Суданские хроники

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

Среди письменных источников по истории народов Африки к югу от Сахары труды, созданные самими африканцами и на африканской земле, с количественной точки зрения занимают довольно скромное место. В доколониальный период подавляющее большинство культур этой части континента оставалось бесписьменными. Однако в тех районах, куда начиная с VIII в. проникал ислам и неразрывно с ним связанные арабские язык и письменность, положение оказалось иным. С середины XVI в. здесь (на востоке и на западе континента) начинают появляться исторические сочинения, созданные местными учеными. Эти сочинения не слишком многочисленны, особенно если сравнить их с колоссальным массивом средневековой арабской литературы в целом, и очень разнятся в жанровом и качественном отношениях (см. [Хрбек, 1980, с. 154—156; Куббель, 1977]). Но они все же в определенной степени позволяют исследователю взглянуть на историю тех или иных частей субсахарской Африки глазами самих африканцев, а в некоторых случаях узнать и то, как эти африканцы осмысливали описываемые ими исторические и историко-культурные факты.

Как раз в последнем отношении едва ли не наибольшую ценность среди арабоязычной африканской литературы могут представить для современного историка континента так называемые суданские хроники — сочинения, написанные в XVII—XVIII вв. в г. Томбукту — некогда важнейшем торговом и, главное, культурном центре всего Западного Судана. Эти сочинения не были ни самыми ранними из африканских исторических трудов, написанных по-арабски (в Северо-Восточной Африке их появление относится еще к 40-м годам XVI в., да и в Центральном Судане в последнем десятилетии XVI в. были созданы хроники правления борнуанского царя Идриса Аломы), ни чем-то исключительным в истории арабской письменности вообще. Но можно с достаточным основанием говорить о том, что по характеру описанных в них событий и — не в последнюю очередь — по глубине осмысления этих событий авторами две из хроник, написанные в Томбукту в 50-х и 60-х годах XVII в. [“Тарих ас-Судан” (“История Судана”) и “Тарих ал-фатташ фи-ахбар ал-булдан ва-л-джуйуш ва-акабир ан-нас” (“История искателя сообщений о странах, армиях и знатнейших людях”)], пожалуй, трудно сравнивать с какими-либо арабоязычными сочинениями, созданными африканцами в доколониальное время.

Дело в том, что эти хроники сохранили для нас историю одного из самых развитых и самых интересных для исследователя государственных образований средневекового Судана — великой Сонгайской державы периода ее расцвета, т.е. времени между 60-ми годами XV в. и 90-ми годами XVI в. Эта держава оказалась едва ли не наивысшим достижением африканских народов в социально-политической области до начала европейского проникновения на континент: обществом со сложившейся в основных своих чертах классовой структурой, с высокоспециализированным и эффективным аппаратом государственной власти, с очень высоким по африканским меркам уровнем развития мусульманской письменной культуры (см. [Куббель, 1974, с. 369—372]). Не ограничиваясь историей Сонгай, хроника “Тарих ас-Судан” дает нам как бы дополнительную возможность оценить достижения сонгаев, так сказать, от противного — через контраст между суданской действительностью при сон-гайских государях и этой же действительностью под откровенно хищническим, грабительским “управлением” марокканской солдатни после завоевания. К тому же это описание установленного марокканцами режима в первые шестьдесят с лишним лет его существования — с 1591 г. до середины 50-х годов XVII в. — само по себе уникальный документ. Не случайно анонимный автор еще одного труда, написанного в Томбукту уже в середине 50-х годов XVIII в.; сборника жизнеописаний пашей, правивших городом с последнего десятилетия XVI в., получившего название “Тазкират ан-нисьян би-ахбар мулук ас-Судан” (“Напоминание забывчивому по поводу сообщений о царях Судана”), те части своего сочинения, где речь идет о правлениях первой половины XVII в. и его 50-х годов, целиком воспроизвел именно по тексту “Тарих ас-Судан”.

Следует еще сказать, что в целом исторический кругозор авторов обеих интересующих нас хроник оказывается шире, нежели у большинства их современников в арабской исторической литературе в Марокко, да и у многих позднейших авторов (общую оценку этой литературы см. [Леви-Провансаль, 1922, с. 21—33]). В качестве примера можно было бы назвать хотя бы марокканского историка Абу Абдаллаха Мухаммеда ал-Уфрани, или ал-Ифрани (ум. 1727 или 1738), чья история саадидской династии в Марокко в значительной своей части перекрещивается все с той же “Тарих ас-Судан”. Поэтому у французского арабиста О. Удаса, издателя и переводчика всех четырех упомянутых мною исторических сочинений, были более чем достаточные основания для того, чтобы очень высоко оценить и саму хронику “Тарих ас-Судан”, и ту культурную традицию, которой она (равно как и “Тарих ал-фат-таш”) была обязана своим появлением [ТС, пер., с. IX].

Какова же была эта культурная традиция? В какой общественной среде она сформировалась? Что характеризовало историческую обстановку, в которой создавались “Тарих ас-Судан” и “Тарих ал-фатташ”, и то прошлое, которое они так полно и ярко отобразили? Чем объясняются те или иные акценты в тексте?

Подробный ответ на все эти вопросы потребовал бы специального исследования, которое едва ли возможно в рамках введения к переводу памятников. Поэтому, отсылая читателя к другим публикациям (часть их он найдет в приложенной к переводу библиографии), я попытаюсь в самой сжатой форме обрисовать историко-культурную обстановку в средневековом Западном Судане, кульминацией и выражением которой и стало создание местными авторами предлагаемых ныне читателю памятников.

И все же одно предварительное замечание, по-видимому, следует сделать. Дело в том, что, хотя исторические сочинения создавались в Томбукту в мусульманской среде людьми, гордившимися своей принадлежностью к этой среде, такие сочинения не могли не отразить ту огромную массу элементов традиционной доисламской культуры, на которой здесь, собственно, и выросла блестящая цивилизация мусульманского образца. С влиянием этой традиционной культуры и со множеством ее проявлений читатель встретится неоднократно.

Западный и Центральный Судан — огромная географическая область, протянувшаяся через Африканский континент от Атлантики до Дарфура и от южных окраин Сахары до зоны тропических лесов, — был той частью континента, куда раньше всего начала проникать средневековая арабская культура и где она добилась наибольших успехов, во всяком случае на протяжении почти шести веков между появлением первых арабских отрядов в Северной Африке и падением последних христианских государств в долине Нила. Ни Нильский Судан, ни прибрежные районы Восточной Африки не могли в этот период сравниться с Западным и Центральным Суданом по темпам и размаху проникновения ислама и неразрывно с ним связанных арабского языка и культуры (см. [Куббель, 1977, с. 108—109]). Хотя культура эта и называется арабской, необходимо помнить, что на самом деле она представляла очень сложное и многослойное образование, в котором наряду с арабским во множестве присутствовали персидские, индийские, греческие, среднеазиатские и иные элементы. Распространение ее в суданских районах объективно означало расширение знакомства народов Африки с достижениями народов других частей света и в то же время способствовало увеличению их вклада в культуру всего человечества. Конечно, не следует преувеличивать степень знакомства африканцев с этой культурой; она сделалась достоянием очень немногочисленной верхушечной прослойки общества, а масса африканцев-общинников оставалась неразрывно связанной со своими традиционными обычаями и верованиями. Но примерно таким же было положение во многих других окраинных районах мусульманского мира. А главное, уровень культуры и роль ее в культурной истории человечества отнюдь не поддаются определению чисто арифметическими показателями: в этой сфере — да и не только в ней — действуют гораздо более сложные и опосредованные взаимосвязи и зависимости. Продвижение мусульманской культуры в Судан облегчалось существованием сложившегося и проверенного на протяжении многих столетий опыта контактов между ним и странами Северной Африки. Контакты эти в основном были торговыми и с незапамятных времен строились вокруг обмена слоновой кости, страусовых перьев, а позднее также золота и невольников, доставляемых из Судана, на ремесленные изделия присредиземноморских областей, а главное — на соль Сахары. Естественно, что ислам и мусульманская культура (в какой-то степени эти термины были синонимами в африканском средневековье) двигались на юг вдоль древних торговых путей. И столь же естественно, что очень долго приходивший с севера мусульманин был купцом и соответственно всякий купец с севера был мусульманином. Эта связь в большей мере сохранилась и тогда, когда в Судане появились мусульмане из числа черных африканцев: распространение ислама происходило теперь уже усилиями местных торговцев (хотя слово “усилия” в данном случае, пожалуй, не самое удачное: распространение ислама происходило здесь чаще всего как раз без особых усилий, мирным путем).

По-видимому, раньше всех других мусульман появились в Судане члены различных хариджитских групп, которых в VIII—IX вв. было в Северной Африке довольно много. Насколько можно судить, именно хариджиты познакомили с исламом жителей местностей, прилегающих к излучине Нигера, в частности Гао, города, который стал столицей сначала небольшого сонгайского княжества, а через несколько веков — Сонгайской державы сонни Али и аскии ал-Хадж Мухаммеда. Однако с X в. начался быстрый упадок влияния хариджитов в Северной Африке, хотя в Судане это проявилось, видимо, не сразу. После же создания в Западной Сахаре и на юге Марокко государства Алморавидов вся эта часть Африки вместе с соседними областями Судана стала зоной безраздельного господства маликитского толка суннитского ислама, хотя отдельные группы хариджитов встречал в Судане еще Ибн Баттута в 50-х годах XIV в. Конечно, западносуданское маликитство с самого начала несло на себе отпечаток своего североафриканского происхождения. Типичные для марокканского ислама отклонения от строгой канонической нормы — культ святых, видное место магических представлений и обрядов, равно как и широкое распространение тенденций мистицизма, — в Западном Судане были выражены едва ли не резче, чем в Магрибе. И все же это было в основе своей несомненное маликитское правоверие (см. [Уиллис, 1979]).

Именно в это время, в пору, когда уже утвердилось безраздельное господство маликитства, в западной части излучины Нигера возник город, которому предстояло со временем стать важнейшим в Западном Судане торговым и особенно культурным центром. Здесь, у южной оконечности караванного пути из Южного Марокко, с особой четкостью проявилась та связь между исламом и транссахарской торговлей, о которой только что говорилось. В Томбукту переплетение крупного купечества с верхним слоем мусульманских богословов-факихов привело в XV в. к появлению единой прослойки духовно-купеческой аристократии, державшей в своих руках практически всю торговлю с Марокко и располагавшей огромными по тем временам материальными возможностями, а соответственно и политическим влиянием. Когда во второй половине XV в. начала создаваться великая Сонгайская держава, эта аристократия выступила уже как самостоятельная сила. И в этом качестве она на всем протяжении существования державы служила источником серьезного беспокойства для царской власти в Гао.

Духовное сословие Томбукту с самого начала выступало в качестве оплота маликитского правоверия. Как раз поэтому оппозиции местных факихов первому из строителей державы — сонни Али — приобретала у них подчеркнутый оттенок борьбы с остатками влияния еретиков-хариджитов. Эти претензии сохранялись и впоследствии: они, в частности, отразились и в тексте интересующих нас здесь хроник. Однако на самом деле речь шла не только о борьбе с хариджитством — хотя момент религиозно-идеологического конфликта, конечно, ни в коем случае нельзя недооценивать, говоря о людях средневековья, — но и о более прозаических вещах.

Сонгайская держава сложилась как естественная наследница и как продолжение двух других великих политических образований средневекового Судана — Ганы и Мали. Оба они выросли в значительной степени на транссахарской торговле, которая служила здесь одним из главных факторов складывания предпосылок классового общества и государственности. Сонгай, бывшее дальнейшим развитием исторического опыта народов региона, вырастало уже на созданной в Гане и Мали социально-экономической базе. В его возникновении торговля с Северной Африкой и Египтом играла намного меньшую роль, но сохраняла тем не менее значение важнейшего источника средств для царской казны. Поэтому правители Сонгай старались в своей внешней политике перехватить все главные торговые пути через Сахару и тем самым взять под полный контроль всю эту важнейшую отрасль экономики средневекового Судана. В этом они продолжали политику своих малийских предшественников. Но как раз это-то и не устраивало духовно-купеческую знать Томбукту. Она нуждалась в сильной государственной власти, способной обеспечить нормальное функционирование торговых путей, и, конечно, не помышляла о том, чтобы довести дело до полного разрыва с царской администрацией в Гао. Но, признавая необходимость для себя такой власти, факихи и купцы Томбукту, во главе которых стоял кадий города, его главный судья, стремились установить с нею такой modus vivendi, при котором вмешательство в дела Томбукту со стороны правителей было бы минимальным, а автономия города — наибольшей.

То, что во главе этой оппозиции, иногда более, иногда менее явной и острой, неизменно оказывались кадии, тоже очень характерно для обстановки в городе. По традиции кадии в суданских городах ведали взаимоотношениями между местными и североафриканскими купцами (основное население, даже в тех случаях, когда оно официально считалось мусульманским, чаще всего прибегало к суду либо традиционных старейшин, либо царских чиновников). Поэтому в руках кадия находились многие нити управления торговлей, на которой держалось благосостояние этих городов. И хотя в Судане довольно рано, еще в XIII в., сложилась “клерикальная”, по определению современного исследователя, мусульманская традиция, не связанная непосредственно с коммерческой деятельностью (см. [Санне, 1979, с. 2—3]), однако решительно преобладал именно “торговый” тип факиха, во всяком случае в крупных городах внутренней дельты Нигера, прежде всего в Томбукту и Дженне.

Но если в политическом отношении Томбукту был на протяжении всего времени существования великой державы, созданной усилиями сонни Али и ал-Хадж Мухаммеда I, ареной весьма острой борьбы, то в культурной сфере господство мусульманской духовно-купеческой аристократии было абсолютным. Царской власти и в голову не могло прийти попытаться его оспаривать. Совместными усилиями множества богословов, законоведов, историков, принадлежавших по происхождению как к арабо-берберским марабутическим кланам, выходцам из Южной Сахары, так и к негрским народам, издавна населявшим район средней дельты, город был превращен в один из крупнейших центров мусульманской учености на крайнем западе мира ислама. Характерно при этом, что, хотя между различными группами факихов и могли существовать разногласия вполне светского характера (как это было, скажем, в случае соперничества кланов, связанных с соборными мечетями Джингаребер и Санкорей), в идеологическом смысле и в своем отношении к внешнему миру эти группы были едины между собой (см., например, [Норрис, 1967, с. 636 и сл.; Стюарт, 1976, с. 90—93]).

В Томбукту получали образование десятки талибов (букв. ' ищущих [знания]'), распространявшиеся затем по всему Судану. Сложилась довольно стройная система их обучения, основанная на изучении закрепленного традицией круга литературы. Книги считались высокопрестижным достоянием, и во многих семействах, по-видимому, существовали целые библиотеки — во всяком случае, остатки этих библиотек сохранились и до нашего времени. Конечно, для таких собраний, насколько можно судить по дошедшим до нас, характерны черты, присущие вообще сравнительно поздним периферийным собраниям рукописей — в них преобладают такие дисциплины, как богословие и фикх (правоведение), да к тому же нужно учитывать и типичную особенность западно-африканского ислама, которую Дж. Тримингэм обозначил как “легализм”, т. е. усвоение в первую очередь юридических аспектов мусульманской образованности. Точно также не стоит принимать на веру легенду об “университете Санкорей” — в Томбукту не было ничего сопоставимого с такими учеными центрами, как Каир или Багдад, даже в пору их упадка под османским владычеством. Но и в этом случае Томбукту в роли места подготовки мусульманской образованной элиты не уступал в XVI в., во времена полного своего расцвета, ни одному из городов соседнего Марокко. Как своего рода показатель того уровня, на котором находилась культурная традиция в городе, можно привести свидетельство М. Эль-Кеттани о наличии в рукописных собраниях библиотек Марокко неполной копии труда испано-арабского филолога Абу-л-Хасана Али ибн Исмаила Ибн Сиды (1007—1066), переписанной в Томбукту в конце XVI в. [Эль-Кеттани, 1968, с. 61]. Речь идет об огромном систематическом словаре арабского языка, пользование которым требовало очень серьезной филологической подготовки (см. [Халидов, 1982 г, с. 63]). И люди с такими знаниями, очевидно, в Томбукту были, и не просто были, но и вели активную литературную деятельность.

Такая культурная элита состояла в значительной степени из людей, сравнительно широко образованных по тогдашним стандартам, гордившихся своим образованием и обладавших в высокой степени чувством esprit de corps, принадлежности к весьма уважаемой и влиятельной общественной группе. Этот корпоративный дух и эта гордость передавались из поколения в поколение; на смену старшим приходила молодежь и образовывала своего рода “династии” ученых. Пожалуй, из таких династий самой яркой могло считаться семейство потомков Мухаммеда Акита: почти столетие члены этого семейства — Махмуд ибн Омар и три его сына — занимали высший пост в городе — должность кадия. К подобным династиям принадлежали и авторы интересующих нас хроник. Примечательно при этом, что традиции широкой образованности, нашедшие выражение в их творчестве, сохранились десятилетия спустя после падения Сонгайской державы: “Тарих ас-Судан” доведена до 1656 г., а “Тарих ал-фатташ” окончена почти десятилетием позже — в 1665 г. Столкновение с жестокой действительностью марокканского завоевания и последовавшего правления в Томбукту пашей саадидского султана, конечно, должно было поубавить масштаб политических претензий элиты (практически они были сведены на нет при первом же столкновении паши Джудара с кадием ал-Акибом), но оно не ликвидировало интеллектуальной и культурной преемственности в среде самой этой социальной группы (см. [Уилкс, 1975]). Конечно, многие акценты должны были передвинуться; но и в целом в обеих хрониках легко можно почувствовать и гордость своей принадлежностью к сословию ученых, и осознание авторами этого сословия как особой корпорации. И это делает их произведения не только историческим свидетельством, но и убедительным памятником общественной психологии целой социальной группы.

Материал хроник позволил получить и данные об их авторах и их биографиях. При этом хроники были единственным источником таких сведений. По отношению к “Тарих ас-Судан” это обстоятельство не вызывало сколько-нибудь серьезных затруднений. Ее автор сам сообщает дату своего рождения и основные вехи своего жизненного пути, и в этих сообщениях нет ничего, что заставляло бы отнестись к ним с подозрением.

Абд ар-Рахман ибн Абдаллах ибн Имран ас-Сади родился в мае 1596 г. в Томбукту, в знатной фульбской или мандингской семье. Свою карьеру он начинал как имам мечети в Дженне, с 1627 г. стал в Томбукту имамом мечети Санкорей; на этом посту пробыл до 1637 г. С 1629 г. он неоднократно выполнял дипломатические поручения марокканской администрации, заключавшиеся, насколько можно судить по тексту хроники, в посредничестве между марокканцами и фульбскими князьями в Масине. Позднее ас-Сади стал “катибом паши”, т. е., по существу, начальником канцелярии марокканских правителей в Томбукту, и в этой должности пребывал едва ли не до самой своей смерти, последовавшей, видимо, вскоре после 1656 г. — года, до которого доведена его хроника.

Гораздо более сложен вопрос об авторе, а вернее — об авторах другой хроники. Уже издатели текста обратили внимание, что Махмуд Кати ибн ал-Хадж ал-Мутаваккил Кати, чье имя стоит на титуле издания, подготовил лишь первые главы, посвященные правлению основателя второй сонгайской династии — аскии ал-Хадж Мухаммеда I, а остальная часть хроники была, по их мнению, дописана его внуком Ибн ал-Мухтаром Гомбеле уже в середине 60-х годов XVII в. [ТФ, пер., с. XVIII—XIX]. При этом они приняли как факт, что сам Махмуд Кати прожил 125 лет (1468—1593) и присутствовал при развале державы под ударами марокканцев и восставших вассалов. Соответственно именно к нему они относили сообщения о деятельности некоего “альфы Кати” в правление аскии Дауда (1549—1582).

Мнение о необычайном долголетии старшего из авторов “Тарих ал-фатташ” получило практически повсеместное распространение в работах, посвященных истории Сонгайской державы вплоть до начала 70-х годов нашего века. Пишущий эти строки в свое время также воспринял его без должной критики (ср. [Куббель, 1963, с. 18]). А между тем уже через год после выхода в свет издания Удаса и Делафосса именно это необычайное долголетие дало Ж. Брэну основание предположить участие в подготовке хроники двух разных людей, носивших одно и то же имя — Махмуд Кати; из них один действительно был современником ал-Хадж Мухаммеда I, а второй — современником и приближенным его сына аскии Дауда. Этот второй Махмуд Кати и завершил, по мнению Брэна, текст хроники [Брэн, 1914, с. 596]. К аналогичному мнению пришел более полувека спустя и Дж. Ханвик [Ханвик, 1969, с. 63—65].

В 1971 г. Н. Левцион, выдвинув предположение о том, что одна из трех известных рукописей хроники — наиболее полная из них — представляет подделку времен Секу Амаду, фульбского правителя Масины в первой половине XIX в., одновременно с этим пришел к выводу, что вообще вся хроника “Тарих ал-фатташ” была написана Ибн ал-Мухтаром в 60-х годах XVII в., притом с использованием материалов “Тарих ас-Судан” [Левцион, 1971а, с. 578— 580]. Более того, Левцион предположил, что обнаруженный позднее фрагмент еще одной рукописи хроники — либо недостающее начало текста, представленного двумя менее полными рукописями, либо же начальная версия всего текста “Тарих ал-фатташ” [Левцион, 1971а, с. 580—582]. Таким образом, во втором случае мнение современного исследователя практически совпало с суждением издателей текста хроники (см. ниже). Понятно, что и авторство фрагмента четвертой рукописи Левцион приписывает Ибн ал-Мухтару Гомбеле. Правда, он не отрицает того факта, что в основу хроники легли “богатые запасы исторических сведений, передававшиеся из поколения в поколение в семействе Кати”, что само по себе уже предполагает многослойность содержавшейся в хронике информации.

Именно на эту многослойность и обратила внимание годом позже М. Ли: как она считает, таких слоев в “Тарих ал-фатташ” не меньше трех. Самый ранний относится ко времени ал-Хадж Мухаммеда I и принадлежит Махмуду Кати-“старшему”, второй — его родственнику альфе Кати, современнику Дауда, и, наконец, третий слой, а также окончательная редакция текста должны быть отнесены к Ибн ал-Мухтару Гомбеле [Ли, 1972, с. 474—480]. По-видимому, именно эта последняя точка зрения должна рассматриваться как наиболее близкая к истине.

Однако помимо вопроса об авторстве Махмуда Кати проделанный Левционом анализ ставит под сомнение достоверность сообщаемых рукописью С данных о положении зависимых групп населения в Сонгайской державе, поскольку почти все эти данные как раз и находятся в интерполированных позднее отрывках текста. Мне уже приходилось вместе с Дж. Ханвиком высказывать сомнение в правомерности такого, по существу своему гиперкритического, подхода к тексту (см. [Куббель, 1974, с. 49]). С того времени подобная точка зрения встретила поддержку Ж.-П. Оливье де Сардана: он предложил рассматривать сообщения хроники об этих сюжетах не столько как прямую фиксацию исторической реальности, сколько как идеологическое отражение точки зрения определенного класса — именно поэтому Оливье де Сардан и говорит о “Тарих ал-фатташ” как об отражении уровня непосредственной социальной практики господствующего класса Сонгай в связи с торгово-политической надстройкой государства [Оливье де Сардан, 1975, с. 100—106]. Таким образом, ценность хроники как исторического источника нисколько не умаляется.

Как раз взгляд на “Тарих ал-фатташ” как на произведение многослойное обусловил размещение хроник в настоящем издании. Хотя “Тарих ас-Судан” была закончена немного раньше, наличие во второй из хроник каких-то кусков текста, восходящих к первой трети XVI в., заставляет рассматривать как более раннее произведение именно “Тарих ал-фатташ”. Кроме того, в “Тарих ас-Судан” несравненно больше внимания обращено на события первой половины XVII в., когда территория бывшей Сонгайской державы оказалась разделена на марокканские владения с центром в Томбукту и на, так сказать, остаточное сонгайское государство в Денди, между которыми шла непрестанная борьба, не приносившая окончательного успеха ни одной из сторон. Невольно задаешься вопросом, почему эти события нашли отражение именно в “Тарих ас-Судан”, в то время как позднее завершенная “Тарих ал-фатташ”, в сущности, не отразила их никак, если исключить отдельные намеки по поводам, относящимся почти всегда к предшествующей эпохе. Для объяснения этого будет, видимо, полезно попробовать оценить то, какими глазами авторы обеих хроник смотрели на окружавшую их действительность, в несколько более широкой исторической перспективе.

50-е годы XVII в., когда завершалась работа Ибн ал-Мухтара Гомбеле над “Тарих ал-фатташ” и Абд ар-Рахмана ас-Сади над “Тарих ас-Судан”, были эпохой глубокого упадка Западного Судана. Марокканское завоевание значительно ускорило наступление этой эпохи, но предпосылки этого стали накапливаться гораздо раньше. Хищническое ограбление марокканцами региона, во всяком случае его областей, прилегающих к верхнему и среднему Нигеру, усугубило влияние внешнеэкономических факторов, неблагоприятно воздействовавших на традиционные формы контактов Судана с внешним миром. Появление на западном побережье и на берегах Гвинейского залива европейских торговых факторий означало резкую переориентацию основного потока экспортных товаров, т. е. золота и рабов, в сторону побережья вместо многовековым опытом испытанных путей через Сахару. Одновременно с этим на всем протяжении XVI в. происходило постепенное перемещение последних к востоку — в сторону хаусанских торговых городов, которые сонгайские цари так и не смогли удержать под своей властью. На севере континента тоже произошли крупные изменения: за исключением Марокко, вся Северная Африка была подчинена османами, и это, в свою очередь, повело к оттоку торговли от марокканских портов к алжирским и триполитанским, тем более что Марокко практически на протяжении более семи десятилетий — до вступления на престол Мулай Ахмеда ал-Мансура в 1578 г. — раздиралось междоусобными войнами и тратило одновременно огромные силы на отражение португальских завоевателей. Это тоже не могло не отразиться на транссахарской; торговле в той ее части, которая шла через Томбукту: для нормальной торговли необходим мир. Понятно, что картина всеобщего упадка, особенно с того момента, когда марокканское воинство в Судане окончательно перестало подчиняться султанам в Марракеше и в Судане фактически воцарилась анархия, при которой паши и остальные офицеры полностью зависели от настроений своих стрелков, не могла не удручать мусульманскую элиту торговых центров Судана, в первую очередь Томбукту и Дженне[1]. К солдатским безобразиям прибавлялось (и было, в сущности, их прямым следствием) резкое падение авторитета и влияния этой элиты (ср. [Тымовски, 1979б, с. 184—203, особенно с. 198—200]). С некоторым запозданием лучшие ее представители начинали понимать, до какой степени ее прошлое благополучие было связано с судьбами правителей великой Сонгайской державы. И сама эта держава представала в их воспоминаниях как нечто прямо противоположное порядкам, царящим при марокканцах: как своего рода царство порядка и благоденствия, хотя, конечно, в социально-политической реальности Сонгай эпохи расцвета мало было такого, что могло бы оправдать столь идиллическое представление. Этот факт, кстати, в достаточной мере нашел отражение в тексте обеих хроник. И таким образом, создание исторических сочинений, в которых огромное место уделялось прошлому величию и государства, и социального слоя, к которому принадлежали авторы таких сочинений, объективно было в определенной степени актом протеста.

Как уже говорилось, хроники были написаны (точнее, закончены) практически одновременно. Тем не менее и на их содержании, и на общем отношении к происходящим событиям заметно сказались различия между происхождением и традиционными политическими симпатиями и антипатиями их создателей. Ибн ал-Мухтар как бы завершал традицию, сложившуюся в семействе Кати — Гомбеле, издавна тесно связанном со второй сонгайской династией. Едва ли случайно то, что “Тарих ал-фатташ” представляет, так сказать, историю Сонгай по преимуществу. Именно Сонгайской державе посвящен основной ее объем, а краткие предшествующие экскурсы в историю Западного Судана дают как бы экспозицию к картине становления и расцвета могущества сонгаев. Отношение Ибн ал-Мухтара к марокканцам, конечно, было бы чрезмерно определять как оппозиционное, но и дружественным его никак не назовешь. Подчеркнутое бесстрастие, с каким говорится о бесчинствах марокканской солдатни, скорее похоже на неодобрение, нежели на стремление быть просто объективным свидетелем. Но ведь и реликтовое сонгайское государство в Денди не привлекает внимания повествователя. Совершенно очевидно, что для него Сонгай перестало существовать после разгрома марокканцами весной 1591 г. Последующая история его не занимает, вернее, занимает в той лишь мере, в какой надобно дать пояснения по поводу положения в родном городе автора — Томбукту. А в описании истории Сонгай главное внимание обращено, на социально-политическую сторону жизни общества; при этом неизменная преданность династии не мешает хронисту одновременно подчеркивать и свою принадлежность к тому самому слою правящего класса, который во внутренней политике доставлял аскиям наибольшие хлопоты, — к духовно-купеческой аристократии. И ностальгические нотки в тексте говорят прежде всего о тоске по тем временам и порядкам, когда эта аристократия могла себе позволить говорить с властью фактически на равных: с марокканскими пашами и старшими офицерами-каидами такие отношения были немыслимы. Как террористический режим правление завоевателей и их потомков-арма оставило далеко позади крутые меры сонни Али, которые вызывали такое “благородное” возмущение факихов из семейства Кати. Репрессивные меры Али осуждает и Абд ар-Рахман ас-Сади. Однако его отношение к марокканцам, к марокканским властям существенно иное. Конечно, и он испытывает ностальгию по славному прошлому Сонгайской державы, это хорошо видно из текста. И все-таки ас-Сади прежде всего, если можно так выразиться, политик-практик: он добросовестно служит под началом пашей Томбукту, выполняет их достаточно ответственные и сложные дипломатические поручения. Он вполне интегрировался в новое общество; это, в частности, хорошо видно по той легкости, с которой он пользуется формулой ахл Дженне ('люди Дженне') и аналогичными ей для обозначения марокканской администрации в крупнейших городах Судана. Да и сфера интересов у ас-Сади другая, чем у ученых из семейства Кати — Гомбеле. Интересуясь главным образом социально-политической историей державы аскиев, последние рассматривали ее все-таки “из Томбукту” и “через Томбукту”, через отражение этой истории в судьбах города и его жителей. У ас-Сади, хоть он и был уроженцем Томбукту и относился к городу с большим благоговением, почти такое же место в хронике занимает Дженне, где он провел немало лет. И сама история Томбукту предстает в “Тарих ас-Судан” не столько в ее политическом аспекте, сколько как история культурная, во всяком случае, пока речь идет о домарокканском ее периоде. Однако политическая история оказывается полностью “восстановлена в правах”, как только хронист обращается к изложению событий марокканского времени. Активный политический деятель, причастный ко многим из важнейших акций пашей и их помощников на всей территории бывшей Сонгайской державы, ас-Сади не без основания считает современные ему политические и военные события на этом обширном пространстве заслуживающими ничуть не меньшего внимания историка, нежели такие же события правлений ши Али, ал-Хадж Мухаммеда I и его потомков. И “современность” занимает в его труде почти половину объема.

По-видимому, в какой-то степени сказалась и этническая принадлежность авторов обеих хроник. Сонинке родом, Махмуд Кати и его потомки без особой симпатии относились к скотоводческому народу фульбе (в хронике — фулани), подчеркивая, с одной стороны, его чаще всего разрушительную роль в истории Сонгай, а с другой — неизменно настороженное, если не открыто враждебное, отношение к фульбе сонгайских государей. Абд ар-Рахман ас-Сади сам был фульбе или, во всяком случае, имел какие-то фульбские родственные связи. Поэтому контакты с фульбе — а они неизбежно становились все более частыми и необходимыми по мере того, как те, избавившись от постоянного военного нажима сонгайских правителей, настойчиво расширяли сферу своего политического и экономического влияния, — ас-Сади воспринимает совершенно спокойно, больше того, даже подчеркивает свои добрые отношения и с фульбскими факихами, и с фульбскими князьями. Так же как и марокканцы при всех их вполне очевидных ему недостатках, фульбе для него — просто данность, одна из реальностей политической обстановки в Судане его времени.

Все эти обстоятельства, однако, не меняют того факта, что и для ас-Сади время расцвета Сонгайской державы было славной и в высшей степени заслуживающей внимания страницей суданской истории. Он успешно избегает сравнения власти сонгайских царей с административными усилиями марокканцев, но симпатии свои к наиболее крупным сонгайским правителям не скрывает. Именно это отразилось в его терминологии: только ал-Хадж Мухаммед I и его сын Дауд, да еще раз-другой сын Дауда Исхак II именуются “повелитель аския...”. Всех остальных, в том числе и таких сильных самостоятельных государей, как Исхак I или герой сонгайского сопротивления паше Джудару Нух, ас-Сади называет просто аския. Что уж говорить о марионеточнмх аскиях, сидевших в Томбукту при марокканцах или о правителях Денди в это же время!

В свете всего сказанного становится очевидной исключительная ценность хроник “Тарих ал-фатташ” и “Тарих ас-Судан” как источника сведений по истории Западного Судана в конце XV—середине XVII в. С одной стороны, взятые вместе, они рисуют нам достаточно многостороннюю картину становления и развития Сонгайской державы, притом удачно друг друга дополняя, — историю социальную, политическую, культурную. С другой же стороны, “Тарих ас-Судан” представляет единственное непосредственное свидетельство очевидца об истории региона в один из самых напряженных периодов его истории после падения Сонгай.

Из сказанного следует прямая целесообразность совместного их издания на русском языке: это позволит читателю сопоставлять сведения, содержавшиеся в тексте обеих хроник. Указанные соображения и определили структуру предлагаемого издания.

С “Тарих ас-Судан” европейская наука впервые познакомилась в 50-х годах прошлого века, когда видный немецкий исследователь Африки Г. Барт использовал ее материалы при изложении истории Судана. Правда, сам Барт приписал авторство хроники крупнейшему из представителей мусульманской элиты Томбукту на рубеже XVI—XVII вв. — Ахмеду Баба, снискавшему себе весьма высокую репутацию как в Судане, так и в Марокко. Однако в 90-х годах были обнаружены и стали доступны исследователям сразу три списка хроники; все они были переписаны примерно в одно время — в конце XVIII в. Два из них, обозначенные издателем буквами А и В, восходят к одному оригиналу; третий — рукопись С — был сделан с другого и имеет точную дату окончания переписывания: 20 января 1792 г. Издание текста было начато по рукописям А и В, когда рукопись С еще не была известна (хотя, как отмечал Удас, по качеству она намного лучше двух других — см. [ТС, пер., с. I—II]), поэтому материалы последней в опубликованный текст вошли главным образом как варианты к чтениям списков А и В. Издатель и переводчик справедливо подчеркнул сложность передачи в переводе подлинного звучания суданских имен и обратил внимание на необходимость привлечения к работе по идентификации топонимов специалистов, достаточно знакомых с местными условиями |[ТС, пер., с. XVI].

Это пожелание сам Удас смог выполнить полутора десятилетиями позднее, когда он привлек одного из классиков французской африканистики, М. Делафосса, к изданию и переводу текста второй из интересующих нас хроник — “Тарих ал-фатташ”. О существовании этой хроники в Европе стало известно после выхода в свет в 1897 г. книги Ф. Дюбуа: французский журналист высоко оценил значение хроники как исторического источника и, собственно, положил начало длительной дискуссии о достоверности его сведений и вариантах текста [Дюбуа, 1897, с. 342—344]. Больше того, Дюбуа сообщил даже о покупке им в Томбукту фрагмента этой хроники [Дюбуа, 1897, с. 420]. Но только в 1911 г. французскому исследователю О. Боннель де Мезьеру удалось обнаружить в Томбукту неизвестную до того рукопись какого-то исторического сочинения, с которой он тогда же сделал копию; оригинал и копия составили то, что в рукописной традиции источника, носит название рукописей А и В [ТФ, пер., с. VIII—X]. Оба экземпляра были дефектными. И наконец, в 1912 г. французский колониальный чиновник Бревье предоставил в распоряжение издателей еще один, на сей раз полный, список текста хроники, получивший в дальнейшем обозначение “рукопись С” [ТФ, пер., с. XI—XII]. А когда печатание текста и перевода было завершено, в распоряжение Удаса и Делафосса поступила еще одна рукопись, восходящая к правлению марионеточного аскии Томбукту Дауда II ибн Харуна (1657—1669). Она не имела ни названия, ни имени автора. Ознакомление с ее содержанием привело издателей хроники к предположению, что в данном случае речь идет о “воспроизведении, а скорее — о наброске первых двенадцати глав „Тарих ал-фатташ“” и что автором ее был Ибн ал-Мухтар Гомбеле, завершивший работу над этой хроникой [ТФ, пер., с. 326]. Те части списка, которые совпадают с опубликованным текстом хроники, все представляют вариант, зафиксированный в рукописи В; совпадений с рукописью С не обнаруживается. Перевод этого документа был включен в перевод хроники как “II приложение”; под таким названием он и фигурирует во всех исследованиях истории текста “Тарих ал-фатташ”. Уже тогда Удас и Делафосс вслед за Дюбуа отметили широко распространенный в Западном Судане рассказ о том, что в начале XIX в. фульбский государь Масины, желая использовать хронику для обоснования своих политических амбиций, повелел изъять из обихода все известные ее списки и внести в текст нужные ему отрывки; списки, в которых такие вставки не были сделаны, подлежали уничтожению. Именно этим и объяснялись те трудности, которыми сопровождались розыски рукописей “Тарих ал-фатташ”. Впоследствии это сообщение станет одним из главных аргументов в спорах о достоверности многих сведений, передаваемых хронистом (вернее, хронистами).

За истекшие с того времени десятилетия исследователям не удалось обнаружить в Судане ни одного полного экземпляра ни одной из хроник. Чаще всего обнаруживались фрагменты текста той или иной из них, восходящие в конечном счете к шести известным ранее спискам.

Перевод хроник выполнен по арабскому тексту, изданному О. Удасом в 1898 г. (“Тарих ас-Судан”) и им же совместно с М. Делафоссом в 1913 г. (“Тарих ал-фатташ”). В переводе сохранено членение материала, предложенное Удасом для текста “Тарих ас-Судан”, хотя в самих рукописях хроники, как указывает издатель, такое членение отсутствует. Аналогичным образом данная в переводе структура разделов “Тарих ал-фатташ” в основном совпала с той, которую приняли в своем переводе Удас и Делафосс; эта структура основана на внутренней логике повествования. Понятно, что в переводе выделены части текста, воспроизведенные издателями “Тарих ал-фатташ” только по тексту рукописи С (и оцениваемые Н. Левционом целиком как интерполяции начала XIX в.).

Отдельным и довольно сложным вопросом представлялось то, в какой форме следует отразить в русском издании хроник II приложение к “Тарих ал-фатташ”. В моем распоряжении не было текста оригинала; более того, установить местонахождение его рукописи, присланной издателям все тем же О. Боннель де Мезьером в 1913 г., сейчас, по-видимому, невозможно. Во всяком случае, это не удалось ни Ханвику, ни Левциону. Переводить II приложение не с оригинала, а с французского перевода едва ли было бы целесообразно. Поэтому было решено в максимально возможной степени учесть варианты сведений, даваемые этим приложением и в чем-то отличные от основного текста издания Удаса и Делафосса, в примечаниях и указателях к русскому переводу, но не переводить само II приложение.

Едва ли не самой трудной частью работы над переводом были транскрипция и неразрывно с нею связанная идентификация суданских антропонимов, этнонимов и топонимов. Эта трудность, о которой, как уже сказано, говорил О. Удас, в значительной мере сохраняется и теперь. Конечно, за семь десятилетий, прошедших с момента выхода в свет “Тарих ал-фатташ”, работы многих авторов позволили установить определенные закономерности передачи в арабской графике слов из языков народов Западного Судана. Был также проделан огромный труд по исследованию исторической географии региона и соответственно по идентификации тех или иных географических и этнических названий, встречаемых в текстах. И тем не менее работу эту никак нельзя считать завершенной, да и вряд ли она когда-нибудь сможет быть завершена полностью: какой-то процент средневековой топонимики и этнонимики неизбежно останется нераскрытым и неидентифицированным. Естественно, в русском переводе я постарался учесть все, что было сделано в этом направлении за последние десятилетия, в особенности в работах Ж. Руша, Бубу Хама, Р. Мони (если говорить только об исследователях, специально занимавшихся этими сюжетами). В тех же случаях, когда более новые и предпочтительные идентификации отсутствуют, принимались те, которые в свое время предложили при публикации перевода "Тарих ал-фатташ" такие крупнейшие знатоки реалий Западного Судана, как М. Делафосс и Ш. Монтей.

Понятно, что суданские хроники, как и любой другой средневековый текст, требуют при их использовании современным читателем пояснения многих упоминаемых в них имен, явлений и фактов. Интересующие нас произведения ученых Томбукту очень насыщены информацией, и это неизбежно требует значительного объема примечаний. Но отсюда, в свою очередь, возникает задача строгого их отбора, принимая во внимание столь же неизбежную ограниченность объема издания. В силу этого я стремился ограничить примечания лишь самыми необходимыми пояснениями социально-исторического, историко-географического и историко-культурного характера. Вместе с тем специфика текста потребовала и определенной специфики в составе справочного аппарата издания.

Сонгайская держава, бывшая завершающим этапом западносуданского “высокого средневековья”, создала высокоразвитую и разветвленную систему должностей и соответствовавших им званий. При царях второй сонгайской династии эта система строилась с явно выраженным преобладанием в ее структуре функционально-территориального принципа. Все важнейшие сферы социальной и политической жизни общества охватывались ею. Замечу еще, что система эта оказалась настолько жизнеспособной и, по-видимому, эффективной, что сохранилась практически без изменений и после завоевания Судана войсками Мулай Ахмеда ал-Мансура, хотя, конечно, реальный объем полномочий и реальные возможности носителей тех или иных из этих чинов-должностей заметно сократились в сравнении с временами аскиев.

