ценна, что любовь все удерживает в памяти.

Я убрала жемчужину в сумку с одеждой и вошла в воду. Безмятежно я качалась на прохладных лазурных волнах, всматриваясь в безоблачное голубое небо. И – первый раз в жизни – я не чувствовала ни стремления к чему-либо, ни тоски по чему-либо. Море и я слились воедино.

Благодарности

Эта книга не увидела бы свет без поддержки Джоди Кан из литературного агентства Brandt & Hochman. Ее принципиальность, мудрость и неизменная готовность прийти на выручку всегда были мне в помощь. Непревзойденный литературный агент и просто отличный человек в лице Джоди – один из подарков, которым меня наделила судьба.

Заручившись поддержкой лучшего агента в мире, я каким-то образом умудрилась повстречать на своем пути и замечательного редактора в лице Сары Бирмингем. Она подходит к работе с любой рукописью как к творческому процессу. Сара проявила недюжинную решимость, согласившись взяться за мою книгу, и мне очень хотелось бы быть хотя бы наполовину столь же талантливой, как она. Я глубоко благодарна Саре, ее прекрасному помощнику Ти Джею Кэлхуну и всей непревзойденной команде в издательстве «Ecco», в особенности Аллисон Зальцман за ее окутанную легендами обложку, Шелли Перрон за вдохновляющее на большие свершения литературное редактирование и Кэйтлин Малруни-Лиски за содействие. Они превратили мою рукопись в лучшую возможную книгу.

Я благодарна редакторам литературных журналов, которые все эти годы демонстрировали веру в мои возможности, в особенности Люку Нейме из издания «Гранта», где вышел мой первый рассказ «Язык тела», а позже и мой первый перевод. Для меня было большой честью опубликовать отрывок из этой книги в журнале «Шенандоа». Отдельные благодарности заслуживает замечательная Бет Стейплс, которая по исключительной доброте душевной помогала мне. Спасибо всем людям, задействованным в работе Конференции писателей-натуралистов «Хлеб насущный» (Bread Loaf), Комиссии региональных искусств и культуры (штат Орегон) и Писательского центра имени Вирджинии Пайпер при Университете штата Аризона, особенно Эшли Уилкинс за ее терпение и отзывчивость. Оливия Чэнь, Хилари Литем и Джеймс Груэтт читали мои черновики и давали проницательные комментарии, которые позволили книге вырасти из неокрепшего детеныша в зрелого зверя. Я получила так много мудрых наставлений, радости и дружеских советов из бесед с женщинами-авторами, с которыми я познакомилась в Принстонском университете! В частности, не могу не упомянуть Кейцзю Парссинен, Алексис Шайткин, Клэр Бимс, Эву Хагберг, Кэйт Маккуйэд и Аманду Деннис.

Судьба связала меня со множеством людей, которые тем или иным образом прикоснулись к моей жизни и помогли моему роману появиться на свет. Спасибо Эдгару Беканду, который наделил меня неувядающим чувством уверенности в собственных силах. Спасибо Максу Стэдлеру, который подарил мне решимость. Без него я бы никогда не стала писательницей! Спасибо Аарону Ллойду за то, что он вселил в меня оптимизм. Мне это тогда было неведомо, но тот день, когда мы вместе отправились на пробежку сквозь снежный буран в парке «Форт Трайон» в Нью-Йорке, оказался поворотным моментом для меня. Спасибо Марезе Ларизаде за дружбу и наставничество, которые привнесли так много хорошего в мою жизнь. Спасибо Элизе Андерсон за доброжелательность, остроумие и приятные воспоминания. Одно из чудес моей жизни – ты помнишь все то же, что помню я. Спасибо Рене Серелл, моей самой давней подруге. Как и в случае с героинями моей книги, с самого начала нам было суждено прожить эту жизнь на двоих.

Мэри Худ Лутрел и наши сотоварищи, ставшие мне родными по журналу «Безмятежная пышка» (Peaceful Dumpling), заслуживают отдельных теплых слов, полных любви. Мэри читала некоторые из первых глав книги. При любых сомнениях литературного характера я всегда могла сразу отправить сообщение Мэри. Поддержка и доброта Кристал Чин, Линдси Фредерик, Иги Казмерчак, Лорен Сакердоте, Имолы Тот, Неи Пантри, Кэт Кеннеди, Ланы Стаффорд, Эмы Меланафи и других редакторов и ридеров по «Пышке» помогли мне дописать эту книгу.

Я благодарна российскому представительству Общества сохранения диких животных и фонду «Феникс» за их неустанные усилия по обеспечению сохранности находящихся под угрозой исчезновения амурских тигров и дальневосточных леопардов. Я рада возможности направлять часть доходов от продажи этой книги на их проекты и мероприятия.

Я также хотела бы поблагодарить писателей и художников разных идеологических убеждений, которые трудились в первой половине XX века в самых различных странах. Изучение их произведений позволило мне воссоздать на страницах книги атмосферу тех времен.

Моя книга не преследует цель объявить ту или иную идеологию или страну триумфатором. Я желала лишь осмыслить и подчеркнуть ту общую человечность, которая связывает всех нас. Страдание не знает границ, и все люди заслуживают жить в мире и стремиться к нему. Помню один день, еще в период написания романа. Я проходила через Колумбус-Серкл в Нью-Йорке и заметила группу японских активистов, которые протестовали против ядерного оружия. По их виду можно было предположить, что они все родились в пределах одного поколения с момента бомбежек. Но все собравшиеся мягко улыбались прохожим. Спасибо им за бумажного журавлика – символ мира.

Моя мать Инчжа Ким подарила мне свою любимую книгу по литературоведению (в редакции Ким Хёна), а также ценную возможность совместно обсуждать лингвистику корейского языка, корейскую литературу и уроки, которые мы – как наша страна, так и наша семья – можем извлечь из истории. На написание этого романа меня вдохновили истории, которые мать рассказывала про своего отца, моего дедушку Ким Тэехи. Она описывала его карие глаза с золотистым отливом и его таинственные поездки в Шанхай в период японской оккупации. Мой отец Ханму Ким пересылал мне по почте из Портленда в Нью-Йорк книги и всегда покупал для меня любые издания, которые ему казались хоть сколько-нибудь интересными или вдохновляющими. Впрочем, мои родители помогли мне написать эту книгу задолго до того, как я решилась стать писательницей. От них я унаследовала любовь к искусству и природе, а также умение быть творческим и просто порядочным человеком. Мои родители верили в меня до того, как я сама уверовала в собственные силы. Все, что у меня есть, – я имею благодаря моим родителям.

И, наконец, отдельные благодарности Дэвиду Шоу, моему главному спутнику жизни. Мы были знакомы еще до нашей первой встречи. Именно благодаря знакомству с ним я знаю, что все, написанное в этом романе, – чистая правда.

Примечания

1

Корейская империя – наименование Кореи в период с 1897 по 1910 год, до аннексии полуострова Японией. (Здесь и далее прим. пер.)

2

В восточных странах принято обращаться к лицам по фамилии с добавлением должности, титула или официального обращения. Сохраняем этот обычай по тексту.

3

Граф Хасэгава Ёсимити (1850–1924) – маршал Императорской армии Японии, генерал-губернатор Кореи (1916–1919).

4

Тёсэндзин – «кореец» (яп.). Несмотря на то, что слово обозначает жителей Кореи, сейчас не принято так называть выходцев из страны. Среди корейцев, в частности, распространено мнение, что это пренебрежительное по отношению к ним обозначение.

5

Онигири – традиционное японское блюдо: пресный рис, слепленный в виде треугольника или шара; зачастую дополняется начинкой и заворачивается в сушеные водоросли.

6

Чосон – обозначение корейского государства, существовавшего с 1392 по 1897 год. В данном случае наименование работает как устоявшееся обозначение Кореи как таковой.

7

Маньчжурия – историческое наименование региона, который соответствует современным провинциям Ляонин, Хэйлунцзян и Цзилинь на северо-востоке Китая.

8

Образный перевод корейского имени. Автор отдает стилистическое предпочтение именно подобным буквальным переводам имен для отдельных героев произведения. Важно подчеркнуть, что в целом все корейские имена (как и китайские и японские имена) могут иметь такую образность. В частности, фамилия охотника – Нам – переводится буквально как «юг», а фамилия капитана – Ямада – означает буквально «горное поле». Иными словами, во всех случаях за именами скрываются некоторые потенциальные коннотации. Сохраняем все варианты записи имен, которые предпочитает автор, давая комментарии лишь в тех случаях, когда это представляется целесообразным.

9

Подразумевается синодический месяц: примерно раз в 29,5 дня.

10

Кисэн – буквально «[женщины,] ведущие жизнь артистки». Также встречается термин кинё («женщина-артистка»). Близкий аналог японских гейш и китайских «певичек». Как и в случае с гейшами и «певичками», кисэн развлекали мужчин, могли оказывать им интимные услуги и тем самым навлекать на себя обвинения в безнравственности, но формально не занимались проституцией.

11

Кибан – специальное образовательное учреждение для подготовки кисэн.

12

Каягым – многострунный щипковый инструмент из семейства цитр. Аналоги в Китае и Японии – гучжэн и кото соответственно.

13

Бамбуковая флейта – подразумевается бамбуковая поперечная флейта тэгым.

14

Перевод Анны Семиды.

15

Такие шпильки – пинё – в Корее являются обозначением некоторого социального статуса носительницы. В частности, заколками украшали волосы по случаю наступления совершеннолетия. Примечательно, что у мужчин есть свои версии пинё.

16

Восточное море – подразумевается то, что на Западе, в том числе и в России, называют Восточно-Китайским морем. Сохраняем корейский топоним.

17

Речь о легендарном правителе Тангуне, который считается основателем первого корейского государства – Древнего Чосона.

18

Здесь подразумевается многозначный корейский термин инён, имеющий в первую очередь коннотации судьбы и предопределенности как таковой.

19

Великие южные ворота (с кор. Намдэмун) – официальное название – Суннемун («Ворота возвышенных церемоний»). Один из главных архитектурных памятников не только Сеула, но и Кореи в целом. Ворота были построены в конце XIV века.

20

Пхёнандо – одна из провинций Кореи во времена правления династии Чосон. Столицей Пхёнандо выступал Пхеньян.

21

Имеется в виду Договор о присоединении Кореи к Японии, по которому император Кореи передал полностью императору Японии права на управление Кореей. Договор, фактически утративший силу после 1945 года, был формально отменен лишь в 1965 году.

22

«Мёнвольгван» – известный ресторан, существующий и по сей день, один из первых коммерческих заведений подобного типа в Корее, который также первым в стране начал осуществлять доставку пищи. (Прим. ред.)

23

Подразумеваются сого сёся, или буквально «всеобъемлющие торговые фирмы» (называвшиеся до антимонопольного законодательства дзайбацу). Это специфически японская форма универсальных компаний, чья деятельность охватывает множество отраслей экономики. Обычно занимаются всем, от торговли до поставок сырья и разработки продукции. Наглядный пример – корпорация Mitsubishi.

24

Буквально «Парк цветущей добродетели». Имеется в виду зоопарк, который был основан японцами на территории дворцового комплекса Чхангёнгун, где, помимо прочего, во времена оккупации также располагались ботанический сад и музей. Японцы значительно переработали ансамбль под указанные цели. В частности, были снесены все стены, окружавшие комплекс, который был сделан практически полностью открытым для публики – серьезное нарушение презюмируемой сакральности власти корейских правителей. Примечательно, что во времена правления японцев в названии была сделана существенная замена: вместо слога «гун», обозначающий «дворец», был введен слог «вон», обозначающий «сад» или «парк». По окончании оккупации корейцы начали масштабный проект по реконструкции дворцового комплекса и вернули ему раннее название.

25

Подразумеваются отдельные виды белоглазок.

26

Соджу – традиционный корейский алкогольный напиток на основе сладкого картофеля или зерна.

27

Чхондогё («Небесный путь») – национальное синкретическое религиозное движение Кореи, возникшее в XX веке. Вобрало в себя элементы различных религий и верований.

28

Королева Мин, пользовавшаяся значительным политическим влиянием, была убита прямо в собственных покоях подосланной группой вооруженных японцев в 1895 году.

29

Когурё – древнее корейское государство, существовавшее с 37 года до нашей эры по 668 год нашей эры.

30

Пархэ – государство, существовавшее на Корейском полуострове примерно с 698 по 926 годы. В историографии также известно под названием Бохай.

31

«Четырнадцать пунктов» – проект мирного договора об окончании Первой мировой войны, предложенный президентом США Вудро Вильсоном в речи от 8 января 1918 года. Сонсу отсылает здесь Мёнбо к пункту пятому плана: разрешение колониальных споров на основе принципа, что во всех вопросах, касающихся суверенитета, интересы заинтересованного населения должны учитываться наравне со справедливыми требованиями того правительства, права которого надлежит определить. Сверено по изданию: «Системная история международных отношений в четырех томах. 1918–2000. Т. 2. Документы 1910–1940-х годов». М., 2000. С. 27–28.

32

Мансе (кор.) – буквально «десять тысяч лет». Близкий аналог русского «Да здравствует!».

33

– Есть здесь Ким Дани?

– Здесь Ким Дани.

34

Подразумевается «Превращение» Кафки, где главный герой – Грегор Замза – обращается в огромное насекомое, что вызывает недовольство его ближайшего окружения. После гибели Грегора все члены его семьи испытывают облегчение. Повесть завершается радостной прогулкой семьи Грегора.

35

Специфический корейский топоним. Подразумевается пролив между Корейским полуостровом и островом Чеджудо.

36

Подразумевается блюдо чачжанмён. Считается, что оно стало популярным в Корее в конце XIX века, когда его завезли в страну мигранты из Китая.

37

Тондэмун. Также известны под образным названием Хынъинджимун – «Ворота восходящей доброты».

38

Анко (яп.).

39

Подразумевается пхансори – корейский жанр повествования под музыку. В выступлении участвуют только барабанщик и исполнитель, который раскрывает сюжет посредством пения, декламации и жестов. Единственные допустимые элементы реквизита – веер и платок.

40

Корё – государство, возникшее в 935 году и просуществовавшее вплоть до 1392 года.

41

Пхёнчхандон – до сих пор один из самых фешенебельных районов Сеула.

42

Один из самых известных сюжетов корейского народного фольклора. Автор сказания неизвестен, первые версии истории Чхунхян относятся примерно к XVII веку. В наиболее распространенной версии сюжета в начале произведения любимый Чхунхян вынужден оставить ее, чтобы сопровождать отца в столицу. В округе начинает заправлять недостойный чиновник, который желает сделать Чхунхян своей наложницей, оправдывая это тем, что ее мать когда-то была куртизанкой (сама Чхунхян не последовала по стопам матери). Героиня решительно отказывается и оказывается брошенной за решетку. Вернувшийся под видом бедняка любимый наказывает начальника и проверяет верность Чхунхян, предлагая той стать его кисэн. Чхунхян выдерживает испытание, и счастливые молодые люди сочетаются браком.

43

«Сказание о Симчхон» – классическое корейское сказание, которое представлено в жанре пхансори. Сюжет рассказывает о том, как героиня, желая вернуть ослепшему отцу возможность видеть, приносит себя в жертву, бросаясь в море. Это высшее проявление почтительности к родителю возвращает зрение отцу и спасает дочь от гибели.

44

– Сколько стоит доехать до Хонмачхи?

– Двадцать чонов.

45

Клан Андон Ким – древний род, который ведет свою историю от времен династии Корё. Представители кланов имеют общих предков, происходящих из определенного места, в данном случае – города Андон.

46

Дорога названа в честь государственного деятеля и военачальника времен Когурё Ыльчи Мундока (примерно вторая половина VI – первая половина VII века).

47

Кантон – западное обозначение китайского города Гуанчжоу.

48

– Входите.

– Я пришла поговорить о ней.

– Простите, теперь вспомнила.

49

La Paloma (исп.) – известная песня испанского (баскского) композитора Себастьяна Ирадьера.

50

«Хон Гильдон» – адаптация одноименного средневекового корейского романа. Есть некоторые параллели между Хон Гильдоном и Робин Гудом.

51

«Удачный день» – наиболее вероятно подразумевается адаптация одноименного реалистического романа писателя Хён Чжингона, рассказывающего о том, как «счастье» настигает в один день бедного рикшу.

52

Оябун (букв. «шеф» или «старший») – в частности, титул руководителя банды у японских якудза.

53

Яя – «спасибо» на шанхайском диалекте. Аналог на стандартном китайском – «сесе».

54

«Голубой дом» (кор. Чхонвадэ) – официальная резиденция президента Республики Корея.

55

«Слава Его Величеству Императору» (яп.).

Content

Чухе Ким
Звери малой земли

Пролог Охотник 1917 год

Том I 1918–1919 годы

Глава 1 Тайные послания 1918 год

Глава 2 Луна

Глава 3 Средство от горечи

Глава 4 Сирота

Глава 5 Друг из Шанхая

Глава 6 Шествие

Глава 7 Побег

Глава 8 Наконец я нашел правильного человека

Глава 9 Марш

Глава 10 Самый темный оттенок синего

Том II 1925–1937 годы

Глава 11 Слово за Чонхо

Глава 12 Брачное предложение

Глава 13 Слева направо

Глава 14 Люди бывают добрые, а бывают дурные

Глава 15 Ночные пташки

Глава 16 Потому что ты это ты

Глава 17 Кафе «Зов моря»

Глава 18 Дождливая ночь

Глава 19 Заморозки

Глава 20 Мечтатели

Том III 1941–1948 годы

Глава 21 Пурпурные тени

Глава 22 Зверинец

Глава 23 Начало конца

Глава 24 Брусника

Глава 25 Республика

Том IV 1964 год

Глава 26 Песочные часы

Глава 27 Процессия

Эпилог Море

Благодарности

Примечания