Лимор Регев

Мальчик из Блока 66. Реальная история ребенка, пережившего Аушвиц и Бухенвальд

Limor Regev

The Boy From Block 66: A WW2 Jewish Holocaust Survival True Story

Copyright © 2021 Limor Regev

© 2021 Limor Regev

© irin-k, Bachkova Natalia, Michal Chmurski / Shutterstock.com

© Самуйлов С.Н., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

С вечной любовью и печалью Моше Кесслер посвящает эту книгу своей любимой семье:

матери – Пауле Перл,

дочери Зива Блаубштейна

отцу – Герману Цви бен-Меир Ха-Коэн Кесслеру

брату – Арнольду Хаим Лейб бен-Цви Кесслеру

С признательностью – доктору Лимор Регев, инициатору и автору этой книги.

Лимор – подруга моей дочери, Анат Химмельхох. Несколько лет назад она рассказала Анат о своем интересе к личным историям людей, переживших времена холокоста. Лимор спросила мою дочь, нет ли у меня желания рассказать свою историю. Анат не дала тогда однозначного ответа.

Несколько месяцев спустя Лимор и ее семья оказались среди приглашенных на бар-мицву моего младшего внука Рои Химмельхоха. После этого она еще раз подняла тот же вопрос. Пребывая в преклонном возрасте, я чувствовал ответственность за сохранение моей личной истории для моей семьи и будущих поколений.

Я начал встречаться с Лимор каждую неделю, и во время этих встреч перед нами разворачивалась история моей жизни.

Эта история началась с рассказа о моем детстве и завершилась на моей алии в Израиль в январе 1949 года.

Как результат в начале 2021 года Лимор представила мне мою историю в печатном виде. Я прочел книгу с большим волнением и остался доволен ее прекрасным литературным стилем.

Я приношу вам, Лимор, свою искреннюю и сердечную благодарность.

Моше

«Дедушка Роя Моше, пожалуйста, подойдите за благословением».

Я встал, медленно выпрямился и мелкими шажками направился к своему внуку, стоявшему передо мной в белой рубашке, счастливому и взволнованному. Я улыбнулся ему. Маленький светловолосый мальчик, который, бывало, каждый понедельник прибегал ко мне по дороге из детского сада и вкладывал свою ручонку в мою, чтобы я проводил его домой, вырос и стал высоким и симпатичным молодым человеком. Я помедлил и обвел взглядом десятки родственников и друзей, собравшихся отпраздновать его бар-мицву[1]. Они сидели за столами, уставленными всякими вкусностями.

Слезы навернулись на глаза. Я глубоко вздохнул и крепче сжал древний молитвенник, принадлежавший семье Евы, моей жены. Книги хранились в уединенной частной молитвенной комнате в Словакии и были привезены в целости и сохранности в Израиль семьей Евы. На бар-мицвах каждого из моих внуков мы передавали их будущим поколениям. В другой руке я держал белую ермолку. Я возложил ее на голову Роя, посмотрел в его обращенные ко мне голубые глаза, и на меня снова нахлынули воспоминания.

Точно так же, как двумя годами ранее на праздновании бар-мицвы Итаи, я закрыл глаза и изо всех сил постарался выбросить из головы замелькавшие перед глазами картины. Они были такие реальные и живые, словно все это произошло только вчера, а не десятилетия назад. Я снова открыл глаза. Рой смотрел на меня с обеспокоенным выражением на лице. Я улыбнулся ему и заставил себя вернуться в настоящее. Потом протянул молитвенник, и он крепко сжал его. Слезы волнения и гордости подступили к глазам, когда я увидел в руках внука вечное наследие ушедших семей и мира моего детства.

Остаток вечера я провел в приятном и радостном общении с нашими родственниками и друзьями.

В ту ночь мне долго не спалось. Мысли унесли в прошлое, на много лет назад, к невинному ребенку, с нетерпением ждавшему торжественного и радостного момента своего вступления во взрослый мир. Мне не терпелось отпраздновать свою бар-мицву в прекрасной Большой синагоге Берегово, чешского города, где я родился и вырос. По субботам и праздникам она всегда бывала переполнена, и я хорошо помню царившую в ней атмосферу святости.

В пору моего детства мы нередко приходили на семейные и дружеские мероприятия, проводимые в синагоге, и я часто думал о том времени, когда наступит мой знаменательный день. Я представлял, как стою там в праздничном наряде и чистым голосом читаю из Сефер-Торы[2]; рядом со мной, облачившись в праздничный талит[3], стоит отец, и его рука лежит на моем плече. Я представлял сидящего на скамье дедушку – укрывшись белой накидкой, он склонился над молитвенником и время от времени с гордостью поглядывает на нас. В своем воображении я видел рядом с ним моего младшего брата и мою мать, взволнованно наблюдающую за нами из-за мехицы[4]. Синагога заполнена до отказа членами нашей большой семьи, моими школьными друзьями и многочисленными знакомыми.

В действительности все произошло иначе, чем я себе это представлял. Синагога не только не была переполнена, она была пуста, если не считать нескольких пожилых мужчин и женщин. К тому времени в нашей общине остались только старики, женщины и дети. Все остальные были призваны в армию, среди них мой отец и другие мужчины в возрасте двадцати лет и выше, включая очень многих наших знакомых и членов семьи. Дедушка давным-давно скончался, и в тот знаменательный день со мной не было ни одного родственника мужского пола. Я совершил службу, и только печальные глаза моей матери смотрели на меня из женского отделения. Атмосфера в синагоге была мрачной и гнетущей, и печаль пропитала воздух. Вся эта сцена сильно отличалась от того, что я всегда себе представлял. До Рош ха-Шана[5], 27 сентября 1943 года, оставалось два дня.

С вашего позволения я начну с самого начала.

Счастливое детство

Берегово, 1930–1939 годы

Я родился в Чехословакии, в области под названием Карпатская Русь. Область эта расположена недалеко от границы Чехословакии с Венгрией, Румынией и Польшей, поэтому здесь всегда, с давних времен, проживали представители разных этнических групп, говоривших на разных языках. В это немного трудно поверить, но в определенный период, длившийся менее трех десятков лет, наш город успел побывать в составе четырех разных государств и его название менялось несколько раз. Привели к этим изменениям две мировые войны, оставившие глубокий след в том месте, где мы жили. События тех лет также оказали значительное влияние на судьбу евреев моего города.

До окончания Первой мировой войны в 1919 году вся территория Карпатской Руси была частью огромной Австро-Венгерской империи. До моего рождения наш город был венгерским и назывался Берегсас. Жители считали себя венграми во всех отношениях. Доминирующим языком на улицах моего родного города был венгерский, венгерской была культура, венгерским национальный характер.

Окончание Первой мировой войны принесло много перемен, и странам, проигравшим войну, пришлось заплатить территорией, которая была передана формирующимся национальным государствам, созданным после войны. Австро-Венгерская империя распалась, и на ее огромных территориях возникли Польша, Югославия, Чехословакия и современное венгерское государство. Германия, страна, пострадавшая более других, также лишилась многих земель, в том числе Судетской области, которая отошла к Чехословакии. Венгрия, выступавшая союзницей Германии, была вынуждена отказаться от всего региона Карпатской Руси, который также стал частью нового государства Чехословакия. Таким образом, новая страна вобрала в себя некоторые земли, бывшие прежде, до 1918 года, частью Германии или принадлежавшие Венгрии. Германии было особенно трудно смириться с отделением Судетской области, где проживало три миллиона этнических немцев. Недавно созданное венгерское государство нелегко переживало потерю Карпатской Руси и вынужденное прощание с мечтой о «Великой Венгрии». Эти два вопроса станут важным ключом к пониманию событий, которые произойдут двадцать лет спустя, в 1938 году, и проложат дорогу к началу Второй мировой войны.

В 1919 году жители нашей области перестали быть гражданами Австро-Венгерской империи и стали гражданами нового государства – Чехословакии. Название нашего города тоже изменилось – с Берегсаса на Берегово. Однако переход территории из рук в руки и смена флага отнюдь не означают, что столь же кардинальные изменения переживают и люди, проживающие на данной территории. Эмоциональные привязанности не меняются так же быстро, и население не всегда поспевает за переменами и адаптируется к обстоятельствам, сложившимся в результате политических или международных потрясений. Даже под чешским флагом многие жители нашего региона продолжали разговаривать на венгерском и сохранять венгерские традиции и обычаи, бывшие частью их жизни на протяжении веков.

Для большинства населения случившиеся перемены были искусственными и не соответствовали их национальному чувству и гордости. Они оставались верны своей венгерской идентичности.

Этот факт оказал глубокое влияние на нашу жизнь.

Все это произошло до моего рождения, но историческая подоплека очень важна для понимания последовавших затем событий.

В большинстве домов в Берегово говорили на венгерском – в дополнение к чешскому, который стал официальным языком. Большинство школ были чешскими, но сохранялись и венгерские учебные заведения. Мы, евреи, говорили на идише, а фактически я с юных лет ежедневно и регулярно говорил на трех языках.

Мы были счастливы в Чехословакии. Молодое государство дало нам равные возможности и создало условия, позволившие многим из нас улучшить материальное положение благодаря упорному труду и образованию.

Наши друзья и соседи-неевреи предоставленными возможностями пользовались не в полной мере. В глубине души многие из них таили недовольство теми успехами, которых достигли евреи в чешском государстве. При этом многие из наших соседей оставались лояльными венграми.

Берегово было типичным провинциальным городком, окруженным холмами, деревнями и сельскохозяйственными угодьями. Даже с городских улиц мы могли видеть множество рассыпанных по окрестностям виноделен. Прямо через город протекала река Хорка, а живым, пульсирующим сердцем Берегово была широкая главная улица Корсо, местный променад.

Евреи в Берегово контролировали торговлю и преобладали среди представителей свободных профессий; они открывали фабрики и приобретали поместья и виноградники. Евреи основали в Берегово крупные предприятия, в том числе кирпичные и лесозаводы, угольные шахты и мукомольные фабрики. Им принадлежало немалое число магазинов на рынках, а также аптеки и большая гостиница на главной улице. Наши соседи-неевреи завидовали нашим достижениям. Изначально они имели те же, что и мы, возможности, но они не смогли воспользоваться ими в должной мере. Наша еврейская община поощряла как образование, так и упорный труд. Ради достойной жизни мы усердно работали и не проводили время в тавернах. Благодаря настойчивости и трудолюбию многие принадлежавшие евреям предприятия процветали, а благодаря образованию мы выделялись в сфере свободных профессий. Подавляющее большинство врачей, юристов и инженеров в Берегово были евреями.

Берегово было относительно небольшим городом, и мы, евреи, составляли в нем около трети населения. Почти все знали друг друга, и мы чувствовали себя в безопасности, прогуливаясь по улицам, на многих из которых располагались принадлежащие евреям предприятия. Наше сообщество было заметным и в высших учебных заведениях.

В этих успехах зрели семена враждебности и зависти, плоды которых появятся позже. На глазах у всех остальных росло число крупных еврейских землевладельцев и успешных еврейских предприятий, и это в то время, когда основная масса простых рабочих жила в бедности и с трудом содержала свои семьи. На фоне экономического бума и укрепления влияния евреев в таких сферах, как промышленность и торговля, в сердцах их соседей копились неприязнь и зависть.

Мы, евреи, совершенно не отдавали себе отчета в чувствах, которые бурлили в душах наших нееврейских друзей и соседей и которые извергнутся огненной вулканической лавой, когда основание для этого будет уже подготовлено и когда сложатся подходящие условия.

Образование и прочный экономический статус вовсе не означали, что мы отказались от религиозных символов. В нашей среде строго соблюдались еврейские традиции. Некоторые из нас считали себя ультраортодоксальными и одевались соответственно, но мы все были традиционалистами и ревностно соблюдали религиозные заповеди. Еврейские мужчины носили головной убор, и мы, дети, делали то же самое. Повседневная одежда отличалась простотой и скромностью. Мой отец тоже покрывал голову, но бороду так и не отпустил.

Говоря о головном уборе, я имею в виду ермолку, служившую своего рода знаком отличия как наших родителей, так и нас, их детей. Как и все еврейские семьи в Берегово, мы соблюдали шаббат[6] и кашрут[7]. Мы регулярно ходили в синагогу и отмечали все праздники. Религия была неотъемлемой частью нашей повседневной жизни. Молодое чешское государство поддерживало свободу вероисповедания, поэтому мы никоим образом не чувствовали себя в изоляции, не ощущали никакой опасности.

Нашу общину хорошо знали в регионе благодаря многочисленным и активно действующим религиозным учреждениям, разбросанным по всей его территории. Большая синагога Берегово красовалась в центре города и по субботам и праздникам становилась центром притяжения для всех нас. Дополнительные молитвенные дома, ритуальные бани, религиозные школы и другие небольшие учебные заведения располагались по всему городу. Мы заботились о соблюдении религиозных законов, поддержании традиции, передаваемой из поколения в поколение.

В праздник Йом-кипур[8] толпы людей шли в синагогу. На городских улицах царила праздничная атмосфера, и в общественных местах люди приветствовали друг друга словами «Да будешь ты вписан в Книгу Жизни».

Ввиду значительного присутствия евреев в культурной жизни города, Йом-кипур оставил в городе глубокий след.

Каждую пятницу перед ужином мы втроем – папа, мой младший брат Арнольд и я – ходили в соседнюю синагогу, которая находилась недалеко от того места, где мы жили. После службы мы возвращались домой, произносили благословение над вином и наслаждались приготовленными мамой вкусностями. Мне всегда нравились пятничные ужины в доме родителей. После еды мы встречались с дедушкой, бабушкой и нашими дядями и тетями. Мы сидели вместе и разговаривали до позднего вечера.

По утрам в субботу мы ходили в другую центральную синагогу «Осех Хэсэд» («Делающая добро»). Она была второй по величине синагогой в Берегово, лишь немного меньше великолепной синагоги в центре города. От нашего дома мы шли до нее минут двадцать пять. По праздникам мы все ходили в синагогу, надев белое, и на каждом углу встречали соседей и знакомых.

Родственники, посетившие город после войны, рассказали, что во дворе синагоги, которая существует до сих пор, установлен памятник в память о тысячах жертв – евреях города Берегово.

Большую часть субботы, в шаббат, мы проводили дома с семьей. На улицах становилось тихо. В то время автомобилей в личном пользовании было немного, и основным общественным транспортом оставался экипаж, которым управлял кучер. Мы пользовались им очень мало, даже в будние дни. По городу передвигались по большей части пешком.

Каждую субботу, во второй половине дня, мы гуляли по улицам. Вдоль главной улицы, на обсаженных деревьями бульварах, стояли скамейки, и я помню, что там всегда сидели молодые люди. Толпы молодежи заполняли район, люди прогуливались, разговаривали, смеялись.

Мы относили себя к религиозным сионистам. В отличие от многих стран Западной Европы, где евреи дистанцировались от иудаизма и придерживались светского сионизма, мои родители рассматривали религию как неотъемлемую часть своей сионистской идентичности и соблюдали традиции и обряды. В Берегово действовала крупная сионистская организация, и мой отец был активным ее участником. Я был еще ребенком, когда нашей семье предложили сертификат на иммиграцию в Эрец-Исраэль[9]. В те годы еще можно было иммигрировать в Израиль, и после прихода нацистов к власти в Германии в 1933 году многие евреи решили покинуть Европу и уехать на Святую землю. В нацистской Германии и странах Восточной Европы антисемитизм проявлялся все заметнее, но там, где мы жили, евреи не ощущали враждебности со стороны своего окружения и не испытывали страха. Антисемитизм не был чем-то таким, что мы узнали уже в детстве.

Мои родители подумывали об отъезде. Мой отец, ярый сионист, очень хотел поехать в Эрец-Исраэль, но потом родители посоветовались с членами большой семьи, и почти все наши родственники восприняли эту идею с сомнением и недоверием. Поскольку количество разрешений было невелико, вся семья уехать не могла. Впрочем, даже если бы это было возможно, вряд ли мы решились бы покинуть то место, которое было нашим домом на протяжении нескольких поколений. Тем более что в то время евреи в нашем районе не чувствовали ни малейшей опасности.

Члены нашей большой семьи были единодушны в том, что если вся семья останется в Чехословакии, то мои родители, оказавшись вдалеке от своих близких, испытают чувство глубокого одиночества. Семейные отношения в еврейской общине всегда были теплыми и доброжелательными, проникнутыми любовью и заботой. В нашей жизни было много приятного и хорошего, много радостных моментов и праздников, которые мы отмечали в большом семейном кругу.

Кроме того, Земля Израильская, как известно, отличающаяся жарким, тяжелым климатом, была неразвитой с точки зрения инфраструктуры и рабочих мест и находилась под полным контролем Великобритании. Оставалось неясным, как они смогут зарабатывать на жизнь, так что в целом возможная перемена представлялась слишком серьезным вызовом.

В конце концов от этой идеи, по крайней мере на время, отказались, отложив ее в долгий ящик.

* * *

В Берегово у меня было очень счастливое детство. Мы жили на улице Сейчени, в доме 46, неподалеку от центра, в жилом комплексе с бакалейным магазином, в котором также продавались товары для дома.

Наша большая семья занимала три квартиры с просторными комнатами. В одной квартире жили мои бабушка и дедушка, Клара и Меир Кесслеры. В другой – мои дядя и тетя, Шлойма (Шломо) и Хани Лейнзидер, и двое их детей, Магда и Зулик. И, наконец, в третьей – мои родители, Герман и Паула Кесслер, мой брат Арнольд и я.

Тетя Хани приходилась сестрой моему отцу, и они были очень близки. Мы с Арнольдом тоже были очень близки с нашими двоюродными сестрой и братом, Магдой и Зуликом, и прекрасно с ними ладили.

* * *

У входа в наш жилой комплекс росло большое, красивое ореховое дерево пекан, широкие ветви которого мы могли видеть из окна нашей столовой. Мы, дети, каждый год ждали, когда созреют орехи, и часами лазали по дереву, срывая их с веток и собирая упавшие. У орехов пекан жесткая зеленая кожура, и когда ее снимаешь, на руках остаются коричневые пятна. Родители обычно ругали нас за это, потому что пятна очень трудно отмыть. Дерево пекан было рядом со мной все мое детство, и память о нем осталась со мной навсегда.

Широкая деревянная дверь вела от входа в комплекс в жилую зону и во внутренний двор, где я провел много часов, играя со своим младшим братом Арнольдом и двоюродными сестрой и братом, Магдой и Зуликом. Магда была на два года старше меня, а Зулик на три года младше. Самым младшим из нас всех был мой брат Арнольд, который был на пять лет младше меня. Несмотря на свой нежный возраст, он неизменно держался вместе с нами. Его заливистый смех часто звучал в те часы, которые мы проводили вместе, обычно по выходным.

Бакалейный магазин дедушки и бабушки находился в передней части дома. Они продавали товары широкого потребления, и магазин был открыт в течение дня. Вход в него находился с улицы, и по дороге домой я часто останавливался там. Просторный, занимавший большое место, сам наш дом свидетельствовал о финансовой состоятельности моей семьи.

В то время в городе было мало жилых многоквартирных домов. Верхние этажи строились только в зданиях, где размещались правительственные учреждения или жили очень богатые горожане. Несколько богатых еврейских семей также построили двухэтажные «дворцы» в центре города. Наш дом оставался одноэтажным, как и большинство домов в этом районе, и делился на просторные квартиры.

Место для постройки выделили мои бабушка и дедушка, а непосредственно строительством занимались мои родители. В доме моего детства одно большое помещение делилось на две спальные зоны – для моих родителей и для нас с Арнольдом. В центре дома помещалась просторная кухня.

Сердцем еврейской домашней жизни того времени была кухня со столовой и большим обеденным столом. Обычно в домах не было того, что принято называть «гостиной», и все семейные посиделки, как маленькие, так и большие, проходили в столовой. Именно по этой причине кухни в домах делали особенно большими. Имелась для этого и еще одна причина, практическая, поскольку кухня была самым теплым и приятным местом в доме в холодные зимние месяцы. Кроме кухонных плит, в нашем доме были угольные обогреватели, а также большие керамические плиты, возле которых любили греться взрослые. Во времена моего детства холодильниками еще не пользовались. Молочные продукты либо производились дома, либо их доставлял молочник. Одно время мои родители держали корову в маленьком сарае на краю двора, и полученное от нее молоко потреблялось дома. Позже они покупали молочные продукты у молочника, ходившего по городу от дома к дому.

Как и многие женщины того времени, моя мать оставалась дома и не ходила на работу. Я помню, как бежал домой после школьного дня и уже в дальнем конце улицы вдыхал аромат свежего, испеченного мамой хлеба. В городе было немало пекарен, но обычно мы пекли хлеб сами.

В те дни в большинстве домов в городе не было водопровода. Позади дома находился колодец, и мы набирали в ведра ключевую воду. Также не было и домашних туалетов. Они находились в отдельном флигеле во дворе.

Была у нас и домработница, которую все воспринимали как члена семьи. Ее звали Мария, или тетя Мари (Мари-Нени). 35-летняя женщина-нееврейка, она жила в городе и помогала матери по хозяйству. Без проточной воды большой проблемой становилась стирка. В день стирки Мария наливала колодезную воду в особое деревянное корыто, хранившееся остальное время в сарае. В эту огромную ванну клали чистящий порошок, полученный из печной золы. Одежду во время стирки тщательно скребли и несколько раз полоскали. В летнее время стирка переносилась во двор, зимой же все делалось на кухне, рядом с дровяным камином.

Мария также приходила каждую субботу, чтобы сделать то, что не позволялось делать евреям. Рано утром она растапливала плиту, чтобы разогреть рагу, заранее приготовленное мамой. Запах бульона распространялся по всему дому, пробуждая у нас аппетит.

Благодаря Марии, в субботу утром у нас в доме было тепло. Печи топились весь день, но мы гасили их перед сном во избежание пожара. Тепло держалось в доме всю ночь. Поскольку топить печи в шаббат не разрешается, Мария была нашим шабес-гоем[10]. Растапливая печи утром, она потом через каждые несколько часов подкладывала дрова, чтобы не дать огню погаснуть. Специально для этого родители заготавливали в пятницу целую кучу поленьев, чтобы дом отапливался всю субботу.

Практика приглашения шабес-гоя была широко распространена в Берегово, поскольку почти все еврейские семьи соблюдали субботу, а дома зимой требовалось обогревать каждый день.

* * *

Как я уже упоминал, за домом находился просторный задний двор, более сотни метров в длину. Рядом с ним, в сарае, хранились дрова, которыми отапливали дом в холодные зимы. Также было несколько кладовых, полных всевозможных припасов и заготовок, в том числе овощных консервов, солений и джемов.

Дальше по двору располагался огород, в котором мы все работали, особенно по воскресеньям. Каждый год наша семья выращивала цветы, а также лук, огурцы, помидоры, листовой салат, капусту, редис, свеклу и многое другое. Когда сезон заканчивался, мы нанимали нееврея, чтобы он перекопал участок и подготовил его к следующему сезону. Посадкой и сбором урожая занимались все вместе. Мне очень понравилась совместная работа в саду. Эти счастливые семейные воспоминания остаются со мной по сей день.

Как я уже упоминал, огород делился на несколько грядок, где росли сезонные овощи, которые мама готовила для нас. Как и все дети, я любил мамину еду и легко представляю всю нашу семью за большим обеденным столом: дедушку, отца, говорящего кидуш[11], и аромат маминой стряпни.

Я помню квашеную капусту и еще одно мое любимое венгерское блюдо из капусты с горьким и сладким перцем, которое мама мариновала и хранила в вакуумном контейнере.

На улице, где мы живем в Рамат-Гане[12], есть киоск венгерской кухни и там готовят это самое блюдо.

Даже сегодня, в девяносто лет, я не могу заставить себя попробовать его, хотя тот вкус остается со мной на протяжении десятилетий. От одного лишь запаха этого любимого с детства угощения меня начинает трясти, когда я иду по улице.

В Берегово был один еврейский детский сад, где я учился до шести лет.

Помимо формального образования в детском саду и школе, еврейских детей в Берегово обучали мицвам и знакомили с еврейской религией и обычаями. Местная община придавала этому большое значение и считала своей важной задачей. Начиная с пятилетнего возраста большинство еврейских мальчиков после детского сада шли в хедер[13], находившийся рядом с нашим домом, и до вечера изучали иудаизм. В роли учителей выступали раввины, и в городе было несколько таких школ, делившихся в соответствии с возрастом. Старшие дети изучали Гемара[14] и еврейскую историю. Мы, младшие, изучали различные религиозные сюжеты.

После детского сада родители записали меня в местную чешскую школу, которая располагалась в просторном здании в части внутреннего двора большой синагоги города. Я посещал ее с шести до двенадцати лет.

Школа находилась в центре города, далеко от дома, и каждое утро мы шли туда пешком, в любую погоду. Дорога занимала около двадцати минут. Хотя город стоял на равнине и в свободное время мы часто катались на велосипедах, в школу мы всегда ходили пешком. Уроки проходили на чешском языке, и я, как большинство детей, предпочитал уроки рисования «обычным» предметам.

В школе меня звали Людвигом, это было мое светское имя. У каждого еврейского ребенка было как еврейское, так и светское имя, которое мы использовали в школе и в нееврейской общественной жизни. Днем я был Людвиг, дома и во второй половине дня в религиозной школе я был Моше.

Когда я приехал в Израиль, в моем чешском паспорте было написано Людвиг, и принимавшие нас люди из алии[15] оставили это имя. Я сохранил его в официальных документах как дополнение к еврейскому имени Моше, и теперь имя Людвиг сопровождает меня точно так же, как сопровождало в детстве и молодости.

Дома меня называли Мойши, и это обращение нравилось мне больше всего.

В Чехословакии времен моего детства мы не ощущали себя каким-то меньшинством. В друзьях у меня были как евреи, так и христиане, с которыми я любил играть в футбол. В этот же период, в 1935 году, Германия приняла Нюрнбергские законы, и положение немецких евреев начало меняться, поскольку в отношении них сразу же были введены новые декреты. Между тем наша жизнь текла по-прежнему гладко и наш обычный, давно заведенный порядок дня нисколько не нарушился.

* * *

Примерно в возрасте восьми лет я пошел учиться в хедер раввина Ицковича, предназначенный для детей постарше. Мы были там самыми младшими.

Занятия в хедере начинались сразу после окончания школьных уроков, и я помню, что нам, ребятам поменьше, было трудно сохранять внимание на протяжении нескольких часов подряд. Иногда, как это бывает с детьми, мы нарушали дисциплину, и тогда наш учитель стучал по своему столу тростью из гибкого бамбука, призывая нас к порядку. Этой же тростью наставник пользовался для наказания непослушных. Мы боялись раввина, но, несмотря на его авторитет и наш страх перед наказанием, нередко шли на хитрость, чтобы избежать кары. Однажды мы принесли в хедер несколько зубчиков чеснока и, когда раввин отвернулся, намазали чесноком трость. Когда он в очередной раз ударил по столу, трость сломалась, и мы все расхохотались. Раввин попытался выявить виновника, но у него ничего не получилось – никто не признался. Конечно, это была обычная детская шалость, но учитель воспринял ее всерьез и наложил коллективное наказание на весь класс.

* * *

Наше материальное положение постоянно улучшалось.

Папа открыл небольшую домашнюю фабрику по производству продуктов из гусиного мяса и жира. В городе недоставало растительного масла, и гусиный жир широко использовали для готовки. На фабрике также готовили фуа-гра, которое считалось деликатесом, а гусиные ножки коптили в специально оборудованном для этой цели сарае. Гусиное масло предназначалось как для личного потребления, так и для продажи, и зимой хранилось в сарае на открытом воздухе, поскольку на улице было достаточно холодно.

Первый слой ощипанных гусиных перьев продавали неевреям, второй, перья лучшего качества, шел на домашние нужды, им набивали одеяла и подушки.

Пуховиков тогда не знали и теплую одежду делали из чистой шерсти. В магазинах одежды не было, все шилось на заказ, по индивидуальным меркам.

Соседский портной приходил к нам домой и снимал мерки или же приглашал нас в свою мастерскую. Таким образом каждый из нас получал праздничный костюм, который мы надевали по праздникам и субботам. Портной также шил верхнюю одежду по нашим размерам.

Мои родители готовили из гусиного жира особые деликатесы. До сих пор помню одно блюдо, которое мне особенно понравилось. Холодными зимними вечерами мы жарили на углях шашлыки с кусочками мяса и гусиным жиром, приправленным паприкой и специями. Все сидели у печи со свежим хлебом и вкусно пахнущими шпажками в руках. Мы были счастливы.

Поскольку фабрика была небольшая, домашняя, работа выполнялась вручную, чтобы гарантировать качество продукции, хотя у нас уже было электричество и мы могли бы использовать специальное оборудование. Благодаря стараниям отца бизнес неуклонно рос и развивался. Отец считал, что при надлежащем управлении можно полностью реализовать деловой потенциал небольшого домашнего предприятия и сделать его более коммерческим и прибыльным. Он думал о том, как превратить домашний бизнес в более крупный семейный.

Папина сестра, Малка, тоже жила в нашем городе. Я называл ее тетей Мали, а в повседневной жизни ее звали Мари. Она была замужем за Игнацем Лазаровицем. Как было принято в еврейских семьях, семья жила с родителями Игнаца недалеко от центра города. Они владели большими земельными участками и считались очень состоятельными.

По совместному решению моих родителей, дяди и тети, папа перенес свою домашнюю фабрику в комплекс, где жили Игнац и тетя Мали. Созданное ими совместное предприятие имело промышленные размеры и все необходимое оборудование для переработки мяса. Более того, у них появилась возможность расширить ассортимент за счет новой продукции, производить которую было трудно на маленькой домашней фабрике.

Под наблюдением местного раввината на предприятии готовили кошерное мясо, а установленное электрическое оборудование обеспечивало значительный рост производительности. Кроме того, новая фабрика находилась ближе к центру города: неподалеку от Большой синагоги, в районе с оживленной коммерческой деятельностью.

Сразу после объединения двух предприятий отец перешел на новую фабрику, дела у которой шли весьма успешно.

У Малки и Игнаца было четверо детей: Моше, Барри, Илона и Магда. Мой двоюродный брат Моше закончил школу и работал с моим отцом на фабрике. Они оба видели потенциал домашнего бизнеса и намеревались его развивать. Благодаря совместной работе между двумя семьями сложились еще более теплые отношения, чем раньше.

В конце войны, после освобождения из Бухенвальда, моему двоюродному брату Моше случилось стать первым членом семьи, которого я увидел своими глазами. Но тогда эта встреча была еще в далеком будущем.

Другими родственниками, которых я хорошо знал в годы детства, были мои дядя и тетя, Изидор и Рози Кесслер. Изидор был братом моего отца, и они жили недалеко от нас. У Изидора и Рози было трое маленьких детей, и между двумя семьями сложились теплые и близкие отношения. Изидор работал на мясоперерабатывающем заводе в городе, и, кроме того, его семья владела магазином одежды и текстиля на главной улице Берегово, Андарши. Мы назвали этот магазин «Корсо».

Моя тетя Хани, которая жила в нашем районе, работала в магазине вместе с Рози. Обе женщины хорошо вышивали и продавали свои изделия через магазин. Успеху этого предприятия способствовало его расположение на улице Андарши, главной улице города, где было много кафе.

Хотя я и родился в городе, с юных лет мне нравились широкие, открытые пространства. Рядом с нашим домом был большой луг, где иногда устраивали скачки и проводили спортивные соревнования. Для нас, детей, этот луг был футбольным раем, где мы играли по много часов подряд, весело и беззаботно. Ближе к дальнему краю луга стоял цыганский табор.

Мы все ждали того момента, когда станем большими и сможем принимать участие в работе сионистских молодежных организаций, которые действовали в городе, и совершать групповые выезды на природу. Начиная с 1930 года большая часть еврейской молодежи в Берегово вступала в те или иные сионистские молодежные организации. Сначала это были скауты, затем «Ха-шомер Кадима», «Бетар», «Ха-поэль мизрахи» и «Ха-шомер ха-цаир». Члены организации разгуливали днем по улице в своей форме, гордые и счастливые.

Когда мне было около десяти лет, один из моих старших двоюродных братьев взял нас с собой, и мы каждую пятницу участвовали в мероприятиях движения. Мне это нравилось. Мы гордились своей причастностью к сионистской инициативе. Особенно мне запомнилась песня «Хатиква», эхом разносившаяся по всему залу, где проходили мероприятия. К сожалению, к тому времени, когда мы с друзьями достигли нужного возраста, чтобы присоединиться к движению, жизнь уже полностью изменилась.

Еще одним местом, которое мне нравилось посещать в детстве, был дом наших родственников в Ардо, тихом пригороде Берегово. Сестра моего отца, Фанни, жила в Ардо со своим мужем, Цви Мармельштейном. У них было четверо детей старше меня: Авраам, Моше, Рахиль и Маргит. Мама и ее сестра Хани часто ходили навестить Фанни и брали с собой Магду, Зулика, Арнольда и меня.

Во дворе у них был паб, и этим семья зарабатывала на жизнь. Позади дома они устроили что-то вроде дорожки для боулинга на траве, и мы обычно играли там с соседскими детьми.

В детстве нашим любимым временем года была зима. Мы с нетерпением ждали первой снежной метели, которая окутывала город белым. Каждый год зрелище первого снегопада будоражило нас так, как будто мы видели его впервые. Все становилось чисто-белым, и когда мы, надев теплую одежду, выходили из дома, холод нас совсем не беспокоил.

Улицы города покрывались льдом, и мы все бегали, скользя по нему в ботинках. Зимой настоящим раем для нас были немощеные улицы. В морозные выходные мы отправлялись на ближайшие замерзшие пруды и катались на специальных коньках, которые привязывали к обуви. В то время эти коньки были одним из самых ценных моих сокровищ. Ремешки обматывались вокруг обуви и скреплялись ключом.

Даже в самом городе хватало таких мест, где можно было кататься часами.

Река, протекавшая через город, тоже замерзла, и в сильные морозы мы могли кататься по ней на коньках. Звонкий детский смех был слышен издалека, и нашим родителям приходилось использовать всю свою власть, чтобы отозвать нас с катков и вернуть домой к ужину.

Годы спустя, когда война закончилась и я готовился иммигрировать в Израиль, на ферме в Судетах, где мы тогда жили, мне попался ключ от коньков, похожий на тот, что был у меня дома. Боль и глубокая печаль сжали мне сердце. Я взял ключ с собой, и он еще долго напоминал мне о счастливых днях далекого довоенного детства.

* * *

И все же, при всей моей огромной любви к зиме, я, как и любой ребенок, с нетерпением ждал летних каникул. Наш город располагался на равнине, и нашим основным средством передвижения – как для детей, так и для взрослых – был велосипед. Мои родители предпочитали ходить пешком, но мы с друзьями любили кататься на велосипедах. Летом и на каникулах велосипед помогал быстро добираться до любой точки города и встретиться с друзьями.

Каждое лето я проводил большую часть каникул со своими бабушкой и дедушкой и родителями матери, бабушкой и дедушкой Блубштейнами, которые жили в Добрженице. На поезде это было не очень далеко, и моя мама каждый год ездила навестить своих родителей примерно на неделю во время летних каникул. Я ездил с ней и оставался в доме бабушки и дедушки в деревне еще на несколько недель.

Дедушка и бабушка Блубштейны жили на маленькой ферме недалеко от деревенской железнодорожной станции, и мне нравилось гостить у них. По двору фермы свободно разгуливали домашние животные, куры и коровы, и в тишине деревенской жизни было что-то чарующее. Арнольд был еще слишком мал, чтобы находиться вдали от дома, и все внимание бабушки и дедушки доставалось мне, как и угощения, которыми они меня осыпали. Особенно мне нравились большие буханки свежего хлеба, который пекли в деревенских семьях. У хлеба был слегка кисловатый вкус, как у того хлеба на закваске, который мы едим сегодня.

Младшая сестра матери, Ирен, жила в деревне вместе с бабушкой и дедушкой. Она была моей тетей, но лишь на три или четыре года старше меня. Мы с Ирен отлично проводили время вместе, резвясь и играя возле фермы, окруженной полями и лесами. Мы подолгу бродили в поисках малины и земляники и объедались ягодами так, что болели животы.

В нескольких минутах ходьбы за железнодорожным вокзалом начинался сосновый лес. Тропинка вела через него к высокому плато с чистыми, холодными ключами. Каждый день мы ходили туда за родниковой водой для дома.

За домом был огород, а за ним протекал ручей, рукав реки Хонг. В жаркие летние дни мы с Ирен с удовольствием купались в ней. Вода была ледяной, но хорошо освежала и бодрила, и мы отлично проводили время.

Один из соседей дедушки и бабушки, господин Юткович, владел мясной лавкой, а рядом с домом у него был большой фруктовый сад. Большую часть времени Юткович проводил в магазине, а мы с Ирен, пользуясь его разрешением, с удовольствием бродили по двору и саду.

Мне особенно нравился сезон сбора яблок, когда ветви деревьев гнулись под тяжестью плодов. Мы брали длинную палку, вбивали в конец ее гвоздь и срывали сочные плоды. Я до сих пор помню чудесный вкус тех сладких яблок.

Все соседи моих бабушки и дедушки тоже были евреи. Занимались они в основном выращиванием и продажей овощей и фруктов. На просторном поле поблизости люди косили траву и заготавливали сено на зиму, чтобы прокормить домашний скот. Запах того сена, совершенно особенный, тоже запомнился мне на всю жизнь.

Годы спустя, уже взрослым, совершая поездки по Австрии и Швейцарии, я иногда останавливался возле полей, чтобы вдохнуть запах скошенной травы и вызвать в своем воображении счастливые дни детства в Добрженице.

Мне было шесть или семь лет, когда бабушка умерла. Я хорошо помню, как мы поехали с матерью в деревню провести шиву[16]. Мама пригласила моего дедушку погостить у нас, но он предпочел остаться в деревне со своей младшей дочерью, моей тетей Ирен, потому что на ферме остались животные, о которых нужно было заботиться. Ирен и помогала дедушке вести хозяйство после смерти моей бабушки. Некоторое время спустя дедушка снова женился.

Многое из того, что я пережил тогда еще ребенком как в моем городе, так и в деревне, отпечаталось в моей памяти навсегда.

К сожалению, у меня очень мало фотографий дома моих родителей и моего детства. В те дни семейная фотосъемка не была чем-то обычным и требовала значительных финансовых затрат. Большинство семей не могли позволить себе заказать профессиональное фотографирование.

Но пейзажи и выражения лиц моих родных и близких навсегда запечатлелись в моей памяти.

С тех пор как я совершил алию в Израиль, у меня ни разу не возникло желания вернуться в Берегово, пройтись по улицам моего детства и увидеть дом моих родителей. Причина нежелания в горьких и болезненных воспоминаниях, связанных с возвращением из лагерей, когда я понял, что город, который знал ребенком, исчез и никогда уже не будет прежним, таким, каким я знал его и помнил.

Многие люди, которых я знал в детстве, и многие члены моей семьи не пережили того ада. Подавляющее большинство магазинов, принадлежавших евреям, не открылись вновь, когда война закончилась. Синагоги были заброшены или разрушены, а оживленный город, в котором я рос, оказался погребен под руинами войны.

Единственное место из моего детства, в которое я был бы рад вернуться, это Добрженице – деревня, где я провел так много счастливых дней и которая не вызывает у меня болезненных воспоминаний. Возвращаясь мысленно в раннее детство, я сожалею, что тогда мы не знали, как ценить каждое мгновение, проведенное вместе, – я вдыхаю запахи, представляю виды, пытаюсь ощутить вкусы, которые никогда не вернутся. Если бы только мы прислушались к тем немногим голосам, которые пытались заставить нас увидеть надвигающуюся опасность и предупреждали, призывая бежать…

За несколько лет до войны мой дедушка Кесслер заболел. В те дни не было антибиотиков, и осложнения таких заболеваний, как пневмония, часто приводили к смерти. Дедушка Кесслер скончался дома, и я помню, как нас с Арнольдом отвели в дом тети Малки Лазаровиц, когда проходили похороны. Мы были там с остальными детьми, и мне было очень грустно. Со дня моего рождения бабушка и дедушка присутствовали в моей жизни; фактически мы все жили рядом.

Оглядываясь назад, я понимаю, что дедушка Кесслер избежал огромных страданий и невзгод, умерев тогда, когда он умер.

Берегово становится Берегсасом

Жизнь евреев под венгерской оккупацией

В 1939 году, когда мне было восемь лет, вокруг нас закружились ветры… Гитлер, утвердившись у власти в Германии, начал присматриваться к соседним странам.

В марте 1938 года Германия аннексировала Австрию. Следующим шагом Гитлера стало требование о возвращении Судетской области Чехословакии под суверенитет Германии. Он сумел убедить западные страны в том, что не намерен развязывать широкомасштабную войну и хочет лишь вернуть территории, потерянные Германией в результате поражения в войне и населенные этническими немцами.

Истинные намерения Гитлера еще не проявились в полной мере, но уже было ясно, что к власти в Германии пришел сильный и решительный правитель. Важно понимать, что страны Европы еще не оправились от ужасов и страданий Первой мировой войны и были полны решимости сделать все, что в их силах, чтобы предотвратить новую войну.

Премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен опасался, что, если Германия не получит суверенитет над Судетской областью, она объявит войну Чехословакии и вся Европа невольно втянется в кровопролитные сражения. Чемберлен знал, чего ждет от него нация: он должен предотвратить любую возможность того, что Британия снова окажется в состоянии войны.

Премьер-министр Франции Эдуард Даладье также полагал, что политика сдерживания и соглашательства умиротворит Гитлера, успокоит его и станет наилучшим ответом на агрессивность нового правительства Германии. Премьер-министры Великобритании и Франции были твердо намерены сделать все, что в их силах, чтобы предотвратить новую вспышку войны, и Гитлер в полной мере воспользовался этими их настроениями.

Подлинные цели Гитлера оставались в то время не до конца ясными. Его заявления о желании мира служили временным прикрытием, маскирующим планы полномасштабной войны с целью установления господства Третьего рейха во всей Европе.

Первый выстрел Второй мировой войны был фактически произведен из дипломатического «оружия». Этим выстрелом стало Мюнхенское соглашение, заключенное в сентябре 1938 года между Гитлером и лидерами Великобритании, Франции и Италии. Это соглашение позволило Германии без каких-либо возражений аннексировать чешские Судеты, где проживало много этнических немцев.

Важно отметить, что Чехословакия была независимым государством с крупным военным потенциалом, хорошо укрепленной границей и военной промышленностью, что могло бы послужить основой для отпора немецкой армии. Кроме того, в рамках альянса, подписанного различными европейскими странами, поддержку Чехословакии обещали Франция и СССР. Согласно различным исследованиям, на том, раннем, этапе немецкая армия еще не была достаточно подготовлена, чтобы победить в войне, и вполне возможно, что, если бы Чехословакии дали возможность защитить себя перед лицом немецкой агрессии, будущее было бы другим.

Однако история пошла другим путем, и возможности Чехословакии защитить себя от территориальных притязаний Гитлера реализованы не были. Британия, возглавляемая Невиллом Чемберленом, оказала давление на своих союзников, чтобы они подписали соглашение с Гитлером, позволявшее Германии аннексировать Судеты. Жертва, принесенная чешским государством ради долгожданного прочного мира, оказалась, как выяснилось спустя недолгое время, напрасной. Допущенная ошибка не позволила спасти Чехословакию от захвата нацистской Германией и открыла ворота гитлеровской агрессии в Европе.

Так получилось, что первый шаг на пути к самой ужасной войне в истории человечества был сделан, по иронии судьбы, во имя мира.

* * *

Поначалу все это никак нас не касалось и мы воспринимали приходящие новости как нечто постороннее, далекое. Но так продолжалось недолго.

А вот последующие события повлияли на нашу повседневную жизнь самым непосредственным образом.

Как я уже упоминал, Венгрия так и не смирилась с потерей обширных и плодородных земель Карпатской Руси и ставила своей главной целью возвращение этих территорий венгерскому государству.

Гитлер еще в 1937 году пообещал Венгрии, что она получит области, которые потеряла по результатам Великой войны, позже названной Первой мировой.

Аннексия Судетской области Германией в 1938 году побудила Венгрию перейти к активным шагам, и она потребовала вернуть суверенитет над отнятыми землями. По решению Венского арбитража 1938 года Карпатская Русь и некоторые другие области возвращались Венгрии.

Большинство жителей региона приняли такое решение безразлично. Некоторые даже приветствовали венгерскую аннексию и без сожалений распрощались с чехословацким флагом, под которым прожили почти два десятка лет, перейдя под флаг «Великой Венгрии», как это теперь называлось.

Именно в этот момент некоторые евреи решили бежать из страны и иммигрировать в Землю Израильскую. Среди них был Хаим Блубштейн, брат моей матери, и его девушка. Молодая пара обручилась и покинула Венгрию, выбрав сложный, непроверенный и небезопасный маршрут. В 1938 году они нелегальным образом прибыли в Эрец-Исраэль, избежав печальной судьбы оставшихся местных евреев.

Я снова встречусь с Хаимом и его женой, когда иммигрирую в Израиль, в 1949 году.

В начале 1939 года Венгрия беспрепятственно аннексировала треть территории Чехословакии, включая Карпатскую Русь – нашу область, – и тем самым вернула все территории, утраченные после Великой войны. Чехословакия, страна, в которой я родился, распалась и фактически прекратила свое существование без единого выстрела.

Наш город снова стал Берегсасом, а мы все – частью «Великой Венгрии». Я помню, как учителя в школе сочинили предложение на венгерском языке: «Великая Венгрия подобна раю, Маленькая Венгрия – это не страна».

В марте 1939 года венгерская армия вошла в Берегово и наш городок, как уже упоминалось, вернул себе венгерское название Берегсас.

Я был маленьким ребенком и еще не понимал, насколько значительными будут перемены в нашей жизни.

Венгерское правительство потребовало, чтобы все дети Берегсаса, посещавшие чешские школы, отныне изучали венгерский язык.

Теперь в школе мне дали венгерское имя Леюш. После войны я вычеркнул его из всех своих документов и больше им не пользовался. Вместе с ним я хотел стереть все, что с нами случилось.

На протяжении многих лет евреи и неевреи жили мирно и дружно. Дети и молодежь с удовольствием гуляли по городу без разделения на евреев и их соседей. После перехода под флаг Венгрии ситуация начала меняться.

Созданные Чехословакией экономические возможности предлагались всему населению, но воспользовались ими далеко не все. В то время как большинство неевреев после рабочего дня привычно отправлялись в таверны, где впустую спускали заработанное, евреи усердно трудились и всячески старались получить образование и профессию, что позволяло улучшить условия жизни. В результате имущественный разрыв между евреями и христианами постоянно рос, что вело к подспудно накапливавшейся враждебности. Важно отметить, что многие молодые евреи с трудом зарабатывали на жизнь и работали так же, как и их соседи. Но в центре внимания были те, кто накопил экономические активы, получил образование и повысил свой статус.

Враждебность и зависть, росшие на фоне экономических успехов некоторых евреев, начали открыто проявляться во время венгерского правления, при котором эти чувства были узаконены.

Венгерские власти всегда занимали позицию антисемитизма, и теперь притеснения и преследования евреев перекинулись на районы, где они жили. Эти преследования становились все более и более явными, вдобавок узаконенными. Для нас это было серьезное изменение, поскольку чешское правительство и чешский народ не страдали такого рода предрассудками и во время моего детства в Чехословакии не было антисемитизма. Более того, на протяжении всех военных лет чешский народ продолжал помогать евреям, как только мог. Этим чехи отличались от венгров, лишь немногие из которых решились помогать евреям, за что и были удостоены звания Праведника среди народов.

Но вернемся к новой реальности нашей жизни.

Премьер-министр Венгрии Миклош Хорти был открытым антисемитом и поощрял дискриминационные указы в отношении евреев. Атмосфера изменилась не только в высших эшелонах государственной администрации, но и на улице. Наши соседи-христиане начали осыпать нас оскорблениями и проклятиями.

Постепенно наша повседневная реальность претерпела изменения. Венгерские власти принялись издавать законы, ограничивающие доступ евреев в общественные учреждения и публичные места. Вдобавок к этому издаваемые правительством директивы и рекомендации ограничивали наши возможности и не позволяли нам пользоваться равными правами.

Сначала эти меры вводились осторожно, но со временем новое отношение к евреям проступило со всей очевидностью и власти стали действовать открыто. Нам не разрешали заниматься свободными профессиями, двери университетов закрылись для еврейской молодежи, и притеснения охватывали все новые области и сферы. В первые же месяцы, последовавшие за падением Чехословацкой Республики, венгры мало-помалу изгнали евреев из всех правительственных и местных учреждений, а также из школ и больниц.

К 1940 году в городских школах не осталось ни одного еврейского учителя. Профессиональные неудобства и дискриминация распространились на многие другие сферы жизни: судьи-евреи потеряли свои должности, а число юристов-евреев, пытавшихся оставаться в профессии, неуклонно сокращалось. Врачи и фармацевты в основном работали частным образом, не афишируя свою деятельность.

Враждебность венгерского режима начала проявляться во всех сферах жизни.

Активные еще недавно молодежные движения вынужденно сокращали свою деятельность и продолжали ее в подполье, поскольку венгры не одобряли организацию молодых евреев. Знакомые и безопасные улицы города моего детства теперь несли угрозу, потому что открытый и узаконенный антисемитизм распространялся подобно лесному пожару.

Между евреями города и управлением местного образования существовало соглашение о том, что еврейские дети будут ходить в школу по субботам, но освобождаться от письма, чтобы не нарушать религиозные законы. Я помню, как один венгерский учитель пытался настоять на том, чтобы мы, еврейские дети, писали в шаббат, и как он пришел в ярость, когда мы не подчинились. Однажды этот учитель собрал все школьные сумки еврейских детей в классе, в том числе и мою, и выбросил их в окно, заявив, что нас всех следует отправить в качестве пушечного мяса для Гитлера. Это было ужасное оскорбление. Но мы все еще не понимали, к чему это приведет…

Отношение к нам наших соседей и друзей-неевреев тоже менялось не в лучшую сторону: местное христианское население демонстрировало враждебность, ограничивало контакты и в лучшем случае вело себя сдержанно. Сначала дело ограничивалось отдельными проявлениями недовольства и нежеланием поддерживать общение, но постепенно разделение и отчуждение становились все заметнее. Месяц шел за месяцем, и нам пришлось с огорчением и болью признать, что мы теряем давних друзей, которые исчезали внезапно, без какой-либо понятной нам причины. Годами мы вместе ходили в школу, вместе проводили каникулы, танцевали на одних и тех же вечеринках и состояли в одних и тех же спортивных клубах… И вот теперь, после многих десятилетий теплого и близкого сотрудничества и добрососедских отношений мы пришли к тому, что стали нежелательным меньшинством для местного населения.

Однажды этот учитель собрал все школьные сумки еврейских детей в классе, в том числе и мою, и выбросил их в окно, заявив, что нас всех следует отправить в качестве пушечного мяса для Гитлера. Это было ужасное оскорбление.

* * *

Время шло, и наше положение постоянно ухудшалось. В 1941 году власти провели перепись населения, и в следующем, 1942 году, основываясь на данных переписи, венгерские власти потребовали от евреев нашей области предъявить документальные доказательства того, что их предки жили в Венгрии в 1855 году. Те, кто не мог представить такие доказательства, подлежали депортации на восток – в Польшу.

Две старшие сестры моей матери, Мириам и Сарна, были замужем, но семьи их мужей не имели необходимых документов, подтверждающих факт пребывания их предков на территории Венгрии в указанное время. Они были депортированы в Каменец-Подольский в Польше, и поначалу мы время от времени получали от них письма. В 1942 году в районе, где они жили, появились расстрельные команды. После войны мы узнали, что маминых сестер и их семьи отправили рыть окопы, после чего всех расстреляли и захоронили в этих же окопах[17].

Никто из них не выжил.

В конце 1942 года власти издали особенно суровый указ, который затронул практически всех проживавших в городе евреев. Согласно этому распоряжению всем мужчинам-евреям в возрасте 20–45 лет надлежало записаться в венгерскую армию, где формировались еврейские трудовые батальоны. Венгрия была союзницей Германии в войне и сражалась с Красной армией на Восточном фронте.

В прошлом, до войны, евреи вместе со своими товарищами-христианами записывались в чешскую армию, но теперь в регулярную венгерскую армию вступали только христиане. Евреев мужского пола правительство принудительно направляло в «специальные» трудовые батальоны для оказания помощи венгерской армии – одних на территории Венгрии, других – на завоеванных землях. Делалось это с целью установления силового контроля и твердой власти на отнятых у России территориях. Большинство еврейских мужчин высылались из Берегсаса на Украину, где строили укрепления и выполняли трудоемкие работы для немецкой армии.

Находясь там под непосредственным наблюдением солдат венгерской армии, они подвергались жестокому обращению. Помимо прочего, командование отправляло еврейские батальоны на минные поля – на автомобилях и пешими. Зимой 1942–1943 года тысячи еврейских подневольных рабочих замерзли насмерть, пройдя примерно тысячу километров по снегу, при сильных морозах, во время отступления с фронта после массированного наступления Красной армии.

Венгерские солдаты обращались с еврейскими подневольными рабочими как с рабами, со звериной жестокостью. Призванные в армию евреи знали, что побег или дезертирство обернутся большими неприятностями для их семей в Венгрии и товарищей по призыву. В результате тем, кто оказался в составе еврейского батальона, ничего не оставалось, как только стиснуть зубы и пытаться делать то, что можно, в свете мрачной реальности.

Пережить войну удалось лишь нескольким сотням призванных евреев. Едва ли не каждая семья в городе отправила в эти батальоны своих мужчин и юношей. Для нас это был сильный удар, но по сравнению с тем, что ждало евреев Польши, нашу жизнь в то время можно назвать относительно сносной.

Некоторые еврейские предприятия в Берегсасе даже выиграли от экономического бума, и все надеялись и пытались верить, что война скоро закончится, что надо держаться, пока не минует буря.

Венгерская армия забирала в трудовые батальоны как одиноких мужчин, так и женатых, у которых были дети.

Так забрали и моего отца.

После войны мы узнали, что маминых сестер и их семьи в Каменце-Подольском отправили рыть окопы, после чего всех расстреляли и захоронили в этих же окопах.

* * *

Мне было двенадцать лет, когда отца призвали в армию. Я плохо помню, как это случилось, однако по сей день чувствую то последнее объятие, которое он подарил мне перед уходом, и помню его просьбу, чтобы мы с Арнольдом постарались не расстраивать маму и помогали ей по мере сил. Да, дети в те времена тоже могли свести с ума родителей.

В тот день, когда ушел отец, мужчиной в доме стал я. Я помогал маме, как только мог, и старался не волновать ее. Поначалу папа приезжал домой в короткие, нечастые увольнительные. Память не сохранила подробностей, кроме горьких моментов расставания.

Призыв отца на военную службу ударил бы по финансовому положению нашей семьи намного сильнее, если бы не дядя Игнац (Ицхак), деловой партнер отца. В трудовой батальон его не взяли по возрасту, поэтому семейное предприятие продолжало функционировать, поддерживая нашу семью. Мой двоюродный брат, Моше, тоже работал на фабрике, но год спустя его забрали в трудовой батальон и предприятие закрылось.

Мало-помалу политика властей привела к полному запрету еврейской деловой активности.

Каждое лето до 1942 года я ездил с матерью навестить дедушку в Добрженице. После ухода отца в армию маме пришлось оставаться дома. Родители моей тети Рози жили в Кострине, неподалеку от Добрженице. Мы с тетей Рози садились на поезд и сходили у дедушкиной деревни. Он встречал меня на станции, которая находилась рядом с его домом, а потом я возвращался домой тем же путем в сопровождении тети. Эти поездки продолжались достаточно долго, даже в то время, когда земля уже дрожала под нами…

То были последние счастливые деньки в мире, который уже рушился.

* * *

1943 год ознаменовался еще более суровыми антиеврейскими законами, изданными венгерским правительством. Эти законы до предела ограничивали нашу повседневную жизнь. Указ, больше всего отразившийся на мне, заключался в том, что нам запретили ходить в школу.

Другим серьезным ограничением был изданный венгерским правительством закон, согласно которому запрещался кошерный забой скота. Практически все городские евреи соблюдали кашрут, и они не желали идти на компромисс в таком фундаментальном вопросе.

Когда запасы кошерного мяса закончились, евреям города пришлось искать способ обойти запрет, даже с риском для жизни.

Группа мужчин отвозила животных в Ардо, что в нескольких километрах от города, где их вдали от посторонних глаз и забивали по всем правилам.

В Ардо, тихом сельском районе, жила со своим мужем Германом и детьми папина сестра Фанни Мармельштейн. Я уже упоминал ранее, что часто бывал там со своей матерью и младшим братом.

Но однажды я отправился в Ардо с особой миссией…

Для совершения ритуального забоя скота требовался специальный большой нож. Венгерские солдаты, патрулировавшие дороги, время от времени обыскивали тех, кто казался им подозрительным. Если бы им попался мясник с ножом, используемым для забоя скота, его бы непременно арестовали. Я не помню, кто из взрослых пришел к нам домой и попросил помочь. Этот человек велел мне надеть длинные штаны, чтобы спрятать в штанину большой мясницкий нож. Взрослые считали, что солдаты вряд ли станут обыскивать двенадцатилетнего мальчика и шансов на успех у него намного больше.

Я засунул большой нож поглубже в карман брюк и прошел пешком несколько километров от города до бойни. Я сильно рисковал, но не боялся. Община нуждалась в кошерной пище, и я должен был помочь. На обратном пути нас действительно остановила венгерская полиция и потребовала предъявить документы. После проверки нас отпустили.

Как я уже писал выше, семья папиной сестры Мали, Лазаровицы, была партнером на фабрике, пока Моше не забрали в трудовые батальоны в 1943 году. Дети Лазаровицей были старше нас, а моя двоюродная сестра Илона, которую мы называли Ило, отличалась прекрасными умственными способностями. Она окончила среднюю школу с высокими оценками и переехала в большой город Мункач, чтобы получить профессиональное образование. Там она выучилась на больничную медсестру.

В 1943 году, когда власти приняли строгие правила, ограничивающие повседневную жизнь евреев, Илона поняла, что оставаться в этом районе опасно и ситуация может ухудшиться. Она решила, что самое лучшее и наиболее безопасное место на время войны – Будапешт. Ее решимости не сломили и возражения родителей, которые были против того, чтобы девятнадцатилетняя девушка ушла из дома в такое неспокойное время. Илона хотела уехать из Берегсаса и поступить на работу в еврейскую больницу в Будапеште. Она считала, что евреям в большом городе легче раствориться в местном населении и не выделяться так, как в небольших городах и деревнях.

Илона также знала, что в Будапеште действует тайное сионистское движение под названием «Пионерское подполье», объединяющее несколько сионистских молодежных организаций перед лицом общей угрозы для евреев Венгрии. Одним из членов подпольной организации был Дэвид Гросс (позже Дэвид Гур), директор Сионистской молодежной ассоциации, работавший в созданной подпольем мастерской для подделки документов и нелегальной переправки молодых людей в Румынию.

Именно с помощью таких организаций удалось спасти многих молодых мужчин и женщин. Подполье активно выступало против сотрудничества венгерских властей с нацистским режимом и помогло многим евреям бежать, пока это было еще возможно, даже после того как Будапешт был оккупирован немецкой армией.

Как я уже говорил, родители Илоны не поняли ее решения. Будапешт был далеко, и они предпочитали, чтобы семья оставалась вместе. В условиях общей неопределенности мои дядя и тетя опасались за судьбу дочери, если она отправится одна в большой город. Они пытались отговорить девятнадцатилетнюю Илону, но она твердо стояла на своем.

Моя двоюродная сестра Ило был единственным членом семьи, получившим образование и обладавшим острым чутьем, способностью предвидеть худшее и принимать соответствующие меры.

Она была права. Хотя Будапешт находился под немецкой оккупацией с 1944 года и далее, здесь можно было спрятаться. Подполье спасло многих евреев в городе с помощью поддельных документов, найдя для них убежища и раздав им талоны на питание. Илоне удалось избежать тех бед, которые обрушились на нас после того как немцы вошли в Берегсас.

В сентябре 1943 года, вскоре после отъезда Илоны, я отпраздновал свой тринадцатый день рождения. В соответствии с еврейской традицией я достиг возраста религиозного совершеннолетия.

За два дня до Рош ха-Шана я поднялся на кафедру, чтобы прочитать свою часть Торы в синагоге рядом с нашим домом.

В прошлом, до войны, наша община устраивала по поводу бар-мицвы большой радостный праздник, но в тот день, когда я поднялся на кафедру, никакого праздника или вечеринки никто не устраивал. Важнейшее событие, знаменовавшее мое вступление во взрослую жизнь, прошло в атмосфере далеко не радостной.

Символично, что этот день отразил ту печаль, которой были отмечены все мои подростковые годы.

Хотя Будапешт находился под немецкой оккупацией, здесь можно было спрятаться. Подполье спасло многих евреев с помощью поддельных документов, найдя для них убежища и раздав им талоны на питание.

Немецкая армия входит в Венгрию

Март 1944 года

Вскоре после моей бар-мицвы дела пошли еще хуже.

Иштван Хорти, премьер-министр Венгрии, был антисемитом и поощрял все ограничительные декреты в отношении евреев, но, однако, отказался содействовать массовому уничтожению людей по расовому признаку несмотря на большое давление со стороны нацистской Германии. В начале 1944 года, когда Красная армия продвигалась на запад и все понимали, что Германия вот-вот проиграет войну, Хорти дал понять западным странам, что Венгрия заинтересована в переходе на их сторону и разрыве союза с Германией.

Немцы видели, что происходит, и опасались, что Хорти может объединить свои силы с Красной армией, которая приближалась к Карпатским горам. Гитлер знал, что в Венгрии много евреев, и хотел отправить их в Аушвиц, где промышленная машина смерти уже работала в полную силу. Нацистское руководство в Берлине осознало, что больше не может доверять Хорти, и 19 марта 1944 года немецкие армии вторглись в Венгрию.

Война близилась к завершению, и немцы не хотели упускать возможность уничтожить венгерских евреев. В оккупированной Венгрии было создано нацистское марионеточное правительство. Формально Хорти все еще оставался правителем страны, но нацисты провели операцию по уничтожению венгерских евреев в обход союзника и без его содействия.

Немцы действовали быстро и энергично, и история уничтожения к концу войны более полумиллиона венгерских евреев стала одной из трагических страниц холокоста.

В Венгрии они прибегли к тому же методу, который использовали по всей Европе – идентификация и регистрация евреев, изоляция их от остального населения, загон в гетто и депортация в лагеря смерти. Но в отличие от других европейских стран, где доступ к информации был шире, новости распространялись быстрее и где на тот момент намного глубже понимали происходящее, мы не знали ничего. Венгрия была отрезана от Европы, а поскольку массовые депортации в Польшу еще не начались, то и рассказать нам, что происходит, было некому.

* * *

Оккупировав Будапешт, немцы снесли здание еврейской больницы, где после бегства из Берегсаса годом ранее работала моя двоюродная сестра Илона. Персонал больницы перебрался вместе с медицинским оборудованием в близлежащую еврейскую школу и продолжил работу на новом месте. Частью этой команды была моя двоюродная сестра.

Тем временем в Берегсасе все шло своим чередом.

Даже после того как школа для меня стала недоступной, я продолжал ходить в хедер, сохранявший для детей своего рода образовательную среду. Последний хедер, который я посещал, размещался в доме раввина Гринвальда, где занятия продолжались почти до эвакуации в гетто. Мы стали старше, и учеба проходила на более продвинутом уровне, как в небольшой ешиве[18].

Хедер находился рядом с домом моего дяди Лазаровица. После занятий я часто навещал их. Лазаровицы жили в большом, внушительном комплексе и, без сомнения, были самыми богатыми и авторитетными среди членов нашей семьи. После отъезда Илоны в Будапешт и направления Моше в трудовой батальон в доме остались дядя Игнац и тетя Малка, а также их дети, Магда и Барри. Барри учился в Мункаче и вернулся домой после того, как нас исключили из школы. Моя тетя управляла магазином в центре города почти до самой нашей эвакуации в гетто.

31 марта в Берегсас вошло гестапо. Мы были обречены.

Незаметно для нас удавка медленно затягивалась на наших шеях.

Сразу после немецкой оккупации евреи получили новые инструкции, требовавшие, чтобы мы ходили с нашитой на одежду желтой звездой Давида. Вскоре поползли слухи, что немцы сгоняют евреев нашего района в гетто, чтобы, собрав их в одном месте, организованно отправлять на работы.

Важно напомнить, что к тому времени в нашем сообществе остались только пожилые мужчины, женщины и дети. Молодых людей, которые могли бы активно противостоять происходящему, не было, а если бы они и были, то поделать ничего бы не могли. Общее мнение сводилось к тому, что соблюдение руководящих указаний позволит нам продержаться до конца войны. А значит, самое правильное поведение – это склонить голову и подождать, пока буря пройдет.

Мы знали, что немецкая армия уже отступает по всем фронтам, и в наших сердцах жила надежда на скорое, полное и неминуемое поражение нацистской Германии. Но вскоре суровая реальность предстала перед нами во всей мрачной жестокости.

Новые правительственные указы предусматривали полный запрет на посещение кафе, поездки на поезде, посещение синагоги и появление на улице после шести вечера. Полиция следила за соблюдением этих правил со всей строгостью, требуя полного и беспрекословного повиновения. К сожалению, значительную помощь в насаждении новых установлений оказали немцы.

Сразу после немецкой оккупации Венгрии евреи получили инструкции, требовавшие, чтобы мы ходили с нашитой на одежду желтой звездой Давида. Вскоре поползли слухи, что немцы сгоняют евреев нашего района в гетто, чтобы организованно отправлять на работы.

Многие считают, что в действительности вина за холокост венгерских евреев лежит в первую очередь на фашистском венгерском режиме, который легко и быстро, без малейшего сопротивления пошел на сотрудничество с Германией и выдал евреев без каких-либо колебаний, по первому требованию.

Перепись населения Венгрии 1941 года, материалы которой венгерское правительство охотно предоставило немцам, содержала всю информацию, необходимую для быстрого и эффективного поиска и идентификации еврейских семей. Если бы с предоставлением данных произошла задержка, если бы венгерские власти отказались от сотрудничества с Германией в этом вопросе, немцам было бы намного труднее осуществить свои планы.

Между тем наши венгерские соседи прониклись к нам глубокой ненавистью, которая росла с годами, чего мы совершенно не замечали. После немецкой оккупации эта ненависть проявилась в полной мере. Лишь очень немногие представители венгерского народа согласились укрывать евреев и помогать им в период их великих страданий. Большинство венгров добровольно и активно сотрудничали с немецкими оккупантами.

Представьте себе, что мы чувствовали. Десятилетиями мы жили с ними бок о бок. Во время Первой мировой войны еврейские солдаты сражались вместе со своими соседями и друзьями-христианами. Некоторые пали, защищая венгерскую родину, и сотни евреев получили медали за храбрость в бою.

Будучи сионистами, мы тем не менее не хотели уезжать, менять местожительство. Независимо от режима, был ли он чешским или венгерским, евреи считали эту страну своей. Здесь был наш единственный дом, наша родина, защищать которую мы были готовы ценой своей жизни и за которую многие из нас погибли в прошлых войнах.

Всего лишь через двадцать пять лет после того, как многие солдаты-евреи Первой мировой войны сняли мундиры, их родина повернулась к ним спиной и стерла из своей памяти и сознания евреев, которые сражались за нее. В лучшем случае некоторые венгры проявили полное равнодушие к судьбе еврейских соседей и друзей. В большинстве же своем они выступили полноправными соучастниками в процессе, приведшем к уничтожению евреев Венгрии.

Жизнь в гетто

Апрель–май 1944 года

В соответствии с разработанным в Германии планом евреев по всей Венгрии сгоняли в гетто. В Венгрии действовало местное отделение нацистского гестапо, и его сотрудники с воодушевлением и старанием исполняли полученные от немцев инструкции. В начале апреля, за несколько дней до Песаха, нам приказали собраться.

В каждом населенном пункте, в каждом сообществе точно знали, сколько у них евреев и кто они. Еще больше облегчало идентификацию и наличие желтой звезды, которую мы носили на одежде. Теперь, по прошествии десятилетий, оглядываясь назад, мы задаемся вопросом: почему все подчинились этому? Почему мы не восстали? Почему не сопротивлялись приказу оставить наши дома? Да, вопрос сложный, но ответ достаточно прост, если рассматривать его с позиций того времени. Для предотвращения восстаний и даже простых проявлений недовольства немцы использовали нехитрые, но действенные методы. Власти заранее задержали местных еврейских лидеров – чиновников и раввинов – и взяли их в заложники. Их поместили под усиленную охрану, и по городу распространился слух, что, если евреи откажутся покинуть свои дома, заложники, которых мы все хорошо знали, будут немедленно расстреляны.

Эта угроза сработала. В одном или двух случаях в нашем районе действительно казнили заложников – это случилось как раз из-за заминки при выполнении инструкций. Действуя таким образом, власти добились от жителей города полного повиновения.

Нужно понимать, что наше будущее в те дни представлялось совершенно неопределенным.

В течение двух предшествующих лет наша обыденная жизнь постепенно менялась с каждой новой директивой и ограничением со стороны венгерского режима. Возможно, мы даже полагали, что переживаем всего лишь очередной период временного ухудшения условий жизни и скоро вернемся домой.

Информация о том, что ждет нас в будущем, скрывалась так тщательно, что происходящие события не вызывали у нас особых подозрений. Вполне возможно, что, если бы кто-то намекнул евреям нашего города, какая участь нам уготовлена, многие попытались бы скрыться, спасая свою жизнь.

Кроме того, большинство евреев подчинились приказам, потому что на тот момент мы ничего не знали о лагерях смерти. Важно понимать, что факты, которые представляются очевидными сейчас, после холокоста, в то время воспринимались как нечто совершенно невозможное. Мы просто стремились остаться в живых до неминуемого поражения Германии.

Для предотвращения восстаний немцы использовали нехитрые, но действенные методы. Власти заранее задержали местных еврейских лидеров – чиновников и раввинов – и взяли их в заложники.

Даже сегодня, зная то, что мы знаем, и имея на руках свидетельства людей, переживших холокост, пламя которого опалило душу всей еврейской нации, нам бывает трудно поверить, что такие жестокости и зверства происходили на самом деле. В то время политика намеренного умолчания и сокрытия чудовищной практики со стороны властей в сочетании с человеческим инстинктом надеяться на лучшее будущее привела к смиренному подчинению приказам. Лишь очень немногие евреи предпочли рискнуть и укрыться в местных христианских семьях, и лишь очень немногие местные жители согласились помочь им, хотя в сельской местности, вроде той, где жили мы, возможностей найти убежище было немало.

Большинство же из нас предпочитало держаться вместе, веря, что неподчинение приказам грозит смертью, тогда как их исполнение и перемещение в трудовой лагерь позволят продержаться до окончания войны. Систематическое немецкое коварство в сочетании с угрозами дало нужный результат: ни у кого не возникло и малейшей мысли о неподчинении и тем более о сопротивлении.

После ареста лидеров общины власти издали приказ с запретом покидать дома в течение трех дней. Нам ясно дали понять, что любой, кто нарушит приказ, умрет. В следующие несколько дней венгерская полиция провела обыски в наших домах. Согласно очередному распоряжению, евреям запрещалось хранить у себя золото, драгоценности и прочие ценные вещи.

Мы с мамой поспешили выкопать ямы на территории дровяного склада, чтобы спрятать серебро и наши лучшие постельные принадлежности. Я помню, что принимал в этом самое активное участие. Мама зашила все золото, которое у нас было, в одежду. Я помогал ей как прятать наше добро, так и готовиться к тому, чтобы при необходимости быстро покинуть дом.

Одновременно с приказом выйти и собраться в указанном месте немцы усиленно распространяли слухи о том, что все это делается единственно с целью отправить нас на заводы, испытывающие острую нехватку рабочих рук.

Инструкции по переезду в гетто передавались по всему городу обычным способом: посыльные на велосипедах разъезжали с места на место с барабанами и портативными динамиками. Другие стояли на главных перекрестках и передавали сообщение с требованием как можно скорее организовать эвакуацию. В центре города власти разместили большие постоянные громкоговорители, которые также повторяли распоряжения.

Брать с собой разрешалось только личные вещи, рюкзак с кое-какой одеждой и продуктами в дорогу. Да, условия нашего существования в очередной раз ухудшились, но и эта перемена не несла прямой угрозы жизни. Тем не менее постепенно всеми нами овладевало чувство, что на очереди нечто очень плохое.

Вскоре после того, как нам приказали покинуть наши дома, венгерские полицейские из специального подразделения обошли все еврейские семьи, предлагая людям выйти. Я и сейчас могу представить, как это было. Они переходили от дома к дому, одетые по полной форме, в пилотках с пером.

Полицейские сопроводили нас к грузовикам и отвезли в дальний конец города. Мы были все вместе: бабушка Клара, моя тетя Хани с Магдой и Зуликом, мама, Арнольд и я.

Я оглянулся на наш красивый новый дом. Мне не хотелось уезжать, тем более что мы не знали, куда нас везут. До сих пор помню выражения лиц некоторых соседей, выглядывавших из окон своих домов. Никакого искреннего огорчения я на них не заметил. Полагаю, по-настоящему они огорчились потом, гораздо позже, когда увидели, что некоторым из нас удалось вернуться.

Гетто в Берегсасе было создано на территории кирпичного завода, находившегося на окраине города, недалеко от железнодорожного вокзала.

Всех евреев города разместили под длинными навесами на огромной заводской территории. Я знал, что где-то здесь есть и мои друзья-евреи со своими семьями, но никого из них не видел.

В гетто переехали и другие члены нашей большой семьи: мои дядя и тетя – Игнац и Малка Лазаровицы, их дети – Магда и Барри. Брата отца, Изидора, забрали в армию, но его жена Рози и трое их маленьких детей были там, в гетто. Там же находилась семья Шани Ицковица. Наши отцы были двоюродными братьями, а мы с Шани были ровесниками. В Венгрии ему присвоили имя Шандор, но все звали его Шани. Они жили на улице Акразия, недалеко от нас. Шани ходил в венгерскую школу, поэтому мы виделись не очень часто. В 1942 году отца Шани тоже призвали в армию, и он приехал в гетто вместе с матерью и младшим братом. Там, в гетто, мы не встретились, но позже наши судьбы связались воедино.

После высадки из грузовиков нас разместили под длинными навесами, которые использовались ранее для хранения кирпичей. На несколько недель это место стало нашим временным домом. Территорию завода заранее огородили, по периметру расставили полицейских – следить за тем, чтобы никто не ушел.

Несмотря на то что нацистская Германия к тому времени уже оккупировала Венгрию, немцев на этом этапе мы не видели. Всю операцию по эвакуации, а также сопровождению и охране успешно выполнила венгерская полиция.

Условия в этом импровизированном гетто были совершенно непригодными для содержания тысяч людей. Навесы, каждый длиной примерно в пятнадцать метров, защищали только сверху, боковых стен не было. Стоял апрель, и тепло по-настоящему еще не пришло. Я помню, как холодно бывало по ночам. Мы старались защититься от ветра, вешая одеяла, но это помогало мало.

Каждая семья размещалась в одной секции гетто. Мы были с бабушкой и Лейзиндерами – Хани, Шломо, Магдой и Зуликом, которые раньше жили с нами в комплексе. Мало-помалу наше сообщество начало организовываться.

В центральной части гетто оборудовали общую кухню, и работавшие на ней старались по мере возможности обеспечить всех свежей, хорошо приготовленной пищей. Я вызвался помогать на кухне и, работая там, чувствовал, что вношу свой вклад в общее дело.

Гетто в Берегсасе было создано на территории кирпичного завода, находившегося на окраине города. Всех евреев разместили под длинными навесами на огромной заводской территории.

В гетто не было душевых и мыться приходилось холодной водой – не самое приятное занятие в апреле, но мы все надеялись, что это временно и что скоро мы переедем в лучшее место.

Проведя в гетто четыре недели, мы там же отпраздновали Песах. Все было по-другому – вдали от дома, без мацы[19]. Мы пытались сохранить атмосферу праздника в этих совсем не подходящих для праздника условиях, но без особого успеха.

В один из дней в середине мая поступил приказ покинуть гетто и проследовать на железнодорожную станцию. Нам сказали, что там нас посадят на поезд и отправят в трудовые лагеря. С позиций сегодняшнего дня все представляется очевидным, и кто-то может подумать, что мы должны были все знать и понимать и ни в коем случае не повиноваться. Но в том-то и дело, что ничего подобного холокосту история еще не знала, и даже в худших кошмарах евреи моего города не могли представить, какой ужас нас ожидает.

Хотя к этому времени известия о происходящем уже распространились по другим европейским странам, мы были полностью отрезаны от мира. Мы ничего не знали о движении поездов и перевозке миллионов евреев из разных стран в концентрационные лагеря и лагеря уничтожения. Средства коммуникации были развиты плохо, оккупация Венгрии случилась относительно поздно, а депортация венгерских евреев произошла быстро и организованно. Поведать правду было некому – ни один выживший домой не вернулся.

В Польше гетто существовали в течение нескольких лет, пока их не снесли, но в Венгрии они открылись всего за несколько недель до нашей эвакуации. Представляется сомнительным, что Германия на том этапе войны преуспела бы в осуществлении своего сатанинского заговора по убийству сотен тысяч людей в течение нескольких недель, если бы не помощь со стороны Венгрии. Ни в Берегсасе, ни во всем Карпатском регионе не нашлось «праведников народов мира»[20]. Лишь очень немногие венгры предлагали евреям какую-либо помощь до их заключения в гетто.

Почти тотальный коллаборационизм венгерского народа и его вклад в судьбу евреев Венгрии – одно из самых уродливых пятен на человеческой расе в истории Второй мировой войны.

В середине мая венгерские жандармы начали эвакуацию. Женщин, стариков и детей избивали прикладами винтовок и дубинками, торопя побыстрее выйти из гетто.

Мы были полностью отрезаны от мира. Мы ничего не знали о движении поездов и перевозке миллионов евреев из разных стран в концентрационные лагеря и лагеря уничтожения.

Никто из нас понятия не имел, куда мы направляемся. Полицейские по-прежнему твердили, что нас просто перевозят к рабочему месту. Секрет охранялся строго.

Рядом с заводом проходили железнодорожные пути, по которым в те времена, когда предприятие еще работало, привозили продукцию. На путях нас уже ожидали вагоны. Каждые несколько дней солдаты специального подразделения венгерской полиции приходили в гетто и уводили группу, определенную для отправки согласно графику.

Настала и наша очередь. При выходе из гетто нам сказали сложить все ценные вещи, которые мы привезли с собой, в большое ведро. Венгерские солдаты собрали все золото и драгоценности, включая обручальные кольца. Как и многие женщины, мама зашила большую часть нашего золота в подкладку пальто, которые мы носили, и в одежду, которую мы взяли с собой.

Позже все это золото исчезло вместе с нашей одеждой.

Мы прибыли на железнодорожный вокзал, имея при себе небольшой запас еды и воды. На станции уже стояли грузовые вагоны, в которые нам приказали садиться.

Я помню, там был ужасный хаос: толпы людей, шум, крики. Вооруженные охранники подталкивали нас, заставляя поторопиться и побыстрее сесть в поезд. Вагоны были забиты до предела, так что яблоку некуда было упасть.

Потом мы услышали лязг и скрип – нас заперли снаружи. Сразу же стало темно, лишь кое-где свет просачивался через щели. Мы – мама, Арнольд и я – прижались друг к другу в темноте, чтобы быть вместе и не потерять друг друга. Думаю, бабушка, Хани, Магда и Зулик попали в один с нами вагон. Других наших родственников тоже посадили на поезд, но в неразберихе и сумятице мы никого из них не видели. Вагонов в каждом поезде было много, и сама эвакуация в Аушвиц осуществлялась несколькими разными видами транспорта, поэтому мы разделились. В то время мы также ничего не знали о судьбе наших близких в Добрженице. Позже я узнал, что и в сельской местности евреев сажали в такие же поезда и отправляли в пункт назначения.

Что сталось с ними, о том у нас нет никаких сведений.

В битком набитых вагонах мы прождали, казалось, вечность, прежде чем поезд наконец тронулся с места.

Не имея возможности сесть и вытянуть ноги, мы пытались как-то приспособиться к тесноте, принять такое положение, которое помогло бы перенести тяготы долгого пути. Я помню невыносимую духоту и жару в переполненном, запертом вагоне. Дышать становилось все тяжелее, не хватало воздуха. Казалось, мы задыхаемся. Люди теснились и толкались, не находя места, куда можно было бы пристроиться.

В вагон передали отхожее ведро, которое время от времени приходилось опорожнять через узкую вертикальную щель. Час шел за часом, и вонь в вагоне становилась невыносимой.

Ехали долго. Я не могу сказать точно, сколько времени заняла поездка, но, по моим оценкам, она растянулась на два или три дня. Свет проникал в вагон только через небольшое, расположенное под потолком отверстие на одной стене – вентиляция предназначалась для животных.

Мы понятия не имели, куда направляемся и когда доберемся до места назначения.

В первую ночь, когда на улице стемнело, некоторые из парней стали поговаривать о том, чтобы попытаться разбить окно и спрыгнуть. Остальные возражали, опасаясь, что побег и даже попытка побега только ухудшит наше положение. В любом случае шансы выжить при падении с такой высоты из окна движущегося поезда были крайне малы. Большинством голосов идея была отклонена. Мы предпочли поверить слухам о том, что нас ждут лучшие условия и что семьи не будут разлучены.

Как я уже сказал, поездка была долгой, с несколькими остановками по пути. Мы не получали ни еды, ни воды, и я очень проголодался и хотел пить. В обычных условиях дорога заняла бы меньше суток, но грузовой поезд, предназначенный для перевозки крупного рогатого скота, шел очень медленно. Кроме того, в это самое время немцы отправляли в Аушвиц евреев со всей Венгрии. Железнодорожные пути были перегружены, и нашему поезду несколько раз пришлось делать вынужденные остановки и ждать на подъездных путях.

Еды, которую мы взяли с собой в дорогу, оказалось недостаточно, и питьевая вода в какой-то момент тоже закончилась. Мы были голодны, хотели пить и утешали себя только тем, что положение улучшится, как только поезд достигнет места назначения и остановится.

Как же мы ошибались…

Ад по имени Аушвиц

Прежде чем мы продолжим, нужно сказать несколько слов о том проклятом месте, в которое нас доставили.

На самом деле Аушвиц (Освенцим) – это комплекс из трех больших лагерей и около пятидесяти лагерей поменьше, находившихся в подчинении трех главных.

Основанный в 1940 году, Аушвиц-1 был старше остальных. В лагере располагался главный штаб СС и находились казармы лагерной администрации.

Официальное название лагеря – Аушвиц. Именно здесь осуществлялись первоначальные эксперименты по уничтожению людей газом «Циклон Б». Именно здесь доктор Йозеф Менгеле проводил свои бесчеловечные медицинские эксперименты в печально известном блоке номер 10.

В октябре 1941 года в трех километрах от первого лагеря был создан Аушвиц-2, получивший название Биркенау.

В этом лагере нацисты построили большую часть объектов массового уничтожения, в которых погибло около миллиона европейских евреев.

Биркенау был самым большим концентрационным лагерем в комплексе под общим названием Аушвиц. В 1944 году нацисты разместили здесь более 90 000 заключенных, для которых построили около 300 примитивных деревянных бараков.

Третий лагерь, Аушвиц-3, открыли в октябре 1942 года. Он также известен как лагерь Буна-Моновиц. Этот концентрационный и трудовой лагерь находился в промышленном районе вблизи крупных предприятий, на которых в чрезвычайно суровых условиях использовался принудительный труд заключенных.

Аушвиц-3 включал в себя 45 подлагерей, располагавшихся вокруг него. Большинство заключенных работало на немецких фабриках и заводах.

На пике своего развития империя концентрационных и трудовых лагерей Аушвиц включала в себя 45 лагерей и занимала территорию площадью в сорок квадратных километров. Во избежание каких-либо контактов с внешним миром и передачи информации о происходящем там нацисты позаботились о полной изоляции Аушвица, приняв меры, которые почти полностью исключили возможность побега. Каждый лагерь был окружен высокими заборами из колючей проволоки под напряжением с высокими сторожевыми вышками, расставленными по периметру. Кроме того, немцы выселили всех местных деревенских жителей из их домов в радиусе сорока километров и создали еще одну зону безопасности, патрулировавшуюся вооруженными автоматами эсэсовцами.

Вот таким образом, отгородившись от мира, вдали от чьих-либо пытливых глаз или местного населения, немцы и смогли осуществить свой отвратительный, ужасающий план.

Всего в лагерях Аушвица было убито 1 300 000 человек – большинство из них евреи.

* * *

К тому времени, когда наш поезд выехал в направлении Польши, машина смерти в Биркенау уже работала на полную мощность. Нацисты успели хорошо подготовиться к приезду венгерских евреев и задаче, которая была поставлена перед ними – быстрому истреблению примерно полумиллиона евреев до прихода Красной армии, которая уверенно продвигалась на запад. Помимо прочего, подготовка включала в себя создание ускоренных и эффективных условий «приема» приезжающих.

До эвакуации гетто в Венгрии в мае 1944 года прибывавшие в Аушвиц поезда выгружали свой человеческий груз на Юденрампе[21], расположенной между Аушвицем-1 и Биркенау. Пандус находился примерно в полутора километрах от последней в жизни большинства прибывающих остановки – крематория. Первый отбор – или «селекция» – производилась вскоре после выгрузки с поезда. Судьба евреев решалась одним взмахом руки: кто останется в живых (пока), а кто закончит свою жизнь уже в ближайшие часы. Большинство евреев сразу же отправлялось на уничтожение – во избежание ненужной бумажной волокиты и экономии времени их даже не регистрировали. Тем, кого определяли в категорию «не имеющих права жить», предстояло совершить последнее путешествие – в крематорий Биркенау, пешком.

Самых слабых, кому было трудно ходить, перевозили в автомобилях, замаскированных под машины «Скорой помощи».

Стремясь к наибольшей эффективности, нацисты приготовили венгерским евреям особый «подарок». До прибытия первых поездов 16 мая 1944 года они провели интенсивную работу на железнодорожных путях, что позволило груженым поездам въезжать напрямую в Биркенау. Таким образом немцы экономили драгоценное время и могли уничтожать нас быстрее.

Вот почему, прибыв к месту назначения, мы уже оказались в самом Биркенау, в нескольких минутах ходьбы от четырех крематориев, работавших в лагере смерти с полной нагрузкой – двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

Позвольте взять небольшую паузу. Мне так трудно это вспоминать.

Аушвиц-2

Биркенау

Поезд остановился.

Мы понятия не имели, где находимся.

Затем двери открылись.

Вагоны стояли намного выше платформы, и нам пришлось прыгать. Пожилым людям и маленьким детям требовалась помощь, и в этот момент из ниоткуда появились странного вида мужчины с бритыми головами, в напоминающей пижаму полосатой одежде. Они помогали сойти тем, кому это было затруднительно. Подталкивая и заставляя нас поторопиться, они использовали дубинки. Проведя несколько дней в полутемном, душном вагоне, я с облегчением и радостью выбрался наружу.

День выдался немного прохладный и ясный.

Я огляделся, щурясь от яркого дневного света. Место было открытое, но вдалеке виднелись какие-то строения.

И повсюду внушительные ограждения из колючей проволоки, а также высокие сторожевые вышки.

Первое, что бросилось мне в глаза, – это полное отсутствие какой-либо растительности: ни деревьев, ни кустов, ни цветов.

Была середина мая, пик весны, но здесь все было однообразно серым.

Слева я увидел въездные ворота, через которые наш поезд въехал в Биркенау.

Этот миг и эта сцена запечатлелись в моей памяти и навсегда стали для меня символом лагеря – вход в рукотворный ад.

Поезд окружили вооруженные солдаты.

То была моя первая встреча с СС. Солдаты стояли на платформе с автоматами в руках и криками подгоняли нас сойти с поезда. Некоторые держали на поводке больших свирепых собак, которые беспрерывно лаяли.

Одетые в полосатую форму заключенные-ветераны велели нам построиться в две колонны – мужчины справа, женщины и дети слева.

Я стоял на платформе с мамой и Арнольдом. Мама крепко держала нас за руки. Вокруг царила суматоха, и в этой суете измученные, напуганные и растерянные люди не могли ни думать, ни воспринимать происходящее осознанно.

Бабушка, тетя Хани, Магда и Зулик, наверное, тоже стояли с нами на той же платформе, но я не видел их и наверняка сказать не могу. Все происходило так быстро, в такой спешке.

Нам сказали поторопиться и ничего не брать с собой. Те маленькие свертки, которые были у нас с собой, остались лежать разбросанными по платформе.

Мы с Арнольдом стояли в колонне женщин и детей, прижимаясь к маме.

Внезапно один из тех странных, с бритой головой мужчин, снующих туда-сюда по платформе и пытающихся побыстрее выстроить нас в две колонны, подошел ко мне и прошептал на идише:

– Скажи им, что тебе шестнадцать, и иди направо. Держись подальше от своей мамы.

Я уставился на него, ничего не понимая.

– Давай, быстро! – сказал он, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что его никто не слышит. – Ты должен попрощаться с ними прямо сейчас. Быстро! Пока не попал в голову колонны. Поверь мне!

Я не знал, что делать, голова шла кругом.

– Нет, я не хочу… Я не оставлю маму.

Мне было всего тринадцать с половиной, как я мог пойти куда-то без нее?

– Она не сможет позаботиться об Арнольде без моей помощи. И вообще, что здесь такое?

Я посмотрел на маму. Я ждал, что она скажет.

К счастью, мама тоже не хотела, чтобы мы расставались.

Она крепче сжала мою руку.

Очередь понемногу двигалась вперед.

Собаки вокруг нас злобно залаяли и рвались, натягивая поводки.

Через несколько минут бритый незнакомец в полосатой форме вернулся и заговорил решительно и настойчиво.

Повсюду внушительные ограждения из колючей проволоки, а также высокие сторожевые вышки. И полное отсутствие какой-либо растительности: ни деревьев, ни кустов, ни цветов.

– Послушай меня хорошенько! Быстро! Ты не должен оставаться со своей матерью. Ты сможешь помочь ей намного лучше, если перейдешь прямо в мужскую колонну и скажешь, что тебе шестнадцать. Поверь мне. Это очень важно! Ты должен это сделать!

Мама посмотрела на меня растерянно. Что-то в напористом тоне незнакомца, похоже, убедило ее в том, что он, возможно, прав и мне стоит воспользоваться его советом.

– Если он так уверен, тогда иди, – сказала она мне.

Но я все еще сомневался. Незнакомец не дал никаких объяснений, и я не понимал, почему должен слушать его. Но самое главное – я боялся расстаться с мамой.

Мужчина еще раз повторил то, что уже говорил, и мама подала мне знак перейти в правую колонну.

Никто ничего не заметил. Никто не обратил внимания на мой переход. После долгого пребывания в тесном и душном вагоне я едва передвигал ноги. В животе урчало – я не ел целых два дня.

Я остался один.

Во всей этой неразберихе и суматохе рядом со мной не было ни родных, ни друзей. В другое время я, возможно, заплакал бы, но тогда слез не было, а были только неуверенность и замешательство.

Те заключенные, которые окружали нас, ничего нам еще не сказали.

К 1944 году правду о Биркенау знали почти все, и эти люди не могли поверить, что мы пребываем в неведении и не имеем ни малейшего представления о происходящем на такой поздней стадии войны.

Колонна продвинулась дальше, и я в какой-то момент увидел парня из нашего города, Йосси Рихтера. Никого больше я не знал.

Между тем голова колонны достигла стола, за которым сидели несколько офицеров СС. Рядом с ними стоял симпатичный немецкий офицер с проницательным взглядом. Высокий, в отглаженной форме СС со множеством наград и начищенных до блеска сапогах, он выглядел очень представительно. На ремне у него висела кобура. Люди подходили к столу, и он пристально смотрел на каждого.

Когда подошла моя очередь, офицер пристально посмотрел на меня и спросил:

– Сколько тебе лет? Wie alt bist du?

Мы изучали немецкий в чешской школе, так что я понял вопрос и вытянулся, чтобы выглядеть старше.

– Шестнадцать.

Он поднял руку и указал большим пальцем вправо.

Меня выбрали жить.

Я пошел в указанном им направлении, еще не зная тогда, что незнакомец в форме заключенного, обратившийся ко мне с риском для жизни, спас жизнь мне. На тот момент мы все еще ничего не знали о том месте, в которое попали.

Только потом, оглядываясь назад, мы поняли, что странная процедура, через которую мы проходили по прибытии в лагерь, была на самом деле выбором между жизнью и смертью. Отрезанный от своей семьи, я стоял там – тринадцатилетний мальчишка, одинокий и брошенный на произвол судьбы.

Пройдя, как было приказано, направо, мы попадали в место приема и сортировки. В первую очередь мы увидели длинные и приземистые деревянные бараки. Вдалеке виднелись трубы, из которых валил черный дым. Нам это не показалось странным, так как мы думали, что будем работать на промышленных предприятиях.

Мы еще не знали, что в Биркенау существовала только одна индустрия – индустрия смерти.

Пройдя пешком некоторое расстояние, мы добрались до лагеря, известного как «Канада». Заключенные называли его так, потому что Канада представлялась им богатой, изобильной страной, и все пожитки, оставленные евреями на железнодорожной платформе, доставлялись туда на грузовиках.

Там, в сортировочном центре, мы впервые услышали рассказы о крематории и том дьявольском обмане, с помощью которого немцы добивались от заключенных максимального сотрудничества. Понимание этого обмана приходило слишком поздно, когда сопротивление было уже невозможно.

Заключенные-ветераны рассказали нам, что старики, дети и больные обречены на немедленное уничтожение сразу по прибытии в Биркенау. Когда колонна обреченных приближалась к крематорию, начинал играть оркестр. Немцы успокаивали всех, говоря, что прибывших ожидает душ, после чего они отправятся в лагерь, где смогут встретиться с другими членами семьи.

Вдалеке виднелись трубы, из которых валил черный дым. Нам это не показалось странным, так как мы думали, что будем работать на промышленных предприятиях. Мы не знали, что в Биркенау была только одна индустрия – индустрия смерти.

Прибегнув к этому обману, немцы с полным основанием рассчитывали на сотрудничество ни о чем не подозревающих людей. Определенные на смерть женщины, старики и дети входили в помещение, где им давали мыло, а иногда и полотенце. Затем им приказывали раздеться. На стенах в помещении висели таблички, напоминающие о важности соблюдения чистоты тела и предупреждающие не забывать полотенца и запоминать номер крючка, на который повесили одежду. Все эти тщательно продуманные детали служили одной цели: способствовать жесточайшему обману и массовому убийству, облегчать осуществление задуманного.

Люди раздевались, вешали одежду и переходили в следующее помещение. Они видели вмонтированные в потолок фальшивые лейки для душа и думали, что попали в огромную душевую комнату.

В потолке находился клапан, который открывался только после герметичного запирания двери и через который в помещение распылялось химическое соединение под названием «Циклон Б». «Циклон Б» – пестицид, использовавшийся для уничтожения «всевозможных вредителей».

Когда все находившиеся в комнате умирали, в помещение входила зондеркоманда – еврейские мужчины в специальных противогазах. Тела убитых доставляли в конечный пункт назначения – крематорий.

Нацисты эксплуатировали евреев даже после их смерти: снимали золотые коронки, обрезали волосы, а пепел сожженных использовался в качестве удобрения для лагерных огородов и окрестных полей.

Между тем внешний мир никак не мог понять, что на самом деле происходит в Аушвице.

Молодые люди, воспитанные в духе морали просвещенной западной культуры, научившиеся хорошим манерам и вежливости, теперь убивали сотни тысяч людей, которые могли бы быть их собственными родителями, бабушками и дедушками, братьями и сестрами. Эти же люди могли бы быть – и еще несколько лет назад, возможно, даже были – их товарищами по университету или школе.

Они убивали невинных, наивных мальчиков и девочек, которые могли бы быть их собственными детьми или младшими братьями и сестрами. Даже промыванием мозгов, которому поддались немцы, и навешиванием на евреев ярлыка «недочеловеки» невозможно объяснить способность нормальных людей хладнокровно убивать других без капли человеческого сострадания.

Мы смотрели на дым, поднимающийся из высоких труб находящегося неподалеку крематория. Смотрели – и отказывались в это верить. Правда в том, что у нас не было времени подумать или вникнуть в смысл того, что узнали. Может быть, так было лучше.

Мы быстро поняли, что, хотя нацисты оставили нас в живых, любая слабость, болезнь, неподчинение приказам или даже минутная причуда офицера означают немедленный смертный приговор. Каждый день, каждый час, каждую минуту мы боролись за то, чтобы остаться в живых.

Просыпаясь утром, никто из нас не знал, будет ли он жив к концу дня.

Держаться в тени, быть тише воды и ниже травы, не выделяться – я понял, что именно так нужно вести себя, чтобы выжить в Аушвице. Это понимание пришло ко мне инстинктивно, и мое последующее поведение развилось из него.

Мы старались воспринимать только то, что происходит непосредственно с нами. Мы интуитивно закрыли свой разум от любых других мыслей, отгородились от всего остального.

Нас поместили в один из бараков, и заключенные-ветераны, подгоняя нас палками, приказали быстро раздеться и бросить одежду и обувь на пол. Когда мы разделись, другие заключенные, выглядевшие апатичными и безучастными, принялись обривать нам головы ржавыми бритвами. Было больно. «Парикмахеры» работали быстро и грубо, бесцеремонно вырывая волосы клочьями. Обритые, одетые в полосатые робы, мы стали похожи друг на друга, превратились в безликую массу, перестав быть отдельными человеческими существами.

Не знаю, возможно ли вообще представить ситуацию, в которой мы оказались.

Прежде чем одеть, голыми нас продержали несколько часов. Меня окружали взрослые, чужие мужчины. В том возрасте, в котором я был тогда, подросток обычно стесняется, чувствует себя неловко среди незнакомых людей и стремится к уединению. Нам, как и многим другим, в такой возможности отказали.

Держаться в тени, не выделяться – я понял, что именно так нужно вести себя, чтобы выжить в Аушвице. Это понимание пришло ко мне инстинктивно.

Не помню, чтобы я переживал и вообще испытывал какие-либо эмоции. Все чувства как будто онемели. Мы не думали даже о том, что случилось с нашими семьями. Оторванные от всех и вся, от всего знакомого и привычного, мы изо всех сил пытались выдержать новые условия, насильно навязанные нам условия существования. Нас превратили в роботов, послушно следующих инструкциям, лишенных человеческих чувств и мотивации делать что-либо, кроме как подчиняться.

Через несколько часов охранники согнали нас, голых, в другое помещение, где подвергли санобработке и отправили наскоро принять душ.

К концу всех этих процедур мы очень замерзли. У нас не было ни полотенец, ни одежды. Май в Польше все еще довольно прохладный месяц, особенно ближе к вечеру. Мокрые, мы добежали до еще одного барака, где у них хранилась одежда. Посередине помещения стояли длинные столы с наваленной горками лагерной формой. Мы проходили вдоль столов, и другие заключенные бросали каждому из нас по паре штанов и носков, рубахе, куртке и шапочке.

Разумеется, ни о каком подборе размера не было и речи. Крупный мужчина мог получить рубашку и штаны, в которые не мог влезть, тогда как юнцам, вроде меня, доставалось то, в чем мы буквально тонули. Тут же, на месте, люди обменивались друг с другом одеждой, подыскивая более-менее подходящий размер.

Со склада одежды нас отвели в большой деревянный барак с земляным полом, где стояли двухъярусные койки. Было очень тесно, но я с облегчением и удовольствием лег наконец на спину и вытянул ноги – впервые за те дни, что провел в тесном, душном, битком набитом вагоне.

Я сразу же заснул.

Это была наша первая ночь в Биркенау.

Аушвиц-1

На следующее утро мы прошли маршем три километра, разделяющих Биркенау и Аушвиц. Когда я говорю, что мы «прошли маршем», попытайтесь представить злобных, с пеной на клыках собак, вооруженных автоматами эсэсовцев, подгоняющих нас грозными криками, и парализующее чувство страха.

По прибытии в лагерь нас заставили какое-то время постоять перед знаменитыми входными воротами. Я попытался вникнуть в надпись над ними – Arbeit Macht Frei[22].

По сравнению с деревянными строениями в Биркенау бараки в Аушвице выглядели как будто бы лучше: аккуратные ряды бетонных зданий с двухъярусными койками. В этих бараках было не так тесно. Кое-где были даже цветочные клумбы.

Нас отвели в душевые. Немцы опасались вспышки заболеваний, поэтому каждый раз, когда мы переходили из лагеря в лагерь, они отправляли нас принимать душ и переодеваться. После душа нас направили в блок 16, где нам предстояло провести следующие несколько дней.

«Мойши!» – окликнул меня кто-то. Я обернулся на голос и увидел перед собой моего друга и родственника из Берегсаса, Шандора (Шани) Ицковица. Мы с Шани были одного возраста, родились с разницей в два месяца. Моя мать была двоюродной сестрой его отца, и я иногда встречал его на семейных мероприятиях. Мы не ходили в одну школу, но наши семьи жили неподалеку друг от друга и я хорошо его знал. Словами не передать, как я обрадовался, увидев его!

Оказалось, что его перевезли в Биркенау из гетто Берегсаса незадолго до меня. Заключенные-ветераны посоветовали Шани сказать, что ему семнадцать лет, и попрощаться со своей матерью и младшими братьями, как это сделал и я. Мы решили, что с этого момента будем держаться вместе и помогать друг другу выживать, несмотря ни на что.

Мы заняли второй ярус на соседних койках и рассказали друг другу обо всем, что с нами произошло за последние дни.

Пока мы переговаривались, всем заключенным приказали выйти из блока. Охранники отвели нас в административную зону, где в отдельной комнате записали наши личные данные. Посредине комнаты стоял стол. За ним сидели двое мужчин, одетых в тюремную форму, похожую на ту, что была на нас. Каждому, кто подходил к столу, приказывали вытянуть левую руку. Специальными, обмакнутыми в чернила иглами мне на предплечье выгравировали номер.

Вот так каждый из нас получил новое имя.

Процесс, в результате которого мы полностью утратили нашу индивидуальную человеческую идентичность, завершился. Теперь мы стали числами.

Немцы сделали все, чтобы продемонстрировать, что они не рассматривают евреев как часть человеческой расы. Процесс дегуманизации осуществлялся последовательно, и результат его всегда был шокирующим. Началось с того, что нас загнали в вагоны для перевозки скота, теперь же нас заклеймили, как клеймят крупный рогатый скот, проставив на коже число. Унижением и издевательствами многих из нас сломили не только физически, но и морально.

Мы все выглядели одинаково. Мы утратили все индивидуальные отличия: все с бритыми головами, все в странных, нелепых полосатых «пижамах», все в одинаковых шапках и с пустым выражением в глазах.

В Аушвице я больше не был тринадцатилетним мальчиком по имени Моше Кесслер. Я стал номером А-4913.

Шани стоял в очереди прямо за мной. Он стал номером А-4914.

Всего несколько месяцев назад мы были двумя подростками с большими любящими семьями, друзьями и планами на будущее. У каждого из нас была теплая постель, и мы никогда не знали голода.

Процесс дегуманизации осуществлялся последовательно, и результат его всегда был шокирующим. Началось с того, что нас загнали в вагоны для перевозки скота, теперь же нас заклеймили, как клеймят крупный рогатый скот, проставив на коже число.

Теперь мы стали двумя номерами. Без индивидуальности, без прошлого, без семьи. Потерянные и одинокие в этом мире, мы могли опираться только друг на друга.

Мы понятия не имели о том, что случилось с нашими матерями и младшими братьями и сестрами, или где наши отцы. Мы знали, что все они, скорее всего, мертвы, и старались не думать об этом.

Прошлое ушло, как будто его никогда и не было. Мы инстинктивно понимали, что тосковать по старым временам или думать о них нет никакого смысла. Будущее выглядело угрожающим, без всякой надежды на горизонте.

Мы отправились спать. Это может показаться странным и непонятным, но, когда борешься за выживание и адаптируешься к новой и ужасающей ситуации, думать о других невозможно. Каждый из нас был занят только собой и жил моментом. Мы боролись только за то, чтобы продержаться и пережить один день, а потом и следующий. Мы жили в постоянном ужасе от того, что тоже обречены на смерть.

В каком-то смысле мы стали животными в человеческих джунглях, сражающимися только за себя и использующими свое единственное оружие – интеллектуальные способности. Я сильно ослаб физически и знал, что должен не падать духом и делать все, что в моих силах, чтобы остаться в живых до тех пор, пока не закончится война, а вместе с ней и этот кошмар.

На следующий день началось наше знакомство с распорядком дня в лагере.

Рацион был ужасным, и мы постоянно испытывали голод.

Утром нам давали черный кофе. Конечно, это был не настоящий кофе, а отдаленно напоминающая его бурая жидкость. В полдень мы получали порцию жидкого супа без мяса и картофеля, вечером иногда только кофе, а порой еще и тонкий ломтик хлеба с какой-нибудь намазкой.

Каждое утро и каждый вечер нам приходилось подолгу стоять в строю, где нас снова и снова пересчитывали.

Аушвиц был не просто названием места. Это была планета, полностью отрезанная от мира, со своими собственными законами.

Каждый день и каждый час мы жили под гнетом страха, ни на мгновение не забывая, что нас могут в любой момент отправить туда, откуда никто не возвращается.

Мы пробыли в Аушвице примерно неделю, когда нам сообщили о переводе в трудовой лагерь.

При известии о том, что мы вот-вот уберемся подальше от высоких труб, из которых днем и ночью валил дым, все испытали огромное облегчение.

Когда борешься за выживание и адаптируешься к новой и ужасающей ситуации, думать о других невозможно. Каждый из нас был занят только собой и жил моментом.

Трудовой лагерь Лагиша

Нас увезли из Аушвица в конце мая.

Вызывали по имени – точнее, по номеру. Всего набралось около сотни человек. Они загнали нас на грузовики и перевезли в небольшой вспомогательный лагерь примерно в двух часах езды от Аушвица.

То, что мы выбрались из Аушвица, означало, что на тот момент нацисты все еще считали нас полезными для себя. Пока нас ценили, сохранялся шанс выжить. Но даже в трудовых лагерях угроза смертного приговора все еще висела над нашими головами. Немцы проводили выборочную «селекцию» и признанных непригодными к работе отправляли в газовые камеры в Биркенау.

Условия в трудовых лагерях были тяжелые. Многие заключенные умирали от голода, холода, изнурительного труда и болезней. Кроме того, время от времени нас подвергали наказаниям, как индивидуальным, так и коллективным, причем нередко без предупреждения или какой-либо причины.

К этому времени я понял, что жизнь еврея столь же никчемна, как чесночная кожура, и что нет никакой уверенности в том, что этот кошмар когда-нибудь закончится. Главным и решающим преимуществом трудового лагеря было то, что в них организованное массовое истребление не проводилось.

Лагиша был подлагерем Аушвица-3 (Буна-Моновиц), главного трудового лагеря всего комплекса. Это был относительно небольшой лагерь, и большинство из семисот заключенных там были евреями из Польши, Югославии и Венгрии. Также там были поляки-неевреи и советские заключенные.

В августе 1944 года, за месяц до его ликвидации, в лагере находилось около семисот заключенных, размещенных в четырех длинных бараках. Рядом с этими бараками располагалась медицинская клиника, а еще три здания служили складами. Днем и ночью лагерь охраняли тридцать пять эсэсовцев.

Нацисты планировали построить там электростанцию для немецкой компании EVO. Заключенные выполняли самые разные трудоемкие физические работы: прокладывали железнодорожные пути, рыли канавы и разгружали технику и строительные материалы.

Нас высадили с грузовиков у входа в лагерь, где уже находился начальник лагеря Хорст Червински, двадцатидвухлетний поляк, завербовавшийся в СС. Его знали как жестокого, безжалостного садиста. В Лагашу Червински пришел из лагеря смерти Биркенау, где служил некоторое время, и первым делом позаботился о том, чтобы сделать нашу жизнь невыносимой. Некоторые заключенные подверглись без всякой на то причины жестокому, бесчеловечному обращению; другие были хладнокровно убиты.

По сравнению с другими лагерями, условия в Лагише были бы сравнительно приемлемыми, если бы не начальник лагеря, жестокий и хладнокровный убийца, из-за чего мы пребывали в постоянном страхе.

Нас распределили по баракам, похожим на те, что были в Аушвице, – бетонные здания с рядами двухъярусных коек внутри. В каждом блоке был свой «староста» – или блоковый, – отвечавший за порядок. Нас с Шани поместили в блок номер 3, и ответственным за наш блок был поляк по имени Янк Хениг, страдавший легкой хромотой.

Лагерь был немноголюдный и относительно чистый, благодаря чему нам удалось избежать эпидемий. По сравнению с другими лагерями, условия в Лагише были бы сравнительно приемлемыми, если бы не начальник лагеря, жестокий и хладнокровный убийца, из-за чего мы пребывали в постоянном страхе.

Внешность Червински могла ввести в заблуждение. Он был высоким красивым мужчиной, и ничто в его лице не выдавало таившейся внутри чудовищной натуры. Зло не всегда выдает себя какими-то внешними признаками, и зачастую самые свирепые нацистские убийцы выглядят заурядными и ничем не примечательными. Если бы я столкнулся с ними в любой другой ситуации, они, скорее всего, произвели бы на меня приятное впечатление и я бы ни за что не догадался, что в их душе таится злобный дьявол.

Распорядок дня в Лагише был таким же, как и во всех других трудовых лагерях комплекса Аушвиц.

Утро начиналось примерно в половине пятого утра, когда было еще совершенно темно. Нас будили криками, вызывая на перекличку, которая проводилась на специально отведенной для этого площадке – Аппельплатц. Для заключенных построение было настоящим кошмаром, повторявшимся дважды в день, утром и вечером, сразу по возвращении с работ. При перекличке полагалось выстраиваться ровными шеренгами и ждать, пока нас посчитают. Иногда нацисты заставляли заключенных выполнять упражнения с шапками – исключительно для забавы.

Даже в лучшем случае перекличка занимала около часа.

В случаях, когда численность стоящих в строю заключенных не совпадала со списочным составом или по каким-либо причинам случалась задержка, мы простаивали иногда по четыре часа, пока начальник лагеря и офицеры запугивали отдельные группы заключенных и издевались над ними.

Поскольку лагерь был небольшой, начальник лично присутствовал на каждой перекличке.

Переклички проводились в любую погоду. Нам повезло в том, что мы прибыли в Лагишу в конце мая, когда установилась относительно приятная погода. Мы с Шани надеялись, что война скоро закончится, по крайней мере до наступления суровой зимы.

Тогда я не знал, что до дня моего освобождения пройдет еще десять месяцев.

Мы делали все возможное для поддержания сил, чтобы оставаться в приемлемой для работы форме даже в те дни, когда бывало трудно подняться, когда едва держали ноги. Появиться на перекличке больным почти наверняка означало незамедлительное вынесение смертного приговора от начальника лагеря.

Червински всегда носил кожаные перчатки. По сей день помню, как он похлопывал ими по ладони, оглядывая стоящих в строю. Ему нравилось издеваться над заключенными, и во время ежедневных перекличек он всегда высматривал тех, кто казался непригодным для работы. Он предлагал заключенным, которые плохо себя чувствуют или имеют какие-либо жалобы, выйти из строя и обратиться к нему. Мы быстро поняли, к чему это приведет, и научились не попадаться в его ловушку.

Когда к нему подходил больной заключенный, несчастного безжалостно избивали. В большинстве случаев жестокая игра начиналась с того, что он размахивал кулаком перед лицом заключенного. После этого многих больных заключенных отправляли в лагерную душевую и велели им ждать там. По окончании переклички Червински подходил к душевым и расстреливал всех из пистолета. Потом тела убитых сжигались.

Пожалуй, тяжелее всего в то время давалось осознание того, что, как бы упорно ни старались мы выжить, дотянуть до конца войны, в конечном итоге жизнь каждого из нас зависела от жестокого, кровожадного человека, и мы могли в любой момент стать жертвами его настроения или прихоти.

Червински нравилось издеваться над заключенными, и во время перекличек он высматривал тех, кто казался непригодным для работы. Когда к нему подходил больной заключенный, его избивали, затем расстреливали.

После утренней переклички раздавали завтрак, если это можно так назвать. Мы получали крошечный квадратный кусочек хлеба, сухой, как опилки, с небольшим кусочком маргарина, приготовленного из химикатов и нисколько не похожего на тот маргарин, который был у нас дома. После этой «трапезы» начинался рабочий день.

Нас разделяли на группы, и каждый получал рабочее задание.

Лагеря-спутники Аушвица-3, в том числе Лагиша, были разбросаны в тех районах, где немцы строили крупные промышленные предприятия. Работали на них в то время в основном подневольные еврейские рабочие.

Нас с Шани определили в группу заключенных, работавших на цементном заводе в промышленной зоне недалеко от лагеря, куда мы ходили каждое утро.

Рабочий день длился долго, и в течение всего этого времени нам строго-настрого запрещалось просто стоять. Любого, кто прекращал работу без причины, расстреливали на месте. Какого-либо установленного перерыва не было, и никакой пищи мы на рабочем месте не получали. После скудного утреннего завтрака никто ничего не ел до самого вечера.

Главным образом мы работали на разгрузке вагонов с цементом рядом с заводом «Сименс».

Это был тяжелый физический труд. Каждый день по двенадцать часов в сутки мы таскали трубы и разгружали вагоны, полные тяжелых мешков с цементом. Недостаток питания сказывался на нашем физическом состоянии, и к и этому времени я был худым, голодным и слабым подростком. Мне еще не исполнилось четырнадцати, и большую часть дня мне приходилось таскать мешки весом по пятьдесят килограммов. Оглядываясь назад и думая об этом сейчас, я не представляю, как мне удавалось переносить такой вес.

Постоянно испытывая чувство голода, мы нередко пытались найти остатки еды в мусорных баках промышленной зоны, хотя и сильно при этом рисковали. Обычно ничего съедобного не попадалось.

Вечером мы возвращались в лагерь. После долгих часов утомительной, напряженной работы нас ждала перекличка, и только после ее окончания нам давали немного «супа», мутной жижи, непригодной даже для скота, не говоря уже о людях. Тот, кому попадались кусочки картофеля, мог считать себя счастливчиком. Завтрак и ужин были нашей единственной едой. В возрасте, когда организм растет и созревает, человеку требуется больше пищи, и из-за постоянного недоедания мы быстро истощались и слабели.

После ужина мы спешили вернуться в бараки, ложились и проваливались в беспокойный, без сновидений сон. Мы ни о чем не думали, в наших головах не было мыслей. В те дни и месяцы жизнь во мне поддерживал только первобытный инстинкт.

Я должен был выжить. Несмотря ни на что.

Мысли были нашими врагами, так же как чувства и желания. Все было направлено только на одно: попытке держаться за жизнь и не сломаться. Предаваться воспоминаниям, погружаться в прошлое было слишком тяжело – мы жили настоящим. Я сознавал это и делал все, чтобы защитить свою юную душу перед лицом ужасной реальности, которая угрожала раздавить ее.

Через несколько недель один из командиров сжалился над нами, потому что мы все были, по сути, еще детьми, и поручил работу попроще и полегче.

Недалеко от лагеря находился большой огород, и нам с Шани дали там новую работу – ухаживать за посадками, сажать и собирать овощи и многое другое. Это было не особенно трудно.

Каждое утро мы покидали лагерь в сопровождении вооруженных эсэсовцев и проходили пешком несколько километров до места работы, нашего большого огорода.

Так продолжалось несколько месяцев.

Немцы сделали все, чтобы сломать нашу человеческую индивидуальность, лишить нас всякой уникальности и превратить в однообразную массу безымянных существ. Мы выглядели одинаково, одевались одинаково и были всего лишь набором цифр. Никто не знал наших имен. На поверках и во всех прочих случаях нас называли только по номерам, вытатуированным у нас на руках.

Ради поддержания единообразия нас обязывали еженедельно обращаться к заключенным-парикмахерам, которые тупыми, незаточенными бритвами сбривали едва успевшие немного отрасти волосы. Делалось это всухую, без воды, мыла или крема, из-за чего процесс получался мучительно болезненным. Те заключенные, которым по каким-то причинам не обрили голову, подвергались суровому наказанию. К счастью, в то время у меня не было волос на теле, но взрослым заключенным приходилось намного тяжелее.

Для поддержания порядка и атмосферы страха нацисты строго наказывали за любое нарушение инструкций. Тем не менее некоторые заключенные не оставляли мыслей о побеге из лагеря и пытались придумать, как это сделать. Признаюсь, я никогда не думал об этом, возможно, потому что не видел для этого никаких возможностей. Мы знали, что любая попытка побега будет означать немедленный смертный приговор, и делали все, чтобы вытерпеть и выжить.

Некоторые заключенные пытались красть овощи с лагерного огорода. Мы постоянно мучились от голода, так что искушение было велико. Не у всех получалось устоять перед ним, хотя было ясно, что пойманный будет застрелен. Трупы «преступников», укравших продукты и заплативших за это жизнью, выставлялись на всеобщее обозрение у въездных ворот лагеря.

Однажды мы узнали, что кто-то из заключенных, работавших на огороде, украл картофелину. Согласно строгим правилам, задержанный вор подлежал расстрелу. Вернувшись с работы, мы увидели мертвое тело нарушителя на носилках, прислоненных к воротам лагеря. На груди у него висела табличка: «Такая участь ждет каждого, кто крадет картофель». Даже сегодня, семьдесят шесть лет спустя, та ужасная сцена встает у меня перед глазами.

Трупы «преступников», укравших продукты и заплативших за это жизнью, выставлялись на всеобщее обозрение у въездных ворот лагеря.

Однажды утром офицер-эсэсовец зашел в барак, назвал мой номер и номер одного из моих друзей, Нафтали Гринберга, и, ничего не объяснив, приказал нам идти с ним.

Я помню, как заколотилось сердце. Меня охватил жуткий страх. Неписаное правило лагерной жизни гласило, что ты в какой-то степени защищен, пока остаешься незамеченным. Мы все знали, что вызов любого из нас или отсутствие на рабочем месте не сулит ничего хорошего, особенно если вызывает эсэсовец.

Офицер, вызвавший меня, был венгром, завербовавшимся в СС. Мы знали это, потому что при перекличке каждый офицер говорил на своем родном языке, и этот говорил на венгерском. Он быстро отвел нас в здание администрации лагеря, входить в которое нам строго воспрещалось, и втолкнул в один из кабинетов.

На столе в кабинете стояли две полные миски супа, и рядом с каждой лежало по куску хлеба для каждого из нас. Венгерский офицер приказал нам сесть и поесть, а сам вышел и закрыл дверь. Мы с Нафтали уставились друг на друга, но задаваться ненужными вопросами не стали. Голод пересилил страх, и мы быстро проглотили содержимое мисок и хлеб. Через некоторое время офицер вернулся и отвел нас обратно в казарму. Даже сегодня я не знаю, почему он выбрал именно нас. Возможно, с его стороны это был совершенно случайный единичный поступок.

Значение этого события я понял только много лет спустя.

Начальник лагеря, скорее всего, понял, что война подходит к концу, и решил заранее подготовиться к тому дню, когда Германия проиграет. Венгерский офицер, позвавший нас за едой, выполнил приказ Червински, который считал, что, поступив так, сможет заявить потом, что хорошо заботился о заключенных и даже спас жизнь двум еврейским мальчикам. Он думал, что это поможет, когда настанет день и ему, не исключено, придется предстать перед судом. В течение нескольких лет он вел учет, сохраняя наши имена, и действительно, когда в 1979 году Червински предстал перед судом в Германии, я получил по почте письмо от его адвоката, в котором он призывал меня дать показания в защиту бывшего начальника лагеря.

Да, невероятно. Более чем через тридцать лет после окончания войны в мой дом в Рамат-Гане, Израиль, пришло письмо от немецкого адвоката, в котором он просил меня приехать и дать показания на суде над этим безжалостным нацистским убийцей. Он также предложил мне билеты на самолет в Германию и покрытие всех моих расходов.

Отвечать на письмо я не стал. Когда в Израиль приехал посланный обвинением офицер немецкой полиции, я дал показания, рассказав о своем опыте пребывания в лагере, контролируемом безжалостным убийцей. Не уверен, что это было именно то свидетельство, на которое надеялся Червински.

Я понятия не имел, чем закончилось судебное разбирательство, и однажды позвонил израильскому полицейскому, который сопровождал следователей немецкой прокуратуры. Он ответил, что не знает и что результатов пока нет. В тот момент я решил оставить все как есть и сосредоточиться на своей жизни в настоящем, а не в прошлом.

Благодаря исследованию, проведенному для этой книги, я получил необходимую информацию. Я узнал, что судебный процесс продолжался тринадцать лет и проходил в несколько этапов. Все началось в январе 1978 года, но три с половиной года спустя, в августе 1981 года, рассмотрение дела было остановлено из-за сердечного приступа Червински. Закон требует непрерывности судебного процесса, и впоследствии все двести показаний, данные в ходе разбирательства, включая мои собственные, утратили юридическую силу.

Червински продолжал жить в Германии, недалеко от города Ганновер. Он работал – нет, это не ирония – мясником. В 1985 году его снова арестовали на основании новых свидетельств, представленных прокуратуре бывшим заместителем начальника лагеря Йозефом Шмидтом. Шмидт согласился свидетельствовать против Червински в обмен на иммунитет от преследования его за преступления, совершенные в Лагише. Судебный процесс возобновился, но растянулся надолго из-за состояния здоровья обвиняемого. Все закончилось только в 1989 году, когда бывшему начальнику лагеря исполнилось 66 лет.

С помощью показаний еврейского заключенного в Лагише – Абрахама Шехтера из Израиля – Червински был осужден за убийство двух заключенных в 1944 году и приговорен к пожизненному тюремному заключению.

Должен сказать, что, хотя правосудие наконец восторжествовало и начальник лагеря был наказан в конце своей жизни, эта информация не принесла мне удовлетворения. Червински оставался на свободе более сорока лет после войны. Все эти годы он жил, работал и не платил за свои чудовищные преступления. Да, в итоге суд приговорил его к пожизненному заключению, но для меня этого было слишком мало и слишком поздно.

Трудовой лагерь Лагиша унес жизни многих заключенных. Существует вполне достаточно свидетельств, описывающих необычайную жестокость, с которой эсэсовские охранники обращались с нами. Это было возможно только потому, что им позволялось так себя вести. Более того, их обязывали так себя вести. Они морили нас голодом, заставляли выполнять непосильную работу и избивали дубинками, прикладами винтовок и любым другим оружием, имевшимся в их распоряжении. Без всякой причины они издевались над нами, изобретая различные способы. Сегодня рядом с главными воротами электростанции Лагиша установлен мемориал в память о жертвах лагеря.

Лето закончилось. Мы прибыли в Лагишу в конце мая, а в конце августа в лагере провели отбор перед его закрытием, связанным, вероятно, с наступлением Красной армии. Мы работали в поле с примерно ста пятьюдесятью музельманами[23]. Было неясно, какой будет наша судьба. Шрайбер, один из венгерских командиров, красивый молодой человек из Будапешта, окликнул нас с Шони: «Мальчики, идите сюда, ко мне».

Остальных заключенных, с ко-торыми мы были на отборе в Лагише, уничтожили, когда было принято решение о закрытии лагеря. Решив уехать, мы спаслись от неминуемой смерти.

Мы с опаской приблизились. Как я уже говорил, любое нарушение распорядка в лагере было сопряжено с большим риском и сурово каралось.

Шрайбер спросил, хотим ли мы покинуть Лагишу. Мы с Шани переглянулись, и я увидел вопрос в глазах друга. Мы не знали, что ответить. Потом Шани тихо сказал: «Умираешь только лишь раз». Мы ответили утвердительно, и он велел нам приготовиться и сложить вещи на койках.

Готовиться не пришлось – никаких вещей у нас не было.

На следующий день во время утреннего построения офицер зачитал список номеров. Мы оба оказались в нем.

Нас погрузили на грузовики и повезли – куда, мы не знали. Во время поездки никто не проронил ни слова. Ехали недолго, и вскоре грузовик остановился. Нам приказали слезать.

Увидев ворота незнакомого лагеря, я с облегчением вздохнул. Нас привезли не в Биркенау. Нашим новым «домом» стал славный и самый большой трудовой лагерь Моновиц-Буна – Аушвиц-3.

Остальных заключенных, с которыми мы были на отборе в Лагише, уничтожили через некоторое время, когда было принято решение о закрытии лагеря.

Решив уехать, мы с Шани спаслись от неминуемой смерти.

Аушвиц-3

Буна-Моновиц

Аушвиц-3, известный как Буна-Моновиц, был большим лагерем примерно в восьми километрах от Аушвица-1. Лагерь был создан в 1942 году в самом сердце огромного массива немецких фабрик с целью обеспечить принудительными рабочими строительство промышленного центра Буна-Верка. Заключенные называли лагерь просто Буна.

Всего в лагере, рассчитанном на семь-восемь тысяч человек, содержалось десять-двенадцать тысяч заключенных.

Большинство заключенных лагеря были евреями, привезенными из всех уголков Европы. Кроме них, было также небольшое количество немецких и польских уголовников и польских политических заключенных, которые жили в отдельном комплексе. Никаких контактов с ними у нас не было.

Сразу по прибытии в лагерь нас отвели в душевую и велели раздеться. Нам выдали мыло и специальное дезинфицирующее средство. Вооруженные охранники-эсэсовцы привели нас в большую комнату с системой труб на потолке, соединенных с душевыми насадками.

Нас охватил ужас.

К тому времени мы очень хорошо знали, как работает дьявольская система обмана, созданная немцами. Мы знали, что и в других лагерях, помимо Биркенау, были газовые камеры.

Я вошел в душевую вместе со всеми. Ничего другого не оставалось. Со всех сторон нас окружали вооруженные эсэсовцы. Сердце заколотилось от страха.

Сам факт расположения душевых насадок на потолке не позволял надеяться на лучшее. Даже в газовых камерах немцы устанавливали обычный стандартный душ, чтобы предотвратить панику, упростить и облегчить процесс уничтожения.

Мы с опаской смотрели вверх, на потолок. Никто не произнес ни слова.

Трудно описать словами то облегчение, которое мы все испытали, когда из душевых насадок над нами вырвались струи воды.

Несмотря на свирепствовавшие в бараках многочисленные болезни, немцы старались содержать лагеря в относительной чистоте, и поэтому каждый переход из лагеря в лагерь в первую очередь включал принятие душа и процесс санитарной обработки. Поскольку Буна был большим, переполненным сверх нормы лагерем, немцы часто заставляли нас проходить процедуру дезинфекции, запомнившуюся мне главным образом из-за порошка, которым нас посыпали. Антисептик вызывал зуд и раздражение на коже.

После каждого душа мы выходили голые и мокрые и бежали в жилые помещения, где нас ждала одежда. Погода портилась, становилась все холоднее, и к декабрю стало уже совсем холодно. Полотенец нам не давали, и заключенные после таких пробежек по холоду часто простужались, а многие заболевали пневмонией, которая в те дни была очень заразной и смертельно опасной болезнью. Это приводило к многочисленным жертвам.

Воскресенья во всех лагерях Аушвица были выходными, и каждое воскресенье мы проходили через один и тот же кошмар: нам брили головы тупыми бритвами или стригли наголо машинками. Волосы удаляли не только с головы и лица, но и со всего тела. В конце «выходного» заключенных выстраивали для демонстрации «стрижки Аушвиц».

Чистоте в лагере немцы уделяли первостепенное значение. Постороннему человеку лагерь казался чистым в санитарно-гигиеническом отношении. Узенькие улочки между блоками содержались в хорошем состоянии, и заключенные регулярно подметали их. Разбросанные по всему лагерю блоки были окрашены и выглядели вполне презентабельно. Уборка в жилых помещениях проводилась ежедневно, полы тщательно подметали и мыли. Трехъярусные койки были расставлены удобно и не слишком тесно. По утрам мы заправляли постель, туго натягивая одеяла, что создавало визуальную иллюзию чистоты и порядка.

Да, это была всего лишь иллюзия. Из-за переизбытка заключенных некоторым приходилось устраиваться на узких койках вдвоем. Матрасов не было, и мы спали на мешках с опилками, которые при длительном использовании покрывались пылью. Одеяла никогда не меняли и дезинфицировали их только в особых ситуациях. Большинство их были порваны и протерты насквозь. Деревянные койки кишели блохами и клопами, которые очень мешали спать по ночам. Полная уборка спальных помещений, проводившаяся каждые три или четыре месяца, ничем не помогала.

Каждое воскресенье мы проходили через один и тот же кошмар: нам брили головы тупыми бритвами или стригли наголо машинками. Волосы удаляли со всего тела.

Еще одним врагом, с которым мы вели ожесточенную войну, были вши. Немцы боялись распространения по всему лагерю тифа, переносчиками которого как раз и являются вши. Проверки проводились часто, и мы делали все возможное, чтобы предотвратить заражение. К счастью, мне удалось избежать этой болезни.

Поскольку мы прибыли в лагерь в конце августа, нам выдали летнюю лагерную форму: рубашку, которая служила курткой, полосатые штаны из тонкой ткани, майку и шапку. Одежду меняли каждые несколько недель, и чинить ее приходилось бесконечно. Вместе с униформой мы также получили обувь на деревянной подошве, которая никак не соответствовала размеру ноги. Иногда попадались башмаки двух разных размеров, причем в наихудшем, какое только можно вообразить, состоянии. Чаще всего обувь брали из конфискованных у евреев вещей. Ходить на деревянной подошве было очень тяжело и неудобно, и на ногах часто образовывались мозоли и ссадины. Чаще всего обувь доставалась уже изрядно изношенная, и нам не давали шнурков, вместо которых приходилось использовать тонкую проволоку. Так же поступали и с оторвавшимися пуговицами. Поношенная одежда порой больше напоминала лохмотья. Заключенные-ветераны, получая носки и нижнее белье, говорили, что многие из этих вещей пошиты из талитов, еврейских молитвенных платков, которые находили в чемоданах лагерных заключенных. Немцы делали это специально, чтобы унизить евреев и посмеяться над дорогими для них вещами.

В конце октября униформу обменяли на одежду из более плотной ткани. Также нам раздали старые, поношенные свитера и куртки, взятые из чемоданов евреев.

К сожалению, осенью 1944 года, в период, когда мы находились в Буне, раздача зимней одежды не проводилась из-за ее полной изношенности и непригодности для использования. В результате нам пришлось пережить лютую зиму в легкой, летней форме. Лишь немногим заключенным удалось раздобыть себе свитер или куртку потеплее.

Нашим повседневным врагом был голод и его последствия. Скудное питание не могло удовлетворить даже минимальные потребности организма, а недостаток белка и витаминов приводил к слабости и быстрой утомляемости.

Основной пищей, которая немного утоляла голод, был хлеб, и даже присутствие в нем спекшихся комочков опилок не мешало нам быстро проглатывать полученную порцию. В некоторые дни к хлебу добавляли даже немного маргарина. В полдень раздавали жидкий суп без каких-либо приправ, а вечером еще одну порцию супа, в котором встречались кусочки картофеля. По утрам мы получали напиток, отдаленно напоминающий кофе. Вода в лагере была непригодна для питья, в том числе и та, что подавалась в душ. Заключенные ели картофельные очистки, сырые капустные листья, свеклу и гнилую картошку, выбранную из кухонного мусора. Мы постоянно были голодны и хотели пить.

Заключенные-ветераны, получая носки и нижнее белье, говорили, что многие из этих вещей пошиты из талитов, еврейских молитвенных платков, которые находили в чемоданах заключенных. Немцы делали это специально, чтобы унизить евреев.

Жесткие лагерные процедуры соблюдались строго и насаждались с применением силы. Каждый день жизни заключенного состоял из длинной череды обязанностей и выполнения приказов. Некоторые из них были известны заранее, другие поступали сверху неожиданно, продиктованные лишь злобой или плохим настроением начальника лагеря.

Наш распорядок дня включал в себя раннюю побудку, построение на утреннюю перекличку, многочасовую тяжелую работу, долгое стояние в очереди на ужин, возвращение в барак и вечернюю перекличку. За порядок в бараке здесь тоже отвечал заключенный, в большинстве случаев еврей. Остальные охранники были немецкими эсэсовцами.

Правил нашей жизнью лагерный колокол.

Каждое утро он будил нас своим звоном, сообщал о времени приема пищи, созывал на построения и отправлял спать. Мы подчинялись ему, как стадо коров звону колокольчика на лугу. В том, как обращались с нами в лагере, не было места чему-то личному или гуманному. Нас вызывали, нам приказывали; наша борьба за выживание была пассивной и безмолвной. Вся физическая сторона лагерной жизни находилась вне нашего контроля, мы были только лишь послушными исполнителями. Немцы определяли, когда нам вставать, когда есть, когда работать или принимать душ. Они даже указывали, когда нам должно пользоваться туалетами, не учитывая при этом наши биологические потребности и не допуская никакой приватности.

Единственное, что мы могли контролировать, это наш дух – способность верить в то, что впереди лучшее будущее, при этом сознавая, что существует высокая вероятность не дожить до освобождения.

Работа в лагере – это тяжелый труд, справиться с которым не всегда позволяло наше плохое физическое состояние и имеющиеся у нас навыки.

Немцы разделили нас на несколько рабочих команд, для каждой из которых было определено место работы. Мы с Шани попали в команду, занимавшуюся рытьем траншей, что требовало больших физических усилий.

Заключенные на объекте предупредили, что надолго нас не хватит. После нескольких месяцев постоянного недоедания мы исхудали и ослабли, а потому решили рискнуть и попросить Друкера, старосту блока, о переводе на менее изнурительную работу. В конце рабочего дня мы подошли к нему со слезами на глазах и объяснили, что у нас нет сил копать.

Нам повезло. Друкер сказал, что попытается организовать наш перевод на другое, более легкое задание. Он также ясно дал понять, что не сможет перевести нас вместе и что нам придется расстаться. Мы согласились.

В тот же вечер, на перекличке, мы услышали наши номера и назначения каждого на новую работу. В связи с этим мне пришлось перейти в другой жилой блок, находившийся по соседству с тем, в котором остался Шани.

Меня определили на фабрику, расположенную неподалеку от лагеря, где собирали какие-то устройства. Работать приходилось с токсичными веществами, в том числе со ртутью.

Никакой защитой нас не обеспечили, а в качестве меры предосторожности посоветовали не открывать рот во время работы. После такой инструкции мне стало не по себе от беспокойства, но выбора не оставалось. На фабрике также работали граждане Германии, которые относились к нам более гуманно, чем охранники.

Каждое утро мы выстраивались в шеренгу по трое у ворот лагеря. Охранники-эсэсовцы записывали номера заключенных как перед отправкой на работу, так и по возвращении. Оркестр, состоявший из таких же заключенных, как и мы, играл ритмичные марши, провожая нас за ворота по утрам и встречая у лагерных ворот вечером. На планете Аушвиц это безумие было одним из самых диких. Трогательная музыка никак не сочеталась с атмосферой этого ужасного места и на фоне царивших здесь смерти, голода и страха звучала особенно цинично. Так или иначе, оркестр сопровождал нас по утрам и вечерам, и нам не оставалось ничего другого, как шагать в задаваемом им ритме.

Меня определили на фабрику, расположенную неподалеку от лагеря, где собирали какие-то устройства. Работать приходилось с токсичными веществами, в том числе со ртутью. Никакой защитой нас не обеспечили.

Фабрика, где я работал, находилась примерно в семи километрах от лагеря.

После окончания долгого и утомительного рабочего дня, когда сил едва хватало, чтобы держаться на ногах, мы возвращались пешком. По заведенному во всех лагерях Аушвица распорядку там нас ожидала еще одна выматывающая процедура – вечерняя проверка, которая, в зависимости от обстоятельств или прихоти офицера, могла длиться от одного часа до трех.

С приближением зимы переносить эти построения становилось все труднее.

Буна был огромным лагерем, и, чтобы предотвратить любое нарушение дисциплины, нацисты ввели строжайшие правила и насаждали их с необычайной суровостью и жестокостью. По всему плацу стояли виселицы, и едва ли не каждое утро нас встречало ужасное зрелище – повешенные за попытку побега, воровство, контрабанду или по любой другой причине, которую подсказало охранникам-эсэсовцам воображение. Иногда людей вешали и без особой причины, просто так, чтобы запугать остальных. Частью церемонии повешения было прохождение всех заключенных вокруг виселицы – как на параде в День независимости, чтобы поближе рассмотреть несчастного казненного. Таким ужасным образом немцы поддерживали постоянную дисциплину и добивались беспрекословного и абсолютного повиновения.

Мне трудно описать, как влияли эти жуткие сцены и вызываемые ими эмоции на нежную душу паренька, выросшего в теплом, полном любви и заботы доме, свободном от каких-либо трудностей или боли. Когда умер мой дедушка, взрослые позаботились о том, чтобы держать нас, детей, подальше, но теперь никакой защитной брони не было, и уже ничто не отделяло нас, живых, от множества мертвых, которых мы видели вокруг себя каждый день.

Сохранять здравый рассудок в постоянном столкновении со всевозможными ужасами помогала броня бесчувственности, выработанная каждым из нас и ставшая своего рода инстинктом.

Всего четыре месяца прошло с тех пор, как мы покинули гетто. Короткое время в обычной жизни и вечность в Аушвице, где мы ежедневно сталкивались с экзистенциальной опасностью. Смерть подстерегала на каждом углу, и жизнь каждого из нас стоила меньше зубчика чеснока. Каждый день мы боролись за привилегию остаться в живых.

Как и во всех лагерях Аушвица, время от времени в Буне проводили отбор. Любого, кто выглядел неподходящим для работы, немедленно отправляли в газовые камеры Биркенау.

Когда звон колокола объявил о начале отбора, нам велели раздеться догола, встать около своих коек и ждать вызова. Заключенный, услышав свой номер, выходил из барака и представал перед группой эсэсовцев, приехавших специально для отбора. В центре лагеря стоял навес, куда отправляли голых заключенных, не прошедших успешно отбор. Ночью эсэсовцы с собаками сажали их на грузовики и отвозили в Биркенау.

После каждого отбора под навесом собиралось несколько сотен заключенных.

Заключенные-ветераны и старосты блоков советовали нам хорошо размяться перед отбором, чтобы добавить чуточку румянца на бледные щеки, не волочить ноги, двигаться энергично и не смотреть на эсэсовцев.

Поделать что-либо в этой ужасной ситуации мы не могли по той простой причине, что от нас не зависело ничего. Тем не менее случались моменты, когда наша жизнь зависела от принятого наугад решения.

Первое такое решение я принял, когда расстался с матерью сразу после прибытия в Биркенау. Второй эпизод случился в одну из первых недель после моего перевода в Буну.

Однажды в сентябре мы долго стояли в ожидании переклички. Хотя было начало осени, день выдался необычайно жарким. В какой-то момент я почувствовал, что больше не могу стоять. Друзья помогли мне сесть. Оказалось, что у меня жар. Из-за сыпи на ноге у меня развилась инфекция, и я не смог пойти на работу. В лагере было больничное отделение, но мы все знали, что ходить туда опасно. Как правило, попавший в больничное отделение уже не возвращался. Но выбирать не приходилось, хотя риск и был велик. Преданные друзья, увидев мое состояние, поняли, что мне нужна срочная медицинская помощь.

Они отвели меня в больницу. Медицинский персонал в лагере также состоял из заключенных, врачей-евреев, говоривших в основном по-польски и (или) по-немецки. Помогали им медсестры, которые не имели медицинского образования и ничего не знали ни о стерильности, ни о медицинских процедурах. Выбор лекарств в аптеке медицинского отделения был невелик и состоял из того, что удалось найти в чемоданах прибывающих в Аушвиц, причем у некоторых из этих лекарств уже истек срок годности.

Любого, кто выглядел неподходящим для работы, отправляли в газовые камеры. Заключенные-ветераны и старосты блоков советовали нам размяться перед отбором, чтобы добавить чуточку румянца на бледные щеки и не волочить ноги.

Я пролежал в отделении всю ночь и уже на следующее утро почувствовал себя лучше, хотя был еще слаб и у меня держалась температура.

Один из врачей подошел ко мне и предупредил, что мне нужно убраться оттуда до следующего отбора.

Я едва смог подняться на ноги, но решил, что мне ничего не остается, как вернуться в барак. К счастью, я относительно быстро восстановился и смог продолжать работать.

* * *

Осенью 1944 года союзные войска начали массированные бомбардировки района, и одной из их целей были промышленные заводы Буны. Мы слышали звуки разрывов и мечтали о том дне, когда война, а вместе с ней и весь этот кошмар, наконец закончится. Бомбардировки причинили серьезный ущерб предприятиям и нарушили нормальный режим работы. Заводам требовалось обновление. Мне повезло. Для восстановительных работ немцы искали молодых заключенных, и меня после нескольких недель на ртутном заводе отправили для обучения строительному делу. Среди заключенных в лагере были профессионалы едва ли не во всех областях, и вот они-то стали нашими наставниками.

Обучение строительному делу заняло около двух недель, в течение которых я научился возводить стены, приготавливать цемент и выполнять основные строительные работы. После этого меня послали работать в промышленную зону Буны, на объекты, поврежденные в результате бомбардировок. Рядом с предприятиями немцы ставили бочки, из которых, как только начинался налет, поднимался густой дым, скрывавший местонахождение промышленных объектов и затруднявший бомбардировщикам выход на цель.

Американцы знали, что вокруг Буны расположена огромная промышленная зона, и бомбили зачастую без разбора. Самолеты шли волнами, заполняя небо.

При первых же сигналах воздушной тревоги нам полагалось бежать в близлежащее подземное убежище. Когда началась первая бомбежка, я так и сделал, но убежище содрогалось, как корабль в бушующем море. Все тряслось, стены вздрагивали, и мы уже не сомневались, что не выберемся оттуда живыми. Было так страшно, что некоторые заключенные, включая меня, решили: нет, лучше бежать в открытое поле, чем спускаться под землю.

С тех пор всякий раз, когда раздавался сигнал воздушной тревоги, мы выбегали в открытое поле и прижимались к земле. Да, нас ничто не прикрывало и не защищало от бомб, но мы чувствовали себя намного лучше.

Лежа на земле, мы могли смотреть вверх и видеть в вышине над собой сотни серебристых «птиц», сбрасывающих град бомб. Мы легко узнавали американские бомбардировщики, которые летели выше немецких самолетов.

После отбоя воздушной тревоги я осматривался и, обнаружив разрушения в промышленных зонах, испытывал, несмотря на пережитый страх, немалое удовлетворение. В глубине души мы все надеялись, что пилоты сбросили часть своего смертоносного груза на крематории Биркенау.

Возможно, читая эти строки, вы спросите, почему мы не воспользовались хаосом во время бомбежки и не сбежали. Мы были в открытом поле, за оградой лагеря. Почему мы не сбежали?

Объяснение простое – мы боялись. Мы знали, что любое отклонение от инструкций, любое самое мелкое нарушение означает немедленную смерть. Примеры этого мы видели каждый день. Кроме того, куда бы мы пошли, даже если бы сбежали? Одетые в рваную полосатую униформу, с бритыми головами и вытатуированным номером на руках – любой прохожий легко опознал бы в нас узников трудового лагеря. Я был подростком в чужой стране, и мне было страшно. Я надеялся – а к тому моменту уже верил, – что война заканчивается, и хотел выжить. Инстинкт жизни был сильнее инстинкта свободы. Попытка побега была сопряжена с риском для жизни и в случае неудачи означала верную смерть.

Когда стали доступны аэрофотоснимки Аушвица и появились свидетельства сбежавших заключенных о том, что творится в лагерях, Черчилль приказал бомбить лагеря. Его приказ так и не был выполнен.

Немцам удалось нейтрализовать врожденное, свойственное каждому человеку стремление к независимости, они погасили в нас стремление действовать и бороться за свободу. Тот инстинкт, который развился в нас, был пассивным, и наша борьба сводилась в основном к тому, чтобы остаться в живых. Оглядываясь назад, я понимаю, что все наши действия диктовались только одним: желанием выжить. Мы понимали, что шансы остаться в живых и, возможно, обрести свободу в будущем выше, если отказаться от активной борьбы.

Ни на одном этапе своей лагерной жизни я не видел в попытке побега возможности обрести желанную свободу. Такой вариант представлялся мне просто-напросто нежизнеспособным.

Бомбардировки продолжались почти ежедневно. Буна была огромной производственной площадкой, и американцы стремились нанести смертельный удар по немецкой промышленности, причинить ей как можно больший ущерб. Уже в 1944 году союзники знали, что на самом деле происходит за заборами нацистских лагерей. Когда стали доступны аэрофотоснимки Аушвица и появились свидетельства сбежавших заключенных о том, что творится в лагерях, Черчилль приказал бомбить сами лагеря. Его приказ так и не был выполнен. Еврейские лидеры умоляли американское и британское правительства направить бомбардировщики на Биркенау или разбомбить пути, которые использовались для перевозки сотен тысяч венгерских евреев в начале лета 1944 года.

Судьба евреев не была главной заботой Соединенных Штатов, Великобритании или их союзников при ведении войны. Всего в нескольких километрах от того места, где они регулярно бомбили заводы, беспрерывно работали фабрики смерти.

По сей день не понимаю, почему союзная авиация не бомбила Биркенау. Это одно из самых больших пятен на поведении американцев и англичан во время нацистской кампании геноцида евреев.

Немцы и их пособники продолжали беспрепятственно убивать нас, в то время как те, кто мог бы остановить или уменьшить массовые убийства, взорвав железнодорожные пути или газовые камеры, ничего этого не сделали.

Машину уничтожения в Биркенау немцы остановили только в ноябре 1944 года – русская армия приближалась с востока, и свидетельства зверств, имевших место в лагере, нужно было уничтожить. В октябре 1944 года в Буне провели последний отбор, после чего газовые камеры Биркенау были демонтированы. По результатам этого последнего отбора на смерть отправили 850 жертв.

Любому разумному человеку ясно, что одной бомбардировки было достаточно, чтобы остановить движение поездов к газовым камерам Биркенау, а уничтожение или повреждение крематориев спасло бы десятки и, возможно, сотни тысяч еврейских жизней.

Вопрос о том, почему этого не произошло, остается загадкой по сей день.

Осень 1944 года

В сентябре мне исполнилось четырнадцать.

Я даже не вспомнил про свой день рождения. Эта дата не имела для меня ни малейшего значения.

После моей бар-мицвы прошел год. Один год – целая вечность.

Праздник Тишрей[24] прошел мимо нас. Впервые в моей жизни новый год по еврейскому календарю начался без молитвы и звука шофара[25]. Еще одним обычным лагерным днем миновал Йом-кипур, самый священный день в году по еврейскому календарю. Апатия и ежедневная изнуряющая борьба за выживание разрушили многовековую связь с традицией, из которой мы вышли. Борьба за выживание в лагерях сопровождалась почти полным отрывом от прошлого, даже в религиозном смысле. Наша отстраненность от измерения времени и практическая трудность соблюдения традиции без талита, тфилина[26] и общих молитвенных служб – все это способствовало такому безразличию.

Кроме того, многие из нас потеряли веру. В лагере Бога с нами не было, и я полагаю, что очень многие заключенные переживали особенно тяжелый духовный кризис после разрушения не только привычного физического мира, но и их религиозной веры.

Неужели поэтому мы – Избранный народ? Избранный, чтобы нас травили газами, морили голодом и мы умирали от болезней?

Эли Визель, который в то время тоже был в Буне, хотя тогда мы этого не знали, метко описал конфликт в сердцах многих евреев между традицией и религиозной верой, с одной стороны, и чувством, что Бог покинул их. В своей книге «Ночь» Визель описывает чувства, овладевшие им после кремации, свидетелем которой он стал в самый первый день прибытия в Биркенау: «Почему я должен освящать и возвеличивать Имя Его? Вечный, Царь Вселенной. Всемогущий и Страшный молчит – за что же мне Его благодарить?»

Зима 1944 года

Мы слышали эхо артиллерийских орудий и понимали, что русский фронт приближается. Выпавший снег окутал лагерь белым покрывалом. Окна наших бараков постоянно затягивало тонким слоем инея. Предпринимать новые усилия по выживанию нас заставлял теперь новый враг – леденящий холод. Наша одежда никак не соответствовала погоде, и мы почти все время мерзли и дрожали.

Однажды, во второй половине дня, звон колокола призвал блоковых к начальнику лагеря. Вернувшись, они сообщили, что лагерь собираются эвакуировать и нас переведут в лагеря в Германии.

В течение нескольких месяцев, пока я находился в Буне, время от времени возникали слухи о том, что война близится к концу. Теперь мы поняли, что это уже не только слухи. Мы знали, что должны были сделать все, что в наших силах, чтобы продержаться до тех пор.

В лагере началась подготовка к эвакуации. Нам раздали дорожные пайки: двойные порции хлеба и маргарина.

Эпоха Аушвица закончилась.

Регистрацию в качестве заключенных лагерей комплекса Аушвиц прошли 405 000 человек. Конечно, в это число не входят те, кого сразу же по прибытии отправляли непосредственно в газовые камеры.

Ко времени эвакуации осталось в живых около 65 тысяч.

За годы его существования в Аушвице было убито около 1 500 000 мужчин, женщин и детей, то есть примерно четверть всех евреев, уничтоженных во время холокоста.

В середине января 1945 года немцы быстро разобрали лагерь.

На сегодняшний день осталось только двадцать процентов первоначальных сооружений. В Аушвице-1 большинство зданий были каменными, и сохранились в основном они. В Биркенау построек осталось относительно немного. Местные жители разобрали деревянные бараки сразу после эвакуации лагеря и использовали их для обогрева своих домов.

27 января 1945 года Красная армия приблизилась к воротам Аушвица.

Марш смерти

В конце декабря 1944 года пришел приказ об эвакуации всех военнопленных и узников концентрационных лагерей и переводе их в Германию, в места, где еще было возможно эксплуатировать их труд.

Несмотря на явную очевидность неминуемого поражения нацистской Германии, поступившие из Берлина инструкции были четкими и ясными: массовое уничтожение должно продолжаться посредством маршей смерти, голода и распространения болезней. Все выжившие подлежали отправке в Германию – трудиться на пользу армии и германской промышленности.

Всего было вывезено около 58 тысяч заключенных, и 21 января эвакуация всех лагерей в этом районе завершилась.

27 января 1944 года, через шесть дней после того, как последние узники покинули лагерь, Красная армия вошла в ворота Аушвица. Русские солдаты были ошеломлены, обнаружив аккуратные стопки мужской и женской одежды, горы обуви, очков и огромные мешки с человеческими волосами, упакованные и готовые к отправке в Германию.

Картины ужаса открывались одна за другой. С этого момента мир больше не сможет игнорировать существование едва живых человеческих скелетов в полосатой одежде и рассказанные ими жуткие истории.

* * *

Эвакуация лагеря Буна началась 17 января 1945 года.

Немцы выгнали из лагеря 11 тысяч заключенных и отправили их в семидесятикилометровый марш.

Кошмар начался однажды вечером, когда нашему блоку было приказано выйти и построиться на аппельплацу.

Нам выдали большую порцию хлеба, которой должно было хватить на несколько следующих дней. Никто не знал, когда мы снова сможем поесть, и я тщательно оберегал то немногое, что получил.

На мне была простая рубашка и тонкие рваные штаны, на ногах ботинки, но без носков. Вот так я отправился в дальний путь. Шани со мной не было; немцы эвакуировали блоки в зависимости от того, к какой рабочей команде они были приписаны. Я огляделся, пытаясь найти друга, но в толпе заключенных его не заметил.

Я был один. Они не дали нам времени, чтобы как-то организоваться, подготовиться. Нас окружили вооруженные автоматами эсэсовцы.

Построившись в колонну по трое, мы стояли у ворот. Немцы ясно дали понять, что расстреляют любого, кто ослушается указаний.

На лагерь опускалась тьма. Падал снег. Мы замерзли, мы были измучены и слабы.

Наконец ворота открылись, мы вышли, повернули налево, к дороге, и двинулись по ней в темноте быстрым шагом. С обеих сторон нас охраняли солдаты СС, готовые открыть огонь при малейшем нарушении строя. Каждого, кто не мог идти и останавливался, расстреливали на месте. Потом на какое-то время стрельба прекратилась, но холод и снег расправлялись с отставшими не менее эффективно.

Мы старались поддерживать быстрый темп, который руганью и криками задавали эсэсовцы. Кое-где на дороге виднелись окурки и объедки фруктов.

Люди, шедшие рядом со мной, быстро нагибались и подбирали все, что казалось съедобным. В какой-то момент я тоже заметил на земле несколько яблочных обрезков и, быстро подобрав их, торопливо сунул в рот. Я почти уже забыл, каково яблоко на вкус.

Мы не знали, куда идем и когда остановимся. Дадут ли нам возможность передохнуть? Мы шли, механически переставляя ноги, и, миновав промышленную зону, примерно через семь или восемь километров снова повернули налево. В каком-то месте нам встретился дорожный знак «Аушвиц».

Так продолжалось несколько часов подряд. Мы шли едва ли не с закрытыми от усталости глазами. Шли, как если бы внутри каждого стоял двигатель и мы знали, что как только остановимся и ляжем, его нельзя будет перезапустить, чтобы остаться среди живых.

Кто-то метко назвал эти марши «маршами смерти», потому что каждый, кто не «маршировал», умирал на месте. Тысячи заключенных, которые месяцами переживали ужасы лагеря, погибли в дороге. Силы покидали людей, и они падали на обочине. Одних тут же пристреливали, другие замерзали насмерть. В районе нашего марша температура той морозной зимой 1945 года опускалась до минус двадцати пяти градусов по Цельсию.

Дни были короткие, солнце садилось рано, поэтому большую часть пути мы прошли в темноте при чрезвычайно низкой температуре.

К этому следует добавить отсутствие питательной еды и теплой одежды, физическое истощение и огромное напряжение, необходимое для того, чтобы пройти десятки километров, – это трудная задача даже для физически здоровых людей.

На дорогах лежал снег. Мимо нас часто проезжали немецкие армейские машины, и нам приходилось уступать им место и большую часть времени идти пешком по обочине, где снег скопился высокими сугробами. Марш становился все труднее и труднее, но мы должны были идти в ногу с эсэсовцами, которые поддерживали темп.

По пути мы видели бесчисленные мертвые тела, коченеющие по сторонам.

Зрелище было ужасающее. Мы держались только потому, что наши чувства притупились, сердца ожесточились и души сковало безразличие. Только это и спасало нас, позволяя идти дальше несмотря на все ужасные картины.

Нас безжалостно хлестал ветер. Я не чувствовал ног. Пронизывающий холод проникал под тонкую матерчатую рубашку и охватывал все тело. Температура была около двадцати градусов ниже нуля. Трудно представить, как можно выжить в таких условиях без носков и теплого пальто.

Ночь сменилась днем, но марш продолжался. Измученные, голодные и задыхающиеся, люди тут и там останавливались на мгновение передохнуть и падали в снег. Некоторые, выбившись из сил, просто сдавались.

К счастью, от жажды спасал непрекращающийся снег.

То и дело я ловил себя на мысли, что, может быть, лучше остановиться и положить конец этому кошмару. По сей день не могу объяснить, как выдержал все и продолжал идти столько часов подряд.

К вечеру мы прибыли на заброшенную фабрику и наконец получили разрешение остановиться. Каждый спешил занять уголок, чтобы провести ночь относительно комфортно. Повсюду лежали измученные, обессиленные люди. Найти свободное место оказалось нелегко. Многие из тех, кто уснул в тот вечер, так и не проснулись на следующее утро.

Марш продолжился. Мы все еще не знали, куда нас ведут, но к этому моменту мы уже привыкли к неопределенности, которая стала правилом в нашей жизни. Ночью мы пришли в концентрационный лагерь Гляйвиц, который находился недалеко от железнодорожной станции.

Я не чувствовал ног. Пронизывающий холод проникал под тонкую матерчатую рубашку и охватывал все тело. Температура была около двадцати градусов ниже нуля. По пути мы видели бесчисленные мертвые тела, коченеющие по сторонам.

Лагерь закрывался, и повсюду царила суматоха.

Я стал искать местечко, чтобы отдохнуть.

Не могу описать словами, какая радость охватила меня, когда среди других заключенных я увидел своего хорошего друга Шани. Мы снова были вместе.

Мы устроились на складе с кучей одежды, радуясь возможности вытянуться на полу, и проспали всю ночь как убитые. В Гляйвице нам пришлось провести несколько дней без еды и воды, под строгим надзором солдат СС.

Издалека доносились звуки почти непрерывной артиллерийской канонады. Русская армия продолжала наступление.

А пока нам оставалось только ждать указаний эсэсовцев относительно дальнейшей эвакуации в неизвестном направлении.

Бродя однажды по опустевшему лагерю в поисках какой-нибудь еды, мы добрались до брошенного барака, в котором, по всей видимости, жила лагерная охрана. Шани попалась на глаза лежащая на полу тумбочка, и когда мы перевернули ее, то обнаружили пакетики с порошком цикория, который применяется для приготовления заменителя кофе при отсутствии настоящего. Цикорий – мясистое растение, произрастающее в природе, и напиток с ним по вкусу немного напоминает кофе. Шани тут же набил пакетиками карманы.

– Зачем он тебе? – спросил я.

Не имея никакой другой пищи, мы разделили находку пополам и в течение семи дней ели порошок всухую.

* * *

Однажды утром эсэсовцы криками выгнали нас из бараков, заставили построиться и повели к железнодорожному депо. Сесть не разрешили, и мы стояли и ждали прибытия поезда, который увезет нас в неизвестность.

Ближе к вечеру издалека донесся дребезжащий звук, и вскоре рядом с нами остановился состав из открытых грузовых вагонов высотой чуть выше метра. Обычно в таких вагонах перевозят крупный рогатый скот, но сейчас в них намело снега. Единственным плюсом было то, что они хорошо продувались, но этот плюс был и минусом, потому что от холода нас ничто не защищало.

Ходили слухи, что нас повезут в Германию, но где именно находится наш конечный пункт назначения, наверняка никто не знал.

В этой полной неопределенности нам оставалось утешаться тем, что мы снова вместе.

Шани посмотрел на меня и сказал:

– Мойши, я побью тебя, если ты бросишь меня и исчезнешь.

Исчезать я не собирался.

Нам приказали садиться, но сидеть при таком плотном скоплении тел было невозможно, поэтому мы стояли, набившись в вагон как сельди в бочке, замерзшие до костей.

Так началось путешествие на поезде.

Пережили это путешествие не все, и мертвых мы складывали в углу вагона.

По мере того как их становилось больше и больше, появлялось свободное место, что позволяло опуститься на колени и дать передышку ногам.

Прошло уже четыре дня с тех пор, как нам в последний раз давали какую-либо еду. И так продолжалось еще несколько следующих дней.

Попытайтесь себе это представить.

Состав с вагонами для скота, медленно катящийся в неизвестном направлении.

Январь, разгар зимы. Ужасный холод. Врывающийся в вагоны ветер, от которого негде укрыться. Полное отсутствие еды. Мы сидели съежившись, в продуваемой насквозь одежде, без носков. Хотелось просто закрыть глаза и погрузиться в вечность. Некоторые так и делали, но большинство из них, уснув, уже не просыпались.

В первый день непрерывно шел снег, дававший нам воду и шанс выжить. Но уже в первую ночь более половины заключенных в вагоне замерзли насмерть. Мне было четырнадцать лет и четыре месяца. В обычной жизни взрослые оберегают подростков от прямого контакта со смертью.

Что же касается меня, то к январю 1945 года я уже прошел суровую закалку. За девять месяцев, прошедших с тех пор, как я поднялся с мамой и Арнольдом в вагон для перевозки скота, мне пришлось столкнуться со смертью в самых разнообразных, жестоких и безобразных видах.

Январь, ужасный холод. Врывающийся в вагоны ветер, от которого негде укрыться. Полное отсутствие еды. Мы сидели съежившись, в продуваемой насквозь одежде. Не знаю, как мне удавалось держаться, когда многие другие навсегда закрыли глаза.

Мы потеряли интерес ко всему, стали безразличны почти ко всему, утратили все, кроме воли к жизни. Те из нас, кто потерял интерес даже к жизни, сдались и погибли.

Мы с Шани попытались пристроиться к стенке вагона, прислониться и хоть немного отдохнуть. Оглядевшись, мы увидели нашего ровесника, паренька из Берегсаса по имени Альбергер. Ему удалось выжить в лагере вместе со своим отцом. Его отец предупреждал нас на протяжении всей поездки, чтобы мы не засыпали, просил не уступать, не сдаваться.

– Ешьте снег и держитесь; тот, кто заснет, замерзнет насмерть, – снова и снова повторял он.

Я не знаю, как мне удавалось держаться, когда многие другие сломались и навсегда закрыли глаза. Помню, что ставил перед собой только одну цель: бодрствовать, дышать.

На второй день снегопад прекратился. Без снега жажда стала почти невыносимой. На одной из остановок я почувствовал, что больше так не могу и что мне необходимо что-нибудь выпить. Охранники позволили нам ненадолго спуститься, и я решил подойти к одному из солдат. Рискуя жизнью, я попросил его наполнить для нас емкость горячей водой, которая вытекала из котлов рядом с локомотивом поезда. Я сказал Шани, что солдат не застрелит нас, но даже если бы он это сделал, жизнь каждого из нас уже не представляла большой ценности.

К счастью, охранник согласился. Вода, которую он принес, спасла нас.

Поезд продолжал идти дальше и дальше. Время от времени мы останавливались на какой-нибудь станции, но выходить из вагона нам больше не разрешали. На какой-то станции, где поезд остановился для пополнения запасов угля, мы увидели возвращающихся с фронта солдат. Их поезд остановился на соседнем пути. Они бросили нам немного еды.

Мы ехали около пяти дней.

Поезд шел медленно и часто останавливался. Проблема тесноты в вагоне решилась сама собой, но зато теперь мы со всех сторон ощущали смерть.

Постепенно изменялся пейзаж. Мы как будто оказались в другой реальности, увидев не тронутые войной города и целые здания.

Мы прибыли в Германию, и поезд наконец остановился на станции с надписью «Веймар». Несколько вагонов с заключенными были отцеплены и продолжили движение в другом направлении. Потом нас повезли дальше, и уже через несколько километров достигли конечного пункта назначения – концентрационного лагеря Бухенвальд.

Бухенвальд

Поезд остановился.

Снова крики Schnell! – «Быстро!»

Снова охранники-эсэсовцы, злобные собаки, рычащие и скалящие клыки.

И снова отборы.

Бухенвальд.

* * *

Нацисты основали лагерь в 1937 году в самом сердце обширного леса в восточной части Германии, недалеко от исторического города Веймар, колыбели немецкой культуры. Концентрационный лагерь находится в десяти минутах езды от Веймарского национального театра. Бухенвальд предназначался для содержания противников нацистского режима и коммунистов, которые классифицировались как враги.

Первыми заключенными в Бухенвальде были члены Коммунистической партии Германии, которые организовали в лагере широкое подполье. Затем там появились другие люди, которых нацистский режим считал угрозой.

Во время войны в Бухенвальде содержались заключенные из десятков стран, включая будущих европейских лидеров, например, доктора Конрада Аденауэра, антинациста, бывшего обер-бургомистра Кельна. После войны он станет первым канцлером Западной Германии. Заключенный Леон Блюм позже стал ненадолго премьер-министром Франции. Также среди узников Бухенвальда значился мэр Праги Петр Зенкл.

На более позднем этапе в Бухенвальд были переведены еврейские заключенные, в основном поляки, и некоторые из них присоединились к подполью, создавшему в 1943 году подпольный Интернациональный комитет.

Подполье было единственной связью между евреями и политическими заключенными. Евреев поместили на карантин в отдельной части лагеря, расположенной в болотистой местности, в так называемом Малом лагере. Содержались они в условиях гораздо более суровых, чем политические заключенные, некоторые из которых назначались на низшие административные должности в еврейских блоках. После войны эти люди подверглись критике как пособники нацистского режима.

Во многих лагерях охранники отличались особой жестокостью в отношении евреев, осложняя и без того тяжелые условия их заключения. В Бухенвальде некоторые политические заключенные, занимавшие надзорные должности, использовали имевшиеся в их распоряжении возможности для спасения жизней.

* * *

В январе 1945 года, после эвакуации лагерей Аушвица, несколько сотен детей и подростков в возрасте от шести до шестнадцати лет прибыли в Бухенвальд.

Я был среди них.

Мы сошли с поезда. Был полдень.

Вышли из вагона лишь те, кто смог подняться. У некоторых сил не осталось совсем, и они остались сидеть в вагоне, среди мертвых. Из примерно ста человек, которые поднялись в вагон в Гляйвице, выжили немногие.

Мы понятия не имели, что это за место, куда мы попали. Заключенные здесь носили похожую на нашу полосатую форму, и охраняли их такие же эсэсовцы с автоматами. При переезде из лагеря в лагерь всегда есть страх, что тебя отравят газом, используя тот же, что и в Аушвице, метод.

К лагерю, окруженному высокими заборами из колючей проволоки, мы шли пешком. На въездных воротах красовалась надпись на немецком языке: JEDEM DAS SEINE[27].

Эти циничные и пугающие слова верно отражали суть происходившего за воротами не только Бухенвальда, но всех лагерей.

В прежней жизни, той, что была до изгнания из дома, мы учились взаимной поддержке, заботе о других и сопереживанию. У нас складывалось определенное представление о взаимоотношениях между людьми, о силе сообщества и сплоченности. Мы выросли на заповедях Торы и понимании того, что весь Израиль – это единое целое, в котором каждый связан с каждым.

Некоторые из нас не смогли сохранить верность этой традиции. Для многих заключенных лагерей правила любви к другим и заботы друг о друге перестали действовать, и они отбросили их как ненужный багаж. В лагере действовали другие правила. Холокост на самом деле научил нас тому, что у каждого человека своя судьба, «каждому свое», как гласил девиз над воротами Бухенвальда.

Это выражение отражало новое мировоззрение, которое нам пришлось выработать и которое, помимо прочего, означало определенное безразличие к страданиям других и сосредоточенность исключительно на собственном выживании. Это может показаться жестоким, но, чтобы оставаться живым и в здравом рассудке, мы под давлением обстоятельств интуитивно приняли своего рода эмоциональное онемение.

В лагере каждый кусочек хлеба, каждая ложка супа означали шанс выжить. Многие из тех, кто нас окружал, кто в прежней жизни верил в дружбу и взаимную поддержку, теперь воровали друг у друга, не испытывая чувства вины или угрызений совести. Съев свою порцию нарезанного маленькими кусочками хлеба, я, ложась спать, прятал оставшееся под голову. Шани до сих пор со слезами на глазах вспоминает, как у него украли порцию хлеба.

Теряя человечность, мы теряли и ценности. Немцам удалось заставить многих из нас в борьбе за выживание вести себя как животные, а не как люди. Тем не менее даже в этом мире пошатнувшихся ценностей можно найти много примеров взаимной заботы, самопожертвования и самоотречения ради другого человека.

* * *

Мы прошли вглубь лагеря. Эсэсовцы подгоняли нас криками, подталкивали прикладами. На плацу в центре лагеря нас построили, а потом приказали бросить все вещи в кучу посредине плаца. Все скудные пожитки прибывающих заключенных немцы обязательно сжигали, чтобы не допустить возможного распространения болезни.

Нас привели в огромную комнату и велели раздеться догола. Мы бросили одежду в кучу, и ее тут же забрали. Дальше нас ожидал душ и санобработка – обычные процедуры при поступлении в лагерь. В полном молчании мы проследовали в душевую. Все понимали, что нас еще вполне могут отравить газом, и тогда эти мгновения – последние. Мы стояли и ждали.

А потом на нас хлынула холодная вода, этот холод нес облегчение и надежду. Несмотря на всю неопределенность, мы чувствовали себя почти счастливыми.

Позже мы узнали, что крематорий для сжигания мертвых в лагере был, но массовое отравление газом не стало здесь обычным явлением. Суровые условия содержания в Бухенвальде гарантировали смерть десятков тысяч заключенных от истощения или болезней во время войны. Крематорий работал в безостановочном режиме, круглосуточно.

После душа и дезинфекции в хлорной ванне заключенные-ветераны обрили нас с головы до ног. Работали они молча и задание выполняли механически. На нас никто не смотрел, с нами никто не разговаривал. После этого нас отправили в карантинный блок. Немцы хотели удостовериться, что мы не привезли с собой никаких болезней, и нам запретили в течение недели выходить из барака.

Голышом в январский мороз мы бежали из душа в карантинный блок, где нас ждала новая форма, похожая на ту, что мы носили в Буне, включая деревянные башмаки. Разница заключалась в системе нумерации, которая отличалась от использовавшейся в Аушвице. Здесь мы получили новый номер, который нашивался на рукав полосатой куртки.

С этого момента я стал заключенным номер 121207.

К номеру заключенного добавлялся символ, определявший каждого узника по национальности.

Символом евреев был желтый треугольник. Свой отдельный символ получали политические заключенные. На рукаве у поляков за номером следовал красный треугольник.

Тогда мы этого не знали, но в конце 1944 года, когда началась эвакуация концентрационных лагерей и лагерей смерти в Восточной Европе, а немецкая армия отступала по всем фронтам, лидеры политического подполья в Бухенвальде приняли решение попытаться спасти прибывших в лагерь детей.

Отравление газом не стало в Бухенвальде обычным явлением. Суровые условия содержания гарантировали смерть десятков тысяч заключенных от истощения или болезней.

Активнее других этот план продвигали Антонин Калина, уроженец Чехии, христианин, и Джек Вебер, заключенный польско-еврейского происхождения, оба члены подполья.

Калина и его товарищи оказали давление на немцев, требуя, чтобы те поместили детей в отдельный барак на территории лагеря. Не желая обострять положение и стремясь предотвратить беспорядки, немцы уступили давлению со стороны Калины и его друзей и согласились разместить детей в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет в изолированном бараке под названием Kinder Block 66 – «Детский блок номер 66».

Калина попросил, чтобы его назначили старостой блока 66, и перевел туда детей и подростков со всего лагеря. После недолгого пребывания в карантинном блоке нас поместили в постоянные бараки.

Бухенвальд был разделен на три части. Основная территория лагеря находилась за въездными воротами, где размещались политические заключенные, а также лагерная администрация и плац. В средней части располагался огромный карантинный барак, а за ней – «Малый лагерь» с блоком 66 в самом его конце, рядом с лесом.

Заключенные-ветераны говорили нам, что дети нашего возраста должны сделать все возможное, чтобы попасть в блок 66.

Вскоре после выхода из карантина меня перевели в блок 66, но Шани со мной туда не попал. У меня были смешанные чувства. Я знал, что этот блок предназначен для детей и подростков и что мне лучше попасть туда, но как же трудно было расставаться с друзьями. Шани пообещал, что сделает все возможное, чтобы присоединиться ко мне.

Нас разделили. Позже Шани говорил, что горько плакал, когда я ушел, что у него как будто отняли душу и что ему стало до боли одиноко. Он был уверен, что умрет, попрощавшись со мной.

К счастью, Шани приглянулся одному из немецких надзирателей, и между ними сложились неплохие отношения. Воспользовавшись этим, он попросил немца перевести его в детский блок, и уже через несколько дней вопрос был решен. Мы снова воссоединились.

Блок 66 находился в дальнем от ворот конце лагеря, рядом с лесом. Местность была болотистая, что представляло угрозу для здоровья. От основного лагеря нас отделял забор из металлической проволоки под напряжением. Детей в блоке было около тысячи. Старостой был Антонин Калина, его помощниками доктор Флузер, чешский еврей, и Густав Шиллер, польский еврей.

Блок был переполнен. Койки стояли в четыре и даже пять ярусов, но при этом места хватало не всем, и тем, кому не повезло, приходилось спать на полу. Тем не менее мы все радовались своей удаче, потому что члены подполья, которые управляли блоком, относились к нам намного лучше, мягче.

Одним из самых больших преимуществ было то, что они не посылали нас на работу. Весь тяжелый физический труд ложился на плечи взрослых в возрасте от семнадцати и старше. Работать им приходилось в суровых зимних условиях, и в январе-феврале, когда стояли сильные морозы, многие не смогли их пережить. Сам факт того, что нас перестали посылать на работу, значительно облегчил наше положение, которое в любом случае оставалось достаточно тяжелым.

Единственное, чего от нас требовали, – это присутствовать на утреннем и вечернем построении. Остаток дня мы были предоставлены самим себе. Поверку проводили на плацу, находившемся довольно далеко от нашего барака. Январь 1945 года выдался особенно морозным, температура стояла около двадцати градусов ниже нуля. Нам приходилось стоять там по несколько часов в легкой, ношеной одежде, снимая и надевая шапки, размахивая ими над головой.

В какой-то момент Калине пришла в голову блестящая мысль. Он сказал немцам, что в нашем блоке свирепствует тиф и поверку лучше проводить на месте, в бараках, а отчитываться перед администрацией будет он сам, утром и вечером.

Немцы, которые очень боялись распространения в лагере болезней, приняли его предложение. Нам разрешили проводить утреннее и вечернее построение в блоке. Калина проводил перекличку и отчитывался перед немцами, позволяя нам делать что угодно.

Это было важно, потому что нам не приходилось выходить на плац при сильном морозе. Кроме того, Калина позаботился о том, чтобы каждый из нас получил по два одеяла. Мы проводили очень мало времени на свежем воздухе. Самостоятельные прогулки по лагерю были запрещены, и большую часть времени мы просто лежали на койках в переполненных блоках.

В какой-то момент Калине пришла в голову мысль. Он сказал немцам, что в нашем блоке свирепствует тиф и поверку лучше проводить в бараках, а отчитываться перед администрацией будет он сам, утром и вечером.

Обратной стороной этой ситуации была постоянная скученность в помещениях и быстрое распространение болезней в замкнутых пространствах.

Калина заботился о нас во всех аспектах, которые были в пределах его полномочий. В отличие от всех других лагерей, в Бухенвальде нас не били, с нами обходились по справедливости, и еда делилась поровну. Тем не менее мы постоянно были голодны, потому что даже в Бухенвальде суп нам давали только раз в день. Утром и вечером приходилось довольствоваться жидким кофе.

После окончания войны мы поняли, что выжили во многом благодаря переводу в 66-й блок. В других блоках Бухенвальда, где также размещались евреи, условия были совсем другие. Каждое утро из них выносили несколько десятков трупов заключенных, которые не выдержали холода, голода и каторжного труда.

Проходили месяцы. Зима уступила место первым дням весны.

Настал март, приближался Песах. Прошел год с того дня, как мы отмечали праздник в гетто – в тягостной, нерадостной атмосфере, без мацы, но вместе. Здесь, в Бухенвальде, впервые в своей жизни я встречал Песах один, без родителей и брата. Я не чувствовал ровным счетом ничего.

Соблюдение праздников для нас – священная традиция, и с юных лет я каждую субботу посещал синагогу с отцом и ощущал глубокую связь с иудаизмом и его заповедями.

С прошлого года, когда нас загнали в вагоны для скота и повезли в Аушвиц, мой мир разрушился не только физически, но и ментально, и эмоционально. Я был брошен на произвол судьбы, один, без единого близкого человека рядом. Я стал свидетелем крайней человеческой жестокости, массовых смертей и перенес условия, непригодные для животных, не говоря уже о людях. Я провел Рош ха-Шана и Йом-кипур в Буне, не зная даже, какое число на календаре. Я отошел от всех религиозных и традиционных символов, которые сопровождали меня на протяжении всей прежней жизни.

Однажды вечером, незадолго до Песаха, ко мне подошла группа мальчиков. Они попросили меня помолиться вместе с ними в задней части блока – им недоставало одного человека. Впервые в своей жизни я не знал, как буду молиться. К кому я обращу свои молитвы?

Осталось ли еще что-то, во что можно верить?

Я смотрел на них и слышал, как колотится сердце. С тех пор как я покинул дом двенадцать месяцев назад, я ни разу не молился.

– Как молиться? У нас ничего нет. И какой в этом смысл? – спросил я.

Я чувствовал, что мир веры, из которого мы пришли, разрушен. Возможно ли его восстановить? И если да, то как? Я не знал.

– У одного из заключенных, Лазера, есть молитвенник, который он тайком вывез из Аушвица, – ответил кто-то из мальчиков.

Мы выжили во многом благодаря переводу в блок 66. Из других блоков Бухенвальда каждое утро выносили несколько десятков трупов заключенных.

Религиозное образование, бывшее сердцевиной моей жизни со дня рождения, оказалось сильнее сомнений, и я присоединился к ним. Укрывшись в глубине блока, мы провели молебен в соответствии с традицией.

Помню, я еще подумал про себя: «Если мы когда-нибудь выберемся отсюда живыми, кто поверит нашей истории, этой сумасшедшей реальности, в которой мы живем?»

Годы спустя я узнал, что Лазер – мальчик, который тайком вывез молитвенник из Аушвица, – стал лауреатом Нобелевской премии мира и звали его Эли Визель.

Я написал ему личное письмо и упомянул о той молитвенной службе в Бухенвальде на Песах 1945 года. В полученном мной ответе говорилось, что это действительно был он, тот мальчик, который собрал нас вокруг своего молитвенника в момент, когда пламя еврейской традиции вспыхнуло и не погасло.

* * *

Фронт приближался, звуки артиллерийской канонады становились все слышнее, и привычный для лагеря порядок начал расползаться по швам. То там, то здесь проявлялась несвойственная немцам неряшливость.

4 апреля рабочих перестали выводить на утренние смены. Все понимали, что конец близок.

Однажды Калина вошел в блок с особенно серьезным выражением лица и приказал сменить наши рубашки на рубашки умерших в лагере политических заключенных с красным треугольником возле номера на нашивке.

Под его руководством мы сорвали рубашки с номерами и желтыми эмблемами, а потом Калина сжег все доказательства того, что мы евреи. Лидеры подполья понимали, что немцы вот-вот начнут эвакуацию из блока 66 всех еврейских заключенных, которых отправят потом из Бухенвальда в неизвестном направлении. Цель немцев была ясна: уничтожить всех евреев как живых свидетелей их злодеяний, сделать так, чтобы от них не осталось и следа.

Калина спас нас, заставив обменяться рубашками с мертвыми политическими заключенными, но это была лишь одна из мер, предпринятых подпольем ради спасения наших жизней. Поскольку немцы в любое дело привносят порядок и организованность, администрация лагеря имела в своем распоряжении полную информацию о каждом прибывшем в Бухенвальд заключенном и, прежде всего, данные о его номере, национальном (этническом) происхождении.

Чтобы помешать им и затруднить установление личности каждого узника блока 66, подпольщики подожгли помещения лагерной администрации. Документы сгорели, и теперь у немцев не было материалов ни об умерших политических заключенных, ни о еврейских детях, которые просто-напросто «исчезли».

Калина действовал быстро и решительно и, как оказалось, своевременно. На следующий день после того, как мы сменили рубашки, всем заключенным евреям было приказано собраться на плацу.

Калина четко и твердо проинструктировал нас авторитетным голосом и решимостью не подчиняться распоряжениям эсэсовцев. Когда солдаты пришли в блок и попросили всех евреев выйти, мы остались на своих местах. Мы в первый раз не подчинились приказу. Все дрожали от страха, но Калина успокоил нас, и мы положились на него. Наш блоковый и его помощник поприветствовали немцев и решительно заявили, что в блоке 66 евреев не осталось. Каждый из них рисковал собственной жизнью, но они твердо стояли на своем и обманывали немцев, глядя им в глаза. Войдя в блок, эсэсовцы обнаружили, что заключенные действительно одеты в униформу с польской эмблемой, и ушли, оставив нас в покое. Своей изобретательностью и решительностью Калина спас евреев блока 66. Благодаря ему мы остались в лагере, в то время как еврейских заключенных из других блоков отправили на марш смерти.

Это было ранней весной, в начале апреля. Окружающие леса оживали и зеленели после суровой зимы. Шли дни, канонада усиливалась, фронт приближался, и солдаты с озабоченным видом бегали по лагерю. Было ясно, что предстоит полная эвакуация.

6 апреля состоялось собрание, на котором администрация лагеря сообщила нам, что каждый день будут эвакуировать несколько блоков. Кроме того, с этого дня прекращалась выдача продуктов. Калина попросил, чтобы нас эвакуировали последними.

Каждый день тысячи заключенных покидали ворота лагеря. Позднее большинство из них были найдены американскими солдатами мертвыми и лежащими в открытых железнодорожных вагонах, куда складывали тех, кто не мог идти и падал на снег.

К 9 апреля в Бухенвальде оставалось около 20 тысяч человек.

Во время утреннего построения было объявлено, что к концу дня будет эвакуирован весь лагерь, включая Детский блок 66. Немцы были полны решимости полностью освободить Бухенвальд от заключенных до прибытия союзных войск. План состоял в том, чтобы завершить эвакуацию и взорвать лагерь, уничтожив таким образом все свидетельства творившихся там зверств и преступлений.

По громкоговорителям то и дело сообщали, что все должны немедленно покинуть барак и собраться на плацу. Придя туда, мы увидели толпы людей, которых готовили к отправке из лагеря.

Цель немцев была ясна: вести нас маршем на смерть. Даже когда стало очевидно, что окончание войны – лишь вопрос времени, истребление продолжалось полным ходом. Но понимая это, сознавая, что мы, по всей вероятности, обречены, мы ничего не могли поделать. Эсэсовцы самым тщательным образом обыскали весь лагерь, чтобы убедиться, что здесь никого не осталось.

Мы построились пятерками и уже приготовились выходить, когда прозвучал сигнал тревоги и вслед за ним серия громких взрывов. Офицеры забегали, выкрикивая приказы. Солдаты поспешно заперли ворота и погнали нас в блок. Последние шесть дней мы ничего не ели, если не считать случайно найденных объедков. Вернувшись в блок, мы забрались на койки и пролежали там до вечера, голодные и до предела обессиленные.

Обстрел продолжался. Время от времени по всему лагерю звучала тревога, и сразу же после этого с оглушительным грохотом гремели орудия. Когда стрельба наконец стихла, уже наступила ночь.

Офицеры СС сообщили, что эвакуация переносится на следующее утро.

Утром 10 апреля по системе громкой связи прозвучал приказ – все заключенные должны быстро явиться на плац, построиться по пять человек и быть готовыми к маршу. Я огляделся.

Блок 66 был переполнен подростками в возрасте от тринадцати до семнадцати лет. Услышав приказ, все поспешили выйти из барака.

И тут у меня в голове мелькнула мысль.

Наш блок располагался на склоне холма, и в дальнем конце его, под окном, я заметил несколько незакрепленных досок. Под ними, поскольку барак стоял на неровной поверхности, должно было быть свободное пространство. Я выглянул в окно и принял решение.

– Я никуда не пойду, – сказал я. – Останусь здесь. Пусть будет что будет.

Я опустился на колени, относительно легко оторвал плохо прибитые доски и нырнул в маленькую темную нишу. Шани последовал за мной. Предположение оказалось верным – между полом и грунтом действительно обнаружилось свободное пространство, маленькое и тесное, но места хватило для нас обоих. Мы опустились на корточки и приладили сверху доски. Воздух едва проникал в зазоры между ними. Мы лежали, свернувшись калачиком, в полной темноте, прижавшись друг к другу, стараясь не шевелиться.

Не знаю, сколько мы так пролежали, когда раздались шаги и голоса. Войдя в блок, эсэсовцы быстро осмотрели помещение. Мы затаили дыхание. Спустя какое-то время, показавшееся нам вечностью, солдаты удалились, никого не обнаружив. Мы выдохнули с облегчением.

Хотелось есть и пить, все тело болело от долгого нахождения в неудобной позе, но мы не осмеливались выбраться из убежища. Мы потеряли ощущение времени – день превратился в ночь и снова день.

Без воды и пищи, в темноте и молчании мы просидели там более суток. Грохот орудий приближался. Голоса немецких солдат, крики и приказы постепенно стихли.

А потом мы услышали другие крики – на других языках.

Тело ломило от усталости, но мы все еще боялись выходить на улицу. Мы даже дышали медленно и коротко, стараясь экономить воздух.

Судя по доносившемуся снаружи шуму, там что-то происходило.

Наше укрытие находилось недалеко от окна барака, и любопытство в конце концов пересилило наш страх. Мы решили выбраться из подпола, подползти к окну и посмотреть, что происходит за стенами блока. Приподняв осторожно доски, мы прищурились от яркого, ослепившего нас света. Потом встали и выглянули в окно. Наш барак находился в самом конце лагеря, на опушке леса, всего в двадцати метрах от забора, окружавшего Бухенвальд. Какие-то вооруженные люди пытались свалить ограждение из колючей проволоки.

Позже мы узнали, что это были члены подполья, захватывавшие лагерь. Издали мы видели, как эсэсовцы сбрасывают форму, рассчитывая выдать себя за гражданских лиц, и даже убегают в лес в одном нижнем белье.

Мы поняли, что преследователи стали преследуемыми, но все еще боялись выходить из барака. Опыт многих месяцев лагерного заключения научил нас осторожности, к тому же освободиться от ужаса перед солдатами СС было невозможно вот так сразу.

Мы вернулись в наше укрытие – едва сдерживая волнение, но уже лелея надежду.

Спустя, казалось, целую вечность мы снова услышали голоса за стенами барака и с тревогой прислушались, не зная, что делать. От долгого лежания на твердой земле у меня одеревенело все тело.

Много позже мы узнали, что в то утро, 11 апреля, офицеры СС получили приказ эвакуировать лагерь. Члены политического подполья понимали, что американцы уже близко, и решили, что настало время поднять восстание. За несколько часов до прибытия первых американских танков к воротам лагеря они взяли Бухенвальд под свой контроль. Некоторые члены подполья стали срезать проволочное ограждение, чтобы попасть в ту часть лагеря, где жили эсэсовцы.

Какие-то вооруженные люди пытались свалить ограждение из колючей проволоки. Это были члены бухенвальдского подполья, захватывавшие лагерь. Издали мы видели, как эсэсовцы сбрасывают форму и убегают в лес в одном нижнем белье.

Часть немецких и украинских охранников быстро сняли форму и попытались убежать в окружавший лагерь лес и выдать себя за гражданских лиц. Ближе к полудню лагерь полностью перешел в руки членов подпольного Интернационального комитета.

Во второй половине дня в Бухенвальд прибыло подразделение огнеметчиков немецкой армии. Перед ними стояла задача разрушить и поджечь заброшенные лагерные постройки и убить всех заключенных, которые еще могли оставаться там. Их встретили вооруженные подпольщики, которые и взяли в плен 220 эсэсовцев.

В 15:15 в ворота Бухенвальда въехал первый американский танк.

В этот же момент были остановлены лагерные часы, ставшие вечным свидетельством освобождения.

По системе громкой связи лагеря прозвучало объявление:

– Лагерь освобожден. Вы все свободны.

Мы с Шани недоверчиво посмотрели друг на друга, выбрались из укрытия и, щурясь от яркого солнца, вышли из барака.

По лагерю ходили солдаты, форма которых отличалась от той, к которой мы привыкли. Оказавшись в непривычном окружении, они осматривались, и удивление на их лицах сменялось шоком, отвращением и ужасом. Группа солдат застыла, глядя на груду трупов, лежащих у забора. Некоторые тихо плакали, впервые столкнувшись с такими зверствами. На нас они смотрели с жалостью и состраданием – эмоциями, от которых мы давно отвыкли.

Мы шли медленно, радуясь возможности выйти на улицу и подышать чистым воздухом после долгого пребывания в укрытии. Другие заключенные тоже начали выходить из своих укрытий. В Бухенвальде царила железная дисциплина, и нам строго воспрещалось бродить по лагерю бесцельно. Вид свободно передвигающихся людей, на которых никто не кричал, которых никто не бил, в которых никто не стрелял, лучше всяких слов подтвердил, что кошмар закончился.

Сцена выглядела так, словно была взята из какого-то фильма. Бледные, изможденные существа в полосатых рубашках бродили по лагерю. Они шли медленно, сами не зная куда, и их пустые глаза не выражали ровным счетом ничего. Никто не улыбался.

Свобода, о которой мы мечтали, пришла, но чувство, которое мы испытали, сильно отличалось от того, что мы представляли. Наша борьба за выживание, день за днем, час за часом, лишила нас способности чувствовать.

Тот же механизм, вызвавший у нас эмоциональное отключение, не позволил в тот момент, которого мы ждали и о котором мечтали, испытать настоящую радость. Мы знали, что свободны, но пройдет еще много месяцев, прежде чем сердца, познавшие почти немыслимую печаль и боль, снова забьются по-настоящему.

Позже мы узнали, что сразу после освобождения лагеря подпольный комитет попытался навести порядок в творящейся неразберихе. Большинству детей из 66-го блока удалось найти укрытие и избежать эвакуации. Некоторые прятались среди мертвых, другие спустились в подземную канализационную систему лагеря. Немцы поймали немногих.

По лагерю ходили солдаты, форма которых отличалась от немецкой. Они осматривались, и удивление на их лицах сменялось шоком, отвращением и ужасом. На нас они смотрели с жалостью и состраданием.

Позже мы узнали, что почти все, кого немцы эвакуировали из лагеря, погибли.

Последствия ужасного голода, от которого мы страдали долгое время, сказывались и после освобождения.

Американские солдаты, прибывшие в Бухенвальд на первых танках, бросали банки с консервами изголодавшимся заключенным, которые с жадностью набрасывались на каждый попадавший им в руки кусочек. Мы с Шани в этой борьбе за еду не участвовали. Нам просто недоставало сил приблизиться к распределительным центрам и вступить в схватку с другими.

Теперь, по прошествии времени, можно сказать, что эта умеренность, возможно, спасла нам жизнь. Многие из тех, кто перенес издевательства и зверства и дождался освобождения, умерли от осложнений со здоровьем в первые дни свободы. Продукты, которые раздавали американские солдаты, представляли собой мясные консервы с высоким содержанием жира. После долгих месяцев, а иногда даже лет недоедания ослабленный организм не всегда справлялся с переработкой жирного мяса. Люди заболевали тифом и через несколько дней умирали. В результате из общего числа освобожденных узников Бухенвальда в первые же дни погибло около шестидесяти процентов. Почти каждый боровшийся за еду заключенный поплатился за это жизнью.

Многие из тех, кто дождался освобождения, умерли от осложнений со здоровьем в первые дни свободы – ослабленный организм не справился с переработкой жирного мяса. Так погибло около 60 % выживших узников.

Мы с Шани бродили по заброшенному лагерю. Мы были голодны, хотели пить и искали какую-нибудь еду в кучах мусора вокруг нас. Но так ничего и не нашли. Мы подошли к казарме, где жили эсэсовцы. О том, в какой спешке они покидали лагерь, свидетельствовали разбросанные тут и там вещи. Мы нашли какую-то мазь и полизали ее. В ней чувствовалась сладость, и даже эта ничтожная доля сахара немного нас взбодрила. Потом мы наткнулись на собачий корм, так что моей первой едой как свободного человека оказалось собачья галета.

Ближе к вечеру кто-то из мальчиков позвал нас пойти с ними к воротам лагеря.

Среди американских солдат, пришедших в Бухенвальд, был раввин по имени Гершель Шехтер. Он попросил собрать выживших детей. Раввин Шехтер был высокопоставленным офицером, ответственным за благополучие еврейских солдат, воевавших в армии Соединенных Штатов.

Мы увидели раввина в состоянии сильного волнения. Первым делом он поспешил раздать молитвенники, выпущенные специально для еврейских солдат в армии Соединенных Штатов. Также он подарил каждому из нас маленький кулон в форме мезузы[28], раздал тфилины, молитвенные платки и другие аксессуары и попросил нас продолжать молиться. Кулон я потерял, но молитвенник, полученный в Бухенвальде 11 апреля 1945 года, по сей день со мной.

Прогулка по лагерю измотала нас. Мы все были очень ослаблены и больше походили на тени, чем на живых людей. В тот же вечер американцы начали готовить для нас питательную кашу, которая постепенно возвращала организму подобие здоровья и сил. Нам также посоветовали соблюдать умеренность и осторожность и есть только каши и супы небольшими порциями.

После ужина мы снова собрались в единственном известном нам месте, в блоке 66.

Мы лежали на койках, когда дверь барака открылась и на пороге появился солдат в американской военной форме и с фотоаппаратом в руке.

Со своего места в конце барака я видел, что некоторые мальчики смотрели в камеру, другие же намеренно отводили глаза.

Изможденные лица, бритые головы. Никаких улыбок. Пустота в запавших глазах, видевших столь многое: расставание с членами семьи, казнь друзей за кражу картофеля или овоща, тела упавших в снег на обочине дороги во время марша смерти и уходящий в небо черный дым из высоких лагерных труб.

На руке многих выживших осталась вечная печать, номер, заменивший их имя и врезанный нацистами в плоть.

Изможденные лица, бритые головы. Никаких улыбок. Пустота в запавших глазах, видевших столь многое: расставание с членами семьи, казнь друзей за кражу еды, тела упавших в снег во время марша смерти и уходящий в небо черный дым из высоких лагерных труб.

Щелчок камеры запечатлел этот момент.

Этот снимок стал символом гораздо более сильным, чем тысяча любых слов, потому что, хотя физически мы освободились, наш дух не смог так быстро воспринять внезапно нагрянувшую свободу. В наших сердцах не было места радости.

В течение долгих лет войны мы постоянно, едва ли не каждый день, мечтали об этом моменте. Мы пытались вспомнить вкус свободы, представить себе этот момент и постараться выжить, пока он не наступил.

Теперь, когда день освобождения настал, мы чувствовали себя почти неприкаянными, потерянными, возможно, по привычке, а может быть, просто потому, что не знали, куда идти. Мы снова вернулись в барак и вытянулись на узких койках – единственном месте, где могли преклонить голову в конце дня и мечтать о свободе.

Мы были свободны, но оставались в плену ужасных зрелищ, свидетелями которых стали и которые будут сопровождать нас всю жизнь.

Фотография, на которой запечатлен тот момент с лежащими на койках мальчиками, сегодня висит на стене в музее Яд Вашем.

На следующий день нас перевели в большое и более удобное здание, которое раньше использовалось солдатами СС. Это было прочное сооружение, разделенное на комнаты. Именно здесь мы прошли первоначальную реабилитацию. Американцы обеспечили нас комплексными обедами из питательных каш, которые мы получали три раза в день: утром, в полдень и вечером.

Два старших американских офицера, сидевшие недалеко от нас, услышали наш разговор и поняли, что мы говорим по-венгерски. Оказалось, что один из офицеров родом из Берегсаса, и Шани хорошо его знал. Американский офицер был братом доктора Шака, семейного врача Шани. Впервые мы позволили себе почувствовать тоску по дому.

В первые после освобождения дни я заболел – у меня распухли ноги и поднялась температура. Я едва мог стоять. Шани пошел искать для меня тихий уголок, где я мог бы прилечь, и обнаружил спортивный зал и теннисный корт, которыми пользовались эсэсовцы. Там же, в углу, была небольшая каморка с двумя кроватями без матраса и дровяной печью. Шани помог мне добраться до комнаты и лечь, а потом вышел на улицу, нашел какие-то деревяшки и сигареты и развел огонь.

На следующий день многие бывшие заключенные отправились на экскурсию по лагерю, организованную американскими солдатами. Я пойти не смог из-за болезни и теперь, оглядываясь назад, понимаю, что благодаря этому не увидел страшные картины, представшие глазам моих товарищей. Во многих местах еще лежали груды трупов, сжечь которые нацисты не успели.

Между тем Шани продолжал бродить в одиночку по закоулкам лагеря, доступ в которые нам запретили. Он всегда был любопытнее меня и хотел увидеть все своими глазами. Помимо прочего, Шани нашел крематорий, в котором нацисты каждый день сжигали сотни тел умерших в лагере заключенных.

На следующий день многие бывшие заключенные отправились на экскурсию по лагерю, организованную американскими солдатами. Во многих местах еще лежали груды трупов, сжечь которые нацисты не успели.

Эти жуткие образы преследуют его даже сегодня, спустя семьдесят лет после окончания войны.

Американский врач лечил меня таблетками, и через несколько дней я поправился и смог подняться. В одном из лагерных кабинетов я нашел записную книжку и начал записывать некоторые из своих впечатлений и переживаний. К сожалению, позже она потерялась.

Американские военные тщательно документировали все выявленные на территории лагеря зверства и сообщали о них всему миру. 15 апреля, через четыре дня после освобождения Бухенвальда, радиожурналист Эдвард Р. Марроу провел для своих слушателей специальную передачу из лагеря, начав ее следующими словами:

Я молюсь, чтобы вы поверили тому, что я сообщил о Бухенвальде. Я рассказал о том, что видел и слышал, но не все, а только часть. Для остального у меня нет слов. Если я оскорбил ваши чувства этим довольно умеренным описанием Бухенвальда, я ни в малейшей степени об этом не сожалею.

Описания и фотографии, получившие распространение на Западе, были первым и самым ужасающим визуальным свидетельством того, что произошло в Европе под властью нацистской Германии. Генерал Джордж С. Паттон, возглавлявший 6-ю армию, войска которой освободили Бухенвальд, собрал примерно две тысячи жителей близлежащего города Веймар и провел их маршем несколько километров, отделявших их комфортную жизнь от бухенвальдского ада. Он заставил их своими глазами увидеть зверства, совершенные их правительством. Жители Веймара, хорошо одетые, с улыбками входившие в лагерь, показаны в фильме, сделанном американской армией, ошеломленными и шокированными.

На день освобождения лагеря мне было четырнадцать с половиной лет и я весил около тридцати пяти килограммов.

У меня есть чувство, что я родился дважды: первый раз 21 сентября 1930 года. Второй раз 11 апреля 1945 года.

Вместе со мной второе рождение пережили еще 903 подростка: мои товарищи по блоку 66.

Каждый год мы все отмечаем наш общий второй день рождения. Без воздушных шаров. Без торта. Без вкусностей… И без тех наших родных, которым не удалось быть там в день освобождения.

Полвека спустя после освобождения лагеря Бухенвальд, 11 апреля 1995 года, мы собрались в Доме прессы в Тель-Авиве – выжившие узники лагерей, включая моих друзей из блока 66.

Раввин Исраэль Лау попал в лагерь восьмилетним мальчиком, но содержался в блоке для заключенных-неевреев, куда его тайком провел старший брат Нафтали. Его освободили вместе с нами. В своем выступлении на собрании он сказал, что все мы, родившиеся в разные дни и годы и в разных местах, вместе отмечаем свой пятидесятилетний юбилей.

Мы все, конечно, обязаны жизнью Антонину Калине, чешскому коммунисту и ветерану Бухенвальда, и я хочу здесь выразить ему уважение и благодарность, которые он так заслуживает.

Антонин Калина родился в 1902 году в бедной семье с десятью детьми в чешском городе Ченстохове, где была большая еврейская община. С юных лет ему приходилось ходить на работу, чтобы прокормить близких, и он вырос крепким и выносливым молодым человеком. Он не получил формального образования, но занимался самообразованием и выучил несколько языков, в том числе немецкий.

Калина принял коммунистические принципы и участвовал в протестах и демонстрациях в защиту трудящихся своего города. Когда нацисты захватили Чехословакию, его арестовали и отправили в Дахау, а в 1939 году перевели в Бухенвальд, где ему удалось выжить благодаря превосходному немецкому языку, который он освоил самостоятельно. В Бухенвальде Калина стал активным участником лагерного подполья.

В начале 1945 года многие сотни голодных, изнуренных еврейских мальчиков, переживших марши смерти, прибыли в Бухенвальд. Увидев, в каком они состоянии, политзаключенные описывали их как «полумертвых». Калина и его друзья были шокированы их внешним видом и решили сделать все возможное, чтобы спасти детей. Они видели в них послевоенное будущее. Среди тех, кого призвали помочь детям, был еврей Джек Вебер, политический заключенный, находившийся в Бухенвальде с 1939 года. Жена и маленькая дочь Джека были убиты, и он потерял интерес к жизни, пока в лагерь не прибыла группа еврейских мальчиков. Операция по их спасению стала бальзамом для его скорбящей души.

Калине пришла в голову идея разместить детей в отдельном блоке, на заваленном мусором краю лагеря, расположенном на болотистой местности и вдали от бдительного ока немцев. Калина позаботился, чтобы детей не заставляли работать, распространив слух о том, что в их бараках свирепствует тиф. Его стараниями для детей удалось добиться еще одного послабления: утренние и вечерние переклички перенесли внутрь здания и проводили только в сокращенной форме, что избавляло от долгого стояния на морозе, на открытом воздухе.

Калина делал все, что мог, чтобы облегчить детям суровые условия существования.

Сам будучи заключенным, он потребовал у немца, отвечавшего за снабжение, 2000 одеял. В результате получилось так, что у каждого мальчика было по два одеяла. Большинство детей принимали это все молча, без слова благодарности. Но Калина все понимал и объяснял их поведение тем, что многие перенесли ужасную травму: они видели, как на их глазах убивали их родителей, братьев и сестер.

Когда немцы начали готовиться к эвакуации лагеря, Калина собрал всех детей в блоке и сменил им рубашки, на которых был еврейский идентификационный знак – желтый треугольник. Он попросил их помнить, что они поляки-христиане, и ни при каких обстоятельствах не называть себя евреями. Калина даже пригрозил детям, что побьет любого, кто скажет, что он – иудей.

Когда на следующее утро солдаты СС ворвались в детские бараки и приказали Калине отправить всех евреев на плац, он бесстрашно встал перед ними и решительно заявил, что в блоке евреев больше нет. Он показал нацистскому командиру документы, подготовленные заранее с помощью друзей, из которых следовало, что дети зарегистрированы как христиане. С 6 апреля 22 тысячи еврейских заключенных были отправлены из Бухенвальда маршем смерти. Калина смог спасти из лап немцев 904 ребенка – благодаря своему мужеству, находчивости и решимости.

Среди мальчиков, спасенных Калиной, двое стали впоследствии нобелевскими лауреатами: Эли Визель и венгерский писатель Имре Кертес.

После окончания войны Калина вернулся на родину, где жил в безвестности.

Мальчики, которых он спас, как и многие пережившие холокост, пытались вернуться к нормальной жизни и старались оставить позади годы ужаса. Травма, которую они пережили, потеря близких и дальних родственников, трагедия детства преследовали их, как тень. Стремясь сосредоточиться на настоящем, многие из них хранили молчание в течение десятков лет.

В единственном интервью, которое он дал паре американских журналистов в 1988 году, Калина пожал плечами, когда его спросили о грандиозной спасательной операции, осуществленной им и другими. Он не видел в случившемся ничего особенного, не считал спасательную операцию великим достижением, выходящим за рамки его человеческого долга. «Я свою жизнь уже прожил – им еще только предстояло прожить свою».

Это интервью – единственное фотографическое свидетельство, оставшееся от великого и скромного человека.

Калина умер от рака в 1990 году, в возрасте 88 лет, никому не известным. Он никогда не рассказывал о своих лагерных товарищах и удивительной истории спасения и ничего не ожидал в награду.

Широкая общественность впервые услышала о нем в 2009 году. Журналист Станислав Мотел, который вел программу расследований на чешском телевидении, рассказал о нем в эфире. В 2013 году он опубликовал книгу под названием «Дети Калины», по которой был снят документальный фильм.

Стивен Московиц, сын одного из мальчиков, спасенных Калиной, создал еще один фильм – «Дети Блока 66».

В 2012 году, после давления со стороны нескольких выживших и при поддержке Нафтали (Дуро) Ферста, одного из детей Блока 66, Калина был признан музеем Яд Вашем Праведником народов мира.

В 2014 году, через двадцать четыре года после его смерти, в Пражском замке состоялась впечатляющая церемония, в ходе которой Калина был посмертно награжден медалью Почета президентом Чешской Республики.

В 2017 году история Калины была опубликована в израильской газете «Едиот ахронот» под заголовком «Ангел детей Бухенвальда».

Спустя много лет после смерти Калина получил заслуженное признание и уважение и прозвище «чешский Шиндлер».

Бизнесмен Оскар Шиндлер, человек свободный, состоятельный и имевший связи в высоких кругах, спас около 1200 евреев. Антонин Калина, сам заключенный, сталкивался с реальной и непосредственной опасностью для себя лично, но при этом непосредственно руководил одной из крупнейших спасательных операций во время Холокоста.

Многие поколения потомков тех 904 мальчиков, которых он спас, обязаны своей жизнью христианину Калине, этому храброму и достойному чеху.

Там, где многим было трудно сохранить человечность, Калина был человеком в самом полном смысле этого слова.

Путь домой

Мы оставались в Бухенвальде около четырех недель, мало-помалу набираясь сил. По прошествии этого времени американские врачи сочли, что мы достаточно окрепли физически и в состоянии покинуть лагерь. Дети Бухенвальда получили предложение иммигрировать в Соединенные Штаты и построить новую жизнь за границей, вдали от европейского континента, который был полон для них тяжелых, травмирующих воспоминаний. Большинство подростков потеряли во время войны свои семьи и дома, и им просто некуда было возвращаться. Довольно многие дети – узники Бухенвальда решили выбрать этот вариант и приняли предложение американцев.

Что касается меня, то я такую возможность даже не рассматривал. Я хотел вернуться домой, в Берегсас. Зная, что, возможно, не найду там никого из своей семьи, я чувствовал, что должен вернуться туда, где вырос, и узнать, что с ними случилось.

Нашей первой остановкой после отъезда из Бухенвальда был дом для выздоравливающих в Праге, где нам выдали документы, удостоверяющие личность. К этому времени наши желудки привыкли к нормальной пище, и мы получали ее в достатке. Однажды в дом для выздоравливающих прибыл солдат в форме чешской армии. Мне сказали, что он ищет меня. Я подошел к нему, но узнали мы друг друга не сразу.

Это был мой двоюродный брат Моше Лазаровиц. Моше работал с моим отцом на фабрике, и в 1942 году, когда моего отца призвали в трудовые батальоны, Моше остался в Берегсасе, чтобы помогать управлять фабрикой. Отца Моше в армию не призвали по причине преклонного возраста.

Позже, в 1943 году, Моше все же пошел в армию. Ему удалось избежать венгерских трудовых батальонов и вступить в чешскую подпольную армию, где он сражался против немцев вместе с партизанами в лесах. В определенный момент чехи создали армию, состоящую из трудовых батальонов чешского происхождения. После капитуляции Германии и освобождения Европы эти бойцы стали солдатами регулярной чешской армии.

После опубликования списков выживших в концентрационных лагерях и лагерях смерти в районе Праги Моше нашел в них мое имя и поспешил разыскать меня. Прошло более двух лет с тех пор, как он ушел в трудовые батальоны, и я никогда не видел его в форме. Он тоже с трудом узнал двоюродного брата в худющем мальчике, которого увидел перед собой.

Встреча была эмоциональная. Каждый рассказал другому о том, что произошло с ним с момента нашей последней встречи.

Моше задавал только общие вопросы, спрашивал, кого я видел, о ком слышал… Я решил не вдаваться в подробности и только в общих чертах описал свои злоключения.

Моше попросил разрешения забрать меня из дома для выздоравливающих на несколько часов. Он был офицером снабжения в своем подразделении и пользовался военным транспортным средством. Примерно в получасе езды от дома для выздоравливающих находился лагерь, где служил Моше, и благодаря занимаемой должности он имел полный доступ к хорошо укомплектованному складскому помещению подразделения.

Когда мы вошли на кухню базы, я едва не остолбенел от изобилия имевшихся там продуктов.

Моше ласково посмотрел на меня.

– Скажи, что тебе разрешено, а что нет, и я позабочусь, чтобы тебе приготовили все, что ты захочешь.

Я попытался подумать, но почти машинально выпалил:

– Макароны с маком!

Это было блюдо из дома моих родителей, и в детстве мне нравилось сочетание маковых зернышек, сахара и макарон, приготовленных в соусе.

Моше позвал повара, который приготовил блюдо с макаронами в точном соответствии с моей просьбой.

На протяжении многих лет каждый раз, когда я вспоминал это блюдо, вернувшее моему желудку и сердцу знакомые ароматы дома, мои глаза наполнялись слезами.

После трапезы Моше отвез меня обратно в дом для выздоравливающих.

Прошло еще несколько недель, и мы окрепли и поправились вполне достаточно, чтобы отправиться в путь.

Мы были кучкой детей, потерявшихся в этом мире.

Как я уже упоминал, многие мальчики предпочли принять предложение американцев и отправились в Соединенные Штаты. Они не хотели оставаться в Европе, где прошлое было переполнено потерями и страданиями. Некоторые стремились стереть свою еврейскую идентичность, пытаясь избавиться от многолетнего террора и травм, которые сопровождали их в конце войны и много лет спустя.

Одним из этих мальчиков был Альбергер, которого мы знали по Берегсасу и которого встретили потом в вагоне поезда, направлявшегося в Бухенвальд. Именно его отец предупредил нас, чтобы мы ни в коем случае не засыпали по дороге. После войны они вместе, отец и сын, решили иммигрировать в США. Некоторое время мы поддерживали связь по переписке, пока однажды я не получил от него письмо с просьбой прекратить все контакты между нами. Альбергер принял твердое решение держаться подальше от иудаизма, женился на девушке-христианке и попытался уничтожить все, что связывало его с прошлым. Отношения со мной были для него слишком болезненным напоминанием.

Как уже упоминалось, я с решением определился с самого начала и никогда в нем не сомневался. Я собирался вернуться в свой родной город и не мог себе представить, что поеду куда-нибудь еще, не узнав, что случилось с моей семьей.

Я не знал, что найду в своем доме. Выжил ли кто-нибудь из членов моей семьи? Больше всего я боялся узнать, кого из родных не увижу уже никогда.

Шани придерживался того же мнения, и еще несколько парней из Берегсаса сказали, что готовы присоединиться к нам. Мы получили необходимые проездные документы и немного денег, чтобы добраться до места назначения.

Возвращение домой оказалось нелегким.

Прежде всего, нам предстояло найти поезд, идущий в направлении Берегсаса.

Было начало июля, и с окончания войны прошло примерно два месяца. Европа все еще истекала кровью, и большая часть транспортной инфраструктуры была повреждена в районах, где совсем недавно шли боевые действия.

Беженцы, стремящиеся вернуться домой, заполнили железнодорожные вокзалы, и в поездах практически не было мест. Самих поездов не хватало, и те, что все-таки ходили, заполнялись до отказа.

Каким-то образом нам восьмерым удалось сесть на один из них, ужасно переполненный.

Мы возвращались домой, не зная, что нас ждет и есть ли там хотя бы кто-то.

Неуверенность, бывшая со мной на протяжении всей войны, всколыхнулась с новой силой, задевая самые глубокие чувства. Я старательно гнал прочь все мысли о доме, чтобы не поддаться нахлынувшим эмоциям.

Я не знал, что найду в своем доме. Выжил ли кто-нибудь из членов моей семьи? Больше всего я боялся узнать, кого из родных не увижу уже никогда.

В эмоциональном одиночестве, сопровождавшем долгую разлуку с моими родителями и братом, рядом со мной был только один человек – Шани. И вот с приближением к дому наше долгое совместное путешествие подходило к концу. С момента освобождения ничто не могло разлучить нас – мы стали как братья и в окружающем хаосе держались друг за друга, как за якорь. Мы знали, что даже если наши пути разойдутся, мы навсегда будем связаны крепкими узами.

В том мире, который мы годами пытались оставить позади, он оставался единственным человеком, который действительно был там со мной и понимал, через что я прошел.

По сей день я считаю его своим братом. Сегодня нам обоим близко к девяноста, но в некотором смысле мы все еще остаемся и всегда будем четырнадцатилетними.

Втиснувшись с большим трудом в переполненный поезд, мы увидели, что люди сидят и на крыше вагона. Я предложил своим друзьям присоединиться к ним, чтобы не страдать от тесноты и нехватки воздуха внутри. В любом случае шансов найти подходящее место было немного.

Мы забрались на крышу вагона и нашли относительно уютный уголок. Поезд тронулся, локомотив выдохнул, и над нами пролетели искры от горящего угля. Несколько искр упали на мою рубашку и прожгли маленькие дырочки.

До войны я и представить себе не мог, что отправлюсь в далекий путь, забравшись на крышу вагона. Находчивость, которая руководила мной при принятии различных решений во время войны, снова пришла мне на помощь.

Мы добирались домой сложным маршрутом. Несколько раз нам пришлось менять поезда, и сама дорога заняла много времени. Поезд уже подходил к центральному вокзалу Берегсаса, когда нам сказали приготовиться к выходу через несколько минут.

Я был дома…

Поезд постепенно замедлял ход и наконец остановился на станции. Я смотрел и не узнавал место, которое так хорошо знал.

Я медленно спустился на перрон. Прошел год и три месяца с тех пор, как мы покинули дом, не зная, куда направляемся…

Мы покинули один мир, и я вернулся в другой.

Я стоял на платформе нашей железнодорожной станции, знакомом месте, куда приходил каждое лето, чтобы съездить в деревню к бабушке с дедушкой.

Я даже не заметил, что стою как вкопанный среди сходящих с поезда людей.

Те образы, которые я так долго выкидывал из головы, мелькали у меня перед глазами.

Мы втроем – мама, мой младший брат и я – выходим из дома. Мама крепко держит нас за руки. На плече у нее мешок с кое-какими продуктами, которые она успела собрать. По этой самой улице мы направились в гетто. Тогда у меня была семья, а я был ребенком. Детство закончилось несколько недель спустя, на другой железнодорожной платформе, когда мне пришлось отпустить мамину руку.

Образы продолжали проноситься у меня перед глазами… Прошлое, настоящее, реальность и фантазии – все смешалось воедино.

Долгие месяцы я мечтал о том моменте, когда вернусь домой. Но никогда не думал, что когда-нибудь этот момент наступит.

Мне вдруг стало душно.

Я стоял, печальный и одинокий.

Вокруг царила суматоха, ревели, подъезжая к станции, поезда, повсюду бегали люди, пытаясь высмотреть потерянных родственников, выкрикивая их имена в надежде, что кто-нибудь ответит, расскажет, что стало с их близкими.

А я? Я стоял посреди всего этого, словно врос в землю, глядя на валяющиеся вокруг меня обломки, на стены разбомбленного вокзала, на магазины на улице – некоторые из которых все еще стояли пустые и заброшенные.

Это место не было похоже на мой дом, тот, который я покинул и в который мне так хотелось вернуться.

На платформе собралась большая толпа, ждущая, приветствующая выходящих из поездов, надеющаяся получить хоть какую-то информацию о своих потерянных близких.

К нам подходили, нас останавливали и спрашивали: «Вы видели..?», «Вы не сталкивались с..?», «Не знаете, что случилось с..?»

Пробившись сквозь толпу, мы двинулись к городу, к его центру, к Большой синагоге. Уже издалека мы увидели там толпу из евреев.

Теперь настала наша очередь задавать вопросы – каждый спрашивал о своей семье.

Кто-то сказал, что моя двоюродная сестра Илона сейчас в Берегсасе, живет у своих родственников, семьи Берковиц.

Я знал этот дом – он находился прямо напротив Большой синагоги – и двинулся в том направлении, но еще по дороге туда встретил свою двоюродную сестру. Как и другие, она услышала о прибытии поезда с беженцами и пришла посмотреть, не приехал ли кто-нибудь из членов нашей семьи.

Мы обнялись. Момент был трогательный для нас обоих. Ило рассказала, что, вернувшись в Берегсас из Будапешта, поселилась в пустующей квартире своего дяди в центре города и ждала, надеясь принять других членов семьи. Близость квартиры к центру города и железнодорожному вокзалу давала ей возможность встречать прибывающие поезда.

Мы вместе дошли до квартиры. Возвращение на улицы моего детства получилось нерадостным. Я покинул город живой, бурлящий, полный энергии и жизни. В многолюдном обычно центре теперь стояли опустевшие магазины, и общая атмосфера была гнетущей и мрачной. С болью и печалью я понял, что тот довоенный мир ушел навсегда и от жизни, к которой я так хотел вернуться, остались только воспоминания.

– Мойше, – сказала Ило, взволнованно глядя на меня полными слез глазами. – Твоя мать жива.

Мое сердце остановилось. Я поднял голову и посмотрел на нее.

– Она уехала в Бухарест и вернется через несколько дней, – добавила она и объяснила, что в Бухаресте выжившим раздают кое-какие вещи и мать отправилась их получать.

За спиной у меня раздался насмешливый голос: «Смотри-ка, малыш Кесслер вернулся». Пожилая венгерка, жившая по соседству, презрительно посмотрела на меня и ткнула пальцем.

Я хотел бы сказать, что был счастлив и взволнован, услышав эту новость, но не уверен, что вообще что-либо почувствовал.

Прошло пятнадцать месяцев с тех пор, как я расстался с мамой, перейдя из колонны женщин и детей в колонну взрослых мужчин. За эти долгие, ужасные месяцы фигуры матери и Арнольда отодвинулись от меня, и я остался один. День изо дня я приучал себя ничего не чувствовать и сосредотачиваться только на выживании.

И вот этот момент настал, и я, казалось бы, должен был испытывать радостное волнение, но нет, я не почувствовал ничего.

Я не спросил, что случилось с моим младшим братом.

Я знал.

На следующее утро я первым делом пошел посмотреть наш дом на улице Сейчени. Осторожно и нерешительно я перешел улицу и остановился.

Дом, в котором я провел счастливое детство, уже не был прежним.

Русская армия оборудовала на территории комплекса большую солдатскую кухню. Тут и там стояли огромные печи.

Вернуться сюда мы не могли, это было ясно. Ничто здесь не напоминало мне о доме, который мы оставили, когда отправились в гетто.

За спиной у меня раздался насмешливый голос:

– Смотри-ка, малыш Кесслер вернулся.

Это была пожилая венгерка, жившая по соседству, рядом с нами. Она презрительно посмотрела на меня и ткнула пальцем. Я вздрогнул от негодования, повернулся и молча пошел прочь, слыша ее циничный оскорбительный смех. Дом, где я вырос, перестал быть для меня домом.

Я ждал маму четыре или пять дней, пока она не появилась однажды утром.

Встреча с ней была для меня самым трудным испытанием. Даже сегодня, когда я думаю об этом, слезы наворачиваются на глаза.

Мы не видели друг друга больше года с того торопливого расставания на платформе в Аушвице под пристальным взглядом Сатаны. Целый год каждый из нас жил будто на отдельной планете. Она понятия не имела, что ее старший сын пережил войну.

Когда мама приехала, я все еще спал. Илона сказала ей, что я вернулся. Она бросилась в комнату, встала в дверях, не веря своим глазам, и увидела, что я сплю.

Мама разбудила меня и крепко прижала к груди. Из глаз неудержимо лились слезы, и я чувствовал, как она дрожит.

С того момента прошло семьдесят пять лет, но он навсегда запечатлелся в моей душе и воспоминание о нем до сих пор наполняет мое сердце. Мне даже не нужно напрягать память – сцена сама встает перед глазами и годы отступают.

Мама плачет, крепко обнимает меня, смотрит на меня и не может в это поверить.

А я? Я не почувствовал ничего.

Знаю, мама ждала этого, ждала ответного чувства, подтверждения того, что я принадлежу ей, что у нее снова есть семья.

Но я не мог, просто не мог дать ей этого.

– Почему ты плачешь, мама? – мягко спросил я. Мама смотрела на меня сквозь слезы и молчала. – Я больше не могу плакать.

Я не мог вернуть своей матери ту любовь, которой она так отчаянно хотела от меня.

Мои эмоции умерли там, на платформе в Биркенау, в тот момент, когда я остался один, полностью ответственный за свою судьбу.

Мама дрожащим голосом рассказала мне, что случилось с ней с тех пор, как мы расстались. Когда она сказала, что моего младшего брата больше нет, я посмотрел в ее глаза и увидел в них глубокую печаль.

Через несколько минут после того, как мы расстались на железнодорожной платформе, немцы разделили очередь, в которой она стояла с Арнольдом, на три части: молодых, здоровых женщин, пожилых женщин и детей. Немцы хотели использовать всю рабочую силу, какую только могли, для военных нужд и без колебаний разлучали матерей с их нежными маленькими детьми.

Маму и Рози, сестру моего отца, отправили в одну сторону, тогда как бабушку, моего младшего брата и трех маленьких детей Рози отправили в другую. Моего младшего брата забрали у матери еще до конца отбора в Биркенау. Все это произошло очень быстро и сопровождалось криками и угрозами.

Там и тогда мама в последний раз видела Арнольда. В тот момент ей и в голову не могло прийти, что он обречен. Только через несколько дней стало ясно, что все прибывшие дети были немедленно уничтожены и что ее младший сын мертв.

На момент смерти моему младшему брату было восемь лет.

Всего через несколько часов после того, как наш поезд прибыл в пункт назначения, Арнольда уже не было в живых. Не знаю, был ли с ним кто-нибудь из нашей семьи в его последние минуты. Надеюсь, с ним были наши двоюродные братья и бабушка.

Та колонна, в которую отправили маму, предназначалась для работы.

Как и я, мать прошла отбор и несколько дней оставалась в Аушвице, пока ей не присвоили номер и не отправили в женский концентрационный лагерь Равенсбрюк.

Мама прошла свой страшный путь вместе с моей тетей Рози, которая была замужем за Изидором Кесслером, папиным братом. У них было трое маленьких детей в возрасте от шести до десяти лет, и наши семьи всегда поддерживали тесные отношения. Мы встречались по субботам и праздникам, поскольку посещали одну и ту же синагогу.

В 1942 году Изидора призвали в трудовые батальоны, а Рози осталась дома с детьми. Они переехали в гетто, а потом вместе с нами сели на поезд, идущий в Аушвиц. На платформе в Биркенау, где проходил первый отбор, Рози разлучили с тремя ее детьми.

Хани, папину сестру, отправили в газовую камеру вместе с моим двоюродным братом, Зуликом, и двоюродной сестрой, Магдой.

С того момента, оставшись одни, Рози и мама держались вместе до самого конца.

После недолгого пребывания в Аушвице мою мать и тетю отправили в женский концентрационный лагерь в Германии – Равенсбрюк. Женщины-заключенные работали на близлежащем заводе боеприпасов, обслуживали немецкую промышленность. Условия содержания были чрезвычайно тяжелыми, и со временем там были построены газовые камеры, превратившие Равенсбрюк в лагерь смерти.

Моего младшего брата забрали у матери еще до конца отбора в Биркенау. Только через несколько дней стало ясно, что все прибывшие дети были немедленно уничтожены и что ее младший сын мертв.

Ближе к концу войны Равенсбрюк был эвакуирован, а заключенных, включая мать и Рози, отправили на марш смерти.

Выжившие прибыли в лагерь Гунскирхен и были освобождены американскими военными.

Как и я, мать в течение многих месяцев страдала от голода и жестокого обращения со стороны охранников-эсэсовцев. Работа в лагере была тяжелая, и ее мучила глубокая неуверенность в судьбе членов семьи. Думаю, все те месяцы маму терзала глубокая боль от осознания того, что ее маленького мальчика отправили на смерть, а она не смогла защитить его и спасти от жестокой участи.

В следующие несколько дней мы много времени проводили вместе, и я постепенно узнавал о том, что случилось со всей нашей большой семьей. Мама рассказала, что через несколько часов после прибытия в Биркенау трое детей Рози и Изидора были убиты вместе с моей бабушкой и младшим братом. Рози так и не смогла оправиться от этой ужасной потери – смерти своих троих детей. Уже после освобождения и возвращения в Берегсас Рози узнала, что ее муж, Изидор, жив. От семьи, которую они создали вместе, остались только родители.

Рози и Изидор решили уехать из Европы и эмигрировать как можно дальше, в Соединенные Штаты. Там они надеялись излечить свои израненные души. Они сделали все возможное, чтобы начать все сначала и перестроить свою жизнь вопреки страшной трагедии, которая осталась с ними на всю жизнь.

Позже у них родился ребенок, Гарольд. Исидор и Рози годами хранили молчание, и их сын ничего не знал об их переживаниях на войне, если не считать того факта, что его мать побывала в Аушвице. Доказательством этого служила татуировка у нее на руке. Изидор занялся знакомым бизнесом в сфере недвижимости и добился финансовой обеспеченности. Он всегда говорил, что если человек продает иголки, он в конце концов становится владельцем нескольких иголок, а если продает недвижимость, то становится владельцем нескольких домов.

Изидор был сионистским активистом и несколько раз приезжал в Израиль в рамках своей деятельности. Один или два раза его в этих поездках сопровождала Рози. Она пыталась преодолеть травму и дать сыну хорошую жизнь вдали от ужасов, через которые прошла сама, и огромной потери, но оторваться от прошлого, полностью восстановиться и вернуться к жизни так и не смогла.

Находясь под влиянием родителей, Гарольд вырос оторванным от иудаизма и Израиля. Он также не пожелал устраивать празднование бар-мицвы, которое его отец хотел провести в Израиле.

Только после смерти родителей, уже взрослым, Гарольд решил сам посетить Израиль, изучить свои корни и узнать больше об истории семьи, от которой был отрезан. Когда мы встретились, он рассказал, как сильно страдал от депрессий матери, которые не понимал до конца.

Только после смерти Рози Гарольд узнал, что у него было три брата, которых отобрали у его матери и которые погибли в Аушвице. Это известие потрясло его и, должно быть, помогло лучше понять измученную душу матери, пусть даже и после ее смерти.

Семья была очень важна для Гарольда, и в последующие годы он, бывая в Израиле, просил меня пригласить всех родственников на ужин, чтобы познакомиться со следующим поколением семьи Кесслер.

Сейчас Гарольд живет в Майами, продолжая бизнес своего отца. Он женат, и у него двое детей. Дочь Гарольда, Клара, названа в честь обеих наших бабушек, и мы поддерживаем тесную связь.

* * *

Вернемся в Берегсас лета 1945 года.

Большую часть дня мы с мамой провели вместе, разговаривая и заполняя пробелы.

Мама рассказывала в основном о принудительном труде на фабрике. Уверен, она берегла меня и умолчала о самых тяжелых испытаниях. И я сделал то же самое: чтобы не расстраивать ее, я рассказал о пережитом только в общих чертах. Большинство евреев, вернувшихся из нацистских лагерей, старались, насколько это было возможно, не углубляться в горькие воспоминания и травмы. Главным было то, что они выжили, а как и почему – об этом старались не спрашивать.

Однажды мы решили вместе вернуться в наш дом и поискать ценные вещи, которые закопали на дровяном складе перед тем, как нас выгнали из дома и отправили в гетто. Мы раскопали место, где спрятали, среди прочего, подсвечники и другие столовые приборы, но в тайнике ничего не нашлось. Зато мы обнаружили явные следы того, что здесь покопались до нас. Люди из нашего района, наши соседи, вероятно, воспользовались тем, что дом стоял пустым, и украли все наши ценности – все, что смогли найти.

Некоторые соседи надежно охраняли имущество еврейских семей, которое те поспешно спрятали перед отъездом в апреле 1944 года. Другие бросились грабить пустые дома.

Мы с мамой поняли, что возвращаться в это место, которое всего полтора года назад было нашим домом, нет смысла. Мы вернулись в квартиру и попытались придумать, что нам делать дальше.

Оставался без ответа еще один вопрос: что случилось с папой? Маму о нем я не спрашивал, а сама она ничего не говорила. Отовсюду, из разных стран Европы, домой возвращались беженцы, и я надеялся, что мой отец будет среди них.

Прошло несколько недель, прежде чем мать рассказала мне о нем.

По возвращении домой она первым делом написала своим сестрам в Добрженице, надеясь, что хотя бы одна из них вернулась. К ее огромной радости, все три ее сестры – Рози, Хелен и Ирен – сумели остаться в живых.

История разворачивалась медленно…

Две мамины незамужние сестры, Хелен и Ирен, и младший брат матери, Якоб, были депортированы из Добрженице в Аушвиц вместе с их отцом. Рози, замужняя сестра, также была изгнана из своего дома, и три сестры встретились в Берген-Бельзене.

Мой дедушка и Якоб – брат моей матери – не выжили.

Рози, Хелен и Ирен вместе провели войну в лагере Берген-Бельзен. После эвакуации лагеря их отправили маршем смерти в другой лагерь, где они пробыли до освобождения и потом остались, чтобы окрепнуть и набраться сил.

За два дня до окончания войны они встретились с моим отцом.

По стечению обстоятельств мой отец проходил через тот район, отступая с фронта с венгерскими трудовыми батальонами, в которых он все еще числился. Его батальон остановился на ночлег недалеко от лагеря, и так вышло, что папа встретил трех маминых сестер, своих своячениц. Радости не было предела. Папа отвечал за армейскую кухню и пообещал приехать в лагерь на следующий день с запасом еды для них.

Он так и не приехал.

Мамины сестры узнали, что на следующий день папа шел по улице в том же районе, где они встретились. За несколько часов до официального окончания войны на улице началась стрельба, и одна случайная пуля попала ему в грудь.

Мой отец пережил три тяжелых года в венгерском трудовом батальоне, каждый день рискуя жизнью. Единственная шальная пуля унесла его жизнь в последний день войны.

Папу доставили в американский военный госпиталь в ближайшем городе, но ранение было тяжелое и он скончался. Один из сотрудников госпиталя забрал его документы, и когда мамины сестры попытались выяснить, почему он не появился, его товарищи по трудовому батальону рассказали, что случилось. Вот так они, а позже и моя мать, узнали о его смерти.

Мой отец пережил три тяжелых года в венгерском трудовом батальоне, каждый день рискуя жизнью.

Единственная шальная пуля унесла его жизнь в последний день войны.

Трем сестрам матери удалось вернуться в Ужгород, столицу Карпатского региона. Там их пути разошлись. Рози, которая была замужем, вернулась в свой дом в городе и воссоединилась с мужем. Хелен и Ирен возвратились в свой дом в Добрженице.

Все они прекрасно понимали, что Якоб, их брат, не выжил. Он был на несколько лет старше Ирен.

Старшие сестры матери, Мириам и Сарна, которые были депортированы в 1942 году, когда семьи их мужей не смогли доказать венгерское гражданство, погибли в расстрельных рвах в Каменце-Подольском.

Когда сестры услышали, что моя мама вернулась домой, они связались с ней и рассказали, что случилось с папой. Мама решила не говорить мне сразу, чтобы дать время восстановиться физически и эмоционально. Она понимала, что потеря младшего брата и все пережитое в лагерях сильно ударили по мне, и не хотела обременять меня еще и известием о том, что мой отец уже не вернется.

Пожив некоторое время в Добрженице и поняв, что никого больше из членов семьи они уже не дождутся, Хелен и Ирен приехали в Берегсас и некоторое время жили с нами в просторной квартире. После их приезда мама и решила, что пришло время рассказать мне о папе; она не могла бесконечно долго защищать меня от болезненной правды.

Впервые за все время я заплакал.

Война забрала мою бабушку, моего дедушку, двоюродного брата и сестру, дядей и тетей, моего младшего брата и моего отца.

Я больше не верил ни в людей, ни в Бога. Я утратил детскую невинность.

Меня беспокоило, что вместе с родными и близкими я утратил и способность чувствовать.

К жизни меня вернули пролитые по отцу слезы.

* * *

Годы спустя я совершил поездку в Австрию и попытался узнать побольше о годах военной службы отца и месте его захоронения. Я хотел отдать ему последние почести и перевезти его останки в Израиль.

Я знал, что мой отец проходил лечение в американском госпитале недалеко от австрийского города Линц. Я надеялся, что на месте захоронения будет какая-то отметка. В течение нескольких месяцев я по крупицам собирал информацию о госпитале, куда был доставлен мой отец. В то время не было Интернета, и найти архивы со списками госпитализированных оказалось очень трудно.

Приехав в Австрию еще раз, я отправился в город Вельс, где располагался американский госпиталь. Мне удалось найти списки солдат венгерского трудового батальона, которые проходили лечение и умерли. Персонал больницы проявил сочувствие и попытался мне помочь, но, к сожалению, я не нашел папиного имени в списках. Я просмотрел сведения о 1032 умерших, из которых около 120 были указаны как «неопознанные». Я точно знал, что мой отец проходил лечение в этом госпитале, потому что доказательства были совершенно ясны. После ранения в грудь мой отец был эвакуирован американцами, которые заняли город, где в него стреляли, и доставили в ближайший госпиталь, расположенный недалеко от австрийского города Линц. Официально война еще не закончилась, и многие из тех, кто умер в госпитале, не получили отдельной могилы, а были похоронены в общей на территории христианского кладбища. В первые дни после войны погибло много людей, и власти вообще не занимались индивидуальными захоронениями.

Мне сказали, что на этом месте был установлен памятник в память о жертвах войны. После тщательных поисков я нашел памятник, полностью обвитый растительностью. Было очевидно, что никто не посещал это место в течение многих лет.

Я предполагаю, что многие семьи даже не знают, что их пропавшие родственники могут находиться в этой массовой могиле. Я очистил памятник и увидел табличку с надписью: «В память о 1032 жертвах войны». Все здесь заросло травой. Я бы не смог перевезти папины останки в Израиль.

Для меня это был трудный момент – узнать, что отца похоронили без каких-либо указаний на его индивидуальность, как одного из безликой массы.

Одной из целей немцев во время войны было стереть личную идентичность евреев и превратить их в цифры. И хотя они проиграли войну, личность моего отца, как и бесчисленного множества других, была безжалостно стерта смертью. На надгробии не было даже его имени. Он покинул этот мир никем, один из 1032 других, безликий и безымянный.

Я решил установить на траве плиту с мемориальной табличкой. Несколько таких плит уже были там, установленные, вероятно, отдельными семьями в память о своих близких. Я обратился к одному из кладбищенских рабочих и заплатил значительную сумму за изготовление такой же плиты. Она стоит и по сей день.

В мире не было и нет могилы, которую я мог бы регулярно посещать, оказывая моему отцу то уважение, которого он заслуживает, но я знаю, что его имя значится на том месте, где он похоронен, и это дает мне некоторое утешение.

Недавно еврейская община Линца установила там памятник, и я поставил на него поминальную свечу.

До начала войны у моего отца было три сестры и брат.

Из всех пятерых выжил только его брат Изидор.

Мы двое были последними остатками семьи Кесслер.

Жизнь после войны

Первые несколько месяцев после войны я жил с матерью в доме дяди Илоны в центре города. Многие выжившие вернулись в город в поисках членов семьи. В большинстве случаев поиски были напрасны. Из больших, разветвленных семей в живых нередко оставалось лишь несколько человек.

Как я уже упоминал, Ирен, младшая сестра моей матери, приехала пожить к нам на некоторое время после войны. В Берегсасе она познакомилась со своим будущим мужем Цви Саксом.

Старший брат Цви, Моше, уже был в Чехословакии и управлял одной из принадлежащих немцам и теперь брошенных ферм.

В мае 1945 года, сразу после капитуляции нацистской Германии, Чехословакия забрала сельскую Судетскую область, которая была аннексирована нацистской Германией, и отправила этническое немецкое население поездом в Германию. После высылки жителей чехословацкое правительство конфисковало их многочисленные активы и обратило в государственную собственность. Выжившим и вернувшимся из лагерей правительство предоставило возможность поселиться на этих бывших немецких фермах и взять на себя управление ими.

Мы много говорили о возможности иммиграции в Израиль. Все чувствовали, что нам нужно покинуть эту пропитанную кровью землю и связанные с ней болезненные воспоминания и построить новую жизнь. Тем временем Моше Сакс предложил нам переехать на ферму и обрабатывать землю. Через некоторое время мы узнали, что границы закрываются и свободное перемещение между странами будет невозможно. Мы еще не знали, что живем в районе, который будет включен в коммунистический блок, и что «железный занавес» вот-вот опустится на Восточную Европу и ограничит въезд и выезд почти на пятьдесят лет.

Мы ясно понимали, что мы не хотим оставаться под властью коммунистов и что нам нужно поторопиться и осуществить наш план до того, как Советский Союз закроет границы.

Цви Сакс, предполагаемый муж Ирен, сказал, что у него есть знакомый, который мог бы помочь безопасно пересечь границу и сбежать. Исаак, еще один брат Сакса, собирался присоединиться к нам.

Мама убедила меня, что я должен поехать с Саксом и уйти за границу вместе с ним. Она обещала следовать за мной.

И снова наши пути разошлись.

Я отправился в Судеты с Исааком Саксом.

Никаких охраняемых пограничных заграждений еще не было, и нам удалось относительно легко пересечь границу поздно ночью. Мы поселились на просторной немецкой ферме.

Мы много говорили об иммиграции в Израиль. Все чувствовали, что нам нужно покинуть эту пропитанную кровью землю и связанные с ней болезненные воспоминания.

Ирен и Цви жили на другой большой ферме в том же районе.

Мать приехала два или три месяца спустя со своим новым партнером, Зевом (Вильгельмом) Вайнбергером. По ее просьбе мы обо всем спокойно поговорили. По ее словам, она на протяжении всей войны жила в полной уверенности, что мой отец мертв, и попрощалась с ним в своем сердце задолго до того, как узнала, что он погиб в последний день войны. У Вильгельма война отняла жену и детей, так что он остался один. Встреча с ним открыла для нее возможность перестроить свою жизнь.

Мама понимала, что ее брак с Зевом станет болезненным концом для той семьи, которая объединяла нас всех до войны, и это может стать для меня сильным ударом.

Она попросила моего одобрения, чтобы убедиться, что я не возражаю.

Мне было пятнадцать лет, и я казался взрослым, но в глубине сердца жила жгучая боль от потерянного детства и распавшейся семьи.

Я понимал маму. Я видел вокруг себя много людей, которые потеряли супругов на войне и хотели создать новую семью, чтобы выправить свою жизнь и двигаться дальше. Одиночество и потеря были тяжелым бременем для всех.

Я ответил маме, что ей нужно поступать так, как она сама считает для себя правильным. Мне было трудно поддержать ее во всем и радоваться за нее, но я не хотел лишать маму счастья и покоя, которых она искала для своей души.

Вскоре после этого мама и Зев поженились.

Я жил с мамой и Зевом на другой ферме, которая была передана нам в управление. Вместе с нами фермой управляли Ирен и ее муж, Цви Сакс. Я помогал им, выполняя разные работы, пока мы не приняли решение готовиться к иммиграции в Израиль. Также было решено, что мне нужно освоить какую-то профессию, которая станет поддержкой в будущем.

Я переехал в город Гоблонц. Мне исполнилось пятнадцать, и я сам снял квартиру в центре города, примерно в полусотне километров от фермы, где мы жили. Оставаясь по годам подростком, я уже был взрослым по жизненному опыту.

Я начал учиться в школе ювелирного дизайна, в программу которой входила и практическая работа. Мне нравилось учиться, нравилась профессия; я нашел якорь, помогающий, насколько это возможно, вернуться к нормальной жизни.

Директор фабрики Миша Бресслер был евреем, но в моем классе других евреев не было. Такая картина наблюдалась и в городе, и вообще во многих местах после войны. Через три года я окончил школу, сдал профессиональный экзамен и получил сертификат.

В послевоенном мире царил сильный голод, и во многих странах ощущалась нехватка продовольствия. К счастью, на ферме мама и Зев разводили кур, держали коров, выращивали овощи. Каждую неделю я ездил на ферму и запасался продуктами, которые в городе стоили дорого. Мама отвечала на ферме за кухню и помогала со всем остальным. Примерно через два года мама и Зев переехали на более крупную ферму, которая находилась ближе к городу, где я учился и жил.

До иммиграции в Израиль мы принимали участие в программе обучения и подготовки.

В 1948 году Израиль вел войну за независимость.

Подготовка проводилась в горах, где мы учились драться ножами и другими средствами самообороны. В конце 1948 года мы отправились в путь и после недолгого ожидания в Генуе сели на переполненный корабль под названием «ТЕТА», представлявший собой настоящую развалину. Путешествие было довольно долгое и скучное.

Мы прибыли в порт Хайфы в январе 1949 года: мать, мой отчим и я.

В стране все еще царила атмосфера войны. Из поездки мне запомнилось, как мы погрузили багаж на крышу старого автобуса фирмы «Эгед» и множество блокпостов на дорогах. Большинство молодых людей, едва сойдя на берег, отправлялись по призыву в армию, прямиком на фронт, иногда без всякой подготовки. Мне дали отсрочку на один год, потому что я был единственным ребенком.

Из порта Хайфы автобус доставил нас в палаточный лагерь для иммигрантов в Беэр-Яаков. Старший брат матери, Хаим Блаубштейн, который иммигрировал в Израиль в 1938 году и жил в Рамат-Гане, приехал навестить нас на следующий день. Увидев, в каких условиях мы оказались, он пригласил нас остановиться в его доме. Мы обрадовались предложению и переехали в его квартиру в Рамат-Гане, где оставались до тех пор, пока не получили право на собственную однокомнатную квартиру.

В квартире моего дяди было тесно. Когда прибыл контейнер с нашими вещами, который мы отправили из-за границы, его поставили в открытом поле рядом с домом дяди, и я перебрался в контейнер.

Я жил в помещении без окон, и чтобы воздух проникал внутрь в душные летние дни, оставлял дверь слегка приоткрытой. Однажды ночью пришли шакалы и долго тыкались в дверь, пока я их не прогнал. Они изрядно пугали меня и беспокоили, но я был счастлив от того, что имею собственный уголок, где могу уединиться в тишине.

В те дни в Израиле ювелирное дело еще не получило развития, и поэтому я отказался от мысли работать по специальности в пользу физической работы по сборке отверток. В декабре 1950 года моя отсрочка от призыва закончилась.

* * *

Призыв в армию стал самым важным этапом в моей психической реабилитации после окончания войны.

В лагерях в годы войны меня не оставляло ощущение ужасной беспомощности, теперь же я был вооружен. Теперь я знал, что смогу дать отпор любому врагу, смогу защитить себя.

Мне трудно описать всю силу тех эмоций, которые нахлынули на меня, когда я надел форму Армии обороны Израиля и взял в руки оружие. Гордое звание солдата стало бальзамом на душу недавнего мальчишки-заключенного.

Моя армейская служба была связана с оружием. Пройдя курс профессиональной подготовки, я получил должность, связанную с обеспечением боевого состояния легкого и тяжелого оружия.

Мой обязательный срок службы длился два с половиной года, и я был счастлив внести свой вклад в защиту страны, которая стала для меня настоящим домом.

Государство Израиль стало тем благословенным местом, где многие выжившие смогли окончательно восстановиться. Чувство патриотизма, самоуважения, коллективной защиты и безопасности постепенно исцеляло наши израненные души. Не раз и не два, держа в руках оружие, я спрашивал себя, как бы все обернулось, если бы мы были вооружены в те дни, когда ничего не могли противопоставить жестокому обращению, унижениям и массовым убийствам.

Насколько по-другому сложилась бы наша жизнь, если бы мы имели возможность защищаться. Лагерная униформа заключенного лишила меня независимости и обесчестила мою религию. Она унижала меня и физически, и морально.

Форма ЦАХАЛа наполнила меня гордостью – за то, что я еврей, за мой народ и за мою новую родину.

Более того, армия дала мне настоящее ощущение единства с Израилем и Сионизмом. Ко всему этому добавлялось чувство гордости за мою родную страну, Чехословакию. Чешское оружие стало решающим фактором в победе Израиля в войне за независимость.

Еще до призыва в армию я присоединился к молодежной группе из «Кадимы», организации, выросшей из движения сионистской молодежи. Группа состояла из энергичных молодых мужчин и женщин, которые инициировали и организовывали общественные мероприятия и поездки по стране.

На Хануку я получил отпуск после завершения основного курса подготовки и узнал, что члены группы организовали танцы в залах здания генеральных сионистов в Тель-Авиве. Играл оркестр, и атмосфера была особенно радостной. Мне всегда нравилось танцевать, и я отправился туда с другом.

Уже выйдя на танцпол, я издали увидел молодую девушку, сидящую со своими родителями. В Европе девочкам обычно не разрешалось ходить на вечеринки и праздники в одиночку. Мы встретились глазами, и я пригласил ее на танец. В тот вечер мы несколько раз возвращались на танцпол и договорились о новой встрече.

Это была любовь с первого взгляда.

Ее звали Ева. С того вечера и по сей день мы идем по жизни вместе.

Я закончил курс базовой подготовки, и во время моей первой увольнительной мы встретились снова.

Ева жила со своей семьей на улице Хасмонеев в Тель-Авиве. Как и я, она родилась в Чехословакии и иммигрировала в Израиль в 1949 году из своего родного города Братиславы. Ева и ее семья пережили холокост в лагере Новаки – образцово-показательном трудовом лагере, созданном немцами для обмана международной общественности, чтобы показать, в каких «достойных» условиях работают в нем евреи.

В августе 1944 года в лагере произошло словацкое восстание: ворота удалось сломать, и заключенные сбежали, в том числе и одиннадцатилетняя Ева с младшим братом. Дети были светловолосыми и голубоглазыми, и родители Евы нашли местную семью, которой заплатили крупную сумму, чтобы те согласились спрятать детей. Сами родители укрылись в близлежащем лесу.

В семье к двум еврейским детям относилась хорошо; в деревне было много детей, и Ева с братом легко сошлись с ними. В какой-то момент, однако, деньги закончились, и дети присоединились к своим родителям в лесу. То были суровые зимние дни 1944–1945 года. Бабушка и дедушка Евы также прятались вместе с ними в лесу, как и сестра ее матери и ее семья.

Ева не рассказывает о том периоде в своей жизни, когда их семья скиталась по лесу посреди зимы, пытаясь добраться до освобожденной территории. Ее бабушка с дедушкой не выдержали трудностей и замерзли насмерть, что, должно быть, стало для всей семьи тяжелейшей травмой.

Ева, ее брат и оба родителя наконец добрались до района, контролируемого партизанами, и сумели выжить. Позже они вернулись в Братиславу, но не нашли ничего, что напоминало бы город, который они покинули. Семья решила уехать в Израиль.

Моя жена и ее семья пережили холокост в лагере Новаки, образцово-показательном лагере, созданном немцами для обмана международной общественности, чтобы показать, в каких «достойных» условиях работают в нем евреи.

Родители Евы привыкли жить в большом, оживленном городе, поэтому они выбрали Тель-Авив. В их квартиру на улице Хасмонеев я приходил, когда получал увольнительную из части.

Еще одним трогательным моментом во время прохождения военной службы стала встреча с Йосси Гринвальдом, который был квартирмейстером в моей части. Йосси был сыном раввина Гринвальда, руководившего последним хедером, где я учился, до того, как нас всех депортировали в гетто.

Гринвальды жили неподалеку от наших родственников, и встреча с Йосси позволила мне совершить короткое воображаемое путешествие в дни моего детства.

Связь между Евой и мной становилась все сильнее. В то время у нас не было телефонов, но, к счастью, Ева работала в магазине одежды на улице Нахалат Биньямин. В магазине был телефон, благодаря чему мы общались и строили планы.

Через два с половиной года я завершил военную службу. Мы с Евой планировали пожениться сразу после того, как я найду работу и устроюсь финансово. 9 мая 1955 года, в день праздника Лаг ба-Омер, мы стояли под навесом в том же зале, где впервые встретились. Народу собралось много, зал заполнили члены семей с обеих сторон.

Это был один из самых счастливых дней в моей жизни.

В 1958 году родилась наша старшая дочь Орна, за которой в 1962 году последовала ее сестра Анат.

Рождение дочерей стало для меня волнующим событием. Мое сердце, окутанное слоями страданий и боли, открылось моим маленьким дочерям.

У меня нет слов, чтобы описать нахлынувшие на меня чувства: я стал отцом, я мог воспитывать своих детей и заботиться о них. Я мог дать им детство, которое отняли у меня. Все это было так важно. Мы часто брали Орну и Анат с собой в поездки по стране; нам нравилось вместе с ними проводить выходные на природе.

Мама и Зев (Вильгельм) жили недалеко от нас и каждую пятницу с удовольствием принимали девочек у себя, так что мы с Евой могли проводить время вдвоем.

На протяжении многих лет я хранил молчание и не рассказывал о том, как и в каких условиях провел военные годы. Однажды, когда я решил, что пришло время рассказать дочерям кое о чем из того, что выпало на нашу долю во время холокоста, они остановили меня: «Папа, не надо».

Думаю, они хотели узнать, но не все сразу. И я понял, что нужно подождать, пока они повзрослеют, а сейчас лучше просто помолчать, поберечь детей и сохранить прошлое глубоко в сердце и воспоминаниях. Я не хотел огорчать их, возлагать на них бремя воспоминаний обо всех младенцах, детях, братьях и сестрах, родителях, супругах, бабушках и дедушках, зверски убитых нацистами.

Думаю, большинство переживших холокост хранили молчание по этой причине. Мы все хотели защитить юные души наших детей и не погружать их глубоко в тот мрак, через который прошли родители. Мы предпочли взять на себя бремя памяти о годах террора вместо того, чтобы передавать это нашим сыновьям и дочерям.

Вот почему многие пережившие холокост начали рассказывать о страданиях, которые претерпели в то время, только когда их дети выросли и могли слушать и понимать.

Кроме того, если сегодня такого рода выступления приветствуются и поощряются, то тогда, в свои ранние годы, молодой Израиль был всецело поглощен борьбой за выживание и реальная обстановка не способствовала распространению историй о выживании.

В 1970-х годах Шани, мой друг и брат во время войны и после нее, приехал в Израиль.

Когда я покинул Берегсас и ушел за границу, Шани остался в городе. Хотя из всей его семьи в живых никого больше не осталось, он не спешил уезжать и в результате упустил эту возможность, потому что границы были закрыты.

Во Второй мировой войне интересы Советского Союза и Соединенных Штатов совпадали: они стремились разбить общего врага, нацистскую Германию. Но после окончания войны брешь между Западом и Востоком расширилась и начался период, известный как холодная война, в ходе которого две державы соперничали друг с другом за политический контроль над свободным миром.

Обширные территории, освобожденные Советским Союзом по мере продвижения на запад, охватывали страны Восточной Европы, объединившиеся в то, что стало называться коммунистическим блоком. Советы многое сделали для установления коммунистического правления в районах, которые они освободили (оккупировали), и осуществляли обмен населением для обеспечения сотрудничества и лояльности.

Однажды, когда я решил, что пришло время рассказать дочерям кое о чем из того, что выпало на нашу долю во время холокоста, они остановили меня: «Папа, не надо».

Население Берегсаса теперь состояло в основном из украинцев, и город стал называться Берегово. Чехословакия пыталась заявить, что это оккупированная территория, но Советы ответили так: «Вы проиграли войну – пути назад нет». В 1990-е годы, когда Советский Союз распался и на его территории образовались новые национальные государства, регион официально вошел в состав Украины.

Когда Шани пришел подавать заявление на получение паспорта, его попросили назвать имя и фамилию. «Иошуа Ицковиц», – ответил он. Напоминаю, у каждого из нас в дополнение к чешскому имени было еще и еврейское.

В рамках процесса укрепления советской идентичности было крайне важно придерживаться местных названий и имен. Милиционеры посмотрели на него и сказали: «Такого имени не бывает. С сегодняшнего дня ты – Александр».

Вот так, простым мановением руки, Шани стал Александром. По сей день его официальное имя в Израиле – Алекс.

После укрепления советского контроля и закрытия границ для свободного передвижения Шани понял, что он обречен оставаться в Советском Союзе. Достигнув призывного возраста, он пошел в Красную армию, а после увольнения женился на Марте и изучал управление кооперативами, что помогло ему в будущем найти стабильную работу в Израиле в качестве финансового менеджера торгового центра. Он уехал в Израиль в 1970-х годах, когда появилась первая возможность эмигрировать из Советского Союза.

Наше воссоединение было очень эмоциональным. Мы оба потеряли наших биологических братьев и сестер, но тяжелый, мрачный год, который мы пережили вместе, соединил нас как братьев. Сегодня Шани живет в Кирьят-Бялике. В этом году мы оба будем отмечать наше девяностолетие.

В 1991 году разразилась война в Персидском заливе. Родители Евы испытывали трудности при обращении с противогазами, и, чтобы увезти их подальше от Тель-Авива, мы отправились с ними в дом для выздоравливающих в мошаве[29] Бейт-Аарон, где планировали остаться, пока ситуация не будет урегулирована. Там к нам присоединилась моя мать. При объявлении воздушной тревоги мы собирались вместе и проводили время в относительном спокойствии. После наступления затишья нам рекомендовали вернуться домой.

Мы прибыли в нашу квартиру в Рамат-Гане. Какое-то внутреннее чувство побудило меня перенести уже подготовленную нами защищенную комнату в более надежное место в квартире. В конце той недели, когда мы вернулись, раздалась предупреждающая сирена. Мы сидели на полу в защищенной комнате и ждали, когда неподалеку прозвучал громкий взрыв. Все стекла в окнах квартиры разлетелись вдребезги. Ракета упала поблизости, примерно в тридцати метрах от нас, и наш дом пострадал от мощной взрывной волны. Входная дверь раскололась надвое. Семь или восемь частных домов были полностью разрушены. Если бы мы остались в первой комнате, наша судьба, скорее всего, сложилась бы иначе, и мы пострадали бы от осколков стекла.

На всех балконах домов вокруг нас развевались израильские флаги. Вид разрушений напомнил мне о других днях, но трепещущие на ветру израильские флаги служили убедительным доказательством того, что теперь мы живем в совсем другие времена.

Поскольку дом был непригоден для жилья, нам пришлось переехать к друзьям, которые пришли, как только услышали о ракете, упавшей на нашей улице. Мы вернулись домой только после того, как государство полностью отремонтировало нашу квартиру.

Год спустя, в 1992 году, скончалась моя мать. Ей было 86 лет. Смерть матери сильно повлияла на всю мою дальнейшую жизнь. Прощаясь с ней, я попрощался с последним членом моей нуклеарной семьи. Исчезла ниточка, соединявшая меня с домом, где я вырос.

Подсознательно я искал способ сохранить связь с домом моего детства и во взрослой жизни. Я знал, что именно могло бы помочь мне сохранить связь с семьей, в которой вырос и половину которой потерял во время холокоста. Еврейская традиция.

Как я уже говорил, в нашей семье почитались традиции. Еврейские обычаи и особенно соблюдение субботы и праздников были частью моей идентичности, пока нас не выгнали из нашего дома. Как и у многих евреев, переживших холокост, зверства, свидетелем которых я был, и перенесенные испытания подорвали мою веру. Эли Визель, происходивший из очень религиозной семьи, часто говорил, что его вера улетучилась с дымом крематория Аушвица. Только в возрасте восьмидесяти лет он вернулся в лоно иудаизма и пожалел о тех многих годах, что прожил без веры.

После войны я не чувствовал никакой связи с еврейской традицией. Кому я мог молиться после того, что видел?

После встречи с Евой я вернулся к практике соблюдения некоторых религиозных обычаев из уважения к ее семье, которая отличалась набожностью. В глубине души я ощущал необходимость подлинной связи с еврейской религией и ее символами. Однако смерть матери затронула самые сокровенные струны истории моей семьи.

Я понял, что единственный способ сохранить память о моем доме детства – моем отце и брате, а теперь и матери – это поддержать тлеющие угли, при свете которых я изначально рос. Я вернулся к молитве по утрам, посещению синагоги по субботам и праздникам и вере в важность соблюдения заповедей.

Я чувствовал, что возвращаюсь домой.

Я осознал, что все то, среди чего мы растем в детстве, глубоко отпечатывается в человеческой психике. Наши ценности лежат в основе образования, которое мы получаем.

Теперь, оставшись последним выжившим из дома моих родителей, я понял, что должен сохранить память о теплом и любящем еврейском доме, отобранном у меня на раннем этапе моей жизни.

В 1994 году Стивен Спилберг, режиссер фильма «Список Шиндлера», учредил Фонд визуальной истории «Пережившие Шоа». Впервые за все время я полностью изложил свою историю в трехчасовом документальном видео. Я чувствовал в себе достаточно сил, чтобы пробудить ужасные воспоминания ради сохранения их для будущих поколений.

В апреле 1995 года, в пятидесятилетнюю годовщину окончания войны и освобождения Бухенвальда, в Доме прессы в Тель-Авиве состоялось волнующее мероприятие. Раввин Исраэль Лау и Эли Визель, самые известные евреи, пережившие Бухенвальд, выступили на этой встрече. Я помню слова раввина Лау: «Нам всем по пятьдесят лет… Мы возродились 11 апреля 1945 года».

Наша семья продолжала расти. Наши дочери вышли замуж и создали свои собственные семьи.

У Орны два сына – Итай и Идо, у Анат – дочь Майя и сын Рой.

Рождение внуков стало важным признаком того, что наша жизнь продолжается и идет в нормальном, счастливом русле. Для меня важны и значимы отношения с внуками. Дети питают нас любовью и теплом, как умеют делать только они. Мы часто видели их и были рядом с ними, когда они росли. Их счастливое детство исцелило мою душу.

В 1994 году Стивен Спилберг, режиссер фильма «Список Шиндлера», учредил Фонд визуальной истории «Пережившие Шоа». Впервые за все время я полностью изложил свою историю в трехчасовом документальном видео.

Орна живет в Рамат-Гане, недалеко от нас, и мы регулярно видимся с внуками.

У Анат свой дом в мошаве Нир-Цви. Когда дети были маленькими, по понедельникам мы забирали их во второй половине дня сначала из детского сада, а затем из школы, готовили для них горячую еду и с удовольствием наблюдали, как они беззаботно бегают по зеленым лужайкам у дома.

Я чувствовал, что мне удалось восстать из пепла и построить новую жизнь. По прошествии многих лет я получил благодарственный сертификат от муниципалитета Рамат-Гана как человек, сумевший вернуться к жизни. То прошлое присутствует в моем сознании, но я считаю, что смог отделить его от повседневной жизни и дать моей семье полноценную, счастливую жизнь.

Соблюдение бар- и бат-мицв внуками отозвалось во мне сравнениями с моим собственным детством.

В повседневной жизни мы постоянно проводим такие сравнения, но на особых мероприятиях, таких как бар-мицва, я особенно тщательно продумываю каждую деталь, чтобы церемония дала по возможности более глубокое понимание выживания иудаизма и связи с прошлым. Для меня было очень важно сохранить продолжение традиции родительского дома.

Именно тогда у меня возникло желание задокументировать свою историю.

Заключение

Идея написать историю моей жизни возникла у доктора Лимор Регев, подруги моей дочери Анат. Цель ее инициативы – детализация исторических записей на благо будущих поколений.

С годами моя готовность говорить стала внутренней потребностью наряду с сильным желанием рассказать свою историю как можно более широкой подростковой аудитории с тем, чтобы они поняли, что я тоже, как и они, когда-то был ребенком. А потом этого ребенка не стало…

Я был мальчишкой, подростком, когда моя жизнь перевернулась с ног на голову.

Сейчас, оглядываясь в далекое прошлое, даже мне трудно понять, через что я прошел во время холокоста, но факт в том, что я здесь.

Я восстал из пепла, как и все выжившие в лагерях. Мы создали семьи и выбрали жизнь.

Ключ к пониманию нашей способности выжить и подняться заключается в нашем вкладе в создание государства и дома для еврейского народа.

Механизм эмоционального подавления, выработанный в тот момент, когда я попрощался с матерью и Арнольдом в Биркенау, действовал и в последующей жизни, уже после войны. Долгое время я считал, что двигаться дальше и жить счастливой жизнью невозможно, не задвинув прошлое в самую глубину сердца.

Не приходится сомневаться, что, несмотря на мои усилия построить жизнь заново, в Израиль я приехал с тяжелой эмоциональной травмой. В плане физического здоровья я полностью реабилитировался, но душевные травмы продолжали кровоточить. Переезд в Израиль принес мне моральное успокоение, но настоящей эмоциональной реабилитацией стала для меня служба в Армии обороны Израиля. Призыв в мою армию, в армию моей страны исцелил мою душу. До этого мне приходилось повторять себе, что бояться больше нечего. Взяв в руки оружие, я испытал огромное облегчение. Это моя страна, и отныне уже никто не сможет меня изгнать. В этой стране у нас есть армия, и ее цель – защитить меня. Это еврейская страна, и, как говорят дети, если мне кто-то угрожает – я ведь могу и ответить.

Много раз за время военной службы – а я отвечал за распределение оружия – мне на ум приходил образ немецкого солдата, направившего на меня автомат. Если бы только у нас было тогда оружие, они не смогли бы уничтожить треть еврейского народа.

Даже сегодня, через 75 лет после окончания Второй мировой войны, еврейский народ не достиг довоенной численности.

Правительство Германии считало, что большинство народов Европы, за некоторым исключением, окажут помощь в уничтожении евреев. В своем первом свидетельстве в рамках проекта, созданного американским режиссером Стивеном Спилбергом, я сказал: «Я указую перстом обвиняющим на все те народы мира, которые не сделали ничего для спасения евреев. Некоторые даже молчаливо одобряли исполнителей окончательного решения Гитлера по искоренению иудаизма. Я с гордостью могу сказать, что народ Чехии был одним из тех немногих народов, которые делали все возможное, чтобы помочь евреям».

В Праге, рядом с синагогой Голем, есть здание с большой вывеской на английском и иврите, в которой выражается благодарность чешскому народу за его помощь в спасении евреев.

Я знаю, что способность отпустить прошлое и тех, кого мы потеряли, и обрести счастье в жизни – это не то, что дается естественным образом и приходит само собой.

Многие пережившие холокост так и не смогли оправиться от огромной понесенной потери. Эти люди страдали от внезапных, неконтролируемых вспышек гнева и жили в тяжелой тени прошлого, довлевшего над ними, продолжавшего преследовать их.

Один из моментов, когда я понял, что прошлое всегда будет частью меня, случился во время нашей с Евой поездки в Австрию. Мы остановились в местной гостинице, предлагающей «постель и завтрак», и когда уезжали, я попросил номер телефона, чтобы позвонить, если мы однажды приедем еще раз. Владелец отеля зачитал номер, вытатуированный у меня на руке, когда я был узником Бухенвальда…

Хотя мой рассудок восстановился, одна рана остается открытой: принудительное, быстрое и жестокое расставание с детством и невинностью. Вырвав из теплых материнских объятий на железнодорожной платформе в Биркенау, меня бесцеремонно втолкнули в измененную, взрослую реальность. В новых условиях было почти невозможно сохранить веру, которой я придерживался в детстве – в Бога, в мир и в человечество. В долгие послевоенные годы мне приходилось призывать на помощь все душевные ресурсы, чтобы справиться с глубоким, острым ощущением потери, украденного детства.

Каждый раз, когда Орна или Анат подбегали ко мне и обнимали, я вспоминал, что когда-то, до войны, был таким же ребенком, самым надежным убежищем для которого были крепкие родительские объятия.

Я представляю, как больно было моей матери осознать, что ее четырнадцатилетний сын уже не ребенок. Если бы время можно было повернуть вспять, я бы показал ей, как тяжело мне было без нее. Я бы постарался сделать так, чтобы она поняла, что глубоко в душе я, несмотря ни на что, остался тем же ребенком, которого отобрали у нее на платформе в Биркенау.

Мама ушла, и говорить ей обо всем этом уже слишком поздно. Я возвращаюсь к ней тем единственным путем, который еще доступен, – через религиозную традицию, в которой меня воспитывали в родительском доме.

Многие пережившие холокост так и не смогли оправиться от огромной понесенной потери. Эти люди страдали от внезапных вспышек гнева и жили в тяжелой тени прошлого, довлевшего над ними, продолжавшего преследовать их.

Только так можно удержать детство, родителей и потерянный мир.

В первый раз мне пришлось вернуться к обычаям бар-мицвы из-за внуков. С самого начала я пообещал трем мальчикам, что буду сопровождать их и готовить к бар-мицве, и когда пришло время, сдержал обещание.

Я подготовил мальчиков к изучению Хафтары и купил для них все необходимое для продолжения еврейской и семейной традиции. Мое физическое путешествие с ними сопровождалось как сильнейшим волнением, так и глубокой болью. Уже на праздновании бар-мицвы моего внука Итаи, которое прошло в саду Анат в мошаве Нир-Цви, на меня нахлынули воспоминания. Благословив мальчика, я невольно сравнил происходящее со своей собственной бар-мицвой. Глядя на старшего внука, я с удовлетворением отмечал, что он любим и защищен, окружен семьей и друзьями. В тот момент я ощутил огромную гордость.

На праздновании бар-мицвы моего младшего внука Роя в Тель-Авиве меня снова охватили воспоминания. Я вдруг представил себя на своей бар-мицве, в пустой синагоге, одинокого, потому что моего отца забрали в трудовые батальоны венгерской армии.

Ощущение упущенного детства будет сопровождать меня до самого последнего дня. Я вспоминаю дни невинности, отобранные в тот миг, когда я потерял свой дом, а потом был разлучен с родителями и младшим братом. Мне пришлось выживать одному в жестоком мире, полном физической и эмоциональной боли, причем я не знал ничего о том, что с ними случилось. Мне всегда будет недоставать тех членов моей семьи, которые не пережили войну, особенно моего отца и младшего брата.

Во многих отношениях я восстановился полностью, в других моя душа навсегда остается израненной.

Даже сегодня я не могу посетить свой родной город. Мои родственники, внуки Фанни и Германа Мармельштейн, ездили в Берегово (Берегсас) около года назад и посетили место, где стоял дом моих родителей. По возвращении они рассказали, что на месте нашего комплекса теперь стоит школа. В пригороде Ардо они нашли дом своих бабушки и дедушки, где мы, насколько я помню, играли в шары.

Я слушал их с волнением, но никакого желания съездить туда у меня не возникло. Я помню, каким чужаком ощущал себя, когда после возвращения из лагерей бродил по улицам города. Я помню неприязнь в глазах соседей и их разочарование из-за того, что мы выжили и вернулись в город.

Если подумать, есть только два места, куда я хотел бы вернуться, будь у меня такая возможность. Первое – Добрженице, деревня, где я в детстве проводил летние каникулы. О нем у меня сохранились самые хорошие воспоминания: беззаботное детство, запах леса, безмятежная природа, журчание воды в ручье, фруктовые деревья, весело играющие дети и теплые объятия бабушки и дедушки.

Второе место, куда я хотел бы попасть, – это Бухенвальд, где меня, голодного и слабого, нашла свобода. Именно там я увидел, как добро в человеке побеждает зло и как мужество одного человека может повлиять на судьбу сотен детей. Вместо таблички на воротах лагеря, которая символизировала попытку немцев заставить нас потерять человеческую солидарность и единство, я бы поместил совершенно другое послание, другую табличку. Я написал бы на ней «Мы победили».

Там, где немцы решили разместить лозунг «Каждому свое», прошла одна из величайших спасательных операций войны. Человечность и сострадание победили зло.

Я завершаю эту историю своей жизни посланием народу Израиля и Государству Израиль.

На протяжении двух тысяч лет мы скитались по миру и подвергались преследованиям. Треть нашего народа была уничтожена.

Мы, пережившие холокост, считаем, что настало время для большего единства между нами, несмотря на различия в политических взглядах, потому что мы все выбираем жизнь. Я верю, что наше будущее зависит от этого.

Самое важное для меня то, что молодые люди понимают это послание.

Единство – вот основа нашего дальнейшего существования и фундамент нашего будущего.

Это самый важный мотив для будущего Государства Израиль.

Заключение от Лимор Регев

Впервые я встретила Моше на бар-мицве Роя, его внука и лучшего друга моего сына Омера. Этот человек производил сильнейшее впечатление.

Его глаза сияли светом жизни, и годы отпечатались на его лице, освещенном внутренней улыбкой. Я увидела силу, которая помогла ему выжить, и мне захотелось услышать его историю из его собственных уст.

В тот момент, когда Моше благословил своего внука и подарил ему книги, пережившие холокост, я решила задокументировать историю этого человека и обратилась к моей подруге Анат, дочери Моше и матери Роя. Моше дал свое согласие, и мы приступили к работе.

Тема холокоста была близка моему сердцу с самого детства. Мои бабушка и дедушка с обеих сторон бежали из Польши и иммигрировали в Израиль как члены сионистских молодежных движений за несколько лет до немецкой оккупации. Почти вся их большая семья погибла в крематории Треблинки. Я помню тихий голос моего дедушки Якова, повторявшего имена своих родителей и семерых братьев и сестер, которые были убиты во время холокоста. В моем литературном путешествии с Моше меня сопровождали безликие члены моей семьи, погибшие в лагерях смерти.

Мне трудно в полной мере оценить силу духа Моше и поблагодарить за привилегию сопровождать его на путях памяти.

Его глазами мы открываем для себя богатый мир еврейской культуры. Тот мир, что исчез навсегда.

Самое главное – это история ребенка, повзрослевшего не по своей воле, обычного мальчика, с нетерпением ожидавшего праздника бар-мицвы, но так его и не дождавшегося.

Мир, который он знал, рухнул у него на глазах. Ему пришлось бороться, ежедневно отстаивая свое неотъемлемое право на существование. В истории выживания Моше выделяется его уникальный характер, наличие качеств, помогавших ему принимать смелые, интуитивные решения, благодаря которым он сохранил себя и физически, и духовно.

Великая боль потери детской невинности и счастья, всего, что было отнято самым жестоким образом, живет в нем по сей день, но она не контролирует его.

Смерть младшего брата и отца, разрушение целого мира не отняли у него способности чувствовать и делать все возможное, чтобы оправиться после всех невзгод, через которые ему пришлось пройти.

Сегодня, в свои девяносто лет, Моше плавает три раза в неделю, и его физическая сила соответствует силе духовной.

Он ведет активный образ жизни, он полон энергии, он стремится получать новый опыт общения с другими.

Величайший триумф Моше – это его способность сохранять оптимизм, верить в добро в человечестве и возродить из пепла любящую, стабильную и теплую семью для своих дочерей, внуков и правнучки.

На встрече, которую мы устроили в доме друга Моше, Шани, я смотрела на них и чувствовала крепкую связь между ними двумя, видела, как они взволнованы и как заботятся друг о друге. Я видела, как затуманились их глаза от нахлынувших воспоминаний и как из этих глаз текут – даже сейчас, спустя семьдесят пять лет, – слезы, когда речь заходит об украденном у них кусочке хлеба.

Эти двое пожилых мужчин в некотором смысле так и остались тринадцатилетними.

Я искренне надеюсь, что администрация Яд Вашем окажет Моше уважение и предоставит ему заслуженное право зажечь огонь на государственной церемонии, которая проводится каждый год накануне Дня памяти жертв холокоста.

Для меня было большой честью записать историю Моше – ради блага будущих поколений.

Эта книга предназначена в первую очередь для современной молодежи. Для Моше важно, чтобы история его жизни могла стать для них уроком находчивости, мужества, дружбы, ценностей и, самое главное, любви к стране и любви к человечеству.

Примечания

Коротко о судьбе каждого из членов семьи Моше во время войны и после ее окончания.

Семья Кесслер, отца Моше:

Дедушка – Меир (Мортон) – умер от болезни в 1943 году;

Бабушка – Клара – Аушвиц;

Отец – Герман – убит шальной пулей в последний день войны;

Мать – Паула – выжила и иммигрировала в Израиль;

Брат – Арнольд (8 лет) – Аушвиц.

Дяди и тети со стороны отца, жившие вместе в одном комплексе:

Шломо Лейзиндер – Аушвиц;

Ханни (Хани) Лейзиндер – сестра отца – Аушвиц;

Магда Лейзиндер (14 лет) – Аушвиц;

Залман (Зулик) Лейзиндер (10 лет) – Аушвиц.

Дяди со стороны отца, в Берегово:

Изидор Кесслер (брат отца) – выжил, находился в трудовых батальонах, иммигрировал в США;

Роза (Рози) Кесслер – депортирована в Аушвиц и оттуда в Равенсбрюк с матерью Моше, выжила и иммигрировала в США;

Тиби Кесслер – Аушвиц;

Юдит Кесслер – Аушвиц;

Меир Кесслер – Аушвиц;

Гарольд Кесслер – родился после войны – живет в США.

Дяди со стороны отца в Берегово, деловые партнеры:

Игнац (Ицхак) Лазаровиц – Аушвиц;

Малка Лазаровиц (сестра отца) – Аушвиц;

Юли Лазаровиц – Аушвиц;

Белла Лазаровиц – Аушвиц;

Моше Лазаровиц – выжил, зачислен в трудовые батальоны, а затем в чешскую армию;

Илона (Ило) Лазаровиц – выжила, первая родственница, встретившая Моше в Берегсасе, вышла замуж и иммигрировала в Израиль, детей нет;

Барри Лазаровиц – Аушвиц;

Магда Лазаровиц (младшая дочь, на два или три года старше Моше) – выжила.

Дяди со стороны отца, жившие в пригороде Ардо:

Фанни Мармельштейн (сестра отца) – Аушвиц;

Герман Мармельштейн – муж Фанни – Аушвиц;

Моше Мармельштейн – иммигрировал в Израиль до войны;

Авраам Мармельштейн (Мосс) – венгерский трудовой лагерь, выжил и иммигрировал в Израиль;

Рашель Мармельштейн – иммигрировала в Израиль до войны;

Маргит Мармельштейн – Аушвиц.

Родственники со стороны матери:

Зив Блаубштейн, дедушка, отец моей матери – Аушвиц;

Ребекка Блаубштейн, бабушка, мать матери – умерла до войны.

Мамины братья и сестры:

Хаим Блаубштейн – уехал в Израиль в 1938 году;

Мириам (старшая сестра) – депортирована в Каменец-Подольский и погибла при массовом расстреле;

Сарна (Сара) – депортирована в Каменец-Подольский и погибла при массовом расстреле;

Яков и Рози (в браке) – депортированы в Аушвиц, оттуда в Берген-Бельзен. Оба выжили и иммигрировали в Израиль в 1970-х;

Хелен – депортирована в Аушвиц, оттуда в Берген-Бельзен. Выжила и иммигрировала в Израиль в 1970-х;

Ирен – на несколько лет старше Моше. Они вместе проводили летние каникулы. Депортирована в Аушвиц, оттуда в Берген-Бельзен. Выжила и иммигрировала в Израиль в 1949 году с мужем, Цви Саксом.

В дополнение:

У отца Моше было четыре сестры (Хани Лейзиндер, Малка Лазаровиц, Роза, Фанни Мармельштейн) и один брат (Изидор Кесслер). Из шестерых выжили двое: Изидор и Рози. Хани, Малка и Фанни были убиты в Аушвице. Герман, отец Моше, погиб от пули в последний день войны.

У матери Моше было пять сестер (Мириам, Сарна, Рози, Хелен, Ирен) и два брата (Хаим и Яков). Из восьмерых выжило пятеро. Хаим иммигрировал в Израиль до войны, и еще четверо пережили войну: Хелен, Рози, Ирен и Паула (мать Моше). Две сестры, Мириам и Сарна, погибли при массовых расстрелах в Польше. Яков был убит в 1942 году в Аушвице.

Сноски

1

Бар-мицва – термин, применяющийся в иудаизме для описания достижения еврейским мальчиком религиозного совершеннолетия. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Свиток Торы, или Сефер-Тора – рукописный пергаментный свиток с текстом Пятикнижия Моисеева, используемый для еженедельного публичного чтения в синагоге, является главным сакральным предметом в иудаизме.

3

Талит – молитвенное облачение в иудаизме, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало.

4

Мехица – барьер, разделяющий мужскую и женскую части в синагогах.

5

Рош ха-Шана – еврейский Новый год, который празднуют два дня подряд в новолуние первого осеннего месяца.

6

Шаббат – седьмой день недели в иудаизме, суббота, в который Тора предписывает евреям воздерживаться от работы.

7

Кашрут – система правил питания, соответствующая требованиям Галахи, еврейского Закона.

8

Йом-кипур – в иудаизме самый важный из праздников, день поста, покаяния и отпущения грехов.

9

Эрец-Исраэль (также Земля Израильская, Земля обетованная) – священная земля, которая играет важную роль в авраамических религиях и связана со множеством исторических событий. Согласно Библии это земля, которую обещал Бог Аврааму и его потомкам и которую они получили в наследство. Затрагивает современную территорию Израиля, ряд территорий соседних стран и сектор Газа.

10

Шабес-гой – нееврей, нанятый иудеями для работы в шаббат.

11

Кидуш – благословение в иудаизме, которое произносят в праздник и субботу.

12

Рамат-Ган – город в современном Израиле.

13

Хедер – базовая начальная школа в традиционной еврейской системе образования.

14

Гемара – свод законов из Талмуда, который содержит как обязательные для иудея постановления и законы (Галаха), так и аллегорические притчи и легенды (Аггада).

15

Алия – репатриация евреев в Израиль, а до основания Израиля – в Землю Израильскую. Является одним из основных понятий сионизма.

16

Шива – в иудаизме траурный срок, семь дней со дня погребения. Прямым родственникам запрещено носить кожаную обувь, работать, стричься и бриться, мыться в теплой воде, стирать и гладить одежду.

17

В Каменце-Подольском немцы уничтожили 30 000 евреев. Самый массовый расстрел произошел в августе 1941 года, но казни случались до лета 1942 года.

18

Ешива – высшее религиозное учебное заведение для изучения Устного Закона, главным образом Талмуда.

19

Маца – тонкая пресная еврейская лепешка, выпекаемая строго по рецептам, установленным Торой, из муки и воды.

20

Праведник народов мира – это официальное звание, присуждаемое мемориалом «Яд Вашем» от имени Государства Израиль и еврейского народа тем неевреям, которые рисковали своей жизнью ради спасения евреев в период холокоста.

21

Judenrampe (нем., дословно «еврейский пандус») – железнодорожный пандус, расположенный в километре к югу от станции в Освенциме. Являясь частью лагерного комплекса Аушвиц-Биркенау, он использовался для разгрузки вагонов (обычно товарных), в которых нацисты привозили транспорты с пленными – в основном евреями – со всей оккупированной Европы.

22

«Труд освобождает» (нем.).

23

Музельман – жаргонный термин, используемый еврейскими узниками немецких нацистских концентрационных лагерей во время холокоста для описания до крайности истощенных голодом заключенных, а также тех, кто потерял надежду и смирился со своей неминуемой смертью. (Прим. авт.)

24

Тишрей – месяц начала года еврейского календаря. Приходится примерно на сентябрь-октябрь.

25

Шофар – еврейский ритуальный духовой музыкальный инструмент, сделанный из рога животного.

26

Тфилин, или филактерии – элемент молитвенного облачения иудея: пара коробочек из выкрашенной черной краской кожи кошерных животных, содержащие написанные на пергаменте отрывки из Торы и повязываемые на лоб и руку.

27

«Каждому свое» (нем.).

28

Мезуза – прикрепляемый к косяку двери в еврейском доме свиток пергамента, содержащий часть текста молитвы «Шма».

29

Мошав – вид сельских населенных пунктов в Израиле. В своей классической форме мошав представляет собой сельскохозяйственную общину, действующую на кооперативных началах.

Content

Лимор Регев
Мальчик из Блока 66. Реальная история ребенка, пережившего Аушвиц и Бухенвальд

Счастливое детство Берегово, 1930–1939 годы

Берегово становится Берегсасом Жизнь евреев под венгерской оккупацией

Немецкая армия входит в Венгрию Март 1944 года

Жизнь в гетто Апрель–май 1944 года

Ад по имени Аушвиц

Аушвиц-2 Биркенау

Аушвиц-1

Трудовой лагерь Лагиша

Аушвиц-3 Буна-Моновиц

Осень 1944 года

Зима 1944 года

Марш смерти

Бухенвальд

Путь домой

Жизнь после войны

Заключение

Заключение от Лимор Регев

Примечания

Сноски