Такая система не могла не отразиться в хрониках. И “Тарих ал-фатташ” и “Тарих ас-Судан” буквально “набиты”, если так можно выразиться, упоминаниями титулов и должностных званий самого разного происхождения — сонгайских, мандингских, арабских, турецких. Многие из них повторяются десятки раз, хотя другие в тексте встречаются лишь единожды. Поэтому представилось целесообразным выделить все эти титулы и звания из общего корпуса примечаний в самостоятельный глоссарий и постараться по возможности объяснить их в этом глоссарии. Будет, очевидно, нелишним сказать, что как раз в этих случаях вопросы идентификации решались едва ли не с наибольшими трудностями: до сего времени немалая часть соответствующей терминологии истолкованию не поддается.

Точно так же ввиду упоминания — в особенности в “Тарих ас-Судан” — большого числа сочинений средневековых мусульманских авторов, прежде всего трудов богословских, правовых и грамматических, в связи с культурной, историей таких городов, как Томбукту и Дженне, в издание включен наряду с указателями имен географических и этнических названий и самостоятельный указатель названий сочинений. Подобного рода указатель имеет в данном случае помимо чисто справочных функций и вполне самостоятельный интерес. Он обрисовывает тот круг чтения, на котором воспитывалась в средние века “интеллигенция” обоих городов, по выражению С.-М. Сисоко [Сисоко, 1969б], равно как и средневековая “интеллигенция” Марокко. Можно добавить, что, насколько можно судить по современным исследованиям западноафриканского ислама, этот круг чтения не претерпел сколько-нибудь существенных изменений и не подвергался расширению в последующие столетия; почти в том же виде он чуть ли не до наших дней остается основой обучения талибов в мусульманских центрах не только Западного Судана, но и прилегающих к нему с юга районов Ганы, Верхней Вольты, Берега Слоновой Кости, Того и Бенина (см., например, [Уилкс, 1975, с. 168—169; Гуди и Уилкс, 1975, с. 259—261; ср. также: Леви-Провансаль, 1922, с. 13—14]).

Настоящее издание имеет в виду прежде всего публикацию на русском языке важнейших источников по истории средневекового Судана; оно не ставит перед собою специально арабистических задач. Поэтому было решено обойтись в нем без строгой научной транскрипции арабских имен и отдельных выражений. Имелось в виду и то соображение, что в применении к суданской антропо-, этно- и топонимике такая транскрипция, пожалуй, способна лишь ввести читателя в заблуждение из-за обычного в таких случаях полного расхождения буквы с передаваемым ею реальным звуком. Нельзя также забывать о многообразии той формы, в которой выступают в суданской практике арабские имена. Скажем, Абу Бекр может быть и Бубакаром, и Букаром, и Букари или Бакари; Осман принимает формы Усман, Усмане, Тумане. Столь же многочисленны варианты “классических” имен Мухаммед и Ахмед. Конечно, можно было бы привести написание этих имен в русском тексте к строгому единообразию в их классической форме. Но это сразу же и бесповоротно уничтожило бы то, что можно условно обозначить как суданский колорит текста: многие имена, в особенности когда они принадлежат широко известным по другим источникам деятелям, немедленно стали бы неузнаваемыми.

Именно поэтому, например, общепринятое в отечественной арабистической литературе написание имени Осман сохранено в переводе в такой форме только у североафриканцев или выходцев с Ближнего Востока, тогда как у суданцев это имя передано в обычной для Западной Африки форме Усман или Усмане.

Что же касается специфических арабских терминов и выражений, равно как и вариантов и разночтений текста, то они в необходимых случаях передаются в приближенной транскрипции и выделяются курсивом. Исключением остается сохранение в таких случаях знака ' для передачи гуттурального звука.

И наконец, мне доставляет большое удовольствие выразить особую признательность А. С. Боголюбову, О. Г. Большакову и С. Б. Певзнеру, а также сотрудникам Отдела литературы на языках стран Азии и Африки Государственной исторической публичной библиотеки, без чьей любезной помощи эта работа не могла бы быть завершена.

ИСТОРИЯ ИСКАТЕЛЯ РАССКАЗОВ О СТРАНАХ, АРМИЯХ И ЗНАТНЫХ ЛЮДЯХ

Во имя Аллаха Всемилостивого, Всемилосердого! Да благословит Аллах и да приветствует [великим] приветствием господина нашего Мухаммеда, семейство его и товарищей его.

Говорит ученый шейх, просвещенный факих, справедливый судья, богобоязненный аскет, проницательный правитель, покорный благочестивец Сиди Махмуд Кати, родом из Курмины[2], томбуктиец по месту жительства, уакоре по происхождению[3], да помилует его Аллах Всевышний и да споспешествует Он нам через его посредство. Да будет так!

Слава Аллаху, единому властью, царством, величием, всемогуществом, непобедимостью, милосердием и милостью, царю воздающему, единственному подателю благ, который создал землю и небо, обучил Адама названиям [вещей] и извлек из чресл его царей и правителей — а среди них были гордецы неправедные, и были среди них чистые праведники. Он испытал их явлением новостей и сообщений, показал им обычай лучших посланников и погубил тех, кто от них отказался. И сделал он их [предметом] уважения для уважаемых и увещеванием для покорных. Затем он даровал ученым учение посланников [своих] и назначил халифов на дела их; а у них ищет прибежища изгнанник, и ими побеждает он противника.

И поэтому Аллах сделал халифов своими тенями на земле и украсил их украшениями, не просто блестящими, [как отражение] в водоеме. Тот, кто им повинуется, тот ведом верным путем и награждаем, те же, кто от них отклоняются, гибнут и впадают в ничтожество. Мы славим Аллаха за то, чем он нас облагодетельствовал из обильных благ, и за назначение туда, куда помещал он нас, благородных рабов своих. Он отвратил от нас зло врагов спорами ученых, распоряжениями правителей и мечами государей и халифов.

Мы обязаны ему благодарностью, восхвалением, поклонами и преклонением, ибо он — верховный господин. И тот, кто повинуется Аллаху, тот идет верным путем и придерживается крепчайшей опоры; а кто восстает против него, тот заблуждается и ведом к гибели и заблуждению. И мы свидетельствуем, что нет бога, кроме Аллаха, свидетельством того, кто противостоит своему сердцу и его страстям ради следования велению господа своего; и свидетельство это мы, если пожелает Аллах, будем произносить до дня встречи с ним, того дня, в который не принесут пользы ни богатство, ни /10/ потомки иначе как тому, кто к Аллаху придет с чистым сердцем.

И мы свидетельствуем, что господин наш Мухаммед — благородный раб Аллаха, его милосердный посланник, его милостивый избранник и его надежный доверенный, обладатель истинных стихов[4], восхитительных чудес и решающих доказательств. Аллах послал его укрепителем ислама, управителем над людьми, разрушителем идолов и разъяснителем законов и правил. Говорит Мухаммед: “Это началось делом пророчества и милосердия, затем будут халифат и новое милосердие”. И говорит он: “Не перестанет часть народа моего придерживаться истины, пока не наступит [судный] час”. И говорит он еще: “Вы должны держаться моей сунны и сунны праведных халифов; но те, кто будут после, вонзят в нее зубы”[5]. Да благословит Аллах и да приветствует его и его праведный и благородный род, его сподвижников — отважных львов, его остальных братьев. Потомство же пророка — высокие вожди, те, к чьей чистой родословной возводит себя каждый разумный шериф; от них черпает каждый скромный адиб[6]; существу их деяний подражает всякий живущий благочестивец; благородством их речей ведом всякий умеренный и преданный [Аллаху]; их прямым путем идет всякий знающий духовный наставник; к огню их поведения [обращает] свой светильник всякий любящий отшельник; и всякий стремящийся ко благу поднимается к вершине их знания.

Да вознаградит их Господь вместо нас лучшей наградой и да дарует Он им наибольшее вознаграждение в день призыва[7]! Да поместит Он нас щедростью своей в число ведомых верным путем, а в их среде — в число избранных; и с их одобрения — в число следующих за ним во славу лучшего из созданий, наилучшего, кому даровал Он истинный путь, благороднейшего, кто попирал землю.

А затем. И вот были рассказы о государях, царях и великих людях стран из числа обычаев мудрецов и видных ученых, кои следовали предписанию Корана ради упоминания того, что ушло из времен, ради возвращения к сокрытому из несправедливости и пренебрежения и ради помоши благочестивому в оказании содействия собратьям [его].

Аллах облагодетельствовал нас тем, что явил нам в это наше время праведного имама, справедливого халифа, победоносного и щедрого государя аскию ал-Хадж Мухаммеда ибн Абу Бекра, тороде по происхождению[8], родом и местом жительства из Гаогао. Он возжег для нас свет истинного пути после мрака тьмы: ведь истинный путь отдалился от нас после малодушия и невежества. Благодарение Аллаху, аскии подчинились страны на востоке и на западе, к нему наперебой стремились посланные — поодиночке и группами, и волей или неволей покорились ему цари. И мы с благословением Аллаха оказались во благе и богатстве после того, как пребывали в/11/бедности и несчастье. Аллах всевышний изменил это милостью своей, подобно тому как он говорил благороднейшему из своих созданий, “Воистину, вместе с тягостью легкость”[9].

Я пожелал собрать важнейшие из обстоятельств его [времени], упомянув о ши Али проклятом, то, что было доступно из руки и с языка[10]; и на Аллаха, слава ему, [мое] упование. Я назвал это “Историей искателя в сообщениях о странах, войсках и великих людях и рассказом о битвах Текрура и важнейших событиях”, с разделением родословных рабов от родословий свободных.

Знай, да помилует Аллах нас и тебя, что, когда справедливый имам и добродетельный султан аския ал-Хадж Мухаммед пришел к власти[11], он установил законы Сонгай[12] и дал ему устои. А это потому, что в его войске не было никого, кому бы расстилали ковер [для сидения] в совете аскии, кроме дженне-коя. И все они посыпают себя пред ним пылью, кроме дженне-коя; а он посыпается только мукой. Все они снимают головной убор при посыпании прахом, кроме курмина-фари. Среди них нет никого, кто бы мог себе позволить обратиться к аскии с откровенной речью, кроме денди-фари. И нет среди них никого, кто бы запретил аскии какое-либо дело, а тот бы повиновался — добровольно или против воли, — кроме бара-коя. И лишь дирма-кой среди них может въехать во дворец аскии верхом. Только кадий в его земле может призвать раба аскии и послать его за делом — а тот не имеет права отказаться и делает для кадия в том деле то, что делал бы в деле аскии. А обратиться к аскии по имени в его совете может лишь гиссиридонке. Сидеть же вместе с аскией на его помосте могут только шерифы.

Он установил, чтобы, когда кадии приходили к нему, он бы приказывал расстелить для них молитвенный коврик. И он установил [также], чтобы евнухи сидели слева от него. Он же не встает [на аудиенции] ни для кого, кроме ученого и паломников, когда они прибыли из Мекки. Вместе с ним едят только ученые, шерифы и дети их и сан[13] — даже если бы последний был ребенком, да простит его Аллах[14].

Все это [было] в начале дела его ради согласия сердец его народа. Когда же его власть укрепилась/12/и государство утвердилось, аския от всего этого отошел.

Он стал спрашивать действовавших [в его время] ученых о сунне посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, и следовал их речам, да помилует его Аллах, так что все ученые его времени согласились на том, что он — халиф. А к числу тех, кто заявил об этом в отношении него, относятся шейх Абд ар-Рахман ас-Суйюти[15], шейх Мухаммед ибн Абд ал-Керим ал-Магили[16], шейх Шамхаруш ал-Джинни[17] и шериф-хасанид Мулай ал-Аббас, правитель Мекки[18], да помилует Аллах [их] всех.

Он установил для мусульман льготы и запреты по отношению к своей особе. Он повелел людям мори-койра[19], чтобы они женились, на ком пожелают, и чтобы следовали за ними их дети: и это обнаруживается до сего времени и не изменилось с благословения его, да помилует его Аллах[20]. Он пожаловал шерифу Ахмеду ас-Сакли область с селениями и островами.

Что же касается шерифа-хасанида Мулай ал-Аббаса, то он [однажды] сидел вместе с повелителем верующих и халифом мусульман аскией ал-Хадж Мухаммедом напротив Каабы, и они беседовали. И сказал аскии шериф Мулай ал-Аббас: “О такой-то! Ты — одиннадцатый из тех халифов, о которых упоминал посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует. Однако же ты к нам пришел царем, а царское достоинство и халифат не совпадают”. Аския сказал ему: “Как же это [сделать], господин мой?” И ответил ему Мулай ал-Аббас: “Нет к этому иного пути, как чтобы вышел ты из того [состояния], в коем пребываешь!” И аския покорно подчинился ему, удалил от себя всех везиров, собрал все царские регалии и богатства и передал все это в руки ал-Аббаса. И сидел он, отставленный собою самим. А Мулай ал-Аббас уединился на три дня, затем, в пятницу, вышел, призвал аскию ал-Хадж Мухаммеда, усадил его в мечети благородного города Мекки, возложил на его голову зеленый колпак и белый тюрбан и вручил ему меч. И взял всех присутствовавших в свидетели того, что аския-халиф в земле ат-Текрура и что всякий в той земле, кто ему противится, тем противится Аллаху Всевышнему и посланнику его[21].

Затем аския ал-Хадж Мухаммед приготовился к возвращению. И когда прибыл он в Египет, то нашел там шейха Абд ар-Рахтиана /13/ ас-Суйюти. И спросил его аския о халифах, о которых упоминал посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, что они-де придут после него. А шейх ответил: “Их — двенадцать: пятеро из них — в Медине, двое — в Египте, один — в Сирии, двое — в Ираке; и все эти [халифы] уже миновали. А остались два в земле ат-Текрура. Ты — один из них, другой же придет после тебя. Твое племя возводят к тородо, из числа жителей Йемена, а место твоего обитания — в Гаогао[22]. Ты ведом [Аллахом], победоносен, справедлив, у тебя много радости, даров и благочестивой милостыни. Для тебя не будет недоступных мест в твоем царстве, кроме одной местности, называемой Боргу[23] (буква ”ба" с даммой и ималой[24], буква "ра" с сукуном, а после нее — буква "каф" с даммой и ималой). Впоследствии Аллах завоюет эту местность руками второго халифа, после тебя. Ты спишь в начале ночи, потому будешь молиться в конце ее. В конце твоей жизни тебя постигнет слепота, и отстранит тебя один из твоих сыновей; он бросит тебя на некий остров, затем тебя вызволит другой твой сын. А свидетельство истинности всего, что я сказал, — отметина на левой твоей ляжке; она была от проказы, которую излечил Аллах так, что никто [о ней] не знал". И сказал аския: “Истину молвил ты, о господин мой и свежесть очей моих!” И сказал ему шейх: “У тебя будет много сыновей — около ста человек. Все они будут следовать твоему повелению во время твоего правления, потом же, после тебя, они переменят [все] дело — в Аллахе [наше] прибежище! — так что дело станет тяжелым для царства”.

Аския опечалился этим и долго молчал. Потом он глубоко вздохнул, издав тяжкий вздох отца, потерявшего ребенка. Затем еще спросил шейха, выйдет ли из его, [аскии], чресл тот, кто укрепит веру и исправит его дело. Но шейх ответил: “Нет, однако придет праведный, ученый и исполняющий предписания веры человек, следующий сунне, по имени Ахмед[25]. Его дело обнаружится на одном из островов Сиббера Масина. Но он [будет] из племени ученых Сангаре. Он — тот, кто будет твоим наследником по званию халифа, по справедливости, добродетели, щедрости, богобоязненности, аскетизму и успехам. Он будет много улыбаться. Сунна постоянно будет движущей силой его собраний, и он превзойдет тебя, будучи посвящен в науки. Ведь ты знаешь лишь правила молитвы, заката и основы вероучения. А он — последний из помянутых халифов”.

Затем аския спросил шейха, найдет ли этот халиф веру и вновь укрепит ее, или же он ее найдет угасшей и зажжет ее [вновь]. И шейх ему ответил: “Нет, он найдет веру угасшей, и будет он подобен искре-угольку, что падает в сухую траву. Аллах же дарует ему победу над всеми неверными и мятежниками, /14/ так что распространится благодать Его на страны, области и округа. Тот, кто поверит Ему и последует за ним, как бы последует за пророком, да благословит его Аллах и да приветствует. Но тот, кто ему воспротивится, как бы воспротивится пророку, да благословит его Аллах и да приветствует. В его время дети будут не слишком многочисленны, однако они не прекратят вести джихад до своего исчезновения”. Рассказчик со слов своего наставника, кадия Хабиба, говорит: из-за упомянутого человека и победоносного халифа ши Али, проклятый, [так] усердствовал в убиении племени Сангаре. Он слышал много раз рассказ о нем из уст колдунов и [слышал], что тот выйдет из племени Сангаре. И убивал их Али, так что из них осталась лишь маленькая группа.

Затем аския спросил шейха также о судьбе земли ат-Текрур: что будет ее прибежищем в последние ее дни. Шейх ответил: “Что касается земли ат-Текрур, то она будет первой землей, которая запустеет по причине пренебрежения жителей ее царями”. Аския его спросил о судьбе Гао и о причине его запустения, а шейх рассказал ему то, что рассказал. И спросил он его также о Томбукту и Дженне, шейх же рассказал ему о том из их судьбы, что наступит, если пожелает Аллах.

И спросил аския шейха также по поводу двадцати четырех племен, которые он нашел во владении ши Баро[26] рабами последнего (а тот их унаследовал от своих предков). Шейх сказал: “Опиши их мне!” Аския их описал, и шейх сказал ему: “Что касается половины их, то собственность на них законно принадлежит тебе. Что же до другой половины, то предпочтительнее их оставить, ибо в отношении них есть сомнение”[27]. Аския сказал шейху: “Каковы же те, на которых мне законно принадлежит собственность?” Шейх ответил: “Первое — племя Тьиндикета (с буквами ”джим" и "даль" с кесрами, между ними буква "нун" с сукуном и буквы "каф" и "та" с фатхами)[28]; второе — племя Дьям Уали (с буквой "джим" с фатхой, буквой "мим" с сукуном, буквой "вав" с фатхой и буквой "мим" с кесрой и ималой); третье — Дьям Тене; четвертое — Коме; пятое — Соробанна[29]; шестое — из числа язычников-бамбара, возводимых к Диара Коре Букару[30]; седьмое — возводимое к Нгаритиби; восьмое возводят в Касамбаре[31]; девятое происходит от Саматьеко; десятое называется Сорко; одиннадцатое именуется Гаранке; двенадцатое же называют Арби"[32].

Тогда аския сказал упомянутому шейху: “Каково состояние того из членов этих племен, кто заявляет, что он сын свободного или свободной?” И Шейх ответил: “Что касается того, относительно кого достоверно, что отец его — свободный, а мать из этих племен, то [право] собственности на него законно принадлежит тебе. Что же до того, о ком установлено, что его мать — свободная, а отец из этих племен, то, если он остался в доме своего отца и делал его работу, [право] собственности на него также принадлежит тебе. Но если он ушел /15/ из дома отца в дом матери, то у тебя нет на него права собственности, ибо со времени малли-коя до ши Баро цари и султаны непрестанно предостерегали от заключения браков в этих племенах”[33]. Слова шейха совпали с речами ученых, у которых справлялся аския до своего отправления в хаджж — да помилует [их] всех Аллах!

Затем, по возвращении справедливого султана аскии ал-Хадж Мухаммеда, да помилует его Аллах, он также возобновил запрет подданным против заключения браков в этих племенах. И у каждого, кто женится на женщине из этих племен, но не принадлежит к людям мори-койра, ребенок его будет царской [собственностью]. И любая женщина, на которой женился мужчина этих племен и которая родила, пусть, если она желает свободы ребенку своему, уведет его из дома своего мужа в дом своего отца; если же останется дитя в доме мужа и будет заниматься делом мужа, то он, то есть ребенок, царская [собственность][34]. И состоялось это [постановление] после того, как аския спросил шейха Мухаммеда ибн Абд ал-Керима ал-Магили по поводу этих племен, а тот объявил ему подобное тому, что объявил аскии шейх Абд ар-Рахман ас-Суйюти: речи их обоих совпали подобно одному следу копыта за другим.

Затем шейх Мухаммед ибн Абд ал-Керим посоветовал аскии ал-Хадж Мухаммеду, чтобы тот написал халифу, который придет после него, и попросил бы его молиться за аскию. Ас-кия ал-Хадж Мухаммед сказал шейху: “Разве ты доставишь это послание?” Но шейх ответил: “Я надеюсь, что оно дойдет, если пожелает Аллах!”

И повелел аския писцу Али ибн Абдаллаху, чтобы написал он послание. Текст его таков: “Это — письмо повелителя верующих, покорителя лжецов и неверных, аскии ал-Хадж Мухаммеда ибн Абу Бекра к его наследнику, ведомому к добру и хранителю дела его, защитнику верующих, Ахмеду победоносному. Да будут возданы тебе мир более желанный, чем любое желаемое, и почести более яркие, чем жемчуг, и более блестящие. И да распространятся на всех потомков и предков твоих дыхание жизни и благовоние! А причина сего письма к тебе, о благочестивый добродетельный брат, [это желание] сообщить тебе и возвестить тебе благую весть о том, что ты — последний из халифов, победитель врагов и водитель счастливцев по верному пути, по единому мнению ученых. Мы просим у тебя молитвы за нас: и чтобы был я в день страшного суда в благородном твоем отряде. Подобно тому как просим мы у Аллаха Всевышнего защиты от раздоров [нашего] времени и надеемся, что Аллах — слава Ему! — поместит нас и тебя в отряд лучшего из созданий [его]. Да будет так!”[35]. И воззвал шейх Мухаммед за аскию, чтобы доставил Аллах это письма любым способом; а присутствовавшие при его молении сказали: “Да будет так!”

Говорит шейх Махмуд Кати. Пусть знает всякий, кто будет заниматься этими /16/ рассказами, которые мы сообщаем, что мы их изложением не стремимся ни к приукрашиванию, ни к самовосхвалению. Нет, лишь из-за того, что видели мы и чему были свидетелями из недоверия людей [нашего] времени к обстоятельствам этого государя, притом что виднейшие ученые единодушны в том, что он — из числа благороднейших халифов и прославленнейших повелителей. И это [недоверие] не нанесет вреда ему ни в его вере, ни в этой его жизни благодаря Аллаху Всевышнему, подобно тому как не повредят, если пожелает Аллах тому, кто придет [в этот мир] после него, речи завистников, сопротивление язычников и усилия изменников и негодяев.

Говорит факих Махмуд. Слова имама поддерживает и подтверждает то, что сообщают со слов шейха Абд ар-Рахмана ас-Саалиби[36] о том, что в конце времен в земле ат-Текрур будут два халифа; один из них появится в конце девятого века, а второй — в начале тринадцатого века. Люди времени их обоих будут наотрез отказываться их признавать, а деяния их станут считать притеснением и тщеславием. Но Аллах покорит для них обоих всякого отрицающего невежду и всякого ученого завистника. Оба будут равны славными качествами (кроме учености). Аллах наполнит их руки обширными богатствами, которые оба они будут тратить на то, что угодно Аллаху.

Возвратимся же к тому, что намеревались мы сообщить о достоинствах справедливого имама, благородного султана. Когда Аллах даровал ему царство над всей землей ши и укрепил его на власти, он задумал отправиться в хаджж к священному дому Аллаха и посетить могилу пророка, да благословит его Аллах и да приветствует. Он подготовился и выступил в девятьсот втором году [9.IX.1496—29.VIII.1497]. Вместе с ним были из числа виднейших ученых шейх Мухаммед Таль, альфа Салих Дьявара, Гао-Закарийя, Мухаммед Тиненку, кадий Махмуд Йеддубого[37], шейх Мори Мухаммед Хаугаро и обремененный сочинением сего я, Махмуд Кати. Из правителей областей — сын его, аския Муса, хуку-корей-кой Али Фолен и другие. А из числа прислуживающих рабов было триста рабов, начальником же их — Фириджи Мейбунун.

Аския совершил хаджж к дому Аллаха в этом году и раздал милостыней беднякам обоих священных городов сто тысяч динаров золотом; на подобную же сумму он купил сады и дома и сделал их хаббусом[38] для бедных, ученых и нуждающихся. Затем он попросил у повелителя Мекки Мулай ал-Аббаса, чтобы тот дал ему одного, шерифа,, или же брата своего, или сына своего, дабы подданные аскии получили благословение Аллаха за этого шерифа. А это было после того, как Мулай ал-Аббас поставил его правителем над землей ат-Текрура и разъяснил ему, что он — один из двенадцати халифов. Но Мулай ал-Аббас ответил аскии: /17/ “Если пожелает Аллах, я дам тебе в будущем того, кто подобен мне [самому], однако это невозможно сейчас”. Впоследствии ал-Аббас повелел сыну брата своего Мулай ас-Сакли, чтобы он поселился у аскии. И тот поселился у аскии. А он поселился [там] в девятьсот двадцать пятом году [3.I.1519—22.XII.1519]; и его прибытие к нам совпало с началом сочинения [этого труда] и достижением сего места каламом нашим[39].

И мы начнем с сообщения о добродетелях шерифа до [рассказов] о добродетелях других. Из того, что дошло до нас о его достоинствах, есть рассказ о том, что, когда Мулай ас-Сакли приближался к Томбукту и приблизился к нему [на расстояние] около дня пути, шейх-имам кадий Махмуд ибн Омар ибн Мухаммед Акит[40] увидел этой ночью во сне (а это была ночь одиннадцатого святого месяца зу-л-хиджжа) пророка, да благословит его Аллах и да приветствует. Верблюд пророка стоял, согнув передние ноги. Шейх-имам приблизился к пророку, поцеловал его в лоб между глазами, и они побеседовали о некоторых вещах. Потом пророк, да благословит его Аллах и да приветствует, сказал шейху: “Знай, о Махмуд, что к вам сегодня прибывает мой потомок в зеленых одеждах на черной верблюдице, у которой язва на левом глазу. Он — тот, кто будет молиться с вами в этот праздник. И когда он придет к вам, поселите его в месте, близком к воде, к кладбищам, к соборной мечети и к рынку”. Тут залаяла какая-то собака, верблюд пророка, да благословит его Аллах и да приветствует, подпрыгнул, чтобы встать, и пророк оборвал свою речь, сел на своего верблюда и уехал.

Потом шейх проснулся, совершил омовение и посидел немного. Взошла заря — а этот день был днем праздника. Шейх приблизился к месту, где стоял верблюд, и нашел на земле его следы, и шейх очертил своим посохом круг на этом месте, потом ушел в мечеть. Когда же они совершили рассветную молитву, и встало солнце, и люди вышли на праздничную молитву, шейх Махмуд велел муэдзину Ибрахиму ибн Абд ар-Рахману ас-Суйюти, альфе Салиху ибн Мухаммеду [Дьявара] и альфе ал-Мудану, чтобы они смотрели для него на дорогу: не едет ли кто с восточной стороны. Они посмотрели, но ничего не увидели. Тогда он велел им [это] вторично и в третий раз; но они сказали: “Мы ничего не видим”. Шейх удивился, сказал: “Велик Аллах!” — и посидел немного. Потом сказал им: “Посмотрите! Ведь не думаю, чтобы этот сон был обманчив; так поднимитесь же на холмы и смотрите вдаль!” И они сказали: “Мы видим что-то похожее на птицу”. Шейх им ответил: “Так подождите немного, потом посмотрите”. Они так сделали, и вот оно оказалось мужем, одетым в зеленое одеяние, на черной верблюдице. И сказал им шейх: “Это — предмет ожидания моего!”, а затем рассказал им, что видел /18/ накануне.

Когда шериф Ахмед ас-Сакли подъехал к ним, они обнаружили, что он таков, каким обрисовал его его пращур, посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует. Они оказали шерифу почести и на своих плечах отнесли на место, называемое Соукир[41], и поселили его там. Затем они поставили его впереди по пути на место молитвы[42], и он совершил с ними праздничную молитву.

Потом, когда шейх возвратился с места молитвы, он посмотрел на то место, которое очертил своих посохом, и нашел, что оно сохранило следы стоявшего [там] верблюда и круг, проведенный посохом. И приказал шейх своим ученикам воздвигнуть на нем постройку и назвал ее Колосохо[43]. Жители же Томбукту сделали ее местом, в котором возносили хвалу пророку, да благословит его Аллах и да приветствует, и в котором изучали хадисы. Потом шейх велел из-за того сна, [который он имел], перебить всех собак Томбукту.

Затем шейх приказал правителю Томбукту послать гонца к справедливому имаму и добродетельному халифу[44], сообщив ему о прибытии того, чьего [приезда] он добивался. И имам прибыл к нему из Гао и в качестве дара гостеприимства пожаловал шерифу сто тысяч динаров, пятьсот прислужников и сто верблюдов. Потом шериф-хасанид передал аскии послание Мулай ал-Аббаса, в котором после упоминания некоторых вещей, о коих шла речь между Мулай ал-Аббасом и аскией-халифом, [стояло]: “Знай, о брат мой, что люди нашего дома не подлежат никаким государственным повинностям. А я отправил к тебе сына своего брата: он — как [бы] я сам. И если ты в состоянии снять с него эти повинности и с семьи его, то пусть останется у тебя; если же нет, то отпусти его возвратиться”. А аския-имам сказал по прочтении послания: “Мы уже делали то, что потруднее этого, для тех, кто ниже тебя. Так как же нам этого не сделать для тебя?” Затем повелел своему писцу Али ибн Абдаллаху написать шерифу грамоту об этом, ставящую в известность любого читающего ее из числа правителей, судей и господ о том, чтобы они не требовали ни с шерифа, ни с группы лиц, которые с ним пришли, ни с их жен и потомства никаких государственных повинностей, даже если бы это был постой. Они-де пользуются покровительством во всем, кроме [дел против] лиц, что находятся под покровительством Аллаха. “Если они требуют защиты по поводу проступка, то мы и наши представители должны выплатить возмещение; или, [если] дело идет о деньгах, мы должны дать обеспечение. А всякий, кто этому делу будет противиться, пусть винит лишь себя самого [за последствия]”. И сказал аския присутствовавшим вокруг него, чтобы свидетели из их числа сообщили [об этом] отсутствующим.

Затем имам спросил шерифа о его благородной родословной, и тот приказал бывшему при нем прислужнику принести его книгу. Прислужник ушел /19/ и принес книгу. Шериф принял ее от него, раскрыл ее, вынул из нее листок и передал его имаму. Имам же дал его помянутому Али, и тот прочел его. И вот что было в листке: “Я — Ахмед ибн Абд ар-Рахман ибн Идрис ибн Абу Йаза ибн Хасан ибн Ибрахим ибн Абдаллах ибн Иса ибн Ибрахим ибн Абд ар-Рахман (известный по прозванию Зейн ал-Абидин) ибн ал-Хасан ибн Али ибн Абу Талиб; а его, [ал-Хасана], мать — Фатима, дочь посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует”.

Потом имам спросил шерифа также об обстоятельствах его поездки и путешествия из его города, Багдада, и об обстоятельствах его в пути и по прибытии в Томбукту. И шериф ответил: “Знай, что дело мое — диковинное. А это оттого, что однажды я и мои братья...[45] Мулай Иакуб ибн Муса ибн Фадл ибн Мулай ар-Рашид ибн Мухаммед ал-Мануфи ибн Абу Йаза ибн Мухаммед ибн Абд ал-Ваххаб ибн Абд ал-Кадир ал-Джили ибн Муса ибн Аббас ибн Ахмед ибн Амин ибн Зейн ал-Абидин, Мулай Джидан, Мулай Абу Фарис и Мулай Исмаил — сидели у нашего отца, шейха Абд ар-Рахмана, а он смотрел на наши лица. Потом отец сказал Мулай Джидану: "Воистину, Аллах пошлет тебя в город Мекку, дабы был ты ее имамом. А потомки твои [будут жить] там". Затем он повернулся к Абу Фарису и сказал ему: "О Абу Фарис, Аллах пошлет тебя в город Марракеш, даст тебе власть над жителями его, и, быть может, потомки твои будут их султанами". Потом отец обратился к Исмаилу и сказал ему: "О Исмаил! Аллах дарует тебе знание, мудрость, власть и преклонение. Однако местом твоего жительства [будет] город Фес: ты будешь /20/ его кадием, и племя твое [пребудет] там"[46].

Наконец шейх Абд ар-Рахман повернулся к Мулай Ахмеду, [прозванному ас-Сакли] за волочение сандалий [по земле], возложил свою благородную руку на мою голову, заплакал горючими слезами и упал без чувств, так что подумали, что он умер. Когда же он пришел в себя, то попросил прощения у Господа своего, потом сказал мне: "О Мулай Ахмед, после моей смерти тебя постигнут забота и печаль; и попадешь ты в тяжелейшую беду, так что станешь бояться за себя, как бы не погибнуть. Потом Аллах тебя спасет от этого. Затем Аллах прикажет тебе поселиться в земле черных, и станешь ты их опорой в земле их. Сыновья твои разделятся на три группы; две группы возвратятся в Багдад, а одна останется в земле черных. Может быть, потомки [тех] двух групп будут могущественны в Багдаде; потомки же оставшейся — они [суть] опора земли черных, и среди них будет множество святых. А то, что я вам сообщил, мне рассказал во сне ваш пращур, господин посланных, да благословит его Аллах и да приветствует, ранее того, как мы женились на вашей благородной матери Лало Зохор, на двенадцать лет".

Затем, после этого, шейх, да благословит его Аллах, скончался в конце восемьсот пятидесятого года [18.III.1447], в понедельник вечером, в последний день священного месяца зу-л-хиджжа, между закатом и [наступлением] ночи. И в ту же ночь мы его похоронили позади багдадской мечети, под деревом тайша[47].

А после его смерти дело было так, как он рассказал. Братья мои все отправились в места, которые отец им указал. Я же остался в Багдаде. Однажды я выехал из него, направляясь в Таиф, и меня постигла жажда; но не нашел я воды до того, как скрылось солнце и пала ночная тьма. А небо было затянуто, и я потерял дорогу, так что не сомневался в [своей] гибели. Я нашел убежище у индийского дерева[48]. И постигла меня великая тягота от усталости, жажды и голода. Я провел там ночь, пока не сделал Аллах доброе утро, и когда я совершал утреннюю молитву, то обернулся вбок, /21/ и вот предо мною человек, испачканный кровью, а под мышкой у него [торчал] дротик. Я встал, моля Аллаха защитить меня, и пошел к человеку — посмотреть его состояние. Нашел я его при последнем издыхании. Потом я глянул вдаль — и вот предо мною семь человек, быстро бегущих, в руках же их были ружья[49]. И когда они ко мне приблизились, то сказали: "Клянемся Аллахом, сегодня тебя ничто не спасет!" Они стояли против меня с ружьями и выстрелили в меня из них, но все промахнулись. Я побежал, и трое из них последовали за мной, пока я не вошел в город Фес. [Там] я направился к дому Али ибн Нана, но [те] трое пришли, стали в дверях и потребовали, чтобы Али меня выгнал. Но он отказался и ответил: "Клянусь Аллахом, мы не изгоним потомка посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, для того, чтобы вы его безвинно убили!" — и предложил выплатить им цену крови. А они отказались. У Али был единственный сын по имени Абдаллах; он позвал его: "О Абдаллах!" Сын пришел, и, когда те увидели сына, Али сказал им: "Не сравнится ли этот с тем, кого вы преследуете?" Они ответили: "Да!" Али сказал: "Возьмите его, делайте с ним, что хотите; но оставьте потомка пророка, да благословит его Аллах и да приветствует". Те тут же убили сына и возвратились обратно. Потом в тот [самый] год Аллах Всевышний одарил Али десятью мальчиками, и все они достигли отрочества — а я был [еще] у него.

Али, сыновья его и внуки (а всех их стало сто одиннадцать всадников) поехали, намереваясь совершить хаджж к священному дому Аллаха, а я был вместе с ними. Когда же мы совершили паломничество, посетили [могилу пророка] и завершили обряды хаджжа, упомянутый Али сказал: "О жители священных городов! Аллах Благословенный и Всевышний почтил меня вещью, подобной которой он не одарял никого в наше время". Затем он рассказал им прошедшую историю и ушел обратно со своими детьми и внуками. Я же оставался в Мекке два года, потом Мулай ал-Аббас приказал мне, чтобы я поселился в земле ат-Текрур, и рассказал, что там есть халиф из числа халифов нашего пращура, посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, и [что] буду я жить у него[50]. И я выехал в город Багдад, чтобы собраться. Однажды ночью (а это была ночь пятницы) я там спал и увидел [во сне] пророка, да благословит /22/ его Аллах и да приветствует, у своего изголовья, а вместе с ним были Абу Бекр и Омар. И он сказал: "О Мулай Ахмед! Отправляйся в город Томбукту, и он будет местом жительства твоего, а ты — опорой его земли".

На следующее утро я выехал из Багдада. А его имамом тогда был Абдаллах ибн Йусуф, а кадием — Абд ар-Рахман ибн Иса. Я отправился в Таиф и нашел его имамом Абд ал-Барра ибн Вахба и Малика ибн Ауфа — его кадием. Затем я выехал из Таифа, а они снабдили меня тысячей динаров[51]. Я приехал в Каир и нашел Махмуда ибн Сахнуна его имамом, а Абд ал-Азиза — его кадием; потом я отбыл оттуда, они же меня снабдили тысячей динаров. Я поехал в Александрию, имамом там оказался Мухаммед ибн Йусуф, кадием — Абд ал-Кадир ибн Суфьян. Из Александрии я отправился, а они меня снабдили тысячей динаров. Я прибыл в Мисурату, найдя там имамом Ахмеда ибн Абд ал-Малика и кадием — Али ибн Абдаллаха. Потом я отправился оттуда, они же снабдили меня тысячей динаров. Я приехал в Бенгази, где Абу Бекр ибн Омар ал-Исмани оказался имамом, а Омар ибн Ибрахим — кадием. Я выехал из Бенгази (они снабдили меня тысячей динаров) и приехал в Тарабулус и нашел там имамом Дауда ибн Нахура и кадием — Абд ал-Каххара ибн ал-Физана. Затем я отправился, а они меня снабдили тысячей пятьюстами динарами. Я добрался до Гадамеса. Имамом там оказался Ибн Аббас ибн Абд ал-Хамид, кадием — Ахмед ал-Гадамси ибн Осман. Потом я выехал, а они дали мне на дорогу тысячу семьсот динаров. Приехав в Фарджан[52], нашел я там имамом Мухаммеда ал-Хади ибн Йакуба, а Мусу ибн Сенуси — кадием. Затем я уехал, и они меня снабдили тысячей динаров. Я прибыл в Тунис: там имамом оказался Йахья ибн Абд ар-Рауф, кадием — Нух ал-Кураши /23/. Потом я отправился, они же мне дали в дорогу тысячу триста динаров. Я приехал в Сусу, найдя ее имамом Абд ал-Хакка ибн ал-Харра, а кадием — Абд ал-Керима ибн Абд ал-Хафиза. Я отбыл, а они меня снабдили тысячью ста динарами. Я добрался в Фес и нашел Мухаммеда ас-Сенуси его имамом и кадия Ийяда ибн Мусу — его кадием. Потом я уехал, и они мне дали на дорогу тысячу двести динаров. Я явился в Мекнес; его имамом оказался Мухаммед ибн Йакуб, а кадием — кадий Ибн Абд ал-Азиз, я отправился, а они снабдили меня тысячей динаров. Я прибыл в Тиндуф[53]. Нашел его имамом Каси ибн Сулеймана, а кадием — ат-Тахира ал-Беккаи, затем выехал, и они дали мне на дорогу тысячу динаров. Прибыв в Араван, нашел я его имамом Али ибн Хамида и кадием — Абд ал-Ваххаба ибн Абдаллаха. Затем я выехал — они же снабдили меня тысячей пятьюстами динарами — и направился в Томбукту"[54]. И шериф-хасанид Ахмед ас-Сакли остался в Томбукту. Он женился там на арабской женщине из жителей Тафилалета[55], которую звали Зейнаб. Она родила шерифу Мудьявира, Мухаммеда, Сулеймана, Рукайю и Зейнаб. Затем имам аския ал-Хадж Мухаммед, да продлит Аллах жизнь его и да поселит нас и его в раю своем, когда не смог вытерпеть разлуки с шерифом, прибыл к нему лично и насильно перевез его в Гао[56]. И поселил его аския в ограде своего дворца, и пожаловал ему в знак гостеприимства тысячу семьсот зинджей[57], а среди них были люди области Кеуей (с буквами “каф” и “вав” — обе они огласованы с ималой — и “йа” с сукуном) и зинджи Койну (с буквами “каф” с даммой — дамма с ишмамом, “йа” с сукуном и “нун” с даммой) — это название города между Томбукту и Денди; Кеуей же находилось между реками со стороны Бамбы[58] (это я рассказываю со слов Мусы). И [также] зинджи Карба — их отец был уакоре по происхождению, и потому их называют Тункара[59]; и зинджи Унгунду (с хамзой и даммой, буквами “нун” без огласования, “каф” с даммой и ишмамом, “нун” с сукуном и “даль” с даммой); зинджи Гагунгу — это земледельческий поселок в земле Масины; зинджи острова Берегунгу (с буквами “ба” и “ра” с ималой, двумя “каф” с даммами и ишмамом, а между ними обеими — “нун” /24/ с сукуном и носовой); зинджи острова Тейтауан (с буквами “та” с ималой, “йа” с сукуном, “та” с фатхой, “вав” с фатхой и “нун” с сукуном); и, [наконец], зинджи острова Гунгукоре[60] (также с двумя буквами “каф”, между ними — “нун”, как в предшествующем названии, и “кафы” с даммами и ималой, а “ра” с кесрой).

Добавление. Говорит кади Махмуд Кати. На седьмой [день по] прибытии шерифа-хасанида Ахмеда ас-Сакли, известного волочением сандалий, а это был понедельник, к нему явился справедливый повелитель аския для дружеского общения и беседы. И они сидели за этим до того, как поднялось солнце. И повелитель сказал шерифу: “О господин мой! Возможно ли для человека увидеть джиннов и говорить с ними без отшельничества с заклинаниями, молитвой и тому подобным?” А шериф ему ответил: “Это возможно, и, если бы сейчас мы были с тобою одни, я бы тебе это показал”. Повелитель приказал присутствующим выйти, и они вышли все, повелитель же и шериф остались и сидели долгое время.

Сказал [впоследствии] повелитель: “И увидел я, будто вся земля стала водой, и вышли из этой воды звезды и поднялись на небо, и будто вокруг меня летали птицы и убивали друг друга. Затем я увидел семь человек, несущих зеленое кресло, так что поставили они его между нами; и мы немного посидели, и вот перед нами — много людей. В руках некоторых из них были книги, в руках других — доски для письма. А среди них был старец, опиравшийся на посох. Я не знал, откуда они взялись. Они уселись вокруг нас, старец подошел к креслу и сел в него. Тогда шериф сказал мне: ”Этот [старец] — старейший из учеников шейха Шамхаруша; он из потомков Маймуна и был со своим шейхом в десяти хаджжах"[61].

И я сказал, после того как он нас приветствовал: "Как его имя?" А он ответил: "Дамир ибн Йакуб". И мы приветствовали друг друга приветствием знакомых [между собой]. Затем шериф мне сказал: "Все, что хотел бы ты спросить у шейха Шамхаруша, если бы ты его увидел, спроси о том этого [старца), ибо он знает все, что знает Шамхаруш". Я же сказал, что хотел бы узнать происхождение сонгаев и происхождение уакоре. И ответил Дамир ибн Йакуб: "О повелитель верующих и халиф мусульман! Воистину, слышал я от учителя моего Шамхаруша, да будет доволен им Аллах и да сделает он его довольным, что пращур сонгаев, пращур уакоре и пращур вангара были братьями /25/ единоутробными[62]. Отец их был царем из числа царей Йемена, звали его Тарас ибн Харун. И когда их отец умер, то воцарился над царством его брат, Йасриф ибн Харун. И притеснял он сыновей своего брата сильнейшими притеснениями. И сыновья эти бежали из Йемена к побережью окружающего моря. И вместе с ними их жены. Там она обнаружили ифрита[63] из числа джиннов и спросили его о его имени. А он ответил: "Раура ибн Сара". Они сказали: "А что тебя привело в это место?" Он ответил: "Токо!"[64]. Сыновья сказали: "Как называется это место?" Ифрит же ответил: "Не знаю". И сказали они: "Надлежит этому месту называться Текрур"[65]. [Наконец] они сказали: "Чего ты боишься?" И он ответил: "Сулеймана ибн Дауда!" А ифрит то парил в воздухе, то поднимался на горы; то нырял в воду, то раскалывал землю и входил в нее. Имя старшего из упомянутых мужей было Уакоре ибн Тарас, имя жены его — Амина бинт Бахти; он — предок племени уакоре (с буквами "вав" с фатхой, "айн" с сукуном, "каф" и "ра" с даммами и ималой, "йа" с сукуном). Имя второго человека было Сонгай ибн Тарас, имя его жены — Сара бинт Вахб; он — предок племени сонгай (с буквами "син" и "гайн" с даммами и ималой, а после них обеих — "йа" с сукуном). Третий же человек, по имени Вангара, был младшим из них, и жены у него не было. У них были лишь две прислужницы; одну из них звали Сукура, а вторую — Кусура. И Вангара сделал Сукуру своей наложницей, и он и был родоначальником племени вангара (с буквами "вав" с фатхой, "нун" стяженной, "каф" с фатхой и "ра" с фатхой). У них был раб, которого звали Меинга; и они его женили на своей прислужнице Кусуре, и [стал] он родоначальником племени меинга (с буквами "мим" с кесрой и ималой, "йа" — стяженной, "нун" — стяженной /26/ и "каф" с фатхой)[66]. И эти племена возводятся к своим праотцам. Затем они рассеялись по земле, а старший из них, Уакоре, был их государем; они же называли его кайямага. Смысл этого [названия] на их языке — "да продлится наследие"; они хотят этим сказать: "Да продлит Аллах наследников наших царями!" Говорят и другое; так это рассказывал шейх Шамхаруш"[67].

И сказал-де ему имам: “Да вознаградит тебя Аллах прекраснейшим вознаграждением. А не рассказывал ли тебе шейх рассказов об Удже, про которого люди говорят, будто он величайший из людей этого мира?” А Дамир ответил: “Да, шейх мне излагал сообщение о нем, то, чего я не могу упомянуть целиком. Однако же я расскажу тебе кое-что из этого, если пожелает Аллах. Я слышал от шейха, да будет доволен им Аллах, что Удж ибн Нанак[68] был человеком-великаном и был в свое время наибольшим из жителей этого мира и самым долголетним из них. Он не [мог] насытиться. Жил он в пустыне и лишь время от времени посещал людей. Он охотился на диких зверей и на рыб, а некоторых птиц хватал на лету; он не возделывал землю и не имел никакого занятия, кроме охоты. Когда у людей приближалось время уборки посевов, Удж их опережал в этом и пожирал и вырывал посеянное. А когда люди ходили охотиться на него, он охотился на них, хватая кого-либо из них и бросая в другого; и тот, в кого он бросал, умирал, так что люди убоялись Уджа и оставили его в покое. Но когда увеличился для них ущерб, люди его перехитрили. Они отдали от себя по одному одеянию с каждого дома, собрали эти одежды и отдали их Уджу в долг на два месяца. А когда пришло время жатвы, Удж по обыкновению своему собрался пожрать посевы. Но его увидели мальчики и сказали: ”Это наш должник, это наш должник! Верни нам свой долг!" И Удж убежал от них и оставил им их посевы.

Когда же приблизилось время потопа, сказал пророк [Ной], да будет над ним мир: "О Удж! Собери мне лес, из которого бы я сделал ковчег; я же сделаю тебя сытым!" Удж отправился за этим и собрал множество больших стволов. И когда жители селения это увидели, они испугались, что те бревна их погубят, если Удж приблизится с ними и швырнет их [на жителей] И вышел один из жителей к Уджу, встретил его и сказал ему: "О Удж, куда ты собираешься с этими бревнами?" Тот ответил: "Пророк Ной, да будет над ним мир, велел мне собрать ему лес, чтобы он меня насытил..." Человек спросил: "И ради того ты собрал это?" А Удж ответил: "Да!" Человек сказал: "А ты де знаешь, /27/ что Ной тебя обманывает? Нет, он не владеет тем, что бы тебя насытило!" И Удж отшвырнул все те бревна, кроме одного ствола, который приспособил как свою палку, и пошел к пророку Ною, да будет над ним мир. Ной сказал: "Дай мне то, что в руке твоей!" Удж ответил: "Это моя палка". И сказал пророк Ной: "Возьми кусок хлеба!" Удж презрительно взглянул на кусок и бросил его в рот, но не смог закрыть за ним рот. Тогда он вынул кусок и стал понемногу его есть, пока не насытился; а кусок остался таков, как будто он не уменьшился. И сказал Удж: "Слава Аллаху, господину миров! Сегодня я насытился, как не насыщался раньше этого никогда!" А пророк Ной, да будет над ним мир, ответил: "Ты насытишься еще раз после этого".

И когда наступил потоп и вода почти что затопила Уджа, он поднялся на некую гору и сел. И рыбы подплывали к нему, а он их брал и жарил на солнце, потом ел их таким образом, пока не насытился. Но вода грозила его затопить, и он встал. Затем вода поднялась до его груди, но не пошла выше груди его, пока не спала.

Удж спал только по году. [Однажды] этот год захватил его в некой пустыне, и его нашли спящим несколько прислужниц пророка Ноя, да будет над ним мир. Они прошли возле его ног, ища дров. Когда же они возвращались, то оказалось, что Удж имел поллюцию, и семя его текло подобно потоку. Женщины подумали, что это вода, и окунулись в него. И все они понесли от истекшего семени Уджа.

Их было пять прислужниц. Старшая из них — Маси бинт Сири; вторая — она приблизилась к Маси годами — звалась Сура бинт Сири; к ней была близка по возрасту Кату, за той — Диара, а за нею — Сабата; все они были дочерьми Сири. Когда же они родили, то каждая родила двух близнецов: мальчика и девочку. Маси родила Дьенке и Мейбунун, Сура — Бобо и Сори, Кату — Томбо и Хобо, Диара — Коронгоя и Сара, а Сабата — Сорко и Нару. Когда дети подросли, Ной, да будет над ним мир, разрешил им переселиться вместе с их матерями в сторону Реки и поселиться там. Они ловили рыбу, снискивая тем пропитание себе самим и доставляя Ною некоторое количество этой рыбы. Они делали это, пока не достигли /28/ брачного возраста. И [тогда] Дьенке женился на Сири, и был он родоначальником племени дьенке (с буквами "джим" и "каф" с кесрами и ималой и стяженной "нун", после которой — "каф" с ималой). Бобо женился на Мейбунун: он был прародителем племени бобо (с буквами "ба" с одной точкой и ималой, "вав" с ималой и снова "ба" и "вав" подобно этому). Коронгой женился на Сура, став родоначальником племени коронгой. Томбо взял в жены Нару и стал родоначальником племени коргой (с буквами "каф" и "гайн" с даммами и ималами, а между ними — "ра" с сукуном). А Сорко женился на Сара и был предком племени сорко (с буквами "син" и "каф" с даммами и ималой, а между ними — "ра" с сукуном). [Все] они пребывали в этом состоянии во времена пророка Ноя, да будет над ним мир. Когда же пророк Ной, да будет над ним мир, скончался, они разделились и рассеялись, спасаясь от рабского состояния. Что касается Томбо и Бобо, то они с потомками своими направились в пустынные местности. Что же до Дьенке, Коронгоя и Сорко, то они пришли на один из островов Реки. Впоследствии они размножились и стали многочисленны. Они пребывали там до того, как к ним пришли [другие] люди, и были сообщены известия о них одному из царей сынов Израиля[69].

Царь послал своих людей, чтобы их схватить. Младший брат, Сорко, был невежествен, порочен и глуп. Его братья Дьенке и Коронгой сказали ему: "О Сорко, скажи посланцам царя: среди нас нет невольников Ноя, кроме тебя и твоих детей. Если ты это скажешь, мы спасемся, потом мы постараемся найти то, за что вас выкупить!" Сорко последовал их словам, и посланные царя схватили Сорко и его детей, за небольшим исключением — [тех, кто] спрятался и остался с Дьенке и Коронгоем. Потом они рассеялись во все стороны, так что достигли этой вашей земли[70]. Так слышал я от шейха, да будет доволен им Аллах".

И сказал Дамиру повелитель аския: “Я удовлетворен, да вознаградит тебя Аллах наилучшей наградой. А известны ли тебе какие-нибудь из рассказов о берберах?” Тот ответил: “Да, я слышал от наставника моего Шамхаруша, да будет над ним благоволение Аллаха, что у царя из числа царей /29/ Персии по имени Картум ибн Дарим была возложена на одного из его наместников повинность, а именно: пятьсот невольниц-девственниц ежегодно. В один из годов он отправил своего посланца Сулеймана ибн Асифа для сбора этой дани. Тот взял ее и повел прислужниц-невольниц, пока не приблизился примерно на десять дней пути к столице царя. Он заночевал с ними в местности, называемой Курса; когда же наступило утро, то обнаружил, что все они лишены невинности. Сулейман поэтому испугался за себя и послал к царю, объясняя ему то, что сделал возможным Аллах. Царь приказал ему оставить их там, пока они не родят, и Сулейман так и сделал. Когда же они разрешились, то произвели на свет мальчиков, подобных джиннам своей природой; лишь внешний их облик был обликом потомков Адама. Царь наделил их конями по числу их людей; они совершали на конях походы, совершали набеги и захватывали для царя богатства. Когда же этот царь умер, они бежали в землю ал-Магриба и вступили в подданство кайямаги Йахьи ибн Мариса. И таково их происхождение, как мне рассказал мой наставник и господин мой Шамхаруш, да будет доволен им Аллах”.

Кадий Махмуд Кати уже упоминал происхождение царей Сонгай. Оно — от двух женщин из племени Джабира ибн Абдаллаха ал-Ансари. Однажды обе они вышли из Медины, и их обуяла жажда. У одной из них, а именно у старшей, был молодой сын, почти совершеннолетний. Он пошел поискать для них воды, нашел воду и принес ее в этот сад. Первой, кто его встретил, была его тетка по матери. Она потребовала, чтобы мальчик ее напоил, но тот ей отказал, [соглашаясь сделать это] только после того, как попьет его мать, и прошел мимо тетки, так что достиг своей матери. И спросила его мать, сказав ему: “А ты напоил свою тетку такую-то?”, имея в виду свою единоутробную сестру. Он ответил: “Нет!” А мать разгневалась на него /30/ и прогнала его вместе с этой водой. Он [тоже] рассердился и бросился в пустыню, и не было о нем известий. Его тетка бросилась за ним в пустыню из-за его матери, прогнавшей юношу за нее, и последовала следом сына своей сестры, но потеряла дорогу, так что попала в руки христиан. Они ее схватили; и осталась она с одним кузнецом-христианином, и родила этому христианину дочь во грехе. Потом кузнец на ней женился после этого, а она родила ему сына. Затем дочь, рожденная в беззаконии, выросла, так что взял ее в жены тоже один кузнец-христианин. И родила она ему сына. Эти двое сыновей выросли, и их мать рассказала им обоим о своем положении и о причине ухода ее из Медины в поисках сына ее сестры. И они оба кинулись на поиски своего брата, пока не услышали в Судане известия о нем; нашли же они его в Гао.

И обнаружили они, что у жителей Гао нет султана, кроме большой рыбы, выходящей к ним в час восхода солнца и принимающей их до времени заката; а затем жители возвращаются в свои дома. И когда те двое прибыли к своему брату, сказал ему его брат, сын его тетки: “Я изготовлю тебе то, чем ты убьешь эту рыбу. И будешь ты царем над этими людьми”. Он сделал брату гарпун-дама, и тот убил им рыбу. И стал он над ними царем, которому оказывали уважение и повиновение. А сын сестры их обоих сделал ему барабан, и царь часто бил в него. Этот сын сестры был предком тех, что стали да — названием племени /31/ сонгаев. Другой же [брат] стал родоначальником всех кузнецов из числа потомков дьям-кириа[71].

Наставления[72]. Первое, в котором мы упоминаем детей шерифа-хасанида Ахмеда ас-Сакли. Дело в том, что из детей у него были Мухаммед, Мудьявир и Сулейман; и Мухаммед и Сулейман вернулись в город Багдад, Мудьявир же остался в городе Томбукту. Он взял в жены женщину-арабку по имени Зейнаб бинт Вахб. Она ему родила Ибн ал-Касима, Мухаммеда ал-Хашими, Али Абдаллаха, Мулай Мухаммеда и Абд ар-Рахима. Впоследствии эти шерифы выехали из Томбукту по причине голода, из-за которого они боялись за себя и за свои семьи. Когда они выехали, то провели ночь на стоянке арабов-босо; затем ушли оттуда и переночевали в Исагунгу; потом выехали из него и ночевали в Дирей, наконец, они ушли, и когда достигли местности, называемой Исафей[73], то разделились: часть их пошла направо, а некоторые — налево. Что касается пошедших вправо, то это были ибн ал-Касим, Мулай Мухаммед ал-Хашими и Абд ар-Рахим. Эти переночевали в Рас ас-Сиран, что на нашем языке называется Дьиндебугу[74]. Затем они выехали, провели ночь в Дудидьесе и потом разделились. Мухаммед ал-Хашими направился к Сирфилабири, Ибн ал-Касим прибыл в селение Уанко, а Абд ар-Рахим прошел к Таутала[75]. Что же до принявших влево, то это были Абдаллах, Мулай Мухаммед и Али; Абдаллах пришел в селение Уаубар, Мулай Мухаммед пошел в сторону Уо, Али же направился в Гурму[76].

Второе наставление, в коем мы упоминаем о том, что было у ученого, богобоязненного, святого и добродетельного шейха Мухаммеда Таля, которого люди возводят к бану-медас[77], из знаков почтения и даров со стороны /32/ повелителя-аскии. Дело в том, что аския не [мог] видеть шейха или слышать о нем и не выразить к нему уважения. Он лобызал его благородные руки, говоря: “Аллах дал нам преимущество благодатью твоей!” [В один прекрасный день] он заставил шейха сесть верхом на своего верблюда и ехать с ним один день. И станет-де все, что он встретит на этом отрезке из относящегося к трем племенам — дьям-уали, дьям-тене и соробана, — того, (т. е.) шейха Мухаммеда Таля, собственностью. А тот, кто не из этих [людей], будет-де его владением[78]. Начальным пунктом того расстояния было Харкунса-Кайгоро, а конечным — Дудикасара. Что же до селений, принадлежащих этим племенам на этом расстоянии (Ниамина-Кайа и то, что между ними из числа городов левого и правого берегов), то [их число], превышало семьдесят[79].

И третье наставление, в коем мы сообщаем о том, как почтен и одарен был повелителем-аскией наш наставник, ученый благочестивый, воздержанный, святой энциклопедист альфа Салих Дьявара. А дело в том, что когда повелитель его видел, то не обращал внимания ни на чьи речи, кроме его [речей], и никому не радовался так, как радовался альфе. А среди того, что аския ему дал в собственность из невольничьих племен, — хаддаданке, племя фалан, сарей, банкан, тумба, харидана и белла; их происхождение — от сорко[80]. Завершено.

Сообщим мы кое-что, что нам надлежит [сообщить] из рассказов о малли-кое Канку Мусе[81]. Малли-кой был государем добродетельным, богобоязненным и верующим. Он царствовал от дальних окраин Мали до Сибиридугу[82], и ему повиновались все, кто [был] в нем — из числа сонгаев и прочих. Признак его добродетели — то, что ежедневно он освобождал по [одному] человеку [рабу]. Он совершил хаджж к священному дому Аллаха и во время своего хаджжа построил соборную мечеть Томбукту и [мечети] в Дукуре, Гундаме, Дирей, Уанко и Бако[83].

Канку же [была] женщиной-неарабкой, /33/ но говорят, будто она была арабкой по происхождению. Причину же хаджжа Мусы изложил мне исследователь, хранящий рассказы о началах, — а это Мухаммед Кума, да помилует его Аллах! Он сообщил, что Канку Муса был тем, кто по ошибке убил свою мать Нана Канку; он опечалился этим, раскаивался и страшился кары за это [убиение]. Он раздавал милостыней крупные богатства и решил поститься [весь] свой век. Он спросил одного из ученых своего времени, что ему сделать, дабы испросить прощение за этот великий грех. А тот ответил: “Я полагаю, что ты прибегнешь к защите посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, устремишься к нему, вступишь под его покровительство и попросишь его предстательства. И Аллах примет его заступничество за себя. И таков [мой) совет”. Муса твердо решил и вознамерился сделать это и начал собирать средства и припасы для путешествия в тот же день. И воззвал он к людям всех сторон своей земли, требуя продовольствия в дорогу и помощи[84]. [Затем] Муса пришел к одному из своих шейхов, требуя от того, чтобы он выбрал ему день отправления среди дней. И шейх ответил: “Считаю, что ты [должен] подождать субботы, которая будет двенадцатым числом месяца. Выступай в этот день — и ты не умрешь, пока не возвратишься в свой дом невредимым, если пожелает Аллах”. Муса задержался, дожидаясь наступления этого [дня] среди месяцев и ожидая его. Но лишь через девять месяцев двенадцатое его число пришлось на субботу. И выступил Муса после того, как голова его каравана достигла Томбукту, а он [еще] пребывал в своем дворце в Мали[85]. И с этого времени субботу, падающую на двенадцатое число месяца, их путешественники считают счастливым днем. Это сделали пословицей в применении к путешественнику, который возвращается с недоброй переменой судьбы, и говорят: “Этот [человек] не вышел из дома своего в [ту] субботу, в которую вышел малли-кой”.

Канку Муса выступил с большой силой, обширными богатствами, с многочисленным войском[86]. Один из талибов рассказал нам со слов наставника нашего, ученейшего кадия Абу-л-Аббаса /34/ Сиди Ахмеда ибн Ахмеда ибн Анда-аг-Мухаммеда, да помилует его Аллах, и да будет он им доволен, и да сделает он его довольным. Тот-де спросил в день выступления паши Али ибн Абд ал-Кадира[87] в Туат (а паша объявил, что идет в хаджж) о числе лиц из его людей, что шли вместе с ним. И ему ответили, что число вооруженных, бывших с пашой, достигло примерно восьмидесяти [человек]. Кадий сказал: “Велик Аллах!” и “Слава Аллаху!”, затем заметил: “Этот мир не перестает оскудевать. Ведь Канку Муса вышел отсюда в хаджж, и с ним было восемь тысяч [человек]. Потом отправился в хаджж аския Мухаммед, а с ним — восемьсот человек, десятая доля того. А после них обоих третьим пришел Али ибн Абд ал-Кадир с восемьюдесятью — десятой долей восьмисот”. Затем сказал [еще]: “Слава Ему, нет божества, кроме Него! Но ведь не достигнет завершения желаемое Али ибн Абд ал-Кадиром”. Далее. Канку Муса вышел в путешествие, и среди рассказов о его поездке есть вещи, большинство которых неправдоподобно, и разум отказывается их воспринимать. А в числе этого — [рассказ], будто не оказывался Муса по пятницам ни в одном городе отсюда до Каира без того, чтобы в этот же день не построить там мечеть. Говорят, что мечети городов Гундам и Дукуре принадлежат к числу тех мечетей, что он построил. А пищей его во время обеда и ужина с момента выезда из дворца его до возвращения туда были-де свежая рыба и вареные овощи.

Рассказали мне, что вместе с Мусой отправилась его супруга, которую звали Инари Конате, с пятьюстами своими женщинами и прислужницами. И вот они остановились в каком-то месте в пустыне, между Туатом и Тегаззой[88], и устроили в нем стоянку. А эта жена Мусы проводила ночь без сна, в его шатре, Муса же спал. Потом он пробудился и обнаружил, что она не спит, бессонная; Муса ее спросил: “Ты не спала? Что с тобой?” Но она ему не ответила и осталась так до половины ночи. Затем Муса проснулся и нашел ее так же бодрствующей. И воззвал он к ней именем Аллаха, вопрошая о том, что ее постигло. Но она ответила: “Ничего. Только мое тело испачкала грязь, и я мечтаю о Реке, чтобы вымыться, нырнуть, погрузиться и поплавать. Разве достигнешь ты такого и в твоей ли власти сделать это?” Канку Муса поднялся и сел; его это уязвило, и он сидел, размышляя. Потом велел призвать раба, который был главою рабов и людей его и которого звали Фарба[89]. Тот был позван, явился и приветствовал Мусу /35/ царским приветствием (а их обычай приветствовать правителя таков, что [приветствующий] снимает свою рубаху и покрывает грудь, а затем осыпает себя пылью, [стоя] на коленях); и в его государстве никто не подает государю руку, кроме его кадия. Кадий же именуется Анфаро кума; а кума — это племя, и из него выходят их судьи[90]. И жители не знают [слова] “кадий” и говорят только “анфаро”). И когда фарба покончил с приветствием, Муса ему сказал: “О фарба, с того времени, как женился я на этой моей жене, она не требовала от меня и не упрашивала меня ни о чем, на что не было бы способно мое могущество и чего бы не было в моей власти или для чего была бы слишком слаба моя мощь, кроме как этой ночью. Ведь она потребовала от меня Реку или создания ее из ничего! А между нами и Рекой — полмесяца пути, для такого создатель — один Аллах. И она от меня потребовала невозможного”. Но фарба ответил: “Быть может, Аллах исправит это для тебя!” И вышел фарба, плача и бия себя в грудь, и отправился к месту своей стоянки. Он призвал рабов, и они явились быстрее чем в мгновение ока. Число их было восемь тысяч семьсот — так это утверждал Баба, асара-мундио в городе Дженне; другие же говорят — нет, точно девять тысяч. Фарба выдал рабам мотыги по числу их, прошел тысячу шагов и приказал рабам копать ров. Они копали этот ров, вынимая землю; потом вырыли настолько, что остановились на трех ростах человека. Затем фарба велел доставить песок и камни, так что ров заполнился. Потом он приказал собрать дрова, и рабы их сложили поверх того. А затем принесли сосуды с маслом карите[91], положив их сверху всего этого. Потом фарба поджег это, поднеся огонь. Огонь разгорелся, и это карите растопилось на камни и песок и ломало их. И этим обволокло ров, и стал он подобен поливному горшку. Затем фарба велел принести запасы воды в больших и малых бурдюках, они развязали горловины бурдюков, вода вылилась и стекла в ров, так что наполнила его, поднялась и достигла такого уровня, на котором в ней поднялись волны /35/ и сталкивались друг с другом, как в большой реке.

Фарба возвратился к Канку Мусе и нашел их обоих сидящими — а их разбудили жар того пламени и дым от него. Он приветствовал их [надлежащим] приветствием, потом сказал: “Эй, господин! Вот Аллах помог тебе и прогнал твою заботу. Где Инари? Пусть она пойдет: ведь Аллах дал тебе силу создать реку с благословением того, кого ты посещаешь — посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует. И вот она!”

Это пришлось на восход зари конца той ночи. Женщины встали с Инари вместе — а их было пятьсот, — и она поехала верхом на своем муле к реке. Женщины вошли в нее, веселые, радостные, с веселыми криками, и выкупались. Потом [все] они отправились дальше, но некоторые черпали воду из рва.

Вместе с Мусой шел Слиман-Бана Ньяхате, бывший одним из слуг его. Он ехал впереди каравана и двигался с большим отрядом. Однажды они достигли колодца в безводной пустыне их, испытывая сильную жажду, и опустили свое ведро в этот колодец. Оно спустилось на воду, но там его веревка [вдруг] оказалась перерезана. Затем второе — и она перерезана, потом [еще] другое — перерезана. Они подумали, что там есть кто-то, кто режет веревки, но они были у последнего предела жажды и собрались все на краю колодца, не зная, что им делать. И Слиман-Бана Ньяхате засучил рукава до предплечья, взял под мышку свой нож и бросился внутрь колодца, оставив людей стоять над колодцем в большом огорчении. И вот там он [оказался] пред человеком — воинствующим разбойником, что опередил их у колодца. А намерение его было преградить им [доступ] к воде, пока все они не перемрут от жажды: он же выйдет и соберет себе все их имущество; но не предполагал он, что кто-либо решится спуститься к нему туда. И Слиман-Бана Ньяхате убил его там; потом подергал для спутников своих веревку ведра, они ее потянули — и вот перед ними тело человека, которого Слиман-Бана убил. Они же проволокли труп [по земле] и сбросили в колодец[92].

Рассказал мне наш наставник Мори-Букар ибн Салих Уан-гарабе[93], да помилует его Аллах, что при Мусе было сорок вьюков золота на мулах. Муса совершил хаджж и посетил [святые места]. Говорят, что он просил у шейха святого города Мекки благородной, /37/ да хранит ее Аллах, чтобы тот дал ему двух, трех или четырех шерифов из числа потомков посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, каковые шерифы выехали бы с ним в его страну, дабы жители страны получили благодать от их появления и благословение от следа их ног в их области. Но шейх отказал ему — а они единодушно решили, что этому следовало препятствовать и [от этого] отказываться ради уважения и почтения к благородной крови пророка, чтобы ни один из шерифов не попал в руки неверных, погиб или заблудился. А Муса упорствовал в том перед ними, и его настояния усиливались. И шериф сказал: “Я не сделаю [этого], не отдам приказа, но и не запрещу, а кто пожелал, пусть едет с тобою: и его дело — в его руке, я же непричастен [к этому]”.

Малли-кой приказал глашатаю в соборных мечетях [объявить]: кто желает тысячу мискалей золота[94], пусть последует за мной в мою землю — и тысяча для него приготовлена. И собрались к нему четыре человека из курейшитов[95] (говорят, что они были из клиентов курейшитов, а вовсе не из настоящих курейш). Муса пожаловал им четыре тысячи — тысячу каждому из них, и они последовали за ним со своими семьями, отправившись в его страну.

Когда малли-кой возвратился обратно и прибыл в Томбукту, то собрал челны и суда, погрузил на них имущество и женщин курейшитов, чтобы они их доставили в его землю, когда на его верховых животных нельзя было больше ехать. Когда суда Мусы достигли города Ками[96] (а на них были его шерифы, пришедшие с ним из благородной Мекки), на них напали дженне-кой и куран, разграбили все, что было на судах, и поселили шерифов у себя, выйдя из повиновения малли-кою. Но команды судов разъяснили им дело шерифов и рассказали им о месте тех [в обществе]; и они явились к шерифам, почтили их и поселили их в некоем месте там, называемом Тьинтьин. Говорят, что шерифы области Кайи, или Каи, [происходят) от них. Закончился рассказ о поездке в хаджж малли-коя Канку Мусы.

Дженне-кой же был из числа нижайших рабов малли-коя и самых малых его слуг. Тебе достаточно того, что он допускался лишь к его жене — т. е. жене малли-коя, и ей же передавал подать области Дженне. А малли-кой и не видел его[97]. /38/ Слава же тому, кто возвеличивает и принижает, возвышает и унижает!

Наставление. Говорят: каково различие между малинке и вангара? Знай же, что вангара и малинке — одного происхождения, но только малинке — это воин из их числа, а вангара — тот, кто торгует и ходит из области в область. Что же касается Мали, то это — обширная страна и большая земля, великая, включающая города и селения. И рука султана Мали простерта над всем с суровостью и властью. И мы слыхивали от всех [людей] нашего века, говоривших: “Султанов этого мира — четыре помимо величайшего султана[98]: султан Багдада, султан Каира, султан Борну и султан Мали”. Город султана Мали, в котором была его столица, назывался Дьериба[99], а другой называется Ниани[100]. Жители обоих городов получают воду только от реки Калы[101], и приходят они к реке, несмотря на расстояние от берега, выходя к ней в начале дня, а возвращаясь после полудня этого дня. В ней они стирают свои одежды. Так рассказал мне об этом наш собрат хафиз Мухаммед Кума. И он сказал: “А сегодня оно стало двумя днями пути”. Смотри на это дело, и ты удивишься — день ли на столько-то уменьшился, или возросло расстояние между теми местами, или же уменьшились шаги людей и их сила. Слава же тому, кто делает, кто пожелает!

Этот рассказ мне напомнил рассказ, который сообщил автор “Харидат ал-аджаиб”[102] в разделе о горе Серендиб[103]. Это гора, на которую был спущен Адам, да будет над ним мир; и на ней есть след его ступни, отпечатавшийся на скале. Длина следа — семьдесят пядей; и Адам перешагнул с этой горы на побережье моря одним шагом (а это два дня пути). Слава тому, кто проводит грань между тварями своими, такими или иными.

Говорят, что Мали включает около четырехсот городов, а земля его /39/ обильна благом. Среди царств государей этого мира нет прекраснее ее, кроме Сирии. Люди Мали — обладатели богатства и благосостояния [в] жизни. Довольно тебе [сказать] о россыпях золота в земле Мали и дереве гуро[104], которому не встречается подобия в землях ат-Текрура (кроме земли Боргу). Длань султана Мали простерта была от Бито до Фанкасо[105] и от Каньяги до Сингило[106] и [над] Фута, Диарой[107] и ее арабами в прежние времена.

Царством же Каньяга назначались управлять лишь рабы государя Мали и его наместники: в эту должность вступали только [члены клана] Ниахате. Потом, после этого, их дело перешло к [клану] Дьядье. Затем этими странами овладели жители Каньяги, а они вышли из повиновения малли-коя и убили его правителя, возмутились против него. И в этих странах пришли к власти потомки Дьявара; прозвали же их Каньяга. Их династия усилилась, власть возросла, и они одержали верх над [всеми] жителями той стороны. Они вели военные действия, войско их возросло и умножилось, так что в бой выходило больше двух тысяч всадников.

В земле Каньяги существовал старый большой город, построенный и бывший столицей ранее Диары; назывался он Саин-Демба (с буквами “син” без точек и с фатхой, “алеф” с кесрой, а после него — хамза с кесрой и “нун” с сукуном). Это был город людей Дьяфуну[108], которых называют дьяфунунке; и встречается он со времени кайямаги. Впоследствии же он запустел при упадке державы последнего во время их раздоров. И после его запустения была построена Диара. Часть жителей перебралась в Кусата, и их называют куса; некоторые же в Диару, а их покорил каньяга-фаран и захватил царскую власть над ними и над всеми их арабами до Футути, Тишита и Тага-нака[109].

У них самыми презираемыми из людей и самыми ничтожными из них [считаются] фулани: один мужчина из числа каньяга побеждает десять фульбе. Большая часть той дани, что они берут со своих покоренных, — лошади. А к царям своим у них нет царского почтения. И те не устраивают советов /40/ в царском обличье, не выходят в царских украшениях, не надевают тюрбанов и не сидят на ковре. Их царь всегда в шапочке. Часто он сидит среди своих приближенных, смешавшись с ними, и его не узнать среди них. При всей многочисленности коней его войска царь никогда не имеет больше одной лошади; таков существующий у них обычай, несмотря на силу власти правителя. Царь не выходит из своего дома для посещения кого бы то ни было: из дома он выходит лишь для джихада — только. В мечеть он входит только для праздничной молитвы, и ни для чего более. Люди же говаривают: “Царю достаточно украшения его царским достоинством и его государственной властью, и он не нуждается в украшениях, помимо этого [своего высокого положения]”[110].

Курмина-фари прошел через Каньягу к Тениедде, царю Фута[111]. Но каньяга-фаран испугался и был озабочен, полагая, что курмина-фари идет на него. И послал он тому дары, ища его благоволения. Говорят, что между каньяга-фараном и Тениеддой, царем Фута, возникли дела, ссора и спор. И Тениедда поклялся, что разрушит город его и обратит его в пустыню. А был царь Фута сильнее каньяга-фарана [военной] силой — конницей и пешим войском, и последний поэтому попросил помощи у канфари Омара, почему тот и вышел к нему. Это первое, что мы слышали из сообщений.

Впоследствии мне рассказал один из знающих об их деяниях, что причина выступления курмина-фари Омара к каньяга-фарану состояла в том, что некий дьогорани[112] из числа жителей Сонгай каждый год выезжал в Фута и торговал там. И Тениедда прослышал о нем, незаконно и несправедливо захватил его имущество и хотел убить его [самого]. Но дьогорани бежал к курмина-фари Омару и попытался воздействовать на него против Тениедды: он оболгал последнего перед Омаром, говоря, что он поносил Омара, и произвел на Омара [нужное] впечатление. Курмина-фари разгневался на Тениедду и потому вышел на него.

Люди Сонгай зрелы в войне и в науке сражений, в доблести, отваге и знании [военных] хитростей — окончательно и совершенно[113]. Взгляни, как вышел курмина-фари с этой многочисленной армией и пересек с нею эту обширную пустыню для войны с Тениеддой, царем Фута (переход больше двух месяцев от Тендирмы до Фута), как он победил тех, овладел их царством, убил Тениедду и взял добычей обширные богатства. А было это в году /41/ девятьсот восемнадцатом [19.III.1512—8.III.1513].

Что касается царства Мали, то оно поднялось только после упадка державы кайямаги, государя всего Запада, без исключения какой-либо местности. Султан же Мали был из числа его рабов, слуг и помощников.

Смысл [слова] кайямага (с буквами “каф”, “йа”, “мим” и “тайн”, огласованными фатхой) на языке уакоре — “царь золота” (кай — это “золото”, а мага — “царь”). Это был великий государь. Один из заслуживающих доверия рассказал мне со слов кадия Масины, альфы Ида ал-Масини, что кайямага был из числа древних царей и прошло из них двадцать до появления посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует. Городом царя был Кумби[114] — большой город. Упадок их державы наступил в первом веке хиджры пророка [622—719]. Один из старейших сообщил мне, что последний из “айямага — Каниса-ай (с буквами “каф” с фатхой, “нун” с кесрой, “син” без точек и “айн” с фатхами, перед “йа” с сукуном). Он-де был царем во времена посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует; ему принадлежал город под названием Курунгао (то было место жительства матери Каниса-айя), и город-де сохранился и заселен [и] сейчас[115].

Говорят, что кайямаге принадлежала тысяча лошадей, привязанных в его дворце. [Существовал] известный обычай: если умирает одна из лошадей утром, то на ее место приводят другую взамен до [наступления] вечера. И ночью [поступали] подобно этому. Ни одна из них не спала иначе, как на тюфяке, и не привязывалась иначе, как шелковым [шнуром] за шею и за ногу. У каждой из лошадей были медные сосуды, в которые она мочилась; и ни одна капля ее мочи не падала на землю — только в сосуд — ни ночью, ни днем. И ни под одной из них ты бы не увидел ни единого кусочка навоза. При каждой лошади было трое слуг, сидевших подле нее: один из них занимался ее кормом, один из них — ее поением, и одному поручалось наблюдение за ее мочой и вынесение ее навоза[116]. Так мне рассказал об этом шейх Мухаммед Токадо ибн Мори-Мухаммед ибн Абд ал-Керим Фофана, да помилует его Аллах.

Он, т. е. кайямага, выходил после /42/ наступления каждой ночи, проводя ее в беседах со своим народом. Но он не выходил, пока для него не собирали тысячу вязанок хвороста. Их собирали у ворот царского дворца и зажигали под ними огонь, а они загорались все разом. И освещалось этим то, что между небом и землей, и оказывался освещен весь город. Тогда приходил царь и садился на трон из червонного золота. Я слышал некоего человека, кто мне рассказывал эти сообщения; он сказал: “Тысячу полос льняной ткани, а не тысячу вязанок дров”. Затем [говорил, что] царь садился и приказывал подать десять тысяч угощений: и люди ели, он же не ел. Когда же трапеза заканчивалась, он вставал и входил [во дворец], но люди не вставали, пока не превращались вязанки в золу; тогда они вставали. И так бывало всегда.

Потом Аллах уничтожил их власть и воцарил самых низких из них над великими их народа. И низкие перебили великих и перебили всех детей своих царей, так что вспарывали животы их женщин, вынимали зародышей и убивали их[117].

А мнения о том, какого племени были кайямага, расходятся. Говорят, что из уакоре; но говорят, что и из вангара. Но это сомнительно, не истинно. Утверждают [также], что из санхаджа[118], и, по-моему, это ближе к истине, ибо они в своих родословных говорят: “Аскоо-соба” (с хамзой с фатхой, буквами “син” без точек с сукуном, “каф” и “айн” с даммами) — а это [означает] “хам”, как прозвание в суданском словоупотреблении[119]. Самое верное, что они не были из числа черных, а Аллах лучше знает: ведь время их и место их удалены от нас. И не способен историк этих дней представить истину о чем-либо из их дел, решив ее. И им не предшествует [какая-либо] хроника, чтобы опереться на нее.

Время нам возвратиться к нашему намерению по поводу сообщений о жизнеописаниях аскиев. Мы распространялись об этих [людях] и шли по пути, к коему не стремились, оттого, что в этом нет пользы, и почти [непременно] большая часть этих сообщений — ложь. И мы за это просим прощения у Всевышнего, слава Ему! Боже, славя тебя, свидетельствую, что нет божества, кроме Тебя. Я прошу у Тебя прощения, и к Тебе возвращаюсь я!

А затем. После ши Баро-Дал-Иомбо [были] потом ши Мадого; потом ши Мухаммед-Кукийя, потом ши Мухаммед-Фари; потом ши Балма; потом ши Слиман-Дама (а в некоторых рассказах его имя — Денди), а он родоначальник жителей города Архам[120], и он же — тот, кто победил людей земли Мема[121], разгромил их /43/ и погубил их власть. А до того они были в большом царстве и победоносной силе и вышли [из повиновения] султана Мали. В Меме было двенадцать царей; главою их был мема-коно. И из их числа, т. е. из числа их правителей, был тукифири-сома — а это тот, перед кем стоит султан Масины, перед кем он посыпается пылью и кому он присягал, снимая перед ним свою рубаху и оборачивая ею свое туловище. [Есть там] след города этого царя; он в запустении. Название этого царя осталось до сего времени, [но он] унижен и ходит пешком, без верхового животного. Ведь власть его пресеклась, а осталось название — слава же царю вечному! Султан Масины посещает тукифири-сома до сего времени, утверждая, что через него он получает благодать; он просит того молиться за него, спрашивает его согласия [на дела] и сходит из уважения со своего коня, чтобы его приветствовать. Встречается он с ним на месте разрушенного его города.

Слимана-Дама сменил притеснитель, лжец, проклятый властный ши Али. Он был последним из ши на царстве, тем, по чьему омерзительному пути шли и его рабы. Был он победоносен и не обращался ни к одной земле, не разорив ее. Войско, с которым он бывал, никогда не оказывалось разбитым: был он победителем, а не побежденным. От земли канты[122] до Сибиридугу он не оставил ни одной области, ни одного города, ни одного селения, куда бы он не явился со своею конницей, воюя жителей этих мест и нападая на них.

Смысл [слова] “ши”, согласно тому, что я читал в рукописи одного из наших имамов, сказавшего: “Смысл слова ”ши" — это кой-бененди, т. е. халиф государя, его подмена или его заместитель"[123].

Ши Али был могущественным государем, жестоким сердцем. Он, [бывало], приказывал бросить дитя в ступку, а матери приказывал его толочь. И мать толкла ребенка живьем, и его скармливали лошадям. Был ши Али распущен и порочен. Одного из шейхов его эпохи, [происходившего] из людей мори-койра, спросили [даже], мусульманин ли Али или неверный, ибо деяния его — это деяния неверного, но он произносит оба символа веры, [выражаясь] как тот, кто силен в науке. Усмотри его неверие в делах его: в убиении факихов. А сколько он разрушил селений! Их жителей он убивал пламенем, подвергая людей страданию в различных пытках: то сжигал огнем и убивал им, то /44/ возводил дом на живом человеке, и тот умирал под домом, то вспарывал живот живой женщине и вынимал ее зародыш. И о нем столько [сообщений] относительно недобрых дел и зла в управлении, что недостаточно этого [сборника], чтобы вместить некоторые из них.

Ши Али вступил на царство Сонгай в шестьдесят девятом году девятого века [3.IX.1464—23.VIII.1465] и оставался на нем двадцать семь лет, четыре месяца и пятнадцать дней — т. е. до восемьсот девяносто седьмого года [4.XI.1491—22.X.1492]. Так я узнал из книги “Дурар ал-хисан фи-ахбар бад мулук ас-судан”[124], сочинения Баба Гуро ибн ал-Хадж Мухаммеда ибн ал-Хадж ал-Амина Кано.

Для Али среди его врагов не было [другого] врага, столь же ему ненавистного, какими были для него фулани. И любого фулани, которого он видел воочию, ши убивал — ученого или невежду, мужчину или женщину. Ученых из их числа он не принимал ни в преподавание, ни в суды. Он перебил [фульбское] племя сангаре[125], так что их осталась лишь небольшая кучка: все они собирались в тени одного дерева, и оно их могло прикрыть. Он схватил некоторых свободных мусульман и подарил их другим, утверждая, что ими он дал тем [щедрую] милостыню. Люди его времени и его полки прозвали его “Дали” (чем они его возвеличивали). И только он кого-либо призывал, как тот ему ответствовал: “Дали!” (а оно с буквами: “даль” с фатхой, “алеф мамдуда” и “лам” с кесрой). А мне рассказал наш друг — а это был Мухаммед Вангара ибн Абдаллах ибн Сандьюка ал-Фулани, да помилует его Аллах, — что он слышал, как кадий Абу-л-Аббас Сейид Ахмед ибн Анда-аг-Мухаммед, да помилует его Аллах, говорил, что непозволительно кого-либо прозывать этим прозванием, ибо значение его — “всевышний”, а это значение принадлежит исключительно Господину могущества, а это — Аллах Всевышний. И подобно этому [выражение] “Дулинта” (оно с буквами: “даль” без точек, “вав” для долготы, “нун” с сукуном и “та” с фатхой); некоторые говорят “дуринта” (с “ра”), но это ошибка. Кадий сказал: “Его значение — ”раб господина", я имею в виду под господином ши, да будет проклятие Аллаха /45/ над ним". Сегодня этим “дали” называют только кума-коя и дженне-коя. И надлежит, чтобы этим руководствовались люди богобоязненные и талибы.

Этот ши проводил свои дни в походах. Столица была в Ку-кийе[126], в Гао, и в Кабаре (а [там] дворец назывался “Тила”[127]), и в Уара, в земле Дирма, в соседстве с городом Ан-каба и напротив города Дьендьо[128]. Но он не задерживался ни в одной из них — а те ши, что ему предшествовали, жили в Ку-кийе. Только ши Али, этот порочный, всегда был в походах. В начале своего правления он выступил к городу Дире[129], но услышал известие о султане моси по имени Комдао[130] и ушел от Дире. Они встретились в Коби; Али обратил в бегство войско Комдао и преследовал его до Бамбара. Тот сам спасся, так что вступил в свою страну, в столицу, называемую Аркума[131]. Затем ши Али возвратился, и вместе с ним — томбукту-кой Мухаммед Надди, аския Мухаммед и его брат курмина-фари Омар. А Мухаммед Надди, султан Томбукту, фаран Афумба, Абубакар и фаран Усман [были] в этом походе.

Месяц рамадан для ши Али наступил в Бамбара: праздничную молитву ши совершил в Котте и возвратился в Кунаа[132]. Из Кунаа он выступил на Бисму[133], и Бисма был убит, а ши Али прошел в Тамсаа. И месяц рамадан [следующего года] начался для него в Тамсаа, и там совершил он праздничную молитву. Затем он выступил по следам племени бейдан, пока не прибыл к Дао и не убил там модибо Уара. Потом он вышел оттуда в Факири, затем вышел из Факири и возвратился в Тамсаа. В Тамсаа для него наступил [следующий] рамадан, и в Тамсаа он совершил праздничную молитву. Он захватил ал-Мухтара в области Кикере и сражался с жителями Тонди[134]. Потом ши возвратился к Сура-Бантамба[135], затем прошел дальше и возвратился в Гао (относительно названия Гао есть две диалектные формы: Гао и Гаогао), и здесь для него наступил месяц рамадан, и в нем он совершил праздничную молитву.

Затем Али выслал аскию /46/ Багну и отправил его на Торко[136]. (Взгляни на название “аския” во время ши и в эпоху его: это противоречит тому, чего придерживается масса людей — будто аския Мухаммед [был] первым, кто им прозван и по нему назывался. Так что упоминают причину его наименования и прозвания его этим [словом]. Мы расскажем об этом вскоре в жизнеописании аскии Мухаммеда; а это [все] весьма странно.) Но Тоско обратил в бегство войско аскии Багны.

Ставка ши Али [была] в местности Мансур[137]. Месяц рамадан начался для него в Мансуре, а праздничную молитву Али совершил в Кукийе. Затем он возвратился обратно в Гао и выступил со своим войском в Азават[138] в обычное время своих походов. Аския же Багна умер. А ши Али отправился в Тасго. Месяц рамадан для него наступил в городе Насере[139] в стране моей, и праздничную молитву он совершил в нем. Потом он выступил к реке Лоло[140], собрал многочисленное войско и послал денди-фари Афумбу, назначив его эмиром всего этого войска. В этом войске был хи-кой Букар (взгляни также на звание хи-кой в его державе — оно также в противоречии с тем, что говорят сонгаи, будто оно создано лишь во времена аскии Мухаммеда, объясняя этим причину прозвания хи-коя. Это мы еще расскажем в жизнеописании аскии Мухаммеда). В этом войске находился аския Мухаммед (он тогда носил титул тонди-фарма), и были в нем его брат Омар Комдьяго (он был тогда котало-фарма) и фаран Усман. Али послал их для участия в карательной операции Мухаммеда Койрао против кан-коя.

А ши возвратился в Гао, но не сидел там, а прошел к Бар-коне[141] — городу, в котором была столица моси-коя, разрушил его и полонил его жителей и убил их худшим убиением. Потом он выступил на Моли[142], но жители бежали, и Али не смог их настигнуть. Он вернулся, собрал большое войско и назначил эмиром этого войска хи-коя Йате, с тем чтобы тот убил тенганьяма. Они его убили, и войско возвратилось к ши Али; а он отправился с ними в Кикере и захватил в Кикере мундио Кунти[143]. Затем снарядил /47/ войско и послал денди-фари Афумбу на истребление [племени] бейдан[144] в области Нума. И фаран Афумба прошел к Денди для дела, с коим его послал ши Али, а мундио-уанкой[145] возвратился с войском к ши Али.

Затем ши Али выступил. Месяц рамадан для него начался в Да, и праздничную молитву он совершил там. Потом он прошел [дальше] и вернулся в Дженне. А мундио-уанкой шел перед ним вместе с войском и встретил его в области Дженне. Месяц рамадан наступил для ши в Дженне, и в нем совершил он праздничную молитву. И сражался он с жителями Дженне и дважды сразился с людьми Мали. Затем Али ушел, а [захваченных] фулани доставил в Гаогао. Рамадан для него начался в Дьяко, а праздничную молитву он совершил в Канао. Потом [следующий] рамадан для Али наступил в Кадьиби, и в нем он совершил праздничную молитву. [Очередной] месяц рамадан начался для него в Дьярка, а праздничную молитву он совершил в Манти. Затем он возвратился к Реке, и рамадан для него наступил в Моли, праздничную же молитву совершил он в Йатоло[146]. И ушел ши Али, и возвратился в Гао, и рамадан начался для него в нем, и совершил он праздничную молитву. Затем он выступил из Гао второго шавваля, пошел на Тонди и сражался с жителями Тонди. Остановился он в До и оставался там месяц. Потом он прослышал о проходе моси-коя к Виру[147], оставил свою родню в Дире и пошел по следам моси-коя. Он пришел в Силу, убил сила-коя /48/ и пошел к Кантао. Месяц рамадан для него наступил в Кантао, а праздничную молитву он совершил в Саму[148]. Моси-кой выступил к Саме и обнаружил, что ши угнал его близких и его богатства. И пошел моси-кой вслед за ши Али, и настиг его, но приблизился к его войску и испугался. Он обратился в бегство и возвратился обратно по следам своим. Все это я перенес из книги деда — альфы Махмуда ибн ал-Хаджа ал-Мутаваккиля, писанной с его слов одним из учеников его. А ши Али отправился в Дире, и [противники] встретились в Коби.

В семьдесят третьем году [22.VII.1468—10.VII.1469] ши Али разгромил город Томбукту, а вошел он в него в четвертый день раджаба [18.I.1469]. В тот год ученейший факих, шейх ал-ислам, возродитель веры кадий Абу-с-Сена Махмуд ибн Омар ибн Мухаммед Акит, да помилует его Аллах, выехал из Биру и возвратился в Томбукту.

Знай же, что ши, аския Мухаммед и Мори Хаугаро, предок людей мори-койра и ее факихов, — все они одного происхождения, [как] и все те, кто прозван “мой”, подобно мой-да, мой-нанко, мой-хауа, мой-ка, мой-фири, мой-тасо, мой-гой, мой-йоро и мой-дья. Название их области — Иара[149]. И все, кто есть в этом крае, происходят с запада, из уакоре и вангара. Я расспрашивал всех, кого видел из жителей Каньянги, Биту, Мали, Дьяфуну и подобных этому [мест]: “Были ли у вас в вашей земле племена мой-ка и мой-нанко?” Но они отвечали: “Мы не слышали и не видели этого”.

Этот порочный — я имею в виду ши Али — был царем, коему повиновались и коего почитали; его подданные боялись его из-за его свирепости. Он послал своего гонца в Томбукту (а находился он в городе Дженне, осаждая жителей его): дошло до него, что жители Томбукту разбежались и [что] возвратились /49/ жители Виру — в Виру, а прочие — в Футути и Тишит, и каждый бежал в землю, из которой произошел. И повелел Али своему посланнику, когда бы ни достиг тот Томбукту, чтобы он громко объявил им, что государь-ши сказал: “Кто-де покорен ему, тот эту ночь проведет только в Хаукийе[150], за Рекой; кто же ослушается, того пусть зарежут!” Гонец приехал на закате, ударил в барабан, который привез с собой, и люди собрались к нему. А он сказал: “Вот, султан велит вам всем отправиться в Хаукийю!” Он вынул меч, бывший у него в рукаве, и сказал: “Вот это меч его. А он сказал: ”Кто эту ночь проведет в городе, зарежь того моим мечом!"" Это рассказал рассказчик со слов своего наставника Мухаммеда Баба ибн Йусуфа.

И прошло лишь мгновение ока, как все жители выехали. Среди них были и такие, кто не нес своих припасов на ужин, и такие, кто не взял подстилок, и такие, кто был пешим — а в доме у него была лошадь, которую он бросил, думая, что будет долгой седловка. Большинство их — слабых и стариков — провело ночь в Ариборо[151], некоторые — в Дьента, а [иные] люди пересекали Реку, чтобы ночевать на [том] берегу, и некоторые его достигли. И не наступило еще время заката, как Томбукту совершенно опустел. Люди вышли и не заперли двери своих домов. Остались только больные, не нашедшие того, кто бы их понес, да слепцы, не имевшие поводыря. Этого довольно тебе, [чтобы показать] злобность его. Воистину, из худших людей тот, кого /50/ боятся люди ради свирепости его! Это для меня представлялось почти невозможным. И я не считаю, что у ал-Хаджжаджа ибн Йусуфа[152], при его кровожадности и свирепости по отношению к людям, случалось подобное этому в подобном Томбукту и в исполнении его приказа.

Когда же ши Али выступил, желая повоевать Дженне, и прибыл в селение там, называемое Шитай (с буквами “шин” с точками, после нее — “йа” долготы, а после нее — “та” с фатхой и “йа” с сукуном), о нем прослышал куран, что он-де собирается на дженне-коя. Этот куран сказал: “Позор мне! Приходит [некий] султан из своей земли, чтобы сражаться с нашим господином, проходит мимо нас — и мы не отразили его!” Он встал, собрал многочисленное войско, и встретил ши, и напал на него ночью. Но ши ответил ему [нападением], и до восхода солнца они вели сильнейшую перестрелку стрелами. [Воины ши] уничтожили войско курана, ши Али разгромил тех, и обратились они в бегство, бежав до ал-Хаджар[153]. Затем, когда Али прибыл в Куна[154], против него подобным же образом выступил тун-кой, но ши Али разгромил и его. Сорья решился выступить против ши Али и встретил его; но тот набросился на него с бессчетным множеством войск и сделал с ним то же, что сделал с двумя его товарищами. Ночь он провел на марше, а дженне-кой, невзирая на все это, спал на своем царском ложе, как будто не беспокоясь. Затем дженне-кой вышел с теми, чье множество не оценить и не счесть. Они оба воевали и сражались шесть месяцев, ведя бои днем. Потом дженне-кой возвратился (это был, по самому верному мнению, Конборо) и провел ночь, строя ночью стену. Как только настало утро, Река поднялась, окружила город, и вода разделила их. Ши осадил их с четырьмя сотнями судов, чтобы не вышел выходящий и не вошел входящий. Впоследствии он не оставлял их в покое, пока не победил и не завоевал их. Он вошел в их [крепостную] ограду, поселился посреди дворца дженне-коя и намеревался в нем жить. И выгнали его из дворца лишь ехидны, змеи и скорпионы, поэтому он и ушел и поселился в доме, бывшем справа от дворца дженне-коя, к востоку от большой соборной мечети. Он завладел домом, поместив в нем своих витязей и свои вещи после своего возвращения. Впоследствии ими завладел аския Мухаммед. А я видел стены дворца после разрушения его.

Когда же /51/ возросли обиды мусульманам со стороны ши Али и несчастья, приносимые им в [делах] этого мира и веры, сердца преисполнились грузом печали и забот из-за него. Люди отчаялись получить утешение в его деле и были разочарованы длительностью его правления, полагая, что оно не прекратится и не окончится. Но ши Али напал на некоего добродетельного бедняка и отобрал его дочь. Этот бедняк пришел к нему в его дом, принес ему жалобу — а ши поклялся, что если [тот бедняк] не выйдет, то он прикажет сжечь его огнем. Бедняк вышел плача, поднял руку к небу, обратился в сторону Мекки и сказал: (“Господь мой! О Господин странника! О близкий [к нам]! Вот ты видишь, знаешь и слышишь. И ты обладаешь могуществом, чтобы обуздать этого распутника и негодяя, для которого длится твоя отсрочка и которого настолько обманывает твое бережение, что он [нападает] на добродетельного человека. Выслушай благосклонно его мольбу и помоги ему, раз он молит о твоей помощи!”

В этот же день к ши Али явились двое святых из числа потомков Мори Хаугаро, родоначальника жителей мори-койра. Имя одного из них было Мори ас-Садик, а другого — Мори Джейба. Они принесли жалобу на зло, которое им обоим причинил некто из его племени, т. е. из [племени] упомянутого ши. И когда Али заметил их, то отдал приказание по их поводу — и они были схвачены и закованы в железа. А он велел их доставить на некий остров и бросить обоих там. И сказал один из них: “Господь мой! Помилуй нас от него и погуби его раньше, чем встанет он с места своего!” Другой же сказал: “И да будет смерть его не в исламе, а в неверии!” Ши в тот момент находился в городе, называемом Куна[155], в области ал-Хаджар. И он умер в тот же день: его сразила внезапная смерть.

Когда войско Али уверилось в его смерти, они его похоронили на этом же месте, но никто не рассказывал о месте его могилы, да будет над ним проклятие Аллаха. Наутро войско ушло, и никто из жителей той страны не знал о его смерти. И пришли /52/ люди из числа воинов его к Мори ас-Садику и Мори Джейбе на тот остров, сняли оковы с их ног и вывели их с острова на следующее утро. Слава же избавляющему всякого озабоченного, утешающему каждого опечаленного, тому, кто поместил свои сокровища между буквами “каф” и “нун”; когда он чего-либо пожелает, то дело его только сказать: “Будь!”[156] — и наступает гибель повелителя и освобождение узника[157].

Смерть ши Али произошла в месяце мухарраме, который открыл восемьсот девяносто восьмой год от хиджры [23.X— 21.XI.1492]. Но в [книге] “Дурар ал-хисан фи-ахбар бад мулук ас-судан” [сказано], что смерть ши Али была в девяносто девятом году восьмого века (имеется в виду 899 г. х. [12.X.1493— 2.X.1494]. — Л. К.). А оставался он на царстве двадцать семь лет, четыре месяца и пятнадцать дней. С ним был в том походе его сын Абубакар, прозванный ши Баро. И когда войско дошло на обратном пути до Банкей, они провозгласили царем вместо ши Али — Баро, во второй день месяца раби ал-ахир [21.I.1493], и это находится в противоречии с тем, что [сказано] в “Дурар ал-хисан” — а там [говорится], что воцарение ши Баро состоялось в Дьяге[158]. Смотри же в этом сочинении!

А рождение шейх ал-ислама кадия Абу-с-Сены Махмуда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита, да помилует его Аллах, да будет Он доволен им и да сделает Он его довольным, на один год опередило приход ши к власти, ибо его рождение, как упоминает господин наш Абу-л-Аббас Ахмед Баба ибн Ахмед ибн ал-Хадж Ахмед в своем сочинении “Кифайат ал-мухтадж фи-марифат ма лайса фи-д-дибадж”[159], произошло в восемьсот шестьдесят восьмом году [15.IX.1468—2.IX.1464].

Среди тех из видных ученых и великих людей ат-Текрура, кто умер во времена ши Али, были факих кадий Модибо Касим-Дьянкаси и Сиди Иахья ал-Андалуси ат-Таделси; генеалогия его достоверна, он — Сиди Йахья ибн Абд ар-Рахим ибн Абд ар-Рахман ас-Саалиби ибн Йахья ал-Беккаи ибн ал-Хасан ибн Али ибн Абдаллах ибн Абд /53/ ал-Джаббар ибн Темим ибн Хормуз ибн Хашим ибн Каси ибн Йусуф ибн Йуша ибн Бард ибн Баттал ибн Ахмед ибн Мухаммед ибн Иса ибн Мухаммед ибн ал-Хасан ибн Али ибн Абу Талиб, да будет доволен им Аллах и да облагодетельствует Он нас святостью их всех. Говорят, что Сиди Йахья назначен был на должность кадия — я читал это в рукописи одного из талибов. И еще осталась речь об упоминании тех, кто умер в дни ши Али.

Затем, когда воцарился его сын Баро, не прошло из его правления и четырех месяцев, как объявилось дело аскии Мухаммеда ибн Абу Бакара, и Аллах помог ему против ши Баро во второй день [месяца] джумада-л-ула [19.II.1493] в местности, называемой Анфао[160]; там они остановились и собирали воинов. Наконец Баро и аския Мухаммед встретились в 24-й день [месяца] джумада-л-ухра, а это был понедельник [12.IV.1493]. Между ними начались жестокая битва и великое сражение, так что люди думали, что на них обрушится погибель. С ши [был] денди-фари Афумба; был он из отважнейших людей. Но он бросился в Реку — и умер в ней. А с аскией Мухаммедом вместе был бара-кой манса Кура[161], но с ним вместе не было ни одного из султанов ат-Текрура и Сонгай, кроме этого. И ни один, кроме мансы Куры, не ответил на его призыв. И Аллах поддержал аскию Мухаммеда — слава Аллаху за это! — а ши Баро бежал в Дьягу[162].

Говорит кадий Махмуд Кати ибн ал-Хадж ал-Мутаваккил Кати: сражение между ними обоими не начиналось вовсе до того, как аския послал ученого, святого и добродетельного Мухаммеда Таля — шерифа, которого они возводят к бану-медас, к ши Баро, призывая того принять ислам. А Баро в то время был в местности, называемой Анфао; и он отказался наотрез. Он держался за свою власть, подобно тому как это было в обычаях царей. Из-за этого он был груб речами по отношению к ученому и почел дело со стороны того настолько серьезным, что помыслил об его убиении. Но Аллах могуществом своим и превосходством своим отвратил его от этого. И шериф возвратился к аскии Мухаммеду и принес ему весть об отказе ши Баро и о том, что тот сделал с ним. После этого аския Мухаммед послал ученого, добродетельного, богобоязненного обладателя достоинств и чудес, уакоре по происхождению, альфу Салиха Дьявара снова, вторично к ши Баро[163]. /54/ Тот пришел к нему и вручил ему послание повелителя аскии Мухаммеда. Но ши только увеличил наглость, непреклонность отказа и гордыню [свои]. И обошелся он [с Салихом] еще круче, чем поступил в первый раз. При нем в тот момент было больше десяти ве-зиров. Среди них везиром был бара-кой манса Муса — а был он глубоким старцем, и у него было тогда десять детей. У каждого эмира в отдельности было свое войско; и все они были с ши Баро, кроме одного лишь мансы Куры — а он побежал к повелителю, аскии Мухаммеду, и присягнул ему. Что же касается дирма-коя Санди, таратон-коя, бани-коя, кара-коя, дженне-коя и прочих, то из этих упомянутых у каждого в от-дельности имелось многочисленное войско, но все они [были] с ши Баро. И поклялся один из его везиров, (а это [был] упомянутый дирма-кой), что убьет он ученого Салиха Дьявара, посланца повелителя, аскии, и сказал: “Если ты не убьешь этого ученого, не прекратятся посланные аскии к тебе! Напротив, он будет посылать к тебе посланников одного за другим”[164]. Но Аллах ему в этом воспрепятствовал, и ши Баро сказал Салиху Дьявара: “Возвратись к пославшему тебя, но если потом ко мне вернется посланный от него, то кровь последнего будет на его шее[165]. И скажи пославшему тебя аскии: пусть готовится к сражению между мною и им. Я не принял его речи и не приму!” Ученый Салих Дьявара возвратился к повелителю и передал ему слова ши Баро, обстоятельства того и то, что видел с его стороны из непокорства и неприятия ислама, [высказанных ши].

И когда передал Салих Дьявара повелителю-аскии то, что видел он со стороны ши Баро, аския собрал своих советников и мужей совета из числа ученых, вельмож и начальников войска и держал с ними совет относительно того, что ему делать: сражаться ли с ши Баро или же послать к нему в третий раз? И они сошлись на том, чтобы послать к ши третьего гонца, который бы его обхаживал и смягчал бы ему речи — быть может, Аллах приведет его к исламу. И аския послал меня к нему, т. е. меня — бедняка нуждающегося, альфу Кати. Я ушел к ши и нашел его в местности Анфао — а это неподалеку от Гао. Я передал ему послания повелителя верующих, аскии, и изукрашивал ему речи, сколь я мог красноречивые, как повелел повелитель верующих аския ал-Хадж Мухаммед. Я был с ним любезен, страстно желая, чтобы повел его Аллах благим лутем. Но он наотрез отказался, разгневался и приказал в тот же момент ударить в барабан и начал собирать войска. И он угрожал и метал молнии, желая меня запугать. А я к себе самому прилагал слова поэта: “И, побеждая людей креста и его почитателей, сегодня погибну!” В ту же минуту собралось его войско около него, подобно горам, /55/ и подняло [такую] пыль, так что день стал подобен ночи. И начали они кричать, и клялись, что кровь польется потоками. Потом я вернулся и передал аскии известие. Затем повелитель верующих аския ал-Хадж Мухаммед приготовился, приказал бить в барабаны, и в тот же миг его войско собралось вокруг него. И все они дали ему присягу на смерть. Тогда аския сел верхом и с победоносным войском своим направился в сторону ши Баро. Оба войска встретились в понедельник двадцать четвертого джумада-л-ухра; а между посылкой повелителем верующих [посла] к ши Баро и столкновением войск их обоих прошло пятьдесят два дня. И началась между армиями сильная битва; и Аллах помог аскии против ши Баро — войско того обратилось в бегство. И было из них убито такое большое число, что люди считали, что на них обрушилась погибель и что это — конец этого мира. Вместе с ши Баро был денди-фари Афумба; он был из отважнейших людей: в тот день он бросился в Реку и умер в ней. А с ал-Хадж Мухаммедом находился упомянутый манса Кура, сын мансы Мусы; но с аскией не было, помимо мансы Куры, ни одного из государей ат-Текрура и Сонгай, и, кроме него, ни один не откликнулся на призыв аскии.

Когда же Аллах поверг в бегство войско ши, сам он бежал в Айоро[166] и оставался там, пока не умер. И в тот день воцарился счастливейший, праведнейший; и стал он повелителем верующих и халифом мусульман. И сделал Аллах упомянутого аскию ал-Хадж Мухаммеда наследником всей земли ши Баро — а она от владений канты до Сибиридугу. И обнаружил он в своей собственности в тот день двадцать четыре племени его рабов — но не свободных, которых бы тот обратил в рабство[167]. А мы назовем имена племен, если пожелает Аллах. Три из них — из числа неверных-бамбара: первое возводят к Диара Коре Букару, второе — к Нгаратиби, что же до третьего, то возводят его к Касамбаре. Ши Баро унаследовал их от своего отца, ши Али, а ши Али подобно этому получил их в наследство от ши Сулеймана-Дама (а некоторые называют его Денди). Он подобным же образом — от ши Балма, тот — от ши Мухаммеда-Фари, а тот — от ши Мухаммеда Кукийя. Последний подобно этому унаследовал их от ши Мадого, он был тем, кто завладел [собственностью] малли-коя. А предки этих племен были под властью малли-коя, после того как деды их были могущественны, а малли-кой — под их властью. Аллах же дал ши Мадого силу для ниспровержения малли-коя; ши разгромил их, полонил их потомство, захватил все их богатства и отнял у них [эти] двадцать четыре племени. Однако эти /56/ три племени были из числа потомственных рабов малли-коя. Их обычай с того времени, как оказались они во власти малли-коя, таков, чтобы ни один из них не женился до того, как выплатит он сорок тысяч раковин своим [будущим] свойственникам из опасения, как бы женщина или ее дети не требовали для себя свободы, и желая, чтобы они со своими детьми оставались в собственности малли-коя[168]. Эти три помянутых племени раньше были одного происхождения: имя их отца — Бема Тасо (с буквами: “ба” с ималой и с одной точкой, “мим” и “та” — обе с фатхами и “син” с даммой — дамма с имамом); имя же матери их — Арбаакале (с буквами: хамзой с фатхой, “ра” с сукуном, “ба” и “айн” — обе с фатхами, “каф” с фатхой и “лам” с ималой). Их было трое мужчин — единоутробных братьев; между ними случилась ссора из-за женщины, на которой все они желали жениться. И они возненавидели друг друга и разделили свои родословные. А их происхождение было из Касамбары, название же их селения — Ниани, в земле Мали, а это — город малли-коя. Их повинность во времена малли-коя, с тех пор как сделались они его собственностью, состояла в сорока локтях на [каждых] мужа и жену до того, как перешли они в руки ши. Их подать во времена ши, от первого из тех до ши Али, а он был последним из ши на царстве, [была такова]: собирали сто душ мужчин и женщин вперемежку, им отмерялся участок в двести локтей земли, они собирались с барабанами и флейтами и возделывали участок для ши, крича, как кричат земледельцы, и ударяя в барабаны. А когда эти посевы убирали, ши делил их [урожай] между своими воинами. Если же посев бывал испорчен, ши заставлял их платить и требовал их к ответу. Когда же завладел ими аския Мухаммед, то назначил он с них подать: каждый год, когда они собирали урожай со своих полей, аския приказывал человеку из своих приближенных забрать их урожай. С того из них, кто мог дать десять мер[169], он их брал, с того, кто мог дать двадцать мер — брал их, и таким образом — до тридцати мер, не превышая это число, ибо оно было пределом, выше коего не увеличивали, даже если бы облагаемый податью был в состоянии дать тысячу. И брал аския Мухаммед некоторых из их детей, обращая их в цену лошадей[170].

Что касается четвертого племени из упомянутых двадцати четырех племен, то это племя, называемое тьиндикета (с буквами: “джим” с ималой, “нун” /57/ с сукуном, “даль” с кесрой, кесра с ишмамом, “каф” с ималой и к<та" с фатхой). Значение названия на их языке — “резчик травы”. Их повинностью со времени малли-коя до времен ши была резка травы для лошадей[171] — до того, как перешли они в руки аскии Мухаммеда. А он их оставил так, найдя их подходящими лишь для прислуживания лошадям. Однако аския Мухаммед увеличил их [повинность] тем, что повелел их старейшинам, чтобы изготовляли они своим юношам, прислуживающим лошадям, суда [для перевозок], а те бы-де обслуживали лошадей этими судами. И брал аския Мухаммед некоторых их юношей и обслуживал ими своих лошадей, где бы он их ни находил, от Гао до Сибири-Дугу.

Что касается пятого племени, то это аз-занаджийа. И каждый зиндж, от Канты до Сибиридугу — подобно этому. Их повинность взималась всякий раз, как спадала Река: с того, с кого следовало, брали десять связок сушеной рыбы; с кого следовало девять — девять, а с кого следовало семь — семь, вплоть до того, с кого полагалась одна связка — с каждого по его возможности, однако не увеличивая сверх десяти. И каждый, кто приходил к аскии, нуждаясь в судах, брал от них судно и матросов, а они давали. Аския Мухаммед приспособил это племя и избрал его для личной службы своей и людей своего дома. Он никому не разрешал ни заставлять их прислуживать, ни продавать их, кроме него и его детей, [никому] — за исключением шерифа-хасанида Сакли ибн Али[172]. А ему аския пожаловал всех потомков зинджа, которого звали Фарантака[173]. А их было две тысячи семьсот в тот день, когда этот шериф прибыл в Гао и нашел там аскию Мухаммеда. Желанием аскии при этом пожаловании было [показать], что шериф — из потомков пророка, да благословит его Аллах и да приветствует, и [выразить] любовь аскии к нему. А мы еще сообщим о подробностях пожалования и о разделе зинджей между теми, что принадлежат этому шерифу и другим, в жизнеописании аскии Мухаммеда, если пожелает Аллах. Что до шестого племени, то название его — арби. Они — рабы аскии, его свита и слуги, а их дочери прислуживают его женам. И арби обрабатывают землю для аскии и его детей. Их юноши несут оружие перед ним и позади него — на войне и без нее. Он посылает их по своим личным надобностям. У них нет какой-либо обязанности, кроме службы аскии, поэтому на них не лежит никакая натуральная повинность[174].

Что же касается племен седьмого, восьмого, девятого, десятого и одиннадцатого, то это — племена кузнецов. Они — племена дьям-уали, дьям-тене, соробанна, [коме][175] и племя саматьеко. У всех этих пяти племен был один отец, и был он рабом /58/ христиан, кузнецом. Он бежал с одного из островов Окружающего моря в Кукийю — город ши, во времена ши Мухаммеда-Фари. Имя раба было Букар, он женился на рабыне Нана-Салам, матери ранее упомянутого ши; рабыню звали Мата-бала. Она родила ему пятерых детей мужского пола: Тене — а он отец племени дьям-тене, Уали — а он отец племени дьям-уали, Соробанна — а он отец племени соробанна, Коме — а он отец племени коме и Саматьеко — а он отец племени саматьеко. И племена эти возводят к их отцам.

Упомянутый их отец был тираном, насильником, распутником, самовластным, невеждой, гордецом и упрямцем. Он и сыновья его стали разбойничать на дорогах, убивая, уводя в полон и отбирая имущество. Их дело было доведено до султана-ши, а он выслал против них отряд и приказал, чтобы убили отца и чтобы взяли его сыновей, ибо они — его, ши, рабы и сыновья его рабыни. И отца убили, а пятерых сыновей привели, и ши их разделил по странам, дабы не собирались они вместе и не чинили беззаконий. И от каждого произошло множество потомков. Со времени ши до времени аскии Мухаммеда их повинности заключались в [поставке] ста копий и ста стрел ежегодно с каждого дома[176].

А что касается двенадцатого племени, то это племя корон-гой[177] (с буквами: “каф” с даммой, “ра” с огласовкой, близкой к дамме, “нун” с сукуном, “каф” с даммой, даммой с ишмамом, и “йа” с сукуном), [расселенное] от Гао до местности Фани в земле Сома[178]. Их область соседствует с последней, однако не очень близко. А они ответвились от племени саматьеко: [суть] сыновья его дочери.

Мы, еще упомянем то, что остается из двадцати четырех племен (те, что мы упомянули, — половина) в речи о жизнеописании аскии Мухаммеда, если пожелает Аллах.

Все это [произошло] в помянутом году. И возраст аскии Мухаммеда был тогда 50 лет, возраст альфы Салиха Дьявара — 49 лет, возраст Мухаммеда Таля — 26 лет, мне же было тогда 25 лет. А возраст Махмуда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита был 28 лет.

Это — жизнеописание повелителя /59/ верующих и султана мусульман Абу Абдаллаха аскии Мухаммеда ибн Абу Бакара.

Его отца прозвали Арлум, по племени [был он] из сила, но говорят, будто и из торо. Мать его — Касай, дочь кура-коя Букара[179], и мы видели тех, кто рассказывал родословную его матери до племени Джабира ибн Абдаллаха ал-Ансари[180]. Но в следовании этому заключается отход от цели [изложения].

У аскии Мухаммеда было [столько] из достоинств прекрасной политики, доброты к подданным и благожелательности к беднякам, чего не счесть и чему не было подобного ни до него, ни после. Он любил ученых, добродетельных и талибов; [любил] обильные подаяния и выплату обязательного и [дополнительных] даров. Он был из числа умнейших и осторожнейших людей. Был он смиренным с учеными и щедро давал им людей и богатства[181], притом чтобы заботились они о пользе мусульман и об их поддержании в повиновении Аллаху и поклонении ему. Аския отменил все то из новшеств, из не подлежащего одобрению, из притеснений и пролития крови, чего придерживался ши. И утвердил он веру на совершеннейших опорах. Он отпускал всякого, кто претендовал на освобождение из рабского состояния и возвращал любое имущество, какое ши отбирал силой, хозяевам его. Он восстановил веру и утвердил кадиев и имамов — да наделит его Аллах благом за ислам!

Он назначил кадия в Томбукту, кадия — в город Дженне и по кадию — в каждый город своей страны, где полагался кадий, — от Канты до Сибиридугу[182]. Однажды аския остановился в городе Кабара, когда направлялся в /60/ Сура-Бантамба со своим войском. Он ехал верхом на своей лошади, а его слуга Али Фолен нес перед ним его меч, после закатной молитвы, и с ним не было никого, кроме помянутого Али Фолена. [Ехал], пока не достиг того места, в котором сегодня жители Томбукту совершают праздничную молитву, и сказал [тогда] Али Фолену: “Знаешь ли ты дом кадия Махмуда ибн Омара?” Тот ответил: “Да!” И аския сказал: “Иди к нему и скажи ему, что я здесь один, так пусть он один придет ко мне”. Он взял поводья лошади, и Али Фолен ушел. А альфа шейх-кадий Махмуд стоял у двери своего дома с группой людей по обыкновению их. Али Фолен передал ему послание аскии Мухаммеда, кадий согласился, вошел только в свой дом, взял свой посох и пошел с Али Фоленом, возвращая всякого, кто желал последовать за ним. И пошел он один, пока не нашел аскию Мухаммеда, приветствовал его и поцеловал его благородные руки. Али взял повод коня и отвел его; аския же приказал ему, чтобы он к ним не подпускал [никого], и Али так и сделал.

Затем аския сказал кадию, после приветствия и пожеланий здравия по полной формуле: “Я посылал своих гонцов по своим делам; приказывал ли ты в Томбукту моим приказом? Ведь ты возвращал моих посланцев и препятствовал им в исполнении моих повелений! Разве не царствовал в Томбукту малли-кой?” Шейх ответил: “Да, он царствовал в нем!” Аския сказал: “Разве тогда в Томбукту не было кадия?” Шейх ответил: “Да, был”. Аския сказал: “Ты достойнее того кадия или же он достойнее тебя?” Кадий ответил: “Нет, он достойнее и славнее меня!” Аския спросил: “Разве малли-кою препятствовал его кадий свободно распоряжаться в Томбукту?” Шейх ответил: “Нет, не мешал”. Аския сказал: “А разве туареги не были султанами в Томбукту?” Тот ответил: “Да, [были]!” Аския спросил: “Разве в то время в нем не было кадия?” Шейх сказал: “Да, это было”. Аския спросил: “Разве ты достойнее этого кадия или же он достойнее?” Шейх ответил: “Нет, он достойнее и славнее, чем я”. Тогда аския сказал ему: “Разве ши не царствовал в Томбукту?” Шейх ответил: “Да, царствовал он в нем”. Аския спросил: “Разве же не было в то время в городе кадия?” Шейх сказал: “Был”. Аския спросил: “Он был более покорен Аллаху или ты покорнее и славнее его?” Шейх ответил: “Нет, он богобоязненнее меня и славнее!” Аския же сказал: “Разве же эти кадии препятствовали султанам свободно распоряжаться в Томбукту /61/ и делать в нем, что те хотели из повеления и запрещения и взимания дани?” Шейх ответил: “Не препятствовали и не становились между султанами и желанием их!” И аския вопросил: “Так почему же ты мне мешаешь, отталкиваешь мою руку, выгоняешь моих гонцов, которых я посылал для выполнения моих дел, бьешь и велишь их выгонять из города? Какое это имеет отношение к тебе? В чем причина этого?” И ответил шейх, да будет доволен им Аллах: “Разве ты забыл или делаешь вид, что забыл, тот день, когда ты вошел ко мне, в мой дом, взялся за мою ступню и за одежду мою и сказал: ”Я пришел вступить под твое покровительство и прошу тебя за себя, чтобы стал ты между мною и адом. Помоги мне, возьми меня за руку, чтобы не упал я в ад! А я доверяюсь тебе!" И это — причина изгнания мною твоих посланных и отвергания твоих повелений!" И ответил аския: “Клянусь Аллахом, я забыл это, однако сейчас я вспомнил. Ты сказал правду, клянусь Аллахом, ты будешь вознагражден добром — ведь ты отвел зло, да продлит Аллах твое пребывание между мною и пламенем [ада] и гневом Всемогущего. Я прошу у него прощения и возвращаюсь к нему. И сейчас я тебе доверяюсь и держусь за твою полу. Будь тверд на этом месте, да утвердит тебя Аллах, и защищай меня!” И аския поцеловал руку шейха, оставил шейха, сел на коня и вернулся веселый и радостный, моля о долголетии шейха и чтобы принял его Аллах ранее смерти шейха, да помилует того Аллах[183]. Взгляни на эти речи аскии Мухаммеда и ты узнаешь, что он был чист сердцем, веровал в Аллаха и его посланника. И как же удивительны они оба! Слава же тому, кто отличил людей! Аллаху принадлежит их возвышение! Аския Мухаммед оставался у власти два года и пять месяцев — и завершился девятый век. А в тот год (т. е. 900 г. х. [2.X.1494—20.IX.1495] — Л. К.)[184] он завоевал Дьягу, захватил из нее пятьсот строителей и четыреста увел в Гао, дабы использовать их для себя (имя их начальника было тогда Карамоко), вместе со строительными орудиями. Брату же своему, Омару Комдьяго, он пожаловал /62/ оставшуюся сотню. И назначил он Омара Комдьяго на должность канфари[185], и было это в том же году, и тот был первым, кто именовался этим званием — последнего не было до этого, в отличие от [званий] балама и бенга-фарма. А эти два звания оба встречаются со времени ши.

В этом году (а это был девятьсот второй год [9.IX.1496— 29.VIII.1497]) была построена Тендирма[186].

Аския Мухаммед повелел Омару, чтобы тот построил для себя город. Он начал искать по островам и пустыням, пока не пришел в Тендирму, а это место его поразило. Ведь оно раньше было местом проживания людей из числа израильтян, и их могилы и колодцы там [есть] до сего времени[187]. Когда люди Омара увидели их колодцы (а колодцев тогда оказалось триста тридцать три на окраинах местности и в ее центре), увидели, (сколь] удивительно те выкопаны и [каково] их состояние, они весьма этому удивились.

Рассказал нам один из людей нашего времени, из числа людей Мори-Койра — а это Мори ас-Садик, сын факиха Мори, сына факиха Мори Мамака, сына факиха Мори Хаугаро, — что он слышал от своего отца, беседовавшего с людьми своего поколения и своего возраста, а тот сказал, что слышал от своего деда, который сказал, что эти колодцы, [что] выкопали израильтяне, они выкопали не по причине чего-либо, а потому только, что они были очень богаты [разным] богатством. У них были посадки овощей, и они получали от них доход: купцы покупали у них овощи по высокой цене. А вода тех колодцев была для их овощей лучше воды Реки, и тот, кто орошал свои овощи речной водой, не стремился [получить такое], и его растения не сравнить было с тем, что было у орошавшего из колодцев. И это [было] причиной рытья ими колодцев. А некоторые из последних выкопаны на глубину ста сорока локтей, некоторые — двухсот локтей и некоторые — от ста до шестидесяти. Но все те, где было меньше шестидесяти, не годились для овощей. /63/ Область их тогда была [такова, что] когда кто-либо из них желал выстирать свои одежды, то выходили они после полудня, неся с собой ужин, и шли быстро до заката солнца или близкого к тому времени, и тогда достигали места, где можно было стирать одежду. А между стеною [дома] других и водою — около двадцати шагов. В селении тогда [было] семь царей — потомков царей израильтян, в их числе: Шапрут ибн Хишам, Зу-л-Иаман ибн Абд ал-Хаким, Зейр ибн Салам, Абдаллатиф ибн Сулейман, Малик ибн Айюб, Фадл ибн Мшар и Талиб ибн Йусуф. За каждым из них шло многочисленное войско, и у каждого царя с его войском были свои колодцы. И всякий, кто ошибался и поливал свои овощи из колодца не своего царя, возвращал соответствующую сумму царю — хозяину колодца, одинаково — был ли он свободным или рабом. У каждого царя было двенадцать тысяч конницы, что же до пеших воинов, которые шли на | [своих] ногах, то их не счесть.

Что же касается описания их [способа] рытья колодцев, то они, когда копали колодец и вынимали из него землю, строили колодезные борта из глины и камней. Потом приносили связки фашин из дерева, подобного [дереву тьебер-тьебер][188], и клали их посреди колодца; затем приносили сосуды с маслом карите и выливали это поверх фашин. Потом на этом разжигали огонь, все плавилось и становилось подобно [жидкому] железу. Затем они оставляли это, пока оно не остывало, поливали тогда водой и вынимали часть золы, но часть не вынималась. При их способе копания [нужна] затрата больших средств, но овощам этой помянутой области не было подобных в земле ат-Текрура. И это — то, что дошло до нас.

Когда же Омар пришел, он желал построить ее, т. е. Тендирму (она названа была так только потому, что Омар тогда не нашел там никого, кроме одного сорко по имени Тенди; а у последнего была жена /64/ по имени Марма — их имена были сложены, и город назван по ним, а это “Тенди” и “Марма”)[189]. И когда Омар увидел сорко, то спросил его, что его [туда] заставило, прийти, и спросил его: “Как тебя зовут и из кого ты?” И тот ему ответил, сказав: “Мое имя — Тисиман, однако эти мои дети зовут меня Тенди, так как слышали они это из уст своей матери. Мое племя — зинджи Тембо, острова между Гао и Денди”[190]. А у него тогда было восемнадцать детей, в их числе одиннадцать — женского, а семь — мужского пола. Омар его спросил также, свободные ли [люди] зинджи Тембо или рабы. И он ответил: “Нет, [они] рабы шерифа Мулай Ахмеда в городе Марракеше”[191]. Омар спросил его, сколько он там лет [находится]. Сорко сказал: “Тридцать пять лет. Все, кого ты видишь из моих детей, родились здесь, кроме старшего, Айш-Тисима”. Канфари спросил: “Ты кого-нибудь здесь нашел, когда поселился?” Он ответил: “Тогда я нашел здесь лишь раба, глубокого старца: его волосы были белыми до красноты. Был он из последних оставшихся в живых израильтян, и я пробыл с ним здесь три года, а потом он умер у меня на руках”. Омар сказал ему: “Ты его расспросил об обстоятельствах этого города?” Тенди ответил: “Да, я его расспрашивал о его пище, о названии города и о его имени. А название города, название его — Бако, название же его озера — Фати[192], и оно прежнее название. Он мне сказал также, будто невольница-джинн, которую освободил ее господин, приносила ему поесть всякий раз, как он был голоден. И рассказал он мне о вещах, некоторые из коих я забыл”. И поднес Тисиман Омару в знак гостеприимства по отношению к нему свежей рыбы. /65/ А Омар и его люди оставались там девять дней и ели вместе с ним рыбу, пока не насыщались[193].

Затем начали строительство того города, и, [согласно] нашим разысканиям об обстоятельствах и годах [этого], был тогда второй год после девятисотого [9.IX.1496—29.VIII.1497]. Тогда имелось ровно сто зодчих, а имя их начальника было Вахб ибн Бари[194]. Они строили двадцать пять дней, [как] прибыл к Омару посланец брата его, аскии Мухаммеда, ранее завершения стены дворца Омара: аския повелевал Омару прибыть к нему. И повелел аския Мухаммед баламе Мухаммеду-Корей и бенга-фарме Али-Кинданкангай, чтобы оба они отправились в Тендирму и закончили строительство стен дворца кан-фари. Руководство же тем строительством было возложено на Арамидьи и его брата, бар-коя Букара-Дьогорани[195], сыновей денди-фари. Аския велел брату своему выехать в Гао и назначил его заместителем своим вместо себя. Затем аския Мухаммед начал приготовляться к хаджжу и посещению священного дома Аллаха, гробницы пророка, да будет над ним мир, и могил товарищей его, да будет доволен ими Аллах. И занялся он сбором средств и подготовкой к поездке: и призвал все края своей земли, потребовав продовольствия на дорогу и помощи. Он отправился в хаджж в месяце сафаре [29.IX—27.X.1497] после того, как ему были выплачены триста тысяч золотом, которые он взял у честного хатиба Омара из денег ши Али, бывших в распоряжении хатиба. Что же касается того, что находилось во дворце его в подземных кладах и ящиках, то [его количество] было велико. Вместе с аскией было восемьсот человек воинов, в их числе — его сын, аския Муса, хуку-корей-кой Али Фолен, Йой-Като Уакоре и вожди корей[196], вместе с бара-коем мансой Курой ибн Мусой, которого аския Мухаммед назначил наместником над землей Фара[197], когда Аллах даровал ему победу над ши Баро. С ним были также семеро из факихов его страны, среди них — альфа Салих Дьявара, Мори Мухаммед Хаугаро (а он тогда был глубоким старцем), альфа Мухаммед Таль, Гао-Закарийя, прозванный по своему санафа[198], Мори-Мухаммед, возводимый к Тененку, кадий Мах-муд-Ньедобого; и я был с ним, т. е. Махмуд Кати.

В рассказе о путешествии аскии встречаются чудеса, которые нам разъяснили его достоинства и достоинства обоих факихов — альфы Салиха Дьявара и альфы Мухаммеда Таля. А именно. [Однажды] аския шел со своей свитой, пока не пришел к обширному /66/ оазису между Александрией и Каиром; и заночевал он там со своим отрядом. И когда ночь дошла до половины, альфа Салих Дьявара вышел один, дабы совершить в одиночестве дополнительные молитвы, как вдруг он [услышал] громкие голоса. Альфа направился в сторону голосов, и когда приблизился к ним, то увидел, что то были светильники, а вокруг них — талибы из джиннов, читающие Коран. Он обошел вокруг них — а они оказались спутниками Шамхаруша-джинна. Вместе с Шамхарушем они возвращались из хаджжа, и он находился в середине их, а вокруг него джинны-талибы читали [Коран]. Альфа Салих Дьявара пошел в его сторону, подошел и приветствовал его мусульманским приветствием и пожал ему руку. А собрание стало приветствовать альфу и пожимать ему руку. Голоса из-за этого стали громче, и их услышал альфа Мухаммед Таль, а он вышел для дополнительных молитв. Он узнал среди голосов голос альфы Салиха Дьявара и испугался, что альфа Салих Дьявара повздорил с кем-нибудь из свиты аскии Мухаммеда. Он направился в их сторону, но когда подошел, то обнаружил их — группу Шамхаруша-джинна и альфу Салиха Дьявара около Шамхаруша, задающего тому вопросы. Он подошел, приветствовал Шамхаруша и его компанию и сел, чтобы с ними побеседовать. А в то время как они находились в подобном состоянии, вышел Муса, сын Салиха Дьявара, — он в то время был шестилетним мальчиком, услышал голос своего отца и направился на голос. Он подошел к ним, нашел отца и альфу Мухаммеда Таля среди них, т. е. джиннов группы Шамхаруша-джинна, и сел подле отца своего. И сказал Шамхаруш обоим факихам: “Кто вы?” Они ответили: “[Мы] — из людей повелителя верующих аскии Мухаммеда: он отправился в хаджж и мы вместе с ним!” Шамхаруш восхвалил Дьявару и сказал: “Воистину, аския Мухаммед — праведный человек. Слышал я, как говорил пророк, да благословит его Аллах и да приветствует: ”Халифов всего двенадцать, все они из курейшитов". Я полагаю, что из их числа десять уже миновали и остались двое: может быть, он одиннадцатый, а последний из них придет в тринадцатом веке [24.X.1787—2.XI.1883][199]. А пророк, да благословит его Аллах и да приветствует, рассказал мне, что я буду жить до девятого века и встречусь с одиннадцатым из халифов. Он рассудит джиннов с людьми, и тогда я встречусь со смертью..." Они его спросили: “А ты видел пророка, да благословит его Аллах /67/ и да приветствует?” И ответил он: “Да, и я учился у него!” И факихов это обрадовало. Но в то время как они пребывали в подобном положении, вдруг предстал пред ними раб-джинн и сказал: “Ваш пастух избил нашего юношу до того, что тот потерял сознание. И мы призываем к закону против вас!” Факих альфа Салих Дьявара сказал: “Как же наш пастух избил вашего юношу, мы ведь не видим вас?” Раб ответил: “А юноша превратился в змею”. И сказал Шамхаруш, их повелитель: “Не карается пролитие крови того, кто изменил свой облик”; затем факихи встали и простились с джиннами, ушли и возвратились к своей свите.

Там они провели две ночи, как умер человек из свиты по имени Мухаммед Кой-Идье из сонгаев; а был он из числа людей ши и совершил много беззаконий. И когда они построились в ряд, чтобы помолиться за него, то Муса, сын альфы Салиха, стоял вместе с людьми — и явилось нам доказательство его праведности. Он [стоял] возле своего отца и сказал отцу: “Взгляни на ангелов, о родитель [мой]! Они забирают [того] человека, [бывшего] посреди нас, а перед нами остался лишь пустой гроб!” Этого никто, кроме него, не видел. А его отец стал ему говорить: “Молчи, сынок!” И им открылось, что мальчик — ясновидящий с мальчишеского возраста.

Наутро следующего дня нам стали очевидны достоинства нашего наставника и друга праведного, богобоязненного, аскетичного, приближенного к Аллаху Всевышнему, надежного факиха альфы Салиха Дьявара и достоинства шерифа-хасанида, филолога, знатока морфологии и синтаксиса, обладавшего счастьем знания о соратниках пророка, приближенного к Аллаху Всевышнему Мухаммеда Таля. И добродетель аскии Мухаммеда, справедливого имама, отца сирот, вдов, бедняков и слабых, прибежища ученых.

Что касается того, что нам разъяснило праведность альфы Салиха Дьявара, то, когда мы ушли оттуда, мы быстро шли три дня. Когда же настал третий день, поднялся сильный горячий ветер, так что отчаялись все живые в отряде, кроме сильных верой, а всю воду, что была в бурдюках, ветер высушил — так что не оставил и одной капли. Жажда у людей так усилилась, что сделалась для них страшнее ветра. Они открыли бурдюки, но ничего в них не нашли, и возрос их ужас. И повелитель верующих аския Мухаммед приказал одному из своих телохранителей по имени Фара Диалло, чтобы тот отправился к этому ученому, Салиху Дьявара (все это происходило после остановки отряда из-за сильного ветра), и попросил его, чтобы воззвал он к Аллаху во имя святости пророка, да благословит его Аллах и да приветствует: пусть-де он нас напоит. Но тот прогнал /68/ гвардейца с сильнейшими упреками, сказав: “Воистину, священное имя пророка, да благословит его Аллах и да приветствует, слишком велико, чтобы им снискивать [удовлетворение] нужд этого мира! Проси от нас, чтобы мы попросили во имя уважения к нам, грешным!” И в ту же минуту альфа встал, обратился в сторону Мекки и сказал: “Господь мой! Вот мы жаждем, а ты лучше знаешь о моем положении, чем мы. Ты ведаешь явное и сокрытое!” И речь его не закончилась [ещё], как мы услышали гром. И в тот же миг на нас хлынул дождь; мы напились и напоили наших животных, умылись и постирали наши одежды. Там мы оставались два дня, и вода стала рекой, длина которой составляла сто копий.

Когда повелитель аския Мухаммед принялся распределять финики среди членов свиты по обычаю своему, то наделил он всех людей, но забыл альфу Мухаммеда Таля. И альфа Мухаммед Таль в глубине души огорчился из-за этого, но никому не открыл [ничего]. Часть членов свиты полагала альфу обойденным преднамеренно, но другая часть говорила, что по забвению. А люди [из] шатра альфы Мухаммеда Таля плакали, некоторые же поносили аскию Мухаммеда. И в то время как караван находился в подобном положении, вдруг перед ними [явился] с востока белый верблюд, а на нем — вьюк фиников; и прошел он сквозь свиту к жилищу альфы Мухаммеда Таля, так что подошел к нему, сбросил груз фиников перед альфой и возвратился туда, откуда прибыл. И встал альфа Мухаммед Таль над вьюком, и начал распределять финики между членами каравана, подобно тому как сделал это аския Мухаммед. Он выделил долю и повелителю, аскии Мухаммеду. А то оказались финики, которым подобных не видывали. Мы принялись смотреть вслед верблюду, пока он от нас не скрылся. И пришел повелитель аския Мухаммед, склонился перед альфой, поцеловал его ладони и ступни и попросил у него извинения за забывчивость. И в тот день им [всем] стало явным превосходство этого ученого, [этого] святого. А альфа сказал: “Ты меня забыл: ведь раб забывает, однако господь не забывает никого!”[200].

Аския возвратился в конце третьего года (т. е. 903 г. х. [30.VIII.1497— 18.VIII.1498]. — Л. К.). У него [проявились] в его хаджже достоинства и добродетели. Из них, [например]: жители обоих благородных священных городов вышли к нему |навстречу], он же купил в прославленной Мекке участок, построил дом и обратил этот дом в хаббус благородной Каабы. Там встречались славнейшие ученые и праведнейшие, приятные Аллаху. Шериф Мекки повязал аскии тюрбан, представил его и назначил его правителем, надев на него голубой тюрбан и назвав его имамом.

В Каире аския встретил Сиди Абд ар-Рахмана ас-Суйюти, и тот ему рассказал о том, что будет в его стране. Говорят, аския спросил его о Гао и о том, что принесет городу его будущее. Говорят, что ас-Суйюти ответил: “Боюсь, что причиной запустения его будут раздоры!” А о городе Томбукту он, говорят, /69/ сказал: “Поистине, самое страшное, чего я для них боюсь — что запустение и гибель города будут от голода”. О городе же Дженне он сказал: “Его запустение и гибель его жителей [произойдут] от затопления: их зальет вода и всех их потопит”. И относительно него [существуют] также вместе с этим удивительные рассказы. И посетил его ученейший ученый Сиди Мухаммед ибн Абд ал-Керим[201].

Говорят, что аския услышал о некоем человеке, из жителей Мекки, у которого было несколько волосков с головы посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует. К этому человеку приносили купцы тысячи золотых, прося его, чтобы он окунул эти благородные благословенные волосы в воду, а они бы ту воду выпили и омылись бы ею. А когда аския пришел к тому человеку, то попросил их у него; тот вынул ему их, но аския схватил из них один волос, бросил его в рот и проглотил его. О, какой для него успех то, что его почтило! И [какая] милость то, что умножило его! Говорят, когда аския вошел в решетчатую загородку [гробницы] посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, то вошел бара-кой манса Кура вместе с ним; он ухватился за одну из опор благородной решетки и сказал: “О аския Мухаммед, это посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, а это — Абу Бекр и Омар, да будет Аллах доволен ими обоими. Я вступил в их святыню, и я у тебя прошу нескольких вещей. Первая — чтобы ты не помещал моих дочерей во дворец иначе как посредством [законного] брака. Аския ответил: “Я сделал [так]!” Затем сказал: “А что второе?” Бара-кой сказал: “Чтобы ты остановился там, где я остановлю тебя в повелении и запрещении!” Аския ответил: “Я сделал [так]! А третье что?” И сказал тот: “И [чтобы] ты не убивал того, кто вошел в мой дом, ни того, кто меня достиг...” — “Я сделал [так]!” — ответил аския. Но бара-кой заявил: “Необходимо, чтобы ты дал мне в том клятву в этом благородном месте: посланник же Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, будет тому свидетелем!” Аския ответил: “Я сделал [так]!” — и они договорились на том[202].

Говорят, что, когда аскию осадили жители Боргу и обратили в бегство его войско, его сопровождали его сыновья: и было их ровно сто. Войско султана Боргу окружило их и отделило их от их людей, а были [там] только аския и его дети. Он сошел с коня, совершил молитву с двумя ракатами[203], затем обратился в сторону Мекки и сказал: “Прошу тебя, господь мой, о защите [ради] того дня, которым стоял я у головы посланника твоего, в его ограде, /70/ и я попросил тебя, чтобы ты откликался [на мой призыв] при любом затруднении! Прошу тебя, господь мой, чтобы ты рассеял тревогу мою и детей моих и вывел нас невредимыми среди этих [врагов]!” Потом аския сел на коня и сказал своим детям: “Постройтесь передо мною, чтобы я вывел вас!”[204]. Но они ответили ему: “Мы этого никогда не сделаем, потому что нас много: если среди нас часть умрет, останется другая часть. Ты же среди нас один, и если ты умрешь, то нет отца, который был бы для нас твоим преемником!” Затем они поместили отца в середину, разом набросились на врагов и обратили их в бегство, сами же вышли невредимыми, и ни один из них не был ранен. Когда же аския вышел и присоединился к своему войску, то сказал ему: “Слушайте и не удивляйтесь, как бы ни было это удивительно, что до меня не случалось ни с одним человеком! А именно: Аллах мне даровал сотню детей, среди них нет ни одного сына заблуждающегося и ни одного труса. И все они — доблестные наездники”[205]. Ведь Аллах, [бывает], создает человека, тот живет, но не имеет ни единого ребенка, а то и получает одного ребенка, да тот — порочный, заблудший ребенок. Аллах же одарил нас сотнею добродетельных, и, поистине, благодарю я Аллаха за это!”

И из числа чудес аскии Мухаммеда [то], что, когда он пришел в город моси-коя после их избиения и обращения в бегство войска моси-коя, то стал подле дерева там, под которым был их идол, указал на идола — и вот дерево вырвалось из земли и рухнуло с соизволения Аллаха. И был аския спрошен о том, что сказал он у дерева и что с ним сделал, послужив причиною обрушения его. И ответил: “Клянусь Аллахом, сказал я лишь: ”Нет бога, кроме Аллаха! Мухаммед — посланник Аллаха!" — и не прибавил к этому ни слова иного!" Я слышал это от родителя моего, ал-Мухтара Гомбеле[206], да помилует Аллах рассказывавшего об этом. Этот поход аския совершил в четвертом году [904 г. х. (19.VIII.1498—7.VIII.1499)]; в тот год наш наставник факих Махмуд ибн Омар получил должность кадия.

В пятом году [т. е. в 905 г. х. (8.VIII.1499—27.VII.1500)] аския совершил поход на багана-фари, а в [девятьсот] шестом [28.VII.1500—16.VII.1501] — на Тилдзу в Аире[207] и там получил какаки[208], их у сонгаев до этого не было.

В [девятьсот] седьмом году [17.VII.1501—6.VII.1502] аския пошел в Дьялана[209], но возвратился в Гао[210]. И повелел он семерым мужам из числа сыновей своих — а были это курмина /71/ фари Усман, Мори-Усман-Сакиди, Усман-Корей, Сулейман Катенга, бенга-фарма Сулейман, калиси-фарма Сулейман и Омар-Туту — и факихам их, с которыми совершил он хаджж, чтобы они доставили к нему Салиха Дьявара и Мухаммеда Та-ля. И сказал он тем [двоим]: “Когда идут в местность, известную под названием Иса-Кейна, до места, называемого Ка[211], это твое владение, Салих Дьявара! Вы же [будете] свидетелями!” А в этой местности находились в собственности аскии три племени: длинноволосые хаддаданке, племя фалан и люди беллакуку, курка и сарей — и лишь происхождение их от зинджей. Затем сказал аския: “О Мухаммед Таль! Когда достигают Харкунса-Кайгоро и едет человек прямо перед собой с восхода солнца до того, когда оно садится, — [эта земля] принадлежит тебе, твое владение. А на ней — три племени в твоей собственности: племя зинджское, племя соробанна и племя дьям-уали!” — потому что у дьям-уали и соробанна мать была арби, отец же — кузнец из Масины. Дело обстояло подобным образом, и солнце опустилось для Мухаммеда Таля напротив деревьев Дудикатия. Тогда он возвратился к аскии, рассказал ему о том и призвал на них [всех] благословение[212].

И не совершал аския походов в годах [девятьсот] восьмом, девятом и десятом. А в [девятьсот] одиннадцатом [4.VI.1505— 23,.V.1506] он ходил на Боргу, но не воевал в [девятьсот] Двенадцатом.

В [девятьсот] же тринадцатом [13.V.1507—I.V.1508] он остановился в Кабаре, и встретились ему там трое мужей из числа внуков шейха Мори-Хаугаро. Были то Мори ас-Садик, Мори-Джейба и Мори-Мухаммед, которых схватил в свою пору ши Али, подобно тому, как сказано ранее. Они пожаловались аскии Мухаммеду на тяготы и насилия, что им встретились во времена ши Али. Аския приказал выдать им по десяти прислужников-[рабов] и по сто коров, и они возвратились. А когда они возвращались, то встретились по дороге со своими братьями, сыновьями своего отца, внуками Мори-Хаугаро, направлявшимися к аскии Мухаммеду. Те спросили их [троих] о состоянии аскии, и они им рассказали о его прекрасных поведении, политике и благородстве. И упомянули /72/ тем о том, что аския им подарил из рабов и коров. Но вновь пришедшие заявили: “Мы ваши дольщики в этом пожаловании, и мы его разделим по числу нашему”. Трое отказались, и они начали спорить. И дошли в той крайности до того, что первые вернулись вместе с новыми к аскии Мухаммеду и рассказали ему о том, что произошло между ними и их братьями[213]. Он же весело и радостно рассмеялся, потом сказал: “Для братьев только это пожалование! Я не предполагал его для [всего] потомства Мори Хаугаро, и ко мне явились лишь эти три ваших брата — им я и пожаловал то, что выделил им Аллах, и то — их доля, ее даровал им Аллах”. Потом приказал выдать остальным братьям также по десяти рабов и по сто коров и сказал: “Это ваша личная доля — и с меня вам полагается эта дань каждый год, что я еще проживу!” Братья взяли подаренное, поблагодарили за его деяние и призвали на него благословение и продление жизни и неуязвимость государству его.

Затем они ему сказали: “Мы желаем от тебя, чтобы написал ты нам охранную грамоту, с которой мы бы путешествовали по странам, защищая ею наши привилегии, так, чтобы не был над нами властен беззаконием какой-либо из притеснителей, воинов твоих и враждебными действиями[214]. И да избавит тебя Аллах от адского пламени!”.

Аския был удовлетворен, дал согласие и повелел катибу, чтобы тот писал, а он-де ему продиктует. И катиб написал, а я сам читал ту грамоту. Мне ее показал мой дядя по матери, кадий Исмаил, сын факиха, кадия Махмуда Кати. Термиты уже изгрызли часть написанного в нижней части ее строк, и некоторые [строки] были продырявлены. Вот ее текст: “Это — грамота повелителя верующих и государя мусульман, справедливого, твердого в деле Аллаха, аскии ал-Хадж Мухаммеда ибн Абу Бекра — да продлит Аллах его величие и победу его и да сделает он вечной благодать в потомстве его! Кто прочтет эту грамоту в руках любого из внуков факиха, аскета, праведного Мори Мухаммеда Хаугаро — а это Мори ас-Садик, Мори-Джейба, Исхак, Аниадьоко, Мухаммед, Ресмак, Али и Бель-касим, сыновья факиха Мори-Мама ибн Мори-Мамако /73/ сына факиха Мори-Хаугаро, да помилует его Аллах, и да принесет он нам пользу ученостью своей и верой своей — да будет так! — и кто ее прочтет из тех, кто верует в Аллаха, в последний день, в посольство правдивого посланника его, да благословит его Аллах и да приветствует, тот пусть их почитает, воздаст им должное, признает их чудеса, их добродетели и святость деда их. И да сдержит всякий притеснитель и порочный свою несправедливость и свой порок! Из регулярных частей, из войска нашего, из наших слуг в поездках, наших рабов и гонцов — пусть не приближается к ним [никто] с несправедливостью, с кознями и с принижением. А кто совершит в отношении них зло и несправедливость, тому Аллах воздаст отмщение за это. И завещаем мы всякому, кто произойдет от нас из наших детей и внуков, чтобы были они с ними справедливы, почтительны и добры. Мы снимаем [с них] все государственные подати и дань, так что никто да не потребует с них какой-либо выплаты, вплоть до гостеприимства. Если же [кто] среди них будет подвержен подозрению или же против них будет выдвинута справедливая претензия, то вынести решение по делу могу только я один или тот, кто в будущем меня сменит в этом сане, из числа детей моих. А тот из потомства моего, кто будет к ним несправедлив или возьмет у них незаконно и ложно малейшее, тому да не будет благословения Аллаха в правлении его; и да погубит Он его царствование и да завершит его жизнь недобрым завершением ради святости того, в чем я поклялся при посланнике Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, стоя внутри решетки его сада, — да благословит его Аллах и да приветствует. И дозволю я подобным же образом им и их потомкам, чтобы они вступали в брак по всему моему царству, от Канты[215] до Сибиридугу, которое служит границею между нами и султаном Мали, с любой женщиной, какая им понравится, — и дети их от нее будут свободными, а их мать последует за ними в отношении свободы (кроме сорко и арби). И я /74/ им запрещаю и предостерегаю их от браков в этих группах, ибо обе они — наши невольники. Затем, [если] кто из них ослушается, то дитя от такой женщины освобождается ради святости деда их, но без своей матери, и никто пусть не претендует на мать этого ребенка, как на рабыню, пока длится ее пребывание под его защитой. Но после развода или смерти мужа она возвращается в мою собственность”[216]. Засим следовали четыре строки, которые целиком изъели термиты; и осталось от них лишь то, из чего не получается написанного, и невозможно сложить некоторые остатки того с другими остатками. За этим же следовало: “А при [составлении] сего документа присутствовали: факих Абубакар ибн Альфа Али-Каро ибн ал-Хатиб Омар, альфака Абдаллах ибн Мухаммед ал-Аглали и ал-Акиб ибн Мухаммед аш-Шериф. Засвидетельствовал же его написавший его — Али ибн Абдаллах ибн Абд ал-Джаббар ал-Йемени, да приложит Аллах к нему печать прекрасного завершения!”

Затем повелел аския, чтобы созвали всех, кто там присутствовал из числа детей его — калиси-фарму Сулеймана-Кин-данкария, уаней-фарму Мусу-Йонболо, шао-фарму Алу, хари-фарму Абдаллаха и канфари Али-Косоли. Их собрали, и аския приказал прочесть им грамоту. И была она им прочтена, а они сказали: “Слушаем и повинуемся!” Аския же сказал: “Кто слышал о названии сей грамоты или видел ее, но не следует [ей], /75/ да не будет благодати самому ему и всем из его потомков, кем наделит его Аллах!” Затем взял грамоту в руку, сложил ее и вручил старшему брату — а это был Мори ас-Садик. Окончено.

Говорит кадий Исмаил Кати: “Из всех решений, принятых аскией Мухаммедом, нам неизвестно после появления отряда Джудара, чтобы осталось в силе какое-либо, кроме одного этого постановления. Все были отменены детьми и внуками аскии Мухаммеда — ведь все мы принадлежим Аллаху и к нему возвратимся!” Говорю я: это единственное, о чем говорил кадий Исмаил, будто оно осталось в силе — его также отменили после смерти аскии Мухаммеда-Бенкан, сына баламы Садика, и не оставили от него следа. Я воочию видел многих из внуков Мори Хаугаро и семей [его потомков] на рынке Томбукту — их продавали, а они заявляли, что они-де внуки Мори Хаугаро; но их продали. Среди тех, кто был причиною их падения, были люди Сонгай — а это происходило в начале тысяча семьдесят пятого года [25.VII.1664—13.VII.1665], и сонгаи обнаружили в отношении их враждебность и ненависть. И я полагаю, что пало на них (или почти пало) проклятие аскии Мухаммеда и ввергло сонгаев в совершенные унижения и пренебрежение. Нам же довольно Аллаха, и он — благой покровитель.

В [девятьсот] четырнадцатом году [2.V.1508—20.IV.1509] аския ходил на Галамбут[217] и возвратился в начале [девятьсот] пятнадцатого [21.IV.1509—9.IV.1510]. В тот год совершил хаджж наш господин Махмуд ибн Омар, а на должность кадия после него назначен был кадий Абд ар-Рахман. Потом Махмуд возвратился и пребывал в Томбукту уже два года, но кадий Абд ар-Рахман судил и не возвращал судейскую должность кадию Махмуду, который его назначил своим заместителем. Кадий-Махмуд промолчал, не противоречил ему и не требовал от него возвращения должности. Но [однажды] в заседании у кадия Абд ар-Рахмана встретился казус, и он принял по нему то решение, какое принял. Об этом прослышал факих /76/ кадий Махмуд и послал к Абд ар-Рахману, опротестовывая то решение, противоречащее тексту Корана, сунне и иджма[218]. Но Абд ар-Рахман отказал и [настаивал] только на исполнении решения. Кадий Махмуд смолчал, но известие о том дошло до аскии Мухаммеда. И тот отправил своих гонцов, дабы возвратили они судейство кадию Махмуду и отстранили Абд ар-Рахмана. Гонец прибыл, собрал ученых Томбукту и факихов его в мечети Сиди Йахья, и по повелению аскии Мухаммеда они призвали кадия, и тот явился. Посланные сказали ему: “Вот, аския приказывает тебе, чтобы ты передал дело кадию Махмуду. Ведь ты его заместитель, а когда присутствует замещаемый, то заместитель [бывает] отстраняем и заменяем. Притом ты недостоин должности кадия, пока среди вас будет жив Махмуд!” И порицали они плохое его воспитание из-за непередачи Махмуду должности кадия, когда тот прибыл, и отставили его. Потом посланцы аскии пришли к кадию Махмуду, приказывая от имени аскии, чтобы возвратился тот на свое [прежнее] место и отправлял должность. Но Махмуд наотрез отказался, хоть они и оказывали на него нажим. Когда аския прослышал о его решительном отказе, то послал к нему виднейших своих приближенных, чтобы они заставили Махмуда [согласиться] на это. Тогда он дал согласие лишь после того, как те его убедили представленными ему доводами, и принял должность, да помилует его Аллах[219].

В [девятьсот] семнадцатом [31.III.1511 — 18.III.1512] аския отрядил Али, прозванного Али Фолен, и баламу Мухаммеда-Кореи к багена-фари Ма-Кати. А в [девятьсот] восемнадцатом [19.III.1512—8.III.1513] был убит он, т. е. Тениедда — лжец, притязавший на пророчество и посланничество, да будет на нем проклятие Аллаха! Его убил канфари Омар Комдьяго без ведома и без приказа аскии. Канфари вышел из Тендирмы против Тениедды, и Аллах даровал ему победу над тем, хоть и был лжепророк численностью, мощью и силой сильнее войска канфари Омара; и последний одержал над ним победу лишь при поддержке Аллаха.

Тениедда был султаном Фута, называемого Фута-Кинги. Был он силен, победоносен, доблестен, отважен и мятежен. Вышел он из царства Фута, и пришел в Кинги, /77/ и остался там, объявив себя там султаном. Причиной же выступления того, т. е. канфари Омара, послужило то, что между каньяга-фараном и Тениеддой, царем Фута, возникли [некие] дела, трения, они поссорились — и поклялся Тениедда, что разрушит город каньяга-фарана и превратит его в пустыню. А был он сильнее того силой — конной и пешей, и потому каньяга-фаран обратился за помощью к канфари Омару. Поэтому Омар и вышел против Тениедды. А это первое, что слышали мы из рассказа [об этом].

Потом один из осведомленных о ходе дел рассказал мне, что причиной выступления канфари Омара против Тениедды явилось то, что один дьогорани из сонгаев каждый год выезжал в Фута и торговал в нем. Тениедда прослышал о нем, схватил его и отобрал его имущество несправедливо и беззаконно; он хотел его убить, но дьогорани бежал к курмина-фари и стал того настраивать против Тениедды, клевеща Омару на него. Он говорил, будто Тениедда поносил канфари — и он произвел на последнего впечатление, тот разгневался и потому выступил на Тениедду. Сонгаи были искушены в войне, науке сражения, мужестве, отваге и знании военных хитростей — весьма и предельно. Смотри, как выступил курмина-фари с этим многочисленным войском и пересек с ним ту обширную безводную пустыню протяженностью больше двух месяцев пути, на расстоянии от Тендирмы до Фута, и как он одержал над теми верх, утвердился над их царством, убил Тениедду и захватил у тех обширные богатства. Все это произошло в девятьсот восемнадцатом году. Канфари отсек Тениедде голову и отправил ее в Тендирму, зарыв ее там[220].

В [девятьсот] девятнадцатом году [9.III.1513—25.II.1514] аския совершил поход на Кацину[221], а в [девятьсот двадцать] пятом [3.I.1519—22.XII.1519], в месяце рамадане, остановился в Кабаре, затем возвратился в Гао в том же рамадане. И в день прибытия в Гао пришло известие о болезни его брата, курминафари /78/ Омара Комдьяго. И аския тайно вернулся обратно в Тендирму, вступив в нее ночью, но Омар скончался в ту же ночь. Аския похоронил брата в его дворце и оставался в нем трое суток. Говорят, что однажды он выехал верхом и последовал по течению маленькой реки, до впадения ее в озеро Фати. Когда же он вернулся, то сказал: “Нет милее этой области и прекраснее ее! Однако ее обитатели никогда не сойдутся во взглядах на какое бы то ни было дело!” Его спросили о том, а он ответил: “Потому что ее река извилиста, и у того, кто пьет ее воду, слово нетвердо, и жители ее не сходятся в мнениях”. Потом он возвратился в Гао. Его отъезд и возвращение заняли двенадцать дней, но ни один из жителей Гао не узнал о его отъезде, пока он не вернулся.

Аския назначил Йахью, брата своего, курмина-фари: а того называли Йайя. О нем существуют [разные] рассказы. Говорят, что он был сыном жены аскии и пасынком последнего. Говорят и то, что он его брат по матери, и говорят, будто он был сыном брата матери аскии — Касай, дочери кура-коя Букара. Продолжительность власти упомянутого канфари Йайя составила девять лет. Затем он выехал в Гао, когда услышал известие об аскии Мусе — будто тот желает отстранить своего отца и вступить в правление, когда стало слабым зрение последнего. Канфари выехал из Тендирмы, желая заговорщикам помешать и воспрепятствовать в том. Он прибыл в Гао и обратился к тем с речью, но они не прислушались и не отказались от своего неповиновения. Йайя выехал однажды верхом за город Гао. И выехали верхами [также] аския Муса и его лживые, испорченные и мятежные братья и последовали по пятам за канфари; они настигли его в месте, называемом Рас-Аризур (значение слова “Аризур” с буквами: хамза с фатхой, после нее — “ра” с кесрой и “зай” с даммой — “место истечения воды”). Они там сразились, победили канфари и убили его. И в конце этого [года] — я имею в виду [девятьсот] тридцать пятого [15.IX.1528—4.IX.1529] — аския Муса отстранил своего отца, аскию Мухаммеда, и объявил себя правителем. Но Аллах не благословил его власть. И было то в день праздника жертвы[222] [девятьсот] тридцать пятого года [15.VIII.1529]. Аския Мухаммед оставался у власти сорок лет без одного года. А говорят, будто сорок три года — что против истины. Прожил же он девяносто семь лет и умер в дни аскии Исмаила.

Аския Мухаммед оставил множество детей. /79/ Первый из них — аския Муса, [далее] — уаней-фарма Муса-Йонболо; корей-фарма Мори-Муса, ушедший вместе с курмина-фари Усманом. У аскии было три сына, чьи имена были Усман: первый из них — курмина-фари Усман; Мори Усман-Сакиди; Усман-Корей. Было у него три Сулеймана: Сулейман-Катенга, бенга-фарма Сулейман и калиси-фарма Сулейман-Кинданкория; три Омара — Омар-Кай, Омар-Туту и Омар-Иуйя; три Букара — Букар-Коро, Букар-Син-Фили и Букар-Киринкирин; три Алия — Али-Уайе, Али-Косоли и бенга-фарма Али-Кинданкангай; три Мухаммеда — Мори-Мухаммед, Мухаммед-Гимби и Мухаммед-Кодира (но говорят и: “Нет, Мухаммед-Дандумиа и Мухаммед ас-Тахир”); хари-фарма Абдаллах; аския Исхак; аския Исмаил, Махмуд-Думийя, Махмуд-Данмаа и Махмуд-Букар; аския Дауд; Йакуб; бенга-фарма Мухаммед (нет, его имя — Хабибуллах); Халид; Йас; Ибрахим (а он был единоутробный брат Сулеймана-Кангага); бабели-фарма Фама и прочие, кого не счесть из-за многочисленности. Это те, что мне сейчас помнятся, а большая их часть пропущена. Из дочерей аскии Мухаммеда — Уэйза-Бани; Уэйза Умм-Хани; Уэйза-Айша-Кара;/80/ Уэйза-Хафса; Айша-Бункан, мать Мухаммеда-Коба; Айша-Кара, мать баламы Мухаммеда-Уаро; Бентьи; Хава-Адама; Амкура; Мага-Масина; Фураса-Манинко; Киборо; Сафийя-Кара; Хава-Дакой, мать хомбори-коя Монсо; Дадала; Нана-Хасан; Фати-Дьонде, мать Абд ар-Рахмана; Фати-Уанина; Кара-Тудьель, мать Сиди-Кара.

Что касается курмина-фари Омара, то он родил многих детей, но большинство их не составило себе ни имени, ни положения, которыми бы прославилось, хотя все они были доблестными, способными воинами. Омар не породил царя, за исключением лишь Мухаммеда Бенкан-Корей и курмина-фари Тумане-Танфариа. Дни их были кратки. Среди его сыновей [были: тара-фарма Алфакки (был он самым твердым и самым почитаемым из них за великодушие); бенга-фарма Али Дьюлайли; Джафар; Мухаммед Коро; багана-фари Абд ар-Рахман; Алу Сама; Сумаила-Кинкири; Кириа; Мухаммед-Нани-Кура и прочие, а было их множество. Дочери же Омара — Кибара, на которой женился канфари Йакуб, а потом, после смерти Йакуба, — аския Дауд; Кейбану, на которой женился бара-кой /81 / манса Ма-Букель — а она ему родила бара-коя Омара; Нана-Асма; Ма-Мусо — у нее было многочисленное потомство: Уата-Диара и Бентьи-Кара.

Аскии все были детьми наложниц, кроме одного только аскии Мухаммеда, в противоположность тому, как было с султанами Бары — все они были детьми законных жен, кроме одного только бара-коя мансы Кинты; он же был сыном невольницы. А мать аскии Мухаммеда, бывшего сыном законной жены, звали Касай; [она] дочь кара-коя Букара. Затем — аския Муса, имя матери его Мина-Кирао; аския Исмаил — мать его, Мариам-Дабо, была из вангара; аския Исхак — его мать, Калсум-Берда, была из народа дарам[223]; потом Дауд — мать его Сана-Фарио; аския ал-Хадж — его мать Мина-Кайя; аския Мухаммед-Бани — мать его Амаса-Каро; затем Исхак — его мать Фатима-Босо, была из дьогорани. Все они, как полагают, были наложницами.

Что же до султанов Бары, то первым правившим из них был Кансири-Маа, живший в Кинкире; а первым из них жил в Дьи-баре[224] внук его, манса Кура ибн Манса Муса (мать его — Мариам Сумбун). Затем: манса Слиман — его мать Йази-Сире; манса Кинта — его мать Фарама Туре; манса Ма-Букель — мать его Курдиа-Кинта; манса Букар-Куки — его мать Фати-Бада; манса Доборо — его мать Мариам-Кумба; манса Букар-Уэйно — мать его Айша-Барада; /82/ манса Омар — его мать Кейбану; манса Алу — матерью его была Намой, и при нем же пришел Джудар.

В дни аскии Мухаммеда родились: Мухаммед ибн Мухаммед ибн Саид, внук факиха Махмуда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита; факих Сиди Мухаммед, сын кадия Махмуда Багайого — да помилует того Аллах; факих Абу Бакар ибн Махмуд ибн Омар ибн Мухаммед Акит; Ахмед ибн ал-Хадж Ахмед ибн Омар ибн Мухаммед Акит, родитель Сиди Ахмеда Баба, и факих кадий Махмуд ибн ал-Хадж ал-Мутаваккил Кати.

Что же касается альфы Мухаммеда Таля (с буквами: “та” с даммой и после нее “лам” с кесрой), то он был родоначальником людей Дукурей и наиболее сведущим в праве из их числа. Их племя возводят к бану медаса. Он совершил хаджж вместе с аскией Мухаммедом, и аския Мухаммед оказывал ему великое почтение и внимание. Однако Мухаммед Таль не оставил потомка, который знал бы [хоть] что-нибудь из его учености.

И в дни аскии Мухаммеда умер альфа Салих Дьявара, родоначальник жителей Тауталы. И он подобным же образом не оставил ребенка, чье имя было бы известно [так], чтобы его записать.

Говорят, что аския Мухаммед был тем, кто подарил мать кадия Мухаммеда факиху Махмуду, да будет доволен же Аллах, и велел ему сделать ее наложницей; тот сделал так. Затем аския Мухаммед послал факиху Махмуду тысячу мискалей: [золота], сказавши ему: “Если наложница твоя родила дитя мужского пола, то назови его моим именем и подари ему эту тысячу. Если же будет ребенок женского пола, то подари ей; пятьсот, а тебе самому — остальные пятьсот!”

Затем аския Муса восстал против отца своего и насильственно завладел царством из-за слабости зрения отца[225]. Это произошло во время молитвы в праздник жертвы, в понедельник десятого зу-л-хиджжа [15.VIII.1529]. У власти он оставался один год и девять месяцев. Царской властью у сонгаев и достоинством их аскии не распоряжался [никто] /83/ более незначительный и низкий, чем он. И, как говорилось, царская власть [державы] сонгаев была крупнее его и его наглости.

Когда отстранил он своего родителя, аскию Мухаммеда, и изгнал его из царского дворца, то воспрепятствовал его законным женам и наложницам войти к тому и забрал их у него для себя самого. И аския Мухаммед его проклял и сказал: “Господь мой, обнажи его срамные части и обесчесть его!” И услышал Аллах проклятие аскии Мусы отцом [его]. Муса выехал на следующее утро верхом вместе со всем своим войском, горячил своего коня, дабы пустить его бегом, но упал с коня, и завязка его шаровар оборвалась. На нем были четыре рубахи, рубахи вывернулись через его голову, и аския остался нагим. И в войске не осталось никого, кто не увидел бы его срамные части.

В [девятьсот] тридцать шестом году [5.IX.1529—24.VIII.1530] Муса сразился с братьями своими между Акегеном и Кабарой и одержал там верх над своими братьями. И было убито из числа детей дяди его, курмина-фари Омара, больше тридцати — говорят, тридцать пять (но говорят, и двадцать пять); а курмина-фари Усман бежал в Темен[226].

В [девятьсот] тридцать седьмом году [25.VIII.1530—14.VIII.1531], в среду двадцать четвертого шаабана [12.IV.1531] аския был убит в селении Мансура.

После него к власти пришел аския Мухаммед Бенкан-Керей (имя его матери было Мина-Кирао), в первый день рамадана [13.IV.1531]. Но называли его только Мар-Бенкан — “рвущий кровные узы”.

Когда он пришел к власти, то приказал выдворить своего великого дядю аскию Мухаммеда, да помилует его Аллах, и выгнал его из города Гао на остров Кангага, поселив того на нем. А ведь аския Муса, когда отстранил аскию Мухаммеда, оставил его в Гао и не изгнал из города.

Говорят, что когда Мар-Бенкан выпал из чрева своей матери в ночь своего рождения, то издал громкий крик. Его крик услышал ши Али — он был в царском дворце, а это неподалеку от их дома. И приказал ши своему сыну, чтобы тот призвал канфари Омара и аскию Мухаммеда. Они были призваны и явились к ши. И сказал он: “Родился ли этой ночью в вашем доме какой-либо ребенок?” А аския Мухаммед ответил: “Да, сейчас невольница брата моего Омара родила сына!” Ши сказал им: “Сообщаю вам о нем, чтобы вы убили его!” Они оба покрыли пылью /84/ свои головы и испросили у ши разрешения оставить его [в живых]. Но он им сказал: “Идите к нему и загляните ему в рот — ведь он родился с зубами”. Они ушли, открыли рот мальчику — и вот он полон зубов. Братья вернулись к ши и рассказали ему о том. А он ответил: “Поистине, он ребенок жалкий и беспутный. Однако я его оставлю [в живых]. Но ты, о Маа-Кейна[227], только ты понесешь ущерб. И ты еще увидишь, что произойдет от него для тебя и детей твоих!” Подобным образом я передал это со слов наставника моего и родителя, да помилует его Аллах.

Аския Мар-Бенкан-Керей был отважен, храбр и смел. Когда он присутствовал в сражении и становилось трудно, аския сходил со своего коня и сражался пешим. Он принадлежал к тем, кто укрепил дело царской власти у сонгаев, и был первым, кто шил покрывала из сукна и сделал браслеты для своих слуг. Был он [также] первым, кто плавал на судне с барабанами. Он — тот, кто изобрел фоторифо и габтанда, которые суть музыкальные инструменты. Фоторифо (с буквами “фа” с даммой) схож с рогом, а габтанда подобен барабану, только голос барабана выше, чем у него. Оба эти инструмента известны [были] у сонгаев, но фоторифо был [до того] только у султана Айара.

Аския Мухаммед-Бенкан был мужем горячим и малотерпеливым. Он был первым канфари, который стал аскией; на должность же канфари был после него поставлен Усман — сын канфари Омара или же сын аскии Мухаммеда. Аллах же лучше знает истинность этого листа и того, что за ним следует, — а в них расхождение в порядке [преемственности] канфари. Между ними двумя случилась война; они встретились между Кабарой и Алдьяфа[228], сразились там друг с другом, и Мухаммед-Бенкан победил Усмана, убив пятнадцать из числа /85/ братьев канфари Усмана ибн Мухаммеда (сыновей аскии Мухаммеда).

В его дни увеличилось сонгайское войско. И об аскии рассказывают, будто он сказал: “Я к нему прибавил тысячу семьсот человек”[229].

Пребывание его на царстве [длилось] шесть лет и один месяц, и отстранен он был в Мансуре — поселке, где он захватил царскую власть и сразился со своими братьями. Случилось то в среду, второй день месяца зу-л-када года [девятьсот] сорок третьего [12.IV.1537]. А говорят, что его битва с братьями была в двадцать четвертый день шаабана — так сообщает это Баба Гуро в сочинении “Дурар ал-хисан”.

Среди тех, кто умер в его время из числа вождей и почтенных ученых, был ученый факих, наш господин ал-Хадж Ахмед-старший, дед Сиди Ахмеда Баба (а это — ал-Хадж Ахмед ибн Омар ибн Мухаммед Акит, единоутробный брат господина нашего кадия Махмуда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита; и был Ахмед старше того). И умер он, согласно тому, что говорит Ахмед Баба в “Кифайат ад-дибадж”, в [девятьсот] сорок третьем году.

В том же году (я имею в виду [девятьсот] сорок третий) против Мухаммеда-Бенкан восстал сын дяди его, аския Исмаил, сын аскии Мухаммеда. Он провозгласил себя государем вне города Гао. Когда это известие пришло к аскии Мухаммеду-Бенкан, он убежал в Томбукту, но за ним погналась конница. Тогда он ушел из Томбукту и явился в Тендирму; а там находился его брат, курмина-фари Усман, единоутробный [брат], — он был возведен в звание канфари после канфари Усмана, сына аскии Мухаммеда. И когда Усман увидел его свергнутым и бегущим, то последовал за ним, и оба бежали в Мали, спасенные и невредимые. Аския Мухаммед-Бенкан жил [затем] в городе Таба[230], в нем умер, и там [осталась] его могила.

Воцарение аскии /86/ Исмаила, да помилует его Аллах, [произошло] в первый день [месяца] зу-л-када девятьсот сорок третьего года [11.IV.1537]. Был он достойного похвал поведения и из тех, кто заслуживал царской власти: его мать — Мариам-Дабо, вангара родом. И когда он принял звание аскии, то в ту же минуту велел освободить своего отца, достойного милосердия аскию Мухаммеда, с того острова (я имею в виду остров Кангага), на который его сослал Мухаммед-Бенкан. В [девятьсот] сорок четвертом году [10.VI.1537—29.V.1538] Исмаил выехал в Дире, затем возвратился в Гао. А когда он освободил своего отца с того острова и поселил его в одном из строений царского дворца, тот принес свой мешок, развязал веревку его горловины и вынул, из него рубаху, зеленую шапочку и белый тюрбан, накинул рубаху на шею аскии Исмаилу, надел на голову ему зеленый колпак и повязал его тем тюрбаном. Он повесил ему на шею меч и сказал: “В эту рубаху переодел меня шериф благородной Мекки, который тогда был ее повелителем. Он надел на мою голову этот колпак и повязал вот так мою голову своею благословенной рукой в присутствии большой толпы своих людей — из числа мекканцев и прочих. Он опоясал меня этим мечом и сказал: ”Ты — мой эмир, заместитель мой и мой преемник в твоей стране. Ты — повелитель верующих!" И я — его преемник, эмир его и представитель его, а он назначил меня и дал мне власть. Но у меня отторгнул власть мой порочный сын Муса; потом у него ее отнял Мухаммед-Бенкан; и оба они — мятежники. Но тебя именно я назначаю и передаю тебе власть халифа, которую мне доверил шериф. И ты — халиф, халиф шерифа, который [сам] — халиф великого османского султана!"[231]. Знай же, что меч этот — тот, относительно коего люди Сонгай лгут, говоря, [будто] аския Мухаммед нашел его на равнине Бедра, когда туда приехал (говорят, это тот Бедр, на котором сражался с неверными посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует), и что аския стал горячить своего коня, на котором был, и сказал: “Я желал бы быть при нем в тот день! Я был бы в числе его сподвижников и сражался бы перед ним, пока не умер бы!” Сонгаи в своих измышлениях говорят также, будто они слышали в небе звук барабана, в который били /87/ в его честь. Но истинно то, что мы помянули — что тот меч был из даров шерифа аскии. Это тот меч, что назывался “ингурдье”, и относительно конца дела этого меча существуют три рассказа. Говорят, будто его унес аския Исхак-Дьогорани, когда выступил против него его брат Мухаммед-Гао и сверг его; Исхак бежал в Биланга, в сторону Гурмы. Султан Гурмы его убил и взял тот меч. Это самый правдоподобный из рассказов о нем. [Другие] говорят, что меч висел на шее аскии Мухаммеда-Гао, когда тот был захвачен в Тентьи, и был с него сорван. Говорят, [наконец], что его унес в Денди аския Нух. А Аллах лучше знает. Но нет разногласия относительно того, что меч не остался в руках аскии Томбукту, [это] — единодушно.

Затем, после бегства канфари Усмана, аския назначил его преемником в достоинстве канфари курмина-фари Хаммада, сына Арьяо, дочери аскии Мухаммеда (а его отцом был балама Мухаммед-Корей). Впоследствии он отставил его и, говорят, убил; но для убиения его [были] причины, которые было бы долго здесь упоминать. А после убиения Хаммада аския возвел вместо него в звание канфари канфари Али-Косоли, сына аскии Мухаммеда.

В дни аскии Исмаила были засуха и голод. А он был фари-мундио в тот день, когда его перевели и возвели в достоинство аскии.

Среди тех, кто умер в его время, [был] его отец, аския Мухаммед — в ночь окончания поста [девятьсот] сорок четвертого года [2.III.1538].

Сегодня нам неизвестны здесь потомки Исмаила — ни мужчины, ни женщины. А продолжительность его царствования была два года, семь месяцев и четыре дня, умер же он во вторник, четвертого числа блистательного шаабана девятьсот сорок шестого года [15.XII.1539].

Затем после смерти аскии Исмаила воцарился аския Исхак. Он и хари-фарма Абдаллах [были] единоутробными братьями; мать их обоих — Кулсум-Берда, родом из Дирмы, хари-фарма же Абдаллах [был] отцом бенга-фармы Мухаммеда-Хайга.

Аския Исхак был [человек] угодный Аллаху, праведный и благословенный, обильный милостыней, пунктуальный в общей молитве, проницательного ума и тонкий. Говорят, что однажды он пришел в мечеть для последней вечерней молитвы в дождливую, темную и грязную ночь /88/ и сел в мечети один. Потом пришел муэдзин и возвестил изан; затем он зажег светильник и сел, дожидаясь общину и имама. Но не пришел никто, пока не прибыл один имам и не оживил мечеть. Тогда муэдзин сказал ему: “О имам! Встань, и мы помолимся. Может быть, ты ждешь прихода аскии Исхака? Да ведь он не сойдет со своего ложа в этот дождь, тьму и грязь! Где он сейчас? На своем ложе, где разостлан разнообразный шелк?” Но из бокового придела мечети ему ответил аския Исхак, сказав: “Если тот, кого дожидаются, — аския Исхак, то здесь он, опередив вас обоих. Вставайте, помолимся!” И встали они, пораженные его выходом к молитве в одиночку.

Его правление началось в воскресенье шест[надцат]ого шаабана [девятьсот] сорок шестого года [28.XII.1539] и [длилось девять лет], десять месяцев и девять суток. В год своего восшествия на престол — я имею в виду [девятьсот] сорок шестой — он отправился в Табу и обнаружил там аскию Мухаммеда-Бенкан живым. Затем тот умер в эти дни, и аския Исхак молился за него (но было бы долго рассказывать о причине смерти того).

Рассказывают, что аския въехал в Дженне — да хранит его Аллах! — по пути в Табу и процарствовал в нем несколько дней. И однажды повелел он, чтобы присутствовали в большой мечети все, кто был в Дженне, — чернь и знать, где не отсутствовал бы из них ни один. Они явились все; тогда прибыл он с начальниками своего войска и главными сановниками своими, так что они заполнили ряды и колоннады. Затем аския велел своему переводчику, чтобы тот обратился к людям, сообщив им с клятвой на его [переводчика] языке[232]: “Клянусь Аллахом, я еду в это свое путешествие лишь ради блага страны и пользы рабов. А теперь сообщите нам о тех, кто вредит мусульманам, и тех, кто притесняет людей в этом городе. И кто знает это, но не скажет о нем, на плечи того ляжет ответ за его право и за право рабов Аллаха!” Переводчик один за другим обходил ряды, говоря это, но община молчала. Среди тех, кто присутствовал в той мечети, был факих кадий Махмуд ибн Абу Бакар Багайого. Он сидел подле аскии. И когда положение для них затянулось /89/ и никто не давал аскии ответа, помянутый факих Махмуд сказал: “Истинно ли то, что ты сказал, о Исхак?” Аския ответил: “Клянусь Аллахом, да, истина!” Факих сказал: “Если мы тебе сообщим об этом притеснителе, то что ты ему сделаешь?” Исхак ответил: “Сделаю ему то, чего он заслужил — казнь, или порку, или тюрьму, или изгнание, — или возмещу то, что он погубил и вымогал из имущества!” И сказал ему факих Махмуд Багайого, да будет доволен им Аллах: “Мы не знаем здесь большего притеснителя, чем ты. Ты отец каждого несправедливого и его причина. И захватчик совершает насилие над ограбленными лишь ради тебя, по твоему повелению и твоей властью. А если ты станешь убивать притеснителя, то начни с себя самого и поспеши с этим! Те деньги, что тебе доставляют отсюда и которых много у тебя, разве они твои? Или у тебя есть здесь рабы, возделывающие для тебя землю? Или имущество, которое они для тебя пускают в оборот?”[233]. И аския, когда услышал то, был потрясен, удивился, тяжело вздохнул и заплакал, сожалея о речи кадия, так что люди пожалели его и так что стали хмуриться лица его людей на Махмуда Багайого. А худшие из них невежеством и подонки закричали тому: “Это ты говоришь государю эти слова?!” — и почти накинулись на него. Но аския их от того удержал и выбранил их и не проявил [ничего], кроме сдержанности, самоуничижения и скромности. Напротив, он ответил: “Ты прав, клянусь Аллахом! А я раскаиваюсь пред Аллахом и прошу его о прощении”. Потом, плача, удалился в свое жилище, и слезы капали и текли из его глаз. Так мы передали рассказ от нашего дяди по матери, факиха кадия Мухаммеда ал-Амина, сына кадия Махмуда Кати, да помилует их Аллах.

Затем аския Исхак возвратился в Гао. И в дороге, до его приезда в Гао, застигло его известие о смерти хатиба Ахмеда-Торфо — хатиба Дженне; а это [был] тот, кого аския Исхак назначил туда проповедником (говорят, и хатиб Сонголо)[234]. Исхак повелел поставить кадия Махмуда Багайого и послал одного из начальников своего войска, дабы он поставил того кадием, волей или неволей. Гонец приехал, собрал всех жителей города — султана Дженне, тех, кто ниже его, и факихов города. Они вытребовали Махмуда Багайого — а он не знал [ничего], — схватили его, держали его и накинули ему на плечи две рубахи аскии, которые последний послал /90/ ему, и повязали его тюрбаном. Он же кричал и плакал детским плачем. Они поставили его [кадием] против воли его и прочли ему грамоту аскии: по приказу аскии привели ему лошадь и доставили его в его дом.

Когда же Махмуд вошел в свой дом, пред ним стала супруга его, мать его сына, сейида факиха Ахмеда Багайого, и сказала: “Почему согласился ты на должность кадия?” Он ответил: “Я не давал согласия на то, только они меня заставили и принудили меня!” Жена сказала: “Если бы ты предпочел смерть этому, было бы, однако, лучше! И если бы сказал ты: ”Убейте меня, но не вступлю!"" А он ответствовал: “Я не сказал того!” И жена удалилась, плача, и не переставала плакать несколько дней. Да помилует Аллах их обоих. Завершено.

Потому Махмуд осыпал упреками аскию Исхака и умер в тот же месяц, говоря: “Исхак прогнал от очей моих сон и заставил меня бодрствовать. Да смутит Аллах жизнь его и да обрушит на него то, что его озаботит!” Те, кого послал аския, возвратились, чтобы поставить того [факиха] кадием, но обнаружили, что он уже умер.

Аския Исхак — тот, кто назначил кадия Усмана Драме кадием в Тендирму, принудив его к этому и утвердив его судьей насильно. Кадий Усман был человек ученый, праведный, богобоязненный, аскетичный, благочестивый, святой ясновидец. Он, как известно, совершил хаджж и посещение [святых мест] и обладал из добродетелей и чудес тем, что было очевидно для тех, кто был его современниками. Из того, что сохранилось о том: когда Усман был в школе, изучая Коран, у его бедной матери не было слуг, кроме сына ее Усмана, этого факиха. И он служил ей при добывании хлеба насущного — приготовлении пищи, толчении [зерна], ношении дров и воды. Однажды он пошел отнести дрова [платой] за учение, и мать его не нашла, кто бы занялся приготовлением ее ужина в ту ночь: была она стара и слаба. Она направилась к чашке, из которой ел ее сын Усман, наполнила чашку очищенным рисом, но не толченым, и накрыла ее. Когда же вернулся Усман из школы, мать показала ему на чашку и сказала: “Возьми свою чашку и ешь!” А у нее была другая женщина, с которой она беседовала. Усман пошел к миске, взял ее — и вот она полна приготовленной еды с разными приправами, /91/ мясом и обильным жиром. Мать его встала к нему, запустила свою руку в чашку — а в ней еда с приятным запахом, распространяющая аромат, и от нее идет приятный запах, заполняющий двор ее дома. Мать вернулась на место своего сидения и уразумела, что это — чудо от Аллаха, которым Аллах почтил сына. А могила Усмана — позади соборной мечети Тендирмы; молитвы возле его могилы, как испытано, оказываются услышанными. И она — целительна, как говорит ал-Кушайри в своей “Записке”[235]. А багдадцы говорят, известная-де могила ал-Керхи[236] — [тоже], как испытано. Полезное [примечание]: могилы, около коих молитвы бывают услышаны.

Могила помянутого кадия Усмана Драме — она известна: молитвы около нее будут услышаны — это испытано и [признано] единодушно. Молитва, [совершенная] подле нее, не бывает отвергнута. Мы видели это собственными глазами. Я обращался к Аллаху около нее с молитвами, и они были услышаны Аллахом ради меня — слава же Аллаху и благодарение ему! — и возле могилы Мори Мухаммеда ал-Кабари.

Могила Сиди Йахьи — испытана: мы видели это и слышали об этом от многих, кто пробовал это и нашел его подобным тому, [что уже сказано]. Факихи Томбукту, с которыми мы встречались, непрестанно посещали эту могилу — подобно Сиди Ахмеду Баба и факихам Сиди Ибрахиму и Сиди Мухаммеду, двум сыновьям Ахмеда Багайого. Мой коллега факих Махмуд рассказал мне, что это место, в котором люди останавливаются сейчас, полагая, что это — могила Сиди Йахьи (а это место рядом с минаретом, откуда возглашают азан), не то [место]. А настоящее — близ тех ворот и недалеко; оно и есть место остановок факиха Ибрахима и брата его, Мухаммеда Багайого.

Могила факиха Сиди Махмуда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита — подобно тому, [что] сказано.

Могила ученого факиха Мухаммеда Багайого, сына кадия Махмуда Багайого, — я сам испытал ее и видел, что молитва принята. Слава принадлежит Аллаху!

Могила факиха Усмана ал-Кабари, погребенного в мечети Кабары. Один из праведных поведал мне известие о том, которое бы было слишком долгим для передачи.

Могила Мори-Хаугаро в городе, называемом Йара. /92/ Но сегодня Йара запустела, и теперь мало кто знает место могилы его.

Могила факиха Букара-Сун — внутри соборной мечети Мори-Койра.

Могила альфы Мухаммеда Таля в Хундибири — испытана. Часто к ней приходят больные проказой и слоновой болезнью, и около нее Аллах их излечивает и избавляет: я видел то неоднократно.

Могила Мори Мана-Бакуа в селении, называемом Таутала в земле Бары, — известная и знакомая, а над нею — знак, по которому ее узнают.

И около могилы ал-Хаджа Касура-Бер в городе Коко (вангара по происхождению, да помилует его Аллах); кахийя ад-Даллул построил над его могилой стену.

Могила фодиги Мухаммеда-Сано в городе Дженне, погребенного в кибле (апсиде. — Л. К.) большой мечети города и позади мимбара (кафедры имама. — Л. К.).

Около могилы факиха Ибрахима в городе, называемом Гума. К ней пришел кахийя Мухаммед ал-Хинди, а он тогда был правителем в Бенге.

И могила факиха Самба-Тенени, похороненного в Дьяука-ле[237]. [Есть могилы] и кроме этих, [могилы], о которых не знают и не слышали; достоверное принадлежит Аллаху, мы же только то привели из них, что знали мы и что слышали мы от надежных людей.

Аския Исхак был прозван, его звали Исхак-Кедебине. А “кедебине” — это оборот языка уакоре: [его значение] “черный камень”.

Среди тех, кто умер в его дни из числа виднейших ученых, [был] шейх факих Махмуд ибн Омар ибн Мухаммед Акит, да помилует его Аллах — в ночь на пятницу, шестнадцатое рамадана. Но автор “Дурар ал-хисан” говорит, что он скончался пятнадцатого рамадана, в ночь на пятницу. Его жизнь [длилась] восемьдесят восемь [лет]. А его старший брат Ахмед ибн Омар ибн Мухаммед Акит скончался /93/ в ночь на пятницу — первый день раби ал-ахир девятьсот сорок второго года [30.IX.1535], во время эпидемии, прозванной гафе[238], согласно “Дурар ал-хисан”; с тем, что он сообщает, согласен ученейший Абу-л-Аббас Ахмед Баба в “Кифайат ал-мухтадж”: что кадий Махмуд ибн Омар умер в ночь на пятницу шестнадцатого [числа] месяца рамадана, что он родился в восемьсот шестьдесят восьмом году [15.IX.1463—2.IX.1464] и умер в эту эпидемию, которая погубила многих. Должность кадия получил после альфы Махмуда ибн Омара его сын кадий Мухаммед ибн Махмуд, в пятницу пятнадцатого шавваля [17.XI.1548].

В начале [девятьсот] пятьдесят шестого года [30.I.1549— 19.I.1550] умер аския Исхак (он оставался на царстве девять лет, девять месяцев и девять суток) в городе Кукийя, там и находится его могила. Из детей у него были Тунка-Слимана и Абд ал-Малик, которого он сделал [было] наследником престола. Но люди Сонгай согласились только на аскию Дауда[239].

После Исхака царская власть перешла к его брату, аскии Дауду, сыну аскии Мухаммеда, двадцать второго сафара, [девятьсот] пятьдесят шестого года [22.III.1549]. Он оставался у власти тридцать четыре [года] и четыре месяца.

Этот мир споспешествовал ему: он получил то, чего желал из власти и главенства и к нему пришли обширные мирские богатства. Он следовал за своим отцом, аскией Мухаммедом, и братьями своими: они посеяли для него, он же пришел и собрал урожай. Они выровняли землю, Дауд же пришел и спал на ней. И не было в стране ат-Текрур, от Мали до Лоло, того, кто поднял бы руку; и нашел он их в день восшествия [на престол] покорными, послушными рабами. И не было того, кто бы сравнился с войском Сонгай, исключая только Курмину[240].

Передает Ахмед ибн Ибрахим ибн Йакуб, да помилует его Аллах, что аския Мухаммед, когда утром проходил мимо него аския Дауд, хмурился, удивлялся и смотрел на того рассеянно. Один из его слуг сказал: “Сына твоего Дауда как будто не ты породил. И ты его не любишь, как любишь всех своих детей!” Мухаммед ответил: “Как же не любит муж своего сына?! В нем я вижу, что он получит после меня царскую власть, [что] жизнь его будет долгой и [что] Аллах наделит его многочисленными детьми. И с тех пор как он возвысится и станет государем, /94/ он затмит всех моих детей и внуков и все мое потомство; исчезнут их имена, и не вспомнят из них никого, за исключением его и его детей. И мои дети и дети их будут их свитой до самого последнего”. Собеседник аскии сказал ему: “Кто тебя научил этой мудрости?” Он же ответил: “Удивишься ли ты тому? Но если бы я пожелал, то, право же, рассказал бы тебе о том, что [будет] после того, от сего дня до дня Тентьи”[241]. Тот сказал: “А что такое день Тентьи?” И ответил аския: “День, в который Аллах их покарает: и Аллах унизит вершину гордецов из числа их!” Завершено.

Имя матери аскии Дауда было Бункан-Фарио; а аския Дауд был государем почитаемым, красноречивым, способным к главенству, благородным, щедрым, жизнерадостным, веселым и шутливым. Аллах обогатил его мирскими благами. Он был первый, кто устроил хранилища богатств — вплоть до книгохранилищ. У него были переписчики, переписывавшие для него книги; и часто он одаривал книгами ученых. Мне рассказал гиссиридонке Дако ибн Букар-Фата, что аския знал наизусть Коран, читал полностью “Рисалу” — у него был наставник, который научил ей аскию[242]. Наставник приходил к нему после рассвета и учил его до того, как делалось совсем светло.

То, что аскии приносили из продовольствия с его посевов и земельных угодий, не счесть и не оценить. Во всей земле, подчинявшейся ему, от Эрей, Денди, Кулане, Керей-Хауса, Керей-Гурма и того, что к ним прилегает до Кукийи и Гао, и до Кисо, островов Бамбы и Бенги, Атерема, до Кинги и Буйо, до окончания гаваней Дебо[243], были у аскии возделанные участки. В отдельные годы к нему из того продовольствия поступало более четырех тысяч сунну[244]. Не было ни одного селения среди поселков, что мы упомянули, в котором бы у аскии не было рабов и фанфы. Под началом некоторых из фанфа возделывали землю до ста из числа рабов, у других же из фанфа — пятьдесят, шестьдесят, сорок и двадцать. А [слово] “ал-фанафи” — множественное число от “фанфа”, а оно [означает] “начальник /95/ рабов”. Но так называют и шкипера судна.

Мне рассказало лицо, коему я доверяю, что аскии в земле Денди принадлежало имение, которое называлось Абда. В том имении у него было двести рабов и четверо фанфа; а, у них был начальник, которому они были подчинены. Звали его Мисакуллах. А значение “Миса-кул-Аллах” [таково]: “Любое дело, какое есть и будет, изо всего, что есть сущего в этом мире или в ином, — возможным его сделал и осуществил Аллах, слава ему”. Нет бога, кроме него. Аскии поступала с этого посева тысяча сунну риса — эта [величина] была окончательной, не увеличивалась и не уменьшалась. По обычаю, только от аскии выдавались на этот посев семена, и кожи [для] его сунну. Судов же, что доставляли зерно к аскии, [было] десять челнов. Аския посылал их начальнику с гонцом, который от него приезжал для доставки его сунну, тысячу гурийя[245], один целый брус соли[246], черную рубаху и черное покрывало для жены этого начальника. Это был их с аскией обычай, чтобы однажды посланцы фанфа приходили к их начальнику Мисакуллаху, извещая его о наступлении времени уборки своих посевов. Но они не касались рукой серпа, пока начальник не придет и не взглянет на посевы, не обойдет их [за] три дня и не обойдет кругом четыре их стороны, затем не вернется на свое место и не прикажет им убирать урожай.

В один из годов к Мисакуллаху пришли их гонцы, извещая его о наступлении времени жатвы и хорошем состоянии зерна посевов. Он по своему обычаю выехал на своем судне с барабанами и сопровождающими, пока не прибыл на поле и не нашел его в добром состоянии, объезжал его вокруг около трех дней, потом прибыл в местность близ поля под названием Денке-Думде и причалил в гавани ее. Затем он послал к имаму города, его талибам, бедным и вдовам города. И они все пришли, а он сказал им: “Кто заслужил это поле и то, что на нем?” Они ему ответили: “Кто же заслуживает его, кроме его господина?” — имея в виду аскию. Мисакуллах сказал: “В этом году тот, кто на него имеет право, — я сам. /96/ Я им подам милостыню, предназначу это для своей будущей жизни и тем приближусь к Аллаху. Оно — ваша милостыня от меня, ради Аллаха. Сожните же его и уберите, а немощным и беднякам из вашего числа, которые не найдут лодки, чтобы жать то, что в поле, пусть принадлежит передняя часть. Хозяевам маленьких судов пусть [достанется] то, что выше, из прилегающего к середине поля. Хозяевам же больших лодок — середина поля. Да примет то от меня Аллах!” И он возвратился в свой город, а каждому из фанфа, из того, что [имелось] у него самого, пожаловал поле, с которого они кормились.

Известие о том, что он сделал с теми посевами, дошло до города Гао и распространилось. В самом деле, Керен-Керен, слуга аскии и друг его, пришел во время их ужина в собрание приближенных аскии и сказал: “Ко мне сегодня пришел человек и рассказал, что Мисакуллаха, раба твоего, обуяли джинны, он стал беспокоен и обезумел!” Аския спросил: “А что он сделал?” Тот ответил: “Он заслуживал бы за то смертную казнь, если бы не был безумен!” Аския сказал: “Да что это?” Керен-Керен ответил: “Он прибыл в твое имение Абда, и подарил его жителям Денке-Думде, и разделил его между ними. И сказал, что сделал это ради своей будущей жизни. Он дал людям города власть над имением, а они там поселились и убрали его урожай. И не оставили они в нем ни горстки, ни щепотки, ни малости!” Собравшиеся стали говорить, подлежат ли “аре [одни] только жители Денке-Думде или нет; и они оставались погруженными в речи о том: одни говорили, Мисакуллах не безумен, а другие толковали об его безумии. Аския же сидел молча. Потом сказал: “А я скажу, [что] он не сделал ничего, что хоть немного бы мне повредило. Только он мне прибавил раздражения тем, что этот раб, при его положении, бедности и ничтожестве, дает милостыню с посевов, с которых выходит тысяча сунну. А что же буду раздавать милостыней я? И чего он домогается этим, если не прославленного имени, которым бы выделился среди своей общины?!” Потом долго молчал, а затем окликнул человека из числа своих слуг и приближенных, что был в том собрании, и этот человек встал. И сказал аския: “Иди в гавань, и гиме-кой даст тебе десять судов и тысячу кож сунну. И отправляйся сейчас, этой ночью к Мисакуллаху, и пусть наполнит он тебе эти /97/ сунну!” И велел вынести целый брус соли и тысячу гурийя, черную рубаху, красный колпак и черное покрывало, которые он должен был дать по своему обычаю. И сказал: “Если он полностью выдаст тебе количество сунну, совсем полных, отдай ему эти подарки!” Потом вынул два железных кольца и цепь и добавил: “Если же он не выдаст полностью это количество или не хватит одного из них, схвати его, надень эту цепь ему на шею, а оковы — ему на ноги и доставь его вместе со всем тем, что он имеет. Но если он тебе отдаст то, чего ты от него потребуешь, то у тебя не [будет] над ним власти. И не говори ему ничего: его обязанность — только тысяча сунну, и нас касаются у него лишь наши мешки, с какого бы имения они ни были, даже если от покупки”. И отправил человека той же ночью, и тот уехал.

Впоследствии аския сказал: “Мисакуллах желал лишь возвысить свое имя над моим — ведь я ни единого раза не давал тысячи сунну! Так как же наш раб превзойдет нас щедростью и благородством?!” Присутствующие у него сказали: “Пустое! Сам он не сравнится с каплей из моря твоей щедрости и твоего благородства, и если бы ты пожелал, то проявил бы себя более благородным, чем он, со всем тем что есть у него из богатства!” И они углубились в подобные этим речи и разнообразили их, пока не успокоили аскию и он не замолчал.

Посланный отправился к Мисакуллаху, но известие относительно него его опередило, потому что к Мисакуллаху пришел некий человек; и обнаружил он того в совете [как бы] султаном, среди подушек, лежащим на боку; у него беседовали. Тот человек приблизил свои уста к его уху, [почти] проглотив ухо, и рассказал ему то по секрету. Но Мисакуллах выпрямился, сидя, и возвысил голос, говоря: “А что я сделал аскии такого, чтобы он посылал того, кто меня закует в цепи и наручники? Я не вступал против него в усобицу и совсем не ослушался его. Так как же?!” Потом сказал: “Нет доверия между рабом и господином его!” Тут он в ту же минуту велел пригнать лодку и семерых /98/ гребцов, потом поспешно встал и пошел, как был, не входя в свой дом. Он сел в лодку и направился в Гао. Он проплыл мимо судов аскии, продвигавшихся [оттуда] в ту ночь, но отвернул от них и прошел, а они не узнали о нем. Так Мисакуллах провел двое суток и прибыл в Гао; а там у него были большой дом и жена, но он переночевал в гавани и не поднялся к ней. Когда же настало утро, он вышел до восхода солнца к дому аскии. Его встретил привратник, ввел его и усадил [обождать], пока не пробудится аския. Вошли ранние посетители, которые завтракали у аскии во время утренней еды. И привратник указал на Мисакуллаха советнику. Советник подошел к нему, осведомился о нем, приветствовал его и поздоровался с ним, и они побеседовали. Потом советник вошел к аскии и доложил ему о Мисакуллахе. Аския долго молчал. Тогда один из бывших у него в милости сказал ему: “Разве ты не разрешишь ему войти? Он войдет, и мы увидим, безумен ли он, как говорят: мы увидим его лицо и услышим его речь. [Будет] ли речь его похожа на слова безумца?” Тогда аския разрешил Мисакуллаху войти, тот вошел и посыпал свою голову прахом, по их излюбленному обычаю. А аския ему оказал: “Что тебя привело? Ты не встретил моего гонца, посланного к тебе с моими лодками для доставки сунну?” Он ответил: “Я встретил их вчера, но убоялся их из-за себя, ибо я слышал, что ты их послал, дабы они меня схватили, и потому бежал к тебе, раз нет у меня убежища от тебя, кроме как у тебя. Но не знаю я ни действия своего, ни поступка своего”. И аския сказал ему: “Поистине, ты ничего не сделал. А я послал схватить и зазвать тебя, только если не хватит чего-либо из сунну — тогда они тебя схватят и закуют тебя!” Мисакуллах ответил: “Как возможно, чтобы чего-то недоставало из твоих сунну? Ведь я живой, и этого никогда не будет”. Потом опросил: “И нет причины для задержания и закования меня, кроме как только из-за этого?” Аския ответил: “Кроме этой — нет!” Мисакуллах рассмеялся, отряхнул прах, потом повернулся, выходя, как будто желая уйти к своему дому, бывшему у него там. А затем поспешно вернулся, посыпал прах на голову свою и оказал: /99/ “Прошу я тебя об одном из двух дел, ради святости отца твоего и святости ступни его, которою стоял он в благородной Медине над посланником Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует!” Спросил его аския: “А что это за дела?” И Мисакуллах ответил: “Желаю я от тебя, чтобы ты мне дозволил десять дней, так чтобы я отдохнул у моей жены, пребывающей здесь: ведь для нее тянется мой срок, с прошлого года я не приезжал к ней. Или же ты возьмешь с меня рис [за] последний год, который до этого года — я имею в виду старый рис?” Аския воскликнул: “Тысячу сунну риса прошлого года! Вот и обнаружил ты свое безумие! Я, который твой хозяин, не найду в своем дворце сотни сунну прошлогоднего риса!” Потом спросил: “Я принял и согласен, но где же он?” Мисакуллах ответил: “В моем доме, который здесь находится. Пошли завтра ранним утром твоих посланцев ко мне с кожами сунну!” Некоторые из присутствующих усомнились в этом и не верили, что это будет находиться у Мисакуллаха. Но аския сказал: “Разве же он не сказал, чтобы мои посланные пришли завтра? До завтра недалеко, и если он не лжет, то не солжет и завтра!” Затем Мисакуллах ушел, пошел в свой дом, ночевал в нем и пробудился от своего она, лишь когда прибыл посланец аскии — евнух и с ним пятьдесят рабов, несших кожи для сунну, совершил омовение и молитву, велел им войти и приказал накормить их завтраком. Они завтракали, а к нему пришла группа его товарищей и прочих взволнованных людей. Тогда Мисакуллах велел позвать своего старого раба, находившегося там у двери дома; тот был позван и пришел. Мисакуллах сказал ему: “Поди с этими рабами аскии, вскрой боо[247], что находится в таком-то месте, и наполни эти сунну [все]”. Раб пошел, и пошли рабы — и евнух вместе с ними — в то место на краю /100/ его усадьбы, раб вскрыл боо, а оно наполнено было рисом, называемым зайфата, наполнил им семьсот сунну и покончил с тем, что было в хранилище. И возвратился раб к Мисакуллаху и рассказал ему об окончании того, что было в том боо, и о том, что получилось из него семьсот сунну. Мисакуллах ответил: “Вернись и посмотри в таком-то месте! — и назвал ему его — тоже на краю усадьбы. Вскрой его и наполни из него остальные!” Раб ушел, потом вернулся, наполнил из него триста [сунну], и в нем еще что-то осталось. И хозяин сказал ему: “Сходи в город и поищи в продаже кожи [для] сунну”. Раб пошел, купил двести тридцать кож, наполнил их, пришел к Мисакуллаху и рассказал ему. Тот ему сказал: “Отдай сто [мешков] послу аскии, подари двадцать его [остальным] посланным, оставь там остальные сто, а десять принеси нам!” Раб принес их ему, и он их разделил между сидевшими там у него и среди бедняков и неимущих. Затем сказал: “Да поместит Аллах ту милостыню, что я раздал, между аскией Даудом и любым злом! И да покажет ему Аллах Всевышний наступающий год!” Говорит передатчик: он-де передает рассказ со слов отца своей матери, Букара Али-Дантуру. Последний сказал, что он тогда присутствовал на беседе у Мисакуллаха; и он поклялся Аллахом, что тот, т. е. Мисакуллах, не был в месте наполнения тех сунну. Потом помянутый Букар ибн Али-Дантуру поклялся, что ни один из тех пятидесяти рабов, которые принесли к Мисакуллаху кожи сунну, не вышел иначе, как с [грузом] в сто муддов[248] (по примерной оценке) или в шестьдесят или в семьдесят; напротив, среди них [были] и те, кто /101/ получил половину сунну. Они проходили с этим мимо Мисакуллаха, но он не повернул лица ни к одному из них и не осмотрел ни одного.

Посланец аскии (тот самый евнух) возвратился к аскии после окончания ими своего дела и рассказал аскии о том, что произошло из поступления сунну, окончательно наполненных после послеполуденной молитвы. Они (посланные. — Л. К..) нашли аскию в его компании, и все [те] удивились всему этому. Потом аския сказал: “Разве я вам не сказал, что этот раб уже насытился до того, что сравнивает себя только с нами или нашими детьми? И это, что сделал он теперь, удивительнее, чем то, что раздал он в милостыню поле, с которого выходит тысяча сунну!” Общество ответило ему: “Все это и твое благодеяние. Это же возвеличение твоего имени!” А один из них сказал: “Все рабы одинаковы: ни один не возвышается иначе, как возвышением своего Господина, а его достояние — достояние господина его. И когда возгордится царь из подобных тебе, или султан Гурмы, или Айара, или канта тем, что раб, который ему принадлежит, подарил-де то-то и то-то, то им говорят: раб аскии подарил бедным тысячу сунну”. Тут аския заулыбался от речи того, и радость его стала видна на лице его. И они сказали: “И где твой дар и дар раба твоего? Разница между ними та же, что между Плеядами и сырой землей — сколь велико между ними различие”[249].

Их речи [еще] не кончились, и ни один из бывших на приеме аскии [еще] не вышел, как вошел человек из числа слуг аскии; на нем было покрывало уиади[250], подвязанное, а на правой его руке — серебряный браслет. Аския послал его до того в [некий] город в стране Денди. Он пришел, стал перед аскией, стал на колени и, по их обычаю, при (приветствии их государя покрыл свою голову пылью, приветствовав аскию тем приветствием, с каким раб обращается к своему господину. Аския Дауд сказал ему: “Кто ты?” А он ответил: “Я — гари-тья Букар”. Аския спросил: “Ты из воинов моих и из числа моих рабов?” Тот ответил: “Да!” /102/ Аския сказал: “Откуда ты пришел?” И ответил раб: “Слава Аллаху, разве ты забыл или не обратил внимания?” — “Клянусь Аллахом! — сказал аския. — Ты сейчас в моих глазах [таков], как будто я никогда тебя не видел... Ты из гари-тья Йебрао или из гари-тья Ка-таа?”[251]. Раб ответил: “Из гари-тья Йебрао. И я тья такого-то” (и назвал его). Аския спросил: “Из какой местности ты прибыл?” Тот ответил: “Из Денди. Разве ты меня не посылал?” — “К кому и для чего?” — спросил Дауд. И ответил раб: “Для доставки наследства твоего слуги, дьянго Мусы-Сагансаро!” — “Разве же умер Муса-Сагансаро”? — спросил аския. Но собеседники ему ответили: “Ты не обратил внимания — он умер уже, и известие о смерти [его] пришло к тебе в таком-то месяце; а от его смерти до сегодня прошло больше четырех месяцев!” Тогда аския долго молчал, раб же стоял перед ним. Затем он его спросил: “Что ты видел из его имущества? Оставил ли он состояние?” Посланный ответил: “Похоже на то...” Аския сказал: “Да что это?” И раб хотел [было] обойти его сзади и говорить с ним по секрету, дабы показать, что он нашел у умершего из богатства, что он сейчас привез из наследства и того и что осталось там. “Что тебе?” — спросил аския. Раб ответил: “Я хочу тебе сообщить число богатств...” — “Почему же ты не сообщаешь это открыто, при людях? — сказал аския. — Или он у нас украл? Скажи это, [чтобы] слышали его люди, или уходи!” И раб ответил: “Я обнаружил в его собственности пятьсот рабов — рабов и рабынь. Продовольствие же он оставил в четырнадцати боо: в них будет, по оценке, тысячу пятьсот сунну. Семь стад коров, тридцать отар овец, одежды его, его лошади (а их пятнадцать лошадей, в том числе семь кровных коней, а остальные — тяжеловозы) и их седла и прочее из домашней утвари, оружия его, его щит и тридцать боло[252], наполненные дротиками”. И сказал аския Дауд: “Да помилует Аллах Мусу-Сагансаро! Потому что то, что приобретено из уважения к нам, больше, чем /103/ все, что он оставил!”

Затем он спросил посланного о рабах — где они находятся. Раб ответил: “Я их ввел в мой дом и оставил их там, но дом мой не вместит их”. — “Иди, — сказал аския, — и приведи их к нам”. Тот (пошел и привел их всех, так что выстроил их перед аскией. Вместе с ними пришла очень старая невольница, хромая; в ее руке был посох с отполированной [употреблением] верхушкой, а голова была лысой. И сказал аския: “Что это за старуха?” Посланный ответил: “Она из общего числа рабынь...” Но аския возразил: “Какая от нее польза? Ведь ты был к ней несправедлив и напрасно вывел ее из ее родной области, а в подобном не было нужды!”

Старуха же встала и сказала: “Тамала, тамала, тамала! Да сохранит тебя Аллах и да сделает для тебя добрыми эту твою жизнь и жизнь будущую! И да поздравит он тебя твоим царствованием! Поистине, этот твой посланец не привел меня насильно и не тащил меня; пришла я по собственной надобности. Я обращаю ее к тебе и умоляю тебя о ней ради посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, и ради ступни отца твоего, аскии Мухаммеда, которою стоял он в благородном саду![253]. Аския сказал той старухе: “Изложи свою нужду и что она такое!” И ответила рабыня: “Знай, о царь, что я невольница дьянго Мусы-Сагансаро. И я — его кормилица, а мать моя вскормила его отца. Мною владел его отец, и дед его владел моим дедом. И у меня в числе этих рабов — двадцать семь детей, внуков и правнуков. Потому я и прошу тебя, ради Аллаха, если ты их продашь, то продай их одному [покупателю], а если подаришь, то подари одному, не разделяя их!”

Аския задумчиво помолчал, потом сказал старухе: “О мать моя, где твои дети? Выведи их и отдели их от этих рабов!” Старуха вошла в их толпу, вывела своих детей и своих внуков и привела их. И вот они [оказались] лучшими из рабов и красивейшими из них лицом и ростом. Среди них были [такие], чья цена превышала [бы] пятьдесят, а были и кто стоил семьдесят и восемьдесят [мискалей]. И сказал ей аския: “Уводи твоих детей — ведь я их освобождаю, отступаюсь от них и отпускаю их ради Аллаха, который мне подарил пятьсот /104/ рабов в одну минуту, а я не торговал, не путешествовал и ни с кем не сражался ради их получения!” Старуха посыпала прахом свою голову, возблагодарила помощь аскии и долго призывала на него благословение; а присутствовавшие [также] благословляли его. Потом старуха сказала: “Желаю от тебя, чтобы ты написал нам грамоту со свидетельством этих праведных собеседников [твоих] — из-за страха перед превратностью времени, поворотом обстоятельств и переменой дел”, Но он ответил: “О мать моя, всякий, кто пишет грамоту для отпущенников своих, пишет ее, только боясь меня[254]. Но я-то не боюсь, что кто-либо из черных сделает что-то против моих отпущенников. Кто бы он был?!”

Они не кончили [еще] своего разговора, когда вошел купец из Гао, которого звали Абд ал-Васи ал-Месрати: он прослышал о приводе рабов к аскии. Рабов он нашел стоящими, вошел, поздоровался и сказал: “О аския, эти прислужники — они из моей доли! Продай же их мне, я их покупаю (а их было пятьсот) за пять тысяч мискалей золотого песка!” Но аския сказал: “Клянусь Аллахом, продам я их только Творцу Всевышнему, но не сотворенному. И я себе ими куплю у Аллаха рай. Раб из рабов, принадлежащий мне, барма[255] по происхождению — тот, который Мисакуллах, купил рай за тысячу сунну. А как же я с моими многочисленными грехами? Доля твоя — не эти рабы, если пожелает Аллах!” Потом повернулся к аскии-альфе Букару-Ланбаро[256] и сказал ему: “Напиши для детей этой старухи [грамоту], что я освободил их, и разрезал для них веревку рабства, и оставил их Аллаху Всевышнему!” Писец расспросил старую рабыню, дабы она назвала имена своих детей, и написал ей грамоту в ту же минуту, в том же собрании, со своим свидетельством и свидетельствами тех, /105/ кто там присутствовал из числа уважаемых лиц.

Потом аския велел встать человеку из числа своих людей и приказал ему, чтобы он призвал к нему всех его [аскии] сыновей, что присутствовали в городе, и [чтобы] они пришли раньше, чем он встанет со своего сиденья. Тот пошел, позвал Ал-Хаджа, Мухаммеда-Бани, Йаси, Исхака, Мухаммеда-Сорко, уаней-фарму Дако-Бариком, лантина-фарму Букара и привел их. Они приветствовали аскию приветствием, каким сын приветствует родителя и тем, каким слуга приветствует того, кому служит. И аския обратился к ним: “Посмотрите, о сыновья мои, на эту небольшую группу! Я вывел их из этого многочисленного собрания [людей], которых мне подарил Аллах милостью своей, даром: я их не купил и не захватил в сражении. И потому я их выделил из этой группы. Их двадцать семь, которых подарил я Аллаху и возвратил их ему, Всевышнему, из благодарности ему за то, чем он меня облагодетельствовал. Взгляните, как глубокий старец, подобный мне, говорит в мыслях своих, что он смертен и что его смерть наступит раньше смерти детей. Аллах же Всевышний выводит вперед, кого хочет, и оттесняет, кого захочет. Но их я уже освободил, и тот, кто их возвратит в зависимое состояние после меня, или притеснит их самомалейшим образом, или [даже] напоит их водой против их воли, с тем Аллах сочтется и отмстит ему в день стояния пред ним! И да не благословит его Аллах в жизни его и [да не дарует ему] продолжительности ее!”

И ответил аскии старший из сыновей — а был это фари-мундио, и сказал: “Тамала, тамала, тамала! Да продлит Аллах твою жизнь. Если ты желаешь, то оставь Аллаху их всех. У тебя нет сына, который бы отменил деяния твои, и нет такого, который бы нарушил твой запрет, избави и сохрани [Аллах]! Наоборот, мы славим Аллаха за тебя и благодарим его. Поистине, сын продолжает постройку отца и укрепляет опоры стен его дома. И вот это — Сулейман, брат наш, который младший из нас годами. Если ты примешь решение о [посылке] отряда в [какую-нибудь] область страны неверных, то он не проведет в разлуке с тобой и этой ночи, как захватит добычей десять тысяч невольников или больше[257]. Аллах нас обогатил твоим существованием. Да продлит Аллах твою жизнь! Делай же, что желаешь, да вознаградит тебя Аллах благом и да дарует он тебе награду за то!” Затем сыновья вышли, и после их выхода /106/старуха встала и сказала: “Тамала, тамала! Да сохранит тебя Аллах! Ведь люди немощные стоят только с опорой, что их поддерживает, и я сообщаю тебе, что моя опора — это Аллах, потом ты и тот, кто в этом дворце воцарится после тебя из потомков твоих и будет сидеть на твоем престоле после тебя. Но я обязательно буду доставлять тебе дань, ты меня за то будешь помнить: а именно — десять голов мыла в начале каждого года”. А аския Дауд ответил: “И я подобно тому доставлю тебе дань, которую ты от меня примешь в начале каждого года, из-за [моего] желания [снискать] снисхождение Аллаха и его прощение; а она — один целый брус [соли] и черное покрывало — ради Аллаха Всевышнего!” И тотчас же он повелел принести то, подарил ей обе вещи (т. е. брус соли и черное покрывало) и сказал: “Это моя дань. Возьми ее от меня в первый месяц зимы!” И старуха вышла со всеми своими сыновьями, внуками и правнуками.

Тогда аския обернулся к человеку из людей своих и сказал ему: “Посмотри среди этих рабов и приведи мне из них двадцать семь душ”. Ему их привели — и он их подарил аския-альфе Букару, и сказал: “Эти [рабы] — милостыня тебе от меня, ради Аллаха Всевышнего!” Затем выбрал из них [еще] двадцать семь и сказал: “Этих я дарю большой мечети”, послал их с гонцом к ее имаму, приказав тому, чтобы он их занял на службе мечети: женщины из их числа [пусть] ткут циновки мечети и ее ковры, а мужчины — некоторые из них [пусть] носят глину для нее, а [другие] пилят для нее лес. Посланный его ушел к имаму. Тогда аския отделил еще двадцать семь из рабов и сказал другому гонцу: “Отведи их также к имаму и скажи ему: ”Эти-де от меня милостыня ему: я их предназначил для моей будущей жизни, и пусть-де имам вымолит мне снисхождение и прощение"". Затем отказал двадцать семь [рабов] хатибу Мухаммеду Дьяките, хатибу Гао — и он же был кадием города. И тому, кто их передавал в руки хатиба, велел их разделить среди заслуживающих милостыню: либо самих рабов, либо их цену, — [дабы тот] продал бы их и раздал бы милостыню по цене их, если сочтет то /107/ наиболее верным. Затем — двадцать семь, которых он приказал дать тамошнему шерифу, коего звали шериф Али ибн Ахмед. А аския заметил: “Этих, ради Аллаха, пусть он поделит с шерифами — между собой самим, братьями и дочерьми его”. Впоследствии шерифы решили отпустить их всех и, когда освободили рабов, велели им уйти, в какие места те пожелают. Эти отпущенники — это ложные шерифы, которые о самих себе говорят то, чего нет у них. Что же касается местностей их обитания, то осели они в земле Керей-Гурма, некоторые — в Сай-Фулаири, некоторые же — в селении Куму[258].

Затем — [еще] двадцать семь. И аския сказал, для самого хатиба — и послал их тому.

Потом аския отделил от рабов сотню, позвал человека из своих слуг и сказал ему: “Отведи эту часть к кадию ал-Акибу и скажи ему, [пусть] купит мне у Аллаха рай за этих [рабов] и будет моим поверенным пред Аллахом в этой покупке. И пусть он разделит рабов между собой, своими домочадцами и потомками и теми, кто имеет право на что-либо из них!” Говорит передатчик: а эти сто — это корень, откуда пошли все, кто были в Томбукту из так называемых “габиби”[259].

А аския продолжал распределять рабов по числу в двадцать семь в тот вечер, пока не наступила закатная молитва, а в его доме не осталось ни одного [раба]. И уандо сказал ему: “Пришло и поднялось солнце — и меркнет, исчезает и уходит свет звезд. Ведь твоя щедрость и благородство твое затмили благородство Мисакуллаха и его щедрость. И сделал это Аллах очевидным до захода солнца. [Такова] разница между слоном и мышью!”. Затем аския призвал своего посланного, гари-тья Букара, упомянутого ранее, и велел ему возвратиться для доставки того, что там осталось из наследия Мусы-Сагансаро в виде коров, овец, лошадей и продовольствия. Говорит передатчик со слов своего деда, отца матери своей, а тот поклялся Аллахом, что из всего, что поступило аскии из этого наследства, он не взял и мискаля дурры /108/ и не потребовал себе ничего; напротив, он раздал милостыней все и не оставил в Гао дома, где были бы сирота или вдовы, без того чтобы в него ввести дойную корову или двух дойных коров или более. Он выделил из наследства муэдзинам мечетей Гао сто коров, приказал выдать им продовольствие и разделил его между бедняками и неимущими — [все], кроме лошадей, которых он распределил между своими воинами. Сестре кадия Хинди-Альфы он пожаловал тысячу голов мелкого скота — овец и коз[260]. Она сказала: “Да помилует Аллах аскию Дауда и тех, кто ему подобен!” Окончился рассказ об известных добрых качествах и благородстве его.

А из того, что передал я со слов дяди моего по матери (а он это передавал от своего отца, альфы Кати), [есть рассказ] о том, что алъфа Кати в один из годов явился к аскии Дауду в Гао. Тот его встретил с гостеприимным приветствием, очень ему обрадовался, угостил его трапезой для гостя, разместил и выказал ему почтение. И часто аския приходил к нему вечером, беседуя у него почти до [окончания] первой трети ночи. Говорит он: и призвал альфа Кати катиба аскии, Букара-Ланбаро. Тот пришел, и сказал ему альфа: “Хочу я послать тебя к аскии по нашей надобности!” Катиб ответил: “Я — посланец твой, вне сомнения!” Альфа ему сказал: “Скажи аскии, что я нуждаюсь; и обращаемся мы к нему с этим. Вот у меня четыре дочери и пятеро сыновей, и к дочерям [должны] войти их мужья. И прошу я у него четыре ковра, четырех рабынь и четыре личных покрывала и чтобы помог он мне (с их приданым. Что же до сыновей, то я желаю для них тюрбан[261] и желаю от него одинаковую одежду — каждому две рубахи, два тюрбана, две шапки и две лошади — коня и кровную кобылу; а также посевной участок с рабами на нем, семенами на его засев и сорока дойными коровами”. И вспомнил, что видел он в городе Томбукту список “Камуса”[262], который продавался, и цену ему назначили восемьдесят мискалей. “Я его оставил в руках его владельца, пока-де не приеду к тебе и не попрошу от тебя [цену] в чистом золоте. И это-де тебе будет сокровищем у Аллаха. И со мною — четверо учеников, а одежды их уже изорвались, так я желаю от тебя, о аския-альфа, чтобы ты рассказал это аскии и передал ему мое послание!” Аския-альфа сказал: “Вели одному из учеников твоих написать его, чтобы не /109/ забыл я из него ничего!” Альфа Кати приказал одному из талибов, и тот написал, а он ему диктовал.

Аския-альфа представил то аскии и прочел ему записку. Тот улыбнулся и сказал: “Кто же может подарить эти |[вещи] и сразу же, без того, чтобы он не потерпел [убыток]?” Аския-альфа ответил ему: “Власть твоя больше, и состояние твое обширнее, чем то, что он от тебя просит...” Аския засмеялся и сказал: “У всякого человека есть начальник, которого он старается ублаготворить. И я полагаю, этот шейх — твой начальник, [раз] ты желаешь у меня вытянуть то, чем бы ты его ублаготворил? Если увидишь его, то скажи ему: ”Аллах исполнит все, если Аллах пожелает!"" Но не оставил он ему ни одной надобности, какую бы не удовлетворил наутро, и пожаловал ему [самому] имение, которое называлось Дьянгадья в земле Юна, а в нем — тринадцать рабов (из-за этого альфа поссорился с кабара-фармой Алу), которые это поле возделывали для кабара-фармы. Аския подарил ему имение, рабов и их фанфу, пожаловал ему сорок сунну семян для поля и купил ему тот список за восемьдесят мискалей. Так это нам передал сын альфы, да помилует его Аллах, вместе с прочими известиями о славных свойствах и о прекрасном поведении [аскии].

Взгляни на благодетельное его благоволение к кадию ал-Акибу при строительстве большой мечети в Томбукту. Между ними подвизались наушники, говоря [будто бы] со слов кадия то, чего тот не говорил, а аския послал к нему с речами, не подобающими между ними обоими, а кадий дал такой ответ, который бы стерпел лишь подобный Дауду. И когда аския явился к кадию во время своего путешествия в Мали и посетил того в его доме, перед домом стоял привратник. Привратник оттолкнул аскию и впустить его в дом отказался. И аския стоял на ногах своих перед его дверью очень долго. Кадий же разрешил ему войти только при посредничестве некоторых ученых города и старейших его шейхов. Потом он приказал открыть дверь аскии, тот вошел к нему ласковый, смиренный и приниженный, склонился над его головой. А кадий принял его, сидя против него, [как бы] собираясь встать и уйти, и с суровым видом. Аския же унижался, пока не удовлетворил его. Кадий остался доволен, и они договорились после отказа и препятствий со стороны его[263]. Но продолжение того рассказа — долгое, а потому мы его оставим.

Обычай аскии был [таков, что] когда он проходил мимо Томбукту в своих походах, то останавливался /110/ лагерем своим между Кабарой и Тойей[264] и после остановки своей, через день или два, поднимался в Томбукту с некоторыми начальниками своего войска и старейшими сановниками своими, останавливался в Балма-Дьинде[265] и разбивал там свои шатры. И обнаруживал, что йобо-кой, томбукту-мундио, барбуши-мундио и койрабанда-мундио уже построили в дар ему дома. Он на короткое время останавливался там, потом выезжал верхом к дому кадия и находил кадия уже созвавшим своих помощников, стражей закона и слуг своих. Аския входил к нему, кадий вставал и встречал его у двери. Кадий им приготавливал что-нибудь из закуски и питья, через что те хотели получить благословение[266]. Присутствующие же ели и пили после многочисленных молитв по обычаю. Затем аския направлялся к большой соборной мечети, а там его встречали виднейшие ученые города и старейшие имамы. Все они входили в мечеть до приезда аскии и ожидали его. Аскию сопровождали кадий и его помощники; они входили в большую соборную мечеть к факихам. И от всех их исходили приветствия и знаки почтения. Они призывали на него благословение, потом аския выезжал в свою ставку в лагере Балма-Дьинде. А там [уже] были купцы Томбукту и его старейшины. Там аския проводил одну ночь, а люди той ночью оказывали ему гостеприимство и дарили ему множество подарков. Завершено.

А когда был год ссоры аскии с кадием из-за постройки той мечети, он поклялся кадию, что-де он клянется Аллахом не причинить тому ни в чем вреда из-за всего этого, если только кадий отведет ему долю, оставив ему клочок земли из участка мечети, который бы он застроил и получил бы за то награду от Аллаха. Потом аския вошел в ту мечеть и обошел ее со стороны киблы, до ее западной части. А застройка мечети кончалась у этого большого просторного пустыря, на котором люди совершают две вечерние молитвы в летнее время, — а за ним [располагались] многочисленные погребения. И аския сказал кадию: “Ты не оставил мне места?” Но кадий ответил: “Если ты хочешь, твоя доля — на этих могилах; оба участка — хаббус, и разрешено включение любого /111/ из них обоих в другой”[267]°.

Аския радостно встал тогда и очертил ногой места этих двух длинных приделов, которые прилегают [ныне] к могилам Сиди Белькасема ат-Туати и его товарищей. И он вызвал томбукту-мундио и тех, кто с ним, и повелел им заложить в этих местах основания и пожаловал им из денег то, что пожаловал, и передал пожалованное в руки кадия ал-Акиба, да помилует его Аллах. И еще прочее из [рассказов] о его склонности к истине.

А из этого — то, что передают, будто в один из годов вернулись некоторые паломники из Томбукту и его окрестностей. В их числе был человек из жителей Канты — был он из рабов аскии и совершил хаджж с ними вместе. Паломники остановились за городом Гао — обычай их был [таков] во времена сонгаев, чтобы они, когда возвращались, останавливались вне города и не входили иначе, как испросив совет у аскии и после просьбы к нему о разрешении [этого]. Аския выходил для встречи с ними, одаривая их одеждой и убором, просил их о молении за него и стяжал через них благословение. И когда прибыли упомянутые паломники — а было то во времена аскии Дауда, — они остановились за городом по всегдашнему их обыкновению. Аския услышал о том, потом к нему явился их посланный, передавший ему их послание. Альфа Кати оказался у аскии. Аския вышел с несколькими начальниками города и предложил альфе Кати выйти к паломникам вместе с ним; и тот так и поступил. Они прибыли к паломникам — аския и те, кто с ним [был], сошли [с лошадей], и к ним подошли паломники. А аския сам встал из уважения и почтения к ним и поцеловал им руки. И приблизился человек из Канты, о коем ранее говорилось, что он был из рабов аскии, и аския встал к нему, а он не знал того и не ведал его происхождения, пожал руку и хотел поцеловать руку его. Но позади аскии стоял уандо, а он знал того помянутого паломника из Канты и знал его происхождение и отчество. И он сказал: “Убери свою руку из руки аскии! Ты берешь его руку своей рукой — вышел ты не из тех людей, что могут это! И как же ты /112/, раб его, что тебя толкнуло на рукопожатие с государем? Уж не этот ли твой выезд из Мекки?!” Уандо схватил паломника за руку, вырвал ее из руки аскии — и поклялся, что отрежет руку его, что вложил он в руку аскии.

Людям то показалось серьезным, и они поразились паломниковой дерзости в отношении руки аскии, когда вкладывал он в нее свою руку. А альфа Кати сидел рядом с аскией и молчал. Аския обернулся к нему и сказал: “О Махмуд, что ты скажешь об этом предмете? И каково вознаграждение тому, кто не знает своих возможностей?” Альфа Кати сказал: “А разве не то, чтобы ты отсек его руку? Это же самое близкое к нему!” И сказал ему аския: “Умоляю тебя, ради Аллаха, законно ли отсечение его руки за это?!” Альфа ответил: “Как же незаконно отсечение руки тому, кто стоял в Арафе, обошел вокруг Каабы, положил эту руку на Черный камень, потом ею дотрагивался до столба ал-Йемани, ею бросил два камня[268], потом посетил посланника, да благословит его Аллах и да приветствует, и положил руку эту на сиденье посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, на его благородном минбаре, потом вошел в благородный садик и положил руку на его решетчатую ограду, положил ее на могилу Абу Бекра и Омара, да будет Аллах доволен ими обоими, потом же не сложил руки со всеми этими заслугами, достоинствами и похвальными деяниями, пока не пришел к тебе, пожимая тебе ею руку, дабы ты его одарил малым и скорым удовлетворением из числа мирских удовольствий. Нет, эта рука имеет право, что бы ее владельцу из-за нее завидовали, чтобы он ее охранял от загрязнения и не соглашался пожать ею твою руку. Когда он ею дал тебе рукопожатие, мы думали, что наступил для нее худший конец. Мы прибегаем к Аллаху для избавления от того!” И когда Дауд выслушал, склонившись, его речь, то встал к тому паломнику из Кангы (а слезы текли /113/ и капали из его глаз), говоря: “О горе нам! Мы ведь совершили ошибку: поистине, мы износились не по годам!” И поцеловал он руку тому и пожаловал ему сто тысяч [каури]. Он отдал повеление относительно уандо — и с головы того сорвали его тюрбан и отхлестали по щекам; аския же бросил его в тюрьму и уволил его с той его должности. Потом аския сказал паломнику: “Я тебя освобождаю ради святости руки твоей, и освобождаю в племени отца твоего пятьдесят человек и пятьдесят человек — в племени твоей матери, и снимаю с них государственные повинности!” Затем сказал альфе Кати: “Если бы не ученые, поистине, мы были бы в числе погибающих. Да наделит тебя Аллах благом вместо нас!” Потом они вернулись в город, и когда аския вернулся в свой дворец, то послал альфе Кати десять одежд и пятерых рабов, сказав: “Это твоя награда за то, что ты вмешался в [дело] между мной и неповиновением Аллаху и гневом его. Я обращаюсь к величию Аллаха и его могуществу за прибежищем от того!”[269].

Добродетели аскии Дауда, его благодеяния ищущим науки, славное его поведение с подданными больше того, чтобы привести [хотя бы] некоторые из них. Так как же [изложить] их вое? И проследить их было бы [слишком] долго.

А из [примеров] его благожелательности и его уважения к ученым и праведникам и его терпеливости по отношению к ним — то, что мне рассказал один из наших наставников [о том], что случилось между аскией и факихом Ахмедом ибн Мухаммедом ибн Саидом, потомком кадия Махмуда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита, когда Ахмед пришел к аскии в Гао с господами факихами Мухаммедом Багайого и его братом Ахмедом — сыновьями кадия Махмуда Багайого, да помилует их Аллах, [и] когда аския Дауд приказал, чтобы один из них двоих принял должность судьи в Дженне, и упрашивал их обоих о том. И уговаривали их люди, но [кандидат] отказался. Аския же усилил настояния в том, так что они оба бежали, вошли в мечеть и оставались в ней несколько месяцев. Каждый день к ним приходили посланцы аскии, пока не были оба они прощены. Тогда аския сказал: “Нет прощения, пока они двое не прибудут ко мне в Гао, а мы будем благословлены через их появление!” И они выехали /114/ к нему, а вместе с ними выехал к нему факих, упомянутый Ахмед ибн Мухаммед ибн Саид, пока они не приехали к аскии. А их приезд пришелся на пятницу. Факих Ахмед ибн Мухаммед ибн Саид пришел к аскии один, оставив обоих упомянутых шейхов в гавани, т. е. в гавани Гао. Факих вошел к нему и нашел аскию в пятничном собрании, согласно их обычаю, а позади него стояли его рабы-евнухи; было их около семисот. На каждом из них было шелковое одеяние. И если аския желал харкнуть или сплюнуть, к нему опешил один из евнухов и протягивал ему свой рукав, и он в него сплевывал; потом евнух вытирал его рот от мокроты. Факих вошел, а аския встретил его пожеланием благополучия, так что почти встал навстречу ему; но только аскии, когда сидят на своем троне в своих собраниях в пятницу или в день праздника, то ни к кому не встают, и никто не садится вместе с аскией на его трон. Потом аския велел удалить людей — и они были выведены, чтобы аския остался один с тем шейхом. И когда он с ним уединился, то встал к нему, неся в руке молитвенный коврик, расстелил его для факиха, усадил того на него, принес шейху подушку, поцеловал его руку и погладил ею свое лицо. Затем Ахмед ему рассказал о пребывании двух шейхов в гавани, а аския возрадовался им и возвеселился. Потом аския приказал аския-альфе Букару Ланбаро и хи-кою, чтобы они отправились туда, и велел оседлать двух лошадей и отвести их к шейхам, чтобы они поехали верхом на них, и [это] сделали. Он назначил им дом, в котором бы они остановились. А факих Ахмед остался у аскии, и они беседовали. И сказал ему факих Ахмед: “Я тебе поразился, когда вошел к тебе, и посчитал тебя только безумцем, порочным и бесстыдным, когда увидел, как ты отхаркиваешься в рукава рубах, а люди ради тебя носят прах на головах своих!” Аския рассмеялся и сказал: “Я не был безумен, я в своем уме. Однако я глава безумцев, порочных и возгордившихся; потому я и делаю себя самого безумным и напускаю на себя джинна ради их устрашения, чтобы они не посягали на права мусульман!”[270], /115/ Потом аския велел принести ему трапезу и умолил факиха Ахмеда, чтобы он поел с ним ради Аллаха. Факих согласился. Но аския сделал три глотка, затем перестал, приказал привести своего коня и оседлать — и другую лошадь, для факиха Ахмеда, чтобы тот ехал верхом на ней. Ахмед отказался; ехать верхом и пошел с аскией пешком, пока они оба не пришли к жилищу шейхов, в котором аския повелел их поселить. И вошел факих Ахмед, потом вошел аския и склонился над головами шейхов, поцеловав их и приветствовав лучшим приветствием и почтением. И [так] — до конца рассказа, с огромным гостеприимством и посещением двух шейхов каждым вечером вплоть до их возвращения с дарами, которыми аския их снабдил.

Взгляни на его благодеяние и его уважение также [в случае] с факихом Ахмедом ибн Ахмедом ибн Омаром ибн Мухаммедом Акитом, дедом Сиди Ахмеда Баба ибн Ахмеда, из того, что упоминает сам Ахмед Баба в жизнеописании своего упомянутого родителя. Он говорит: когда заболел тот, т. е. упомянутый родитель его Ахмед, да помилует его Аллах, в Гао в одном из своих путешествий, великий государь аския Дауд приходил к нему вечерами, чтобы провести у него вечер, пока тот не выздоровел, — из уважения, согласно тому, что упоминает автор; я прочел то в “Кифайат ал-мухтадж”. Говорят, один из ученых прочел аскии слова Его, велик Он и славен: “Никогда не достигнете вы благочестия, пока не будете расходовать то, что любите”[271]. И попросил его аския дать их толкование, и тот их истолковал. А у аскии были кровная черная верховая лошадь и роскошная зеленая сусская рубаха. Он велел доставить лошадь, ее привели в совет, и аския сказал: “Нет в моей собственности коня, который был бы мне дороже этой лошади, а эту породу среди лошадей я люблю больше, чем все породы. И точно так же дорогая сусская зеленая рубаха для меня самая любимая из одежд!” — и подарил обе вещи прочитавшему и истолковавшему [стих]. Завершено.

А о Дауде есть [множество] рассказов относительно [его] доброты, но мы оставим большинство из них, боясь затягивания и многословия [рассказа]. Кадию ал-Акибу ибн Махмуду он каждый год посылал четыре тысячи сунну, дабы тот их распределял между бедными Томбукту. Он устроил сады для неимущих Томбукту, а в них было тридцать рабов. Название этих садов — “Сады бедных”.

В своих походах он был победоносен — а совершил он много походов /116/ и доходил до Сура-Бантамба. Однако он был тем, кто начал [получать] наследство воинов; он говорил, что они — его рабы. Раньше того [так] не было, и от воина наследовались только его лошадь, щит и дротик — и только, не более; что же касается взятия аскиями дочерей их воинов и превращения их в наложниц, то этот несчастный случай предшествовал времени его правления[272]. Все мы принадлежим Аллаху и к нему возвратимся.

Когда он сидел в своем совете, то всякий раз, как он желал сплюнуть, приходил человек и протягивал аскии свой рукав, а он сплевывал в него. А когда он ехал верхом, с ним шли два человека — одни из них, державший луку его седла, справа от него, а второй — слева от него, аския же клал свою правую руку на голову того, кто был справа от него, левую же — на голову того, кто слева от него. В том ему следовали его сыновья.

Он ушел с должности канфари в области Тендирмы на место аскии. А на пост канфари он назначил Касию; а тот был дьогорани[273]. В ней Касия оставался тринадцать лет, затем Дауд заменил его в достоинстве канфари его братом Йакубом, и тот в нем пробыл семнадцать лет, потом умер. И назначил ему аския преемником на посту канфари своего сына, Мухаммеда-Бедкан. Тот пробыл на нем четыре года. И по этому расчету была продолжительность правления Дауда тридцать три года, но говорят, и тридцать четыре с небольшим[274].

В том году — я имею в виду тридцать третий (год царствования] — аския Дауд по ошибке убил шерифа Мухаммеда ибн Мудьявира, сожалел об этом, раскаивался и боялся кары за то; потом несколько дней не переставал плакать, да помилует его Аллах. Затем он решился на постоянный пост, и опросил он одного из ученых своего времени — а это был Махмуд Дьябате, хатиб Гао, — [а также] альфу Кати, аския-альфу Букара-Ланбаро и шерифа Али ибн Ахмеда — и я присутствовал [при этом], [т. е.] кадий Исмаил Кати, — Гао-Закарийю ибн Ахмеда, друга Аллаха Ниа Дьявара, сына друга Аллаха Салиха Дьявара и Йусуфа ибн Мухаммеда Таля[275]/117/ о том, что ему делать ради того, чтобы испросить прощение этому греху великому. Они сказали ему: “Чтобы ты искал убежища у посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, бежал к нему, вошел в его священный участок и просил его заступничества за тебя; и он вступится за тебя перед Аллахом! А если ты не способен на это, то тебе надлежит внести плату за кровь по божественному закону. Таков наш совет: поистине, к шерифам у Аллаха почтение и уважение. Так как же должно быть у людей? Подобно тому как сказал [пророк], да благословит его Аллах и да приветствует: ”Чтите мое потомство; а кто обидит их, тот ведь обидит меня; и так далее"".

Тогда аския Дауд сказал: “Слушаем и повинуемся! Однако тело мое немощно, кости мои скорбят, жизни моей [осталось] мало, и кончина моя близка. Тем не менее мы выплатим цену крови тридцати душ, если пожелает Аллах!” И обернулся к брату убитого в тот же момент — а это был Ибн ал-Касим ибн Мудьявир, шериф Уанко, и спросил его о том, чтобы он пожелал из богатства. Ибн Мудьявир помянутый ответил: “У нас рабы предпочтительны...” Дауд сказал: “А тебе понравятся зинджи из окрестностей твоей земли?” Тот сказал: “Да!” И аския пожаловал его тремя зинджскими поселениями; а в каждом месте было двести душ[276]. Что касается названия первого места — Буньо-Бугу, то оно соседствует с поселением Таутала в земле Тендирмы; их начальниками были тогда Анганда ибн Боло-Моди и Корей ибн Гайко. А только происхождение их — от остатков добычи, [захваченной] в стране моей, когда их обратил в рабство ал-Хадж, да помилует его Аллах, после их разгрома. Что до названия второго места, то оно — Кируни-Булунгу в земле Тьябугу, по соседству с городом Сини; главами их тогда были Дьядье ибн Гиме-Букар и Талага Барбуши; их происхождение [идет] от остатка добычи аскии Мухаммеда, когда он поработил жителей города Кусата в стране запада после их разгрома. А что касается третьего, то его название — Хаджар ас-Сугра в стране Бургу; его прозывают Йасиги; а некоторые [утверждают, будто] Кадиел в земле Масо. Их начальниками тогда были Букар Диань и Сире ибн Касим; а происхождение их — когда аския Мухаммед обратил в рабство жителей Галам-бута. Смотрите: сказал аския Дауд, и знай, что он веровал в Аллаха и в его посланника.

У аскии Дауда детей мужского и женского пола было больше шестидесяти одного, потому что его дети [были] многочисленнее детей его отца. И говорят, детей в малом возрасте, которые у него умерли в детстве, [было] больше /118/ тридцати. Из его детей десятеро занимали престол: аския ал-Хадж, аския Тафа (оба они единокровные и единоутробные братья; мы, кроме них, не знаем единоутробных братьев, достигших достоинства аскии), аския Мухаммед, аския Исхак, Мухаммед-Гао, аския Сулейман, аския Нух, аския Харун-Денкатайя, Мухаммед Сорко-Идье и аския ал-Амин[277]. А мы не знаем царя, кроме одного Дауда, у которого бы десять сыновей имели царскую власть. Из его детей были также курмина-фари Мухаммед-Бенкан, курмияа-фари Салих, курмина-фари ал-Хади, балама Садик, балама Хамид. Из числа его детей также маренфа Иса, бана-фарма Дако-Ками-Идье, лантун-фарма Букар, дей-фарма Сина (а он был кривой), Омар Комдьяго, Омар-Като, кара-фарма Букар, Йаси, Харун (сын Фата-Торо), уаней-фарма Закарийа, Алу-Уако, уаркийа-фарма Хаммад, арья-фарма Али-Гулми. Это — те, которых мы запомнили среди его детей мужского пола.

А из дочерей (а их было много) — Каса, жена дженне-коя Манабалы; Арахама-Карауэй; Бинта, жена магшарен-коя, умершая в городе Томбукту; Арьяо, мать кадия Бозо, который был кадием в Лола; Сафийя, жена Сиди Салима ал-Аснуни, отца Хасана, катиба паши[278], Аматуллах, жена хатиба Драме; Айша-Кимаре, жена кадия Махмуда Кати, который ее увез в Томбукту, /119/ а она умерла у него девственницей; Алаимата и Уэйза-Умм-Хани.

Затем умер аския Дауд, да помилует его Аллах, во вторник семнадцатого раджаба девятьсот девяносто первого года [6.VIII.1583]. А его могила находится в Гао, позади могилы его отца.

Затем, после него, стал у власти его сын аския ал-Хадж в тот [же] день до его погребения. Ал-Хадж был красивым мужчиной, бородатым, уважаемым и мужественным. Срок его не был долог, и он пробыл у власти четыре года пять месяцев и десять дней. В его дни было большое обилие съестных припасов[279].

В месяц восшествия на престол он совершил поход на жителей Уагаду[280] и убил фарана Уагаду. Они захватили в плен их детей, все их богатства и их зинджей и [пригнали] в Гао. А эти зинджи — те, которые говорят на языке уакоре. Впоследствии бежал в Тендирму из числа пленников мужчина-зиндж по имени Мами-Го, к курмина-фари. Там он нашел зинджа по имени Тотиама и детей его и взял в жены дочь Тотиамы. И этот помянутый ранее [беглый] стал предком жителей Килли, кого жители Курмины из числа зинджей зовут иса-фарам; они собирались в местности на Реке, называемой Сантиер-кой[281], для ловли рыбы до. И только сонгаи съедали их дань; однако узы их рабского состояния [привязаны] к шерифам до сего времени.

В свой срок аския назначил должность кадия кадию Омару, сыну кадия Махмуда, после кончины кадия ал-Акиба — через год и пять месяцев. Назначение его состоялось вечером в четверг, заканчивавший мухаррам, который открывал девятьсот девяносто третий год [1.II.1585]. Кадий Омар пробыл в должности восемь лет.

Аския Дауд жаждал царской власти после себя для своего сына Мухаммеда-Бенкан и устраивал это властью своей. [Но] Аллах не согласился кроме как [на то], /120/ чтобы после него встал ал-Хадж. Мать последнего — Мина-Гай. Говорят, что он разговаривал языком колдунов и рассказывал о том, что сокрыто; и большая часть его слов совпадала с предрешенным Аллахом. А из того — [рассказ], что он находился в [своем] совете со своими людьми, придворными и ближними и прочими, а перед ним играли флейтисты. Тогда он долго молчал, потом глубоко вздохнул, затем сказал: “Сейчас войдет к нам человек из числа членов нашего дома и дитя нашего отца. Его не опередит никто при входе к нам. Он — несчастнейший из наших братьев и будет последним из наших государей, но вся продолжительность его царствования составит сорок один день. И гибель нашего племени сонгаи будет при его посредстве; он погибнет сам и все, кто [будут] вместе с ним!” Потом из его глаз потекли слезы. Но он еще не закончил свою речь, как вошел его брат Мухаммед-Гао, ни один входящий его не опередил; он приветствовал аскию, потом сел. Аския повернулся к нему и сказал: “О Мухаммед, заклинаю тебя Аллахом, если бы ты получил царскую власть на сорок один день, пожелал бы ты ее?” Тот промолчал и не ответил. Тогда Исхак его спросил [снова], настаивая перед ним, и Мухаммед ответил: “Пожелал бы!” Аския же сказал: “Возьми ее; это твоя доля, и Аллах [ее] не увеличит и не уменьшит!” И [это] совпало с тем, что предопределил Аллах — а предопределение дел в руке его, и источник их — в его решении.

Из того, что о нем рассказывают, также и то, что была у него кровная серая лошадь; и постигла ее сильная болезнь, повергшая ее на землю. Тело ее ослабло, и она не могла сидеть — что же [говорить о] стоянии! Так что волосы на ее боку, на котором она лежала, вылезли, дурно пахнул [бок], из него выползали черви. Люди дома аскии испытывали неудобство от силы ее зловония; и один из его товарищей посоветовал аскии, чтобы он велел вынести лошадь и оттащить ее на свалку, чтобы не было бы трудно вынести ее труп. Но аския посмеялся над ним и ответил: “Так ты считаешь, что она умрет в этой болезни? Нет, клянусь Аллахом, ей [еще] осталось время жизни!” Товарищ его сказал: “Ей в этой жизни не осталось и вздоха, и тот, кто посмотрит на нее теперь, найдет ее мертвой!” Аския возразил: “Клянусь Аллахом, она не умерла. И на этом коне, если пожелает Аллах, /121/ я поеду в тот день, когда войду в царский дворец! И не сомневайся!” Потом лошадь выздоровела, Аллах ее излечил и возвратил к тому, что было у нее из силы и здоровья. И совпали слова аскии с тем, что начертал Аллах в предшествующем знании своем. И на этой лошади было седло аскии в день провозглашения его султаном, и въехал он в царский дворец, будучи верхом на ней. Слава же тому, кто оживляет кости, [когда] они сгнили, — у него ключи от сокрытого, чего никто не знает, кроме него.

В его правление умер фаиих кадий ал-Аииб, сын кадия Махмуда ибн Омара, да помилует его Аллах. Он был величайшим из кадиев Томбукту справедливостью и усердием. После него не управлял этой должностью подобный ему, не будет [такого] никогда. Родился он, как говорит Абу-л-Аббас Ахмед Баба в его жизнеописании из “Кифайат ал-мухтадж ли-марифат ман лейса фи-д-дибадж”, в девятьсот тринадцатом году [13.V.1507—1.V.1508], а скончался в месяце раджабе [девятьсот] девяносто первого года [21.VII.1583—19.VIII.1583]. А кто желает знания о нем и знания о его добродетелях, его могуществе, славном его поведении, прямоте его в своих приговорах, твердости в них, непреклонности в истине, [так что] не заденет его пред Аллахом хула хулящего, пусть тот осведомится в его жизнеописании в “Кифайат ал-мухтадж”; и оттуда узнает он его превосходство.

Он был в хаджже, потом возвратился и начал строить соборную мечеть; в девятьсот восемьдесят девятом году [3.II.1581—25.I.1582] он начал строительство мечети Санкорей, да помилует его Аллах.

Мне рассказал один из шейхов, что когда ал-Акиб совершил хаджж и желал отъезда и возвращения в Томбукту, то попросил он разрешения у прислужников благородной Каабы на [то], чтобы обойти границу Каабы и обмерить ее в длину и ширину своими шагами. Они ему разрешили, он измерил веревкою ее длину и ширину вдоль и вширь и увез мерную веревку. Когда же он пожелал строить мечеть Санкорей, то вынул эту веревку и обозначил тот участок, на котором хотел ее строить, /122/ вехами по четырем его сторонам и построил на нем. А участок имел размер Каабы, не больше и не меньше нее ни на сколько. Я не слышал того [ни от кого], кроме шейха, который мне рассказал об этом, но в душе моей осталось нечто из того — Аллах же лучше знает.

Затем кадий вернулся к строительству рыночной мечети Томбукту[282], она была последней его постройкой, да будет доволен им Аллах. Он издержал на строительство этих трех мечетей то, сумму чего знает лишь [Аллах Всевышний. Так пусть же Аллах его вознаградит прекраснейшей наградой, какою награждает он за прекраснейшие дела.

Некто, чьему рассказу я доверяю, рассказал мне, что ал-Хадж ал-Амин[283] опросил кадия, когда тот занимался постройкой большой соборной мечети: “Какова будет для тебя стоимость строительства и каков ее предел в день?” Тот оказал: “Шестьдесят семь мискалей без трети...” И сказал ал-Хадж ал-Амин: “Я желаю от тебя, чтобы ты мне пожаловал и меня почтил (тем], чтобы я понес расходы завтрашние!” Кадий дал ему согласие, а ал-Хадж ал-Амин возрадовался тому и тем возвеселился. И когда наступило следующее утро, он призвал асара-мундио и передал ему шестьдесят семь мискалей без трети, дабы он их доставил кадию; и дал он [еще] асара-мундио тысячу раковин и сотню гурийя. И сказал ему: “Желаю я, чтобы ты ко мне пришел завтра ранним утром, чтобы взять у меня завтрашние затраты. Но не (сообщай кадию, пока их ему не вручишь!” Тот согласился на это. Затем настало утро, асара-мундио пришел к ал-Хаджу спозаранку, последний ему вручил шестьдесят семь без трети [мискалей]. Потом подарил ему тысячу раковин и сто гурийя, сказавши: “Ежели он возьмет это от тебя, возвратись завтра ко мне в подобное этому время!” Посланный унес это к кадию ал-Акибу, и тот сказал: “Это от кого?” Он ответил: “От ал-Хадж ал-Амина!” Ал-Акиб сказал: “Поистине, достаточно того, что мы взяли вчера!” — и помедлил с принятием подношения; потом взял его. А когда наступило утро третьего дня,/123/ асара-мундио пришел к ал-Хадж ал-Амину рано, и тот ему вручил шестьдесят семь мискалей без трети, тысячу раковин и сто гурийя. Кадий сказал: “От кого ты это взял?” Тот ответил: “От ал-Хаджа!” И сказал кадий: “Вернись к нему, выбрани его и верни ему это!” И возвратился асара-мундио к тому с его золотом и рассказал ему, что сказал кадий. Ал-Хадж [ал-Амин] поехал к ал-Акибу верхом, а золото понес в капюшоне своего бурнуса. Он испытывал того и задабривал его речами, но кадий сказал ему: “Здесь [есть] мужи, которым не нравится, чтобы кто-либо их догнал в расходах [на] эту постройку, и они будут то оспаривать!” Потом принял от того золото после отказа и сопротивления, но запретил ему повторять подобное тому; а ал-Амин согласился. А под людьми, о которых упомянул он, что-де не понравится им, чтобы их догнали, кадий подразумевал себя[284].

Кадий ал-Акиб был человеком праведным, помнившим наизусть Коран, с доброй славой — и подобны тому [были и] аския Дауд, и его сын аския ал-Хадж. В некий день из дней правления аскии ал-Хаджа прибыло письмо от шерифа-хасанида Али ибн Мулай Ахмеда ибн Абд ар-Рахмана из города Марракеша: “К кадию ал-Акибу, справедливому, стоящему за дело Аллаха. Шериф прослышал о том, что курмина-фари и его братья взимают дань с зинджей наших — Тотиамы и детей его. И они утверждают, будто аския — тот, кто им это повелел. Но мы им в том не верим. Если же окажутся [вести] правдивыми, то мы слышали, что аския уехал к вам. Так спроси же его, о кадий ал-Акиб, полагает ли аския, что он имеет власть на притеснение мое. Потому что Тотиама, дети его и внуки его, дети Мами-Го и внуки его — эти упомянутые [суть] рабы наши по рождению, и аскии они никогда не принадлежали до сего времени!”[285]. И оказался аския присутствующим у кадия и оказал: “Клянусь Аллахом, я ничего о том не знаю!” Потом тут же послал своего гонца в Тендирму к курмина-фари — [передать], чтобы те не посягали на дело зинджей из-за пророка, да благословит его Аллах и да приветствует. Взгляни на это. — и узнаешь ты, что аския [был] здоров душою. Завершено.

А из числа [сообщений] о справедливости кадия, его твердости в истине, его воздержании от снисходительности к тем, кто отклоняется от истины /124/ из страха пред хулою хулителя, — убиение им муэдзииа большой соборной мечети, которого звали Абдаллах Улд Конгой. Этот муэдзин однажды присутствовал в собрании, в котором восхваляли пророка, да благословит его Аллах и да приветствует. Было это в пятницу, в доме наставника-грамматиста Абу Хафса Омара-Кореи, сына ученейшего Абу-л-Аббаса ал-Хадж Ахмеда, обладателя чудес, сына Махмуда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита, да помилует его Аллах. Абу Хафс установил обычай, чтобы в его доме восхваляли пророка, да благословит его Аллах и да приветствует, в присутствии общины [чтением] “Ишринийат” ал-Фаза-да и “Тахмисом” на них Ибн Махиба[286]. Они славили, пока не дошли до слов автора “Тахмиса”: “Он — ливень, что поднимается [так, что] изогнут он дугою со своею влагой”. А помянутый Абдаллах прочел: “Он — горе...”, заменив букву “ба” этого слова на “йа” при сходстве всего [остального], с другой огласовкой[287]. Те, кто это от него слышал, заставляли его повторить, но он не отказался от того, что прочел. И они представили его дело кадию ал-Акибу, решающему по правде, который не боится хулы хулящего, сыну шейха кадия, благочестивого аскета, чье превосходство распространилось по странам, — кадия Махмуда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита. Ал-Акиб приказал схватить муэдзина, но тот об этом прослышал и бежал в одно из (поселений страны Атерем, от Инун-Уандадекар и [до] Гундама. Потом он тайком возвратился, пока через год они его не схватили и не убили.

В продолжение [правления] аскии ал-Хаджа последний после кончины кадия ал-Акйба (примерно через год и пять месяцев) назначил факиха кадия Омара, сына кадия Махмуда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита, на должность кадия. А должность кадия в Томбукту пустовала год и пять месяцев, И имам Мухаммед Багайого, да будет доволен им Аллах, поддерживал мир между людьми в то время, ослабленное потерями. Одни из людей пожирали имущество других и растрачивали достояние сирот. А имам, когда совершал утреннюю молитву, садился у двери мечети Сиди Йахьи в присутствии нескольких талибов своих и говорил, да благословит его /125/Аллах: “У кого есть право против того, кто [ему] в том препятствует, [тот] да придет!” И люди начинали приходить к нему, а он рассуживал их — повелевал, запрещал, сажал в тюрьму и сек тех, кто заслуживал порки. Соблазнители, развратники и глупцы болтали о нем, говоря: “Взгляните на этого человека (имея в виду этого шейха, Мухаммеда Багайого), который утверждает, будто он не любит мирскую жизнь и будто он аскет! А он-то любит главенство и поставил сам себя кадием; но его никто кадием не назначал!” Часто он находил на своем месте письма людей, говоривших в них: “Кто поручил тебе это, о Мухаммед?” и поносивших его — а убежище у Аллаха. Он же поднимал письма, читал их, улыбался и говорил, да помилует его Аллах: “Это для нас особое [дело], и Аллах нас спросит обо всем, что было расточено в это время. И мы не заботимся ни о чьей хуле в том, что для нас особо. Мы знаем это, [не] боимся и [не] оставим истину Аллаха. А самое сильное — кара Аллаха!” Часто находил он там строки некоторых старейшин, известных своей ученостью, с подобным тому, но не обращал на них внимания. [И так] пока не был назначен кадий Омар, сын кадия Махмуда.

А аския ал-Хадж сопротивлялся назначению кадия только из-за [некой] причины, случившейся между ними обоими. Потому он отказывался того поставить и назначил его лишь при неоднократных посланиях к нему упомянутого Мухаммеда Багайого и письмах последнего к нему, [в которых] тот его упрекал и требовал от него назначения Омара. Но жители Томбукту узнали о том лишь после того, как прибыл к кадию посланный упомянутого аскии, заявивший жителям Томбукту [от имени аскии]: “Если бы не посредничество Мухаммеда Багайого, мы не поставили бы кадия Омара и никого бы не назначили кадием среди них, пока я остаюсь жив на царстве этом!”[288]. И при этом стало ясно превосходство Мухаммеда Багайого и то, что он не жаждал назначения на должность кадия! Прекрасный человек, да изберет Аллах [своими] цели его!

Кадий же Омар оставался в должности судьи восемь лет.

Затем аския Мухаммед-Бани, сын аскии Дауда, восстал против своего брата ал-Хаджа, сверг его и был провозглашен на царстве в мухарраме девятьсот девяносто пятого года [12.XII.1586—10.I.1587]. И сослал он ал-Хаджа /126/ в Тондиби[289] после заболевания того неизлечимым недугом. А ал-Хадж после своего свержения прожил недолго и умер.

Мухаммед-Бани оставался у власти [один] год, четыре месяца и восемь дней. В его дни были дороговизна и бездождье. А скончался он в субботу тринадцатого джумада-л-ула девятьсот девяносто шестого года |[10.IV.1588] в своем лагере в пустыне близ Тондиби, направляясь в Томбукту после того, как причинил мусульманам зло из-за их приверженности к брату его, баламе Садику. Но Аллах защитил мусульман от его зла. Все это я перенес из “Дурар ал-Ихсан”[290] — от отстранения аскии ал-Хаджа и возвышения аскии Мухаммеда-Бани, сына аскии Дауда, до кончины его.

Что касается причины войны, случившейся между аскией Мухаммедом-Бани ибн аскией Даудом и его братом баламой Садиком, — а то была причина угасания Сонгай, открытие врат междоусобных войн, причина разложения их царства и разрыв связи порядка державы их до того, как обрушилось на них войско жителей Марракеша, ускоряя [все это], — то рассказ об этом, согласно сообщенному нам одним из заслуживающих доверия шейхов сонгаев, [заключается в том], что кабара-фарма был, по обычаю их, рабом аскии, [поставленным] над Кабарой. А местом жительства баламы и его управления [также] была Кабара. Кабара-фарма был поставлен над гаванью и судами путешественников, взимая налог с каждого судна, входящего или выходящего. Балама же состоял правителем над воинами. И каждый из двоих имел свое ведомство[291].

Кабара-фарма Алу был сумасбродным евнухом, притеснителем, лживым, невежественным, заносчивым и упрямым чиновником. У одной из его невольниц по имени Гонгай (я считаю ее Гонгай — матерью тур-коя Бори) было украдено покрывало, и подозрение в краже его пало на [некоего] слугу баламы. О том прослышал кабара-фарма и послал своего гонца к баламе Садику, сообщая тому, что его молодой раб украл покрывало невольницы кабара-фармы; пусть-де балама заберет от него покрывало или же пришлет раба к кабара-фарме, чтобы тот взял в свои руки истребование с него покрывала. Балама спросил о нем своего раба, но тот поклялся, что в глаза не видел это покрывало, тем более не крал его. /127/ Но кабара-фарма заявил, что он не поверит в отрицание рабом [своей вины], пока раб сам к нему не явится, а он-де его будет пытать, пока тот не вернет покрывало. Но балама наотрез отказал в том.

И между ними в тот день произошла крупная ссора; между обоими ходили гонцы с поношениями и дурными словами. Вплоть до того, как кабара-фарма захватил того подозреваемого невольника врасплох: его похитили посланные кабара-фармы и доставили к последнему. Кабара-фарма велел дать рабу сотню [ударов] бичом из бычьей кожи и забил его в железа в своей тюрьме.

Когда об этом услышал балама, то бросился пешком к кабара-фарме; с ним пошли молодцы двора его, а в руке его был большой дротик, так что ворвался к кабара-фарме в полдень. Кабара-фарма вскочил, но балама схватил его, отхлестал по щекам, швырнул на землю, пронзил его ниже подмышки своим дротиком, проткнув ему сердце, и бросил его мертвым. Балама велел привести своего заточенного раба, тот был освобожден от оков. [Тогда] балама приказал закрыть дом кабара-фармы и распорядился о покойном — того выволокли за ноги из его дома и там бросили. Садик захватил для себя его дом с тем, что в нем было из богатств. Но он боялся кары аскии за то и послал гонца к своему брату, кан-фари Салиху, сыну аскии Дауда (а тот находился в Тендирме), чтобы рассказать ему о том, что сделал [он,] балама, и что он выходит из повиновения аскии Мухаммеду-Бани и разрывает свою присягу ему. И велел он своему брату, калфари Салиху, выйти к нему со своим войском и своими отрядами, чтобы с ним соединиться и [чтобы] они вдвоем выступили на аскию Мухаммеда-Бани ибн аскию Дауда и сместили бы его. [Тогда-де] канфари Салих получит власть аскии и станет государем, а его, [Садика], назначит на должность канфари. Гонец баламы прибыл к Салиху, известил его, возбуждая и толкая его на выступление вместе с баламой, и Салих обрадованно и весело ответил тому согласием. Он собрал свое войско (а за ним последовали бара-кой и дирма-кой) и выступил с большими силами. И рассказал тот, кто слышал от Мухаммеда Биньята, кузнеца, что последний сказал: “Я пересчитал по одному тех из всадников, что вышли с Салихом, и было их четыре тысячи шестьсот. А что до пеших, то их из-за множества было не счесть и не оценить”. Они направились к баламе Садику в Кабару, пока не остановились в Тойе; и Салих послал к баламе — сообщить о своем прибытии. /128/ И балама выехал для встречи с ним. Они встретились там. С баламой были его люди, товарищи и войско его; балама в тот день был одет в стальную кольчугу — он сделал ее нижней одеждой, а поверх того надел как верхнюю одежду зеленую сусскую рубаху. Меч его был у него на шее, а пояс его — на пояснице. Они оба отошли от своей свиты, говоря по секрету и беседуя. Балама рассказал ему об обстоятельствах убиения им кабара-фармы и причине его убиения, и они договорились о [единой] точке зрения и о движении на Гао для свержения Мухаммеда-Бани, брата их обоих. Канфари со своим войском выступил из Тойи, и вместе с ним балама; и оба шли, пока не остановились лагерем между Кабарой и Амадиа[292].

После их остановки балама возвратился в Кабару, чтобы приготовить их постой и размещение. Говорят, он приготовил для них триста коров и подготовил им их до прибытия воинов, зарезав тех [коров], что зарезал, чтобы поддержать их [т. е. войск] питание. Но когда балама возвратился в свой дворец для предоставления войску канфари того гостеприимства, за ним последовал к его брату, канфари Салиху, некий доносчик и налгал тому в своих речах, будто балама его обманывает и желает его убить, и предостерегал его, говоря: “Взгляни и поразмысли о форме, в какой он тебя встретил: с надетой стальной кольчугой и туго затянутым поясом!” И поверил ему канфари Салих — а был он человеком неразумным — и в ту же минуту велел сделать без задержки и размышления. Он выехал верхом, созвал сорок всадников из своих витязей и приказал им скакать вместе с ним, но ни с одним из них не посоветовался о причине своего выезда. И выехал он, решительный и твердый, вооруженный до зубов, в сильном гневе, так что прибыл к воротам дворца баламы и нашел того с гасу[293] в руке, черпающим ею жир на блюда [для] их угощения. Балама не услышал его, кроме как по звуку какаки у ворот своего дворца. Он узнал, что канфари прибывает, и был уверен относительно него, что в такое время тот приезжает только для злого дела. Балама встал; его конь, которого он привел, стоял перед ним под седлом и с уздой во /129/ рту. Он сел верхом и выехал из своего дворца через другие ворота, неся свой щит и наполнив руку дротиками. Канфари его встретил выходящим из ворот. И метнул в него канфари дротик, а балама воскликнул: “Все мы принадлежим Аллаху и к нему мы возвратимся! Нет могущества и нет силы, кроме как у Аллаха Высочайшего, Великого, что тебя на это толкнуло? И что причиной тому? Или ты прислушиваешься к речам клеветников и будут злорадствовать над нами враги?” Потом балама заплакал. Тогда канфари метнул в него другой дротик, но не попал им в него и промахнулся по нему. Потом он метнул в него третий дротик; и дротик попал в луку седла баламы. Балама толкнул своего коня, как бы обращаясь в бегство, потом вернулся к канфари и метнул в него дротик, поразивший того между лопатками, так что вышел из его груди. Но говорят, и будто метавшим был молодой человек, что был вместе с баламой, которого звали Мухаммед ибн Канфари Йакуб, по прозванию Кой-Идье[294]. Но первое правдоподобнее — что метавший был балама, собственной рукой. Когда канфари почувствовал боль той раны, он обратился в бегство; его конь понес его и унес, а у него не осталось сил, чтобы повернуть голову лошади. Конь принес его до земельного участка между Кабарой и Корондиуме[295], близ Кабары, и сбросил его там, умирающего. Балама остановился около него, приподнял его голову, положил ее себе на грудь (тот был в предсмертных судорогах) [и держал так,] пока не испустил канфари дух на его бедре. И было то вечером в среду двадцать пятого раби ал-ахир девятьсот девяносто шестого года [24.III.1588]. Так это сообщает факих Йусуф Кати ибн Альфа Кати, да помилует их обоих Аллах.

Потом балама велел доставить тело Салиха в Кабару; его привезли во дворец баламы в Кабаре. О выезде канфари из своего лагеря к баламе не знал никто из его воинов, что пришли вместе с ним, кроме того маленького отряда, который он отобрал среди них и которые с ним отправились к баламе. А после того как эти воины узнали о том [событии], они все поскакали к баламе и сошли с коней перед ним, покорные. Балама их спросил о том, кто вслед за ним приходил к канфари после /130/ его ухода, и о том, что они о нем слышали. Но они удивились и сказали: “Мы не знаем ни о ком, кто бы к нему входил после тебя!” Тогда балама занялся омовением тела: были принесены три ценных куска сусской ткани для его савана. Имам Кабары Мори-аг-Самба обернул тело в один [из них], а остальные унес — он был тот, кто ведал обмыванием канфари и отвозом [его останков] в Томбукту. Там они помолились над ним, и там он был похоронен (но говорят [также], будто его похоронили во дворце баламы в Кабаре; однако первое вернее). Балама же сопровождал тело до Томбукту, потом он раздал за него милостыню для чтения Корана, зарезал много коров и подарил талибам — чтецам Корана десять рабов и сто тысяч раковин. Дополнение. Говорят, будто между этим кабара-фармой Алу и одним из ученых произошла ссора из-за рисового поля, которое аския пожаловал тому шейху[296], а поле то находилось в земле Йуна. Кабара-фарма Алу явился, желая силой отобрать от того поле и утверждая, будто оно государственное поле, что шейх его не обрабатывал, а оно-де, (т. е.) то поле, находится в руках того, кто занимает должность кабара-фармы, и он — тот, кто его возделывает для дворца аскии. Они с шейхом поссорились по поводу этого поля, так что кабара-фарма схватил того шейха за руку и опрокинул его. Это было серьезным делом. А с шейхом был там один из его талибов, (т. е.) учеников его; и сказал он шейху после ухода кабара-фармы: “Если бы не слова Аллаха Всевышнего в книге его: ”А кто убьет верующего умышленно, то воздаяние ему — геенна и т. д."[297], я бы убил этого кабара-фарму сегодня без меча и без дротика!" Но шейх ответил ему: “Аллах сказал лишь: ”Кто убьет верующего", но не говорил: "Кто убьет негодяя"!" И талиб сказал: “Да погибнет кабара-фарма!” Талиб взял лист [бумаги], написал на нем что-то и [какие-то] буквы, потом сложил его, зашил в черный лоскут и привязал на шею козла. Затем взял копье и ударил того под лопатку, и козел упал и умер. Когда же наступил день, подобный тому дню, в который талиб пронзил копьем своего козла, Аллах послал против кабара-фармы баламу Садика: он поразил того под мышкой /131/ подобно этому, и тот умер волею Аллаха[298]. Завершено.

Когда балама похоронил своего брата канфари Салиха, он взялся за мятеж. К нему возвратились товарищи убитого канфари и все его войско; они изъявили ему покорность и согласились на него, ударили для него в барабан, поставили государем и называли его аскией. В том их поддержали чернь Томбукту и купцы его, некоторые ученые города, чиновники аскии, что жили в Томбукту, мундио и тасара-мундио. Купцы поддержали его деньгами, а имамы мечетей в пятницу читали хутбу на его имя. Балама пустился в путь со своими многочисленными людьми; они составили большое войско, превышавшее шесть тысяч человек. Его сопровождали портные Томбукту, шившие для него покрывала и изготовлявшие ему рубахи и кафтаны. Балама направился к Гао для сражения с аскией, его свержения и убиения. И не осталось ни одного из султанов области Атерем и детей аский, кто не последовал бы за ним, кроме одного только бенга-фармы Мухаммеда-Хайга, сына хари-фармы Абдаллаха ибн Аскии Мухаммеда. Напротив, бенга-фарма, когда до него дошло о преступлениях того, бежал от баламы в Гао и вступил в партию аскии и его помощников.

Аския же Мухаммед-Бани пребывал в своем дворце, а его разведчики приезжали и уезжали, вызнавая новости. Каждый день, отправлялась сотня всадников, а ее сменяли сто других [в направлении] до Бамбы и Тиракки[299]. Аския решил выступить навстречу баламе, когда тот приблизится к Гао. И когда он приблизился и подошел на расстояние в два дня пути, аския Мухаммед-Бани вышел против него с войском, сильнее его войска в пять раз; общая его численность была тридцать тысяч [человек]. Аския выступил во время рассветной молитвы. Был он мужчиной дородным, жирным, с большим животом и остановился в полдень. Для него воздвигли шатер, расстелили ему под шатром ковер, и лагерь остановился. Аския, как сошел с коня, велел принести прохладной воды, ее налили в просторный таз, и он умылся. Потом он пошел к своему ложу, растянулся [на нем], завернувшись в свои одежды, и спал, пока не приблизилось время послеполуденной молитвы. Пришли /132/ его молодые евнухи, которые будили аскию, с водой для омовения и палочкой для чистки зубов, пошевелили его, но он не шевелился. Евнухи его осмотрели — и вот он мертв. Они оставили его, покрыли покрывалами и позвали главных из его приближенных, так что те вошли к нему. И евнухи рассказали им о том, что произошло с аскией. Потом они позвали барей-коя и хукура-коя, родных аскии и некоторых военачальников; но скрыли смерть аскии от сыновей аскии Дауда. Они сидели озабоченные, размышляя о том, что им решить и как себя вести, пока наконец не сошлись на провозглашении [аскией] канфари Махмуда, сына аскии Исмаила ибн аскии Мухаммеда; а он в то время был бенга-фармой и был их старейшиной и старшим годами. Они его позвали — он был в том лагере в своем жилище, послав к нему [сказать], что аския его призывает. Он срочно встал, откликаясь на призыв, так что пришел к ним в шатер аскии. Они ввели его и рассказали ему о смерти аскии и откинули для него одежду с лица покойного, и увидел он того. А они сказали ему: “О Махмуд, свалилось на нас это несчастье и тяжкое испытание, которое затрагивает всех нас. И мы думаем, что этот день — последний день державы людей Сонгай и день их исчезновения. Ты ведь видел, как балама Садик убил канфари Салиха, своего брата, убил кабара-фарму Алу, потом снарядил войско для сражения с Мухаммедом-Бани. Тот вышел со своим войском для встречи с ним — и вот он, Мухаммед-Бани: пали на него решение Аллаха и воля его. А здесь сыновья их отца, присутствуют все, но ни один из них не передаст никому эту царскую власть. Аллах бросил среди них вражду и ненависть, и ни у одного из них нет силы отнять у своего брата эту власть иначе, чем убив его. А мы все лишь их рабы. Что же ты считаешь и каково мнение твое об этом? Мы все согласны только на тебя и не сойдемся ни на ком, кроме тебя, из-за того, что у тебя есть из терпения, твердости и доброго руководства, да притом всем ты и старейшина их, и старший из них. Мы же считаем — [нужно], чтобы тебе сейчас же была вручена власть, раньше, чем они узнают о его смерти. И созовешь ты всех непокорных среди них, их хитрецов и самых злобных из их числа, послав к каждому из них посланца, который бы говорил, что это-де аския зовет того [человека]. И всех, кто из них придет, ты нам прикажешь схватить и забить в железа. А кто /133/ заслуживает из них убиения, того мы сейчас же убьем по твоему повелению, пока не будет покончено [с ними]. Потом мы для тебя ударим в царский барабан, возведем тебя [на престол], и ты будешь аскией без спора с кем бы то ни было. А затем мы пойдем для сражения с баламой Садиком и убьем его. Это то, что мы думаем; оно справедливо. Тем будет [достигнута] безопасность нашего могущества. А что до детей аскии Дауда и внуков его, то мы не согласимся никогда, чтобы кто-либо из них стал правителем над нами из-за их злобы, их несправедливости и из-за того, что они разрывают кровные узы!”

Махмуд долго молчал, потом ответил согласием и принял [предложение].

Сыновей аскии Дауда, его внуков и потомков, которые присутствовали там тогда, было больше семидесяти всадников. Старшими из них были Исхак-Дьогорани, Мухаммед-Гао, Нух и Мустафа. Старшим из них годами был Исхак-Дьогорани; он в то время был фарде-мундио. Собравшиеся сошлись на этом [приведенном] мнении и послали одного из евнухов, которого звали Табакали, прежде всего к Исхаку и приказали посланному, чтобы он сказал тому, что аския Мухаммед-Бани зовет его. Табакали пошел к Исхаку и нашел того сидящим на своем молитвенном коврике. И отвел его помянутый Табакали в сторону, донес ему и рассказал ему о смерти аскии Мухаммеда-Бани и известил его о том, что решили [те] люди и зачем они зовут Исхака по этой причине; он раскрыл Исхаку их тайны и посоветовал ему, чтобы он их остерегался. И сказал ему Исхак: “Возвращайся к ним и скажи им, что я иду!” Посланец вернулся и рассказал собравшимся, что Исхак придет.

Тогда Исхак приказал созвать своих братьев и друзей, сыновей своих братьев и сестер и рассказал им о том, что произошло, что люди думают в отношении их, что они решили и что предполагают [делать]. Потом он сел на коня, и вместе с ним села на коней его родня — а было их около ста со своим оружием, притороченным к их щитам.

Собравшихся [возле аскии] известила [о них] только пыль от их коней. Братья окружили шатер аскии, в котором находились сановники над телом Мухаммеда-Бани, и оцепили их. А Исхак позвал хи-коя, сао-фарму и барей-коя, и они ответили им изнутри шатра, и вместе с ними — Махмуд ибн аския Исмаил. И вышли они к братьям скромные, покорные, испуганные и устрашенные сердцами: ведь им пришлось /134/ трудно. И Исхак им сказал: “Мы узнали, что произошло, и прослышали [о том], что вы задумали по вражде и ненависти к нам. Ведь Аллах открыл нам тайну, которую вы задумали, — и Аллах разоблачил вас. Либо вы нам покоритесь, либо этот день будет последним из ваших дней в сей жизни; Аллах в ней разрушит ваши дома, сделаются в ней сиротами ваши дети, а жены ваши — вдовами!” Они поняли, что Аллах их отдал во власть Исхака, бросились на землю, отказываясь [от замысла], посыпали головы свои прахом из почтения к нему, а Махмуд был в том вместе с ними. Они сказали все: “[То] веление Аллаха, а после него — повеление твое! Ты — наш повелитель и наш государь; мы никому не станем повиноваться, кроме тебя, и веревка твоя — на шеях наших. Прости нас! Мы молим тебя ради уважения к аскии Мухаммеду и ради святости его ступни, которою он стоял над [гробом] посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, в его благородном саду. Сойди теперь с коня, мы тебя возведем [на престол] и для тебя ударим в барабан царской власти, и будешь ты нашим государем. Ты обмоешь тело твоего погибшего брата Мухаммеда-Бани, похоронишь его, а завтра мы отправимся в сражение с баламой Садиком, братом твоим, и отвратим от тебя его зло!”

Исхак сошел с коня, сошли с коней его товарищи, и тогда войско узнало о смерти аскии Мухаммеда-Бани. Они собрались все, ударили в барабан в честь Исхака, провозгласили его повелителем, и был он провозглашен государем. Они посыпали прах на свои головы, принесли список [Корана] и поклялись на нем Исхаку, что не предадут его, не будут лгать ему и обманывать его. Исхак велел обмыть тело Мухаммеда-Бани; его обмыли, завернули в саван, а Исхак сидел на престоле его царства. Он приказал доставить тело в Гао; за ним следовали несколько начальников и Букар-Ланбаро — аския-альфа, который был катибом. И похоронил его Исхак позади его деда, покойного аскии Мухаммеда, и возвратился обратно в лагерь в оставшуюся часть /135/ той ночи. Но в некоторых хрониках [говорится], будто он остался в Гао день или два после погребения своего брата.

Исхак встал рано утром, поразмыслил и направился навстречу своему брату, баламе Садику. В ту ночь он насытил войско, раздал им подарки, осыпал их дарами, удовлетворяя их, — и они были довольны. Аския Исхак был благороден и щедр.

Аския Исхак вышел на баламу Садика. Было то тринадцатого джумадалула девятьсот девяносто шестого года [10.IV-1588]. Но балама Садик не знал ни о смерти Мухаммеда-Бани, ни о восшествии на престол Исхака. Он со своим войском был в пустыне, двигаясь и перемещаясь. Он считал, что сердца жителей Гао обратятся к нему с дружбой, что он обопрется на множество тех, кто с ним, и был твердо уверен, что победителем будет только он.

Вдруг на него внезапно напали всего лишь четыреста всадников — молодых богатырей, все в [красивых] колпаках, из числа детей аскиев и прочих, которых быстро мчали их кони. Когда балама Садик и его люди заметили их, они обрадовались им, думая, что они пришли к нему с покорностью, выступив против Мухаммеда-Бани, пока те, когда приблизились к ним, не сошли все с коней, стали на землю и приветствовали его: “Тункара! Тункара! Балама! Тункара! Тункара! Аския Исхак, твой брат, приветствует тебя и говорит, что Аллах вчера прибрал аскию Мухаммеда-Бани внезапной смертью. Аллах даровал Исхаку дворец его отца, и все люди Сонгай сделали его Государем, и он воцарился с разрешения Аллаха. И кто изъявит покорность, для того у аскии будут только добро, дружба и милость. Тот же, кто ему воспротивится, тем самым воспротивится велению Аллаха и нарушит его; но кто нарушает веление Аллаха, тот пусть не хулит за то, что его постигнет, [никого], кроме самого себя!”

Балама Садик приказал человеку из приближенных своих, чтобы тот спросил их: “Правда ли то, что вы говорите?”, а они ему в том поклялись. И вошли в сердца войска его испуг, страх и робость, но балама Садик ударил в барабан и в ту же минуту велел сниматься и садиться на коней для /136/ встречи Исхака и боя со сторонниками того — четырьмястами всадниками, которых Исхак послал предостеречь его. И сел на коня балама Садик, а те, кто были вместе с ним, [были] с разбитыми сердцами, и обрушился на них предел слабости и вялости. Они шли, пока не прибыли на место, в котором услышали звуки барабанов аскии и заметили пыль [от] коней его войска, услышали их голоса и увидели богатырей аскии, которых тот выбрал и поставил вперед, перед войском. Сторонники баламы зашумели, уверившись, что всех их возьмет погибель и смерть. Сторонники аскии прыгнули на них, как хищные шакалы на ягнят, смотря на них взглядом льва в логове на молодую кобылу и уподобляя их в своих глазах цыплятам, встретившимся с соколом. Они напали на тех и рассеяли их отряд во все стороны. И люди [баламы] показали спину, и не было из них никого, кто бы устоял, чтобы узнать, что делается. Напротив, они поломали ряды и бросились от баламы; много было среди них таких, кто сошел с коня своего, спустился в Реку, поплыл и пересек реку до Гурмы нагим. Были в их числе и те, кто влез в норы лисиц; были и такие, кто взобрался на деревья, и лошади их бродили, где угодно — раз не было у них силы против армии аскии и не в состоянии они были противостоять его войску и устоять. Когда балама увидел то, он бросился в гущу людей, осматривая ряды один за другим и разыскивая Исхака, но не обращал внимания на тех, кого встречал из воинов; а к кому приходил он из них, тот от него бежал, не противореча ему. Ему кричали братья его, что были /137/ вместе с аскией: “Чего ты ищешь, собственный свой враг? Уходи из нашей среды и не будь самоубийцей! Что тебе до аскии, которого ты, как утверждаешь, разыскиваешь? Он под защитой отряда в четыре тысячи пеших воинов, несущих перед ним дротики, и две тысячи рабов-евнухов позади него[300]. Если тебя настигнут его евнухи здесь, они тебя убьют и превратят тебя в пищу хищных птиц и орлов!” Затем к нему подошли сыновья его отца — лантина-фарма Букар и арья-фарма Харун, сыновья аскии Дауда. Они его погнали, как бы желая его пронзить (но желание их было — обратить его в бегство). Он спасся бегством; а из его людей за ним последовали его друзья до места расположения его лагеря. Братья же были вместе с баламой, гоня его. Балама был на своем известном коне по имени Бамареа — в сильном гневе и ярости, стыдясь бегства, но братья не желали его смерти. Когда же он прибыл в свою ставку, а там у него были три невольницы, т. е. наложницы, и четырнадцать женщин из числа флейтисток [родом из] кузнечного сословия, и было у него тридцать четыре верблюда, то погрузил на верблюдов своих наложниц и своих женщин из сословия кузнецов, ценнейшие свои товары, свои одеяния и кое-что, что принес из продовольствия, и поместил это впереди себя. При нем было семнадцать всадников на отборных лошадях, а пять оседланных коней вели перед ним. Он остался за ними сзади, с несколькими своими всадниками, гоня караван беглецов перед собой.

Когда аския прибыл к месту лагеря баламы, из которого тот бежал, то остановился там и переночевал в нем. Он отобрал из людей своих пятьдесят всадников, поставив над ними хасал-фарму Алу улд Сабиля и своего раба, евнуха Атакурма Дьякате, и послал их преследовать баламу Садика. И повелел он им не возвращаться к нему иначе, как с плененным баламой или же с головою того, убитого. Всадники последовали за баламой, идя по его следам. Туда, где балама ночевал и откуда он выступал, в то место хасал-фарма приходил вечером того же дня, пока не нагнал его в месте, называемом Дьяндьян[301], к востоку от гавани города Бамба. У беглеца устали несколько верблюдов, везшие некоторых его женщин; мужчины же шли пешком, неся дротики; /138/ часть же лошадей он бросил там. Балама распорядился, об их грузах и вьюках, и они были брошены в реку. А он прошел [дальше] и не переставал идти по ночам — целыми ночами, бегом и галопом, — пока не прибыл в Томбукту после вечерней молитвы. Его уже опередили весть о смерти аскии Мухаммеда-Бани и лживые слухи о том, будто балама Садик — это тот, кто принял власть вместо него; и жители Томбукту обрадовались этому великой радостью. И когда балама вошел в Томбукту, то направился к дому господина факиха Мухаммеда Багайого, да помилует его Аллах, и вошел к нему. Его прибытие стало той ночью известно в городе, и он отправил посланцев к своим друзьям, они же пришли к нему туда. Он оставался у факиха остаток ночи, затем выехал на рассвете. А некоторые друзья снабдили его продовольствием. Ночь застала Садика у селения Гундам, и остановился он вне города.

Хасал-фарма явился в Томбукту вслед за ним, но вошел в город на закате. Он схватил томбукту-мундио, заковал его в железа и ушел той [же] ночью, проведя ночь [в дороге]. Балама снялся с ночевки в конце ночи и после восхода солнца вошел в Тендирму; он прошел, но никто его не видел. Он направился к гавани города Сама и нашел там лодки. Он и его люди захватили их и переправились на них через ту реку, когда же достигли суши, то прошли [дальше] не задерживаясь и шли, пока не остановились у городка Коньима[302], под большим деревом, бывшим к востоку от городка. Явились жители Коньимы, и те у них попросили корма для лошадей; им принесли сунну проса, они его вскрыли и разделили между своими ослабевшими конями.

А хасал-фарма прибыл следом за ним в Тендирму и вошел в нее в полдень. Он расспросил людей о беглецах, и ему рассказали, что балама проследовал мимо них после восхода в тот же день. Преследователи пошли по их следу, отклонились в сторону гавани Гурум[303], переправились через ее реку и скакали, пока не достигли окрестности Коньимы. С ними были барабаны, в которые они били, и балама услышал то. Тогда он встал и ускакал один на своем коне Бамарса. Хасал-фарма их там настиг; а лошади спутников баламы находились на /139/ пастбище, поедая траву. Хасал-фарма и его люди стали между теми и их лошадями и верблюдами. И там они захватили всех, кто с ним были, и все, что с ним было из невольниц и богатств. Схвачены были все, кто за ним последовал, кроме одного [лишь] баламы. А он бросил своего коня в речку Коньимы[304], пересек ее, потом постоял позади речки на ее берегу — они же смотрели на него; а на нем было накручено красное покрывало. А этот его конь, называвшийся Бамарса, был от кобылы, принадлежащей некоему человеку из городка Дендекоро[305] по имени Мухаммед-Сабун. Этот конь достиг по силе и скорости [того] предела и границы, где с ним же могли состязаться и оспаривать первенство.

Затем хасал-фарма и его люди переправились через ту протоку немного спустя после ухода его. Но балама опередил их [на пути] до Коибы[306], бросил своего коня в реку, которая там была, и пересек ее на нем при заходе солнца в тот же день. Хасал-фарма достиг Коибы после наступления вечера, выслушал известия, и его люди стали поспешно искать суда, но суда для них нашлись только наутро. Они переправились через реку и вступили на его тропу, следуя по его следам. Балама приехал в селение, называемое Лонфо, близ Буньо[307], там находился его сын, [будущий] аския Мухаммед-Бенкан. Тот был маленьким у своей матери Дьенаба-Кауа. Балама остановился у ее двери, позвал ее, и она вынесла свое дитя, помянутого Мухаммеда-Бенкан, и протянула его отцу. Тот взял его, посадил его с собою в свое седло, положил ему руку на голову и заплакал. И ушел балама, направившись к городу Буньо. Но там у него устал и ослабел его конь Бамарса и остановился. Он слез с него; а там была кровная лошадь, принадлежавшая одному /140/ из рабов аскии, которую балама там и взял; он бросил на нее свое седло, вскочил на нее верхом и ушел. И никто там ему не оказал противодействия, а он один направился к ал-Хаджару. После его отъезда в тот город вступили хасал-фарма и его люди, но их лошади уже ослабели, и спины у них были сбиты. Они остановились, сошли с коней у ворот дворца бани-коя, взяли его, поносили, оскорбляли и едва не убили его за то, что он-де оставил баламу [в покое], когда тот мимо него проходил, и не схватил его. Затем они возвратились по своим следам обратно в Гао, когда узнали наверняка, что не настигнут баламу, и отчаялись его догнать. Окончен рассказ.

Дополнение. Имя того, кто построил Буньо, — это была женщина по имени Йану: она в давние времена правила им. Ее сестра, звавшаяся Биро, построила Город Анганда. А город отца их обеих — Хомбори, и город их матери — Данака[308]. Помянутая Йану сидела сначала в том поселении; а она присоединила в ал-Хаджаре то, что находится между Данакой и Хомбори. Между нею и ши Али случились война и сражение. Ши обратил ее в бегство и пленил дочь ее сестры, Дьяту[309]. Затем он снарядил двести кораблей для сражения с жителями Анганды и окружил их теми кораблями. И не входил [туда] входящий и не выходил [оттуда] выходящий, пока их ши не обратил в бегство.

В тот момент он обнаружил в том городе три племени: сонгаев, дьям-кириа и зинджей. Он перебил всех, кого нашел, из первых двух племен, кроме небольшого числа, взял эту малость и всех, кого нашел из зинджей. Впоследствии семеро мужчин из числа пленных бежали, /141/ трое зинджей и четверо дьям-кириа. Имена их были: Мухаммед-Кируба, Мухаммед-Тай, Бурима, Кабара-Санкоме, Маба-Ниаме Сибири, Букар-Майга и Анганда-Майга. Они бежали в свою местность — Анганду — и сидели там на протяжении трех лет. Но у них не было жен; и когда то стало для них тяжко, они явились к имаму аскии ал-Хадж Мухаммеду, да помилует его Аллах (а это совпало с его вступлением на царство), прося у него жен. И он их женил на семи невольницах из зинджей. Это были Айша-Карамат, Тато-Мариам, Дьенаба-Мага, Ламой-Али, Хадиджа-Сорко, Сафийя-Дьендьен и Амина-Кайя. Но когда аския женил их на последних, то поставил им условием налог сушеной рыбой — по связке ее с каждого — и чтобы потомство одних из них не вступало в браки с потомством других[310]. Они приняли то, согласились на него и ушли в Анганду со своими женами.

Возвратимся же к тому, что мы намеревались изложить. Когда ши пленил помянутую Дьяту, он ее подарил жителям городка Мори-Койра. На ней женился брат Мори-Хаугаро. И она ему родила Монсо-Алу Мейдага. Впоследствии, после кончины ши Али, Йану выехала в Будара[311], поселилась там, и было там великим ее царствование[312]. А столкновение между Йану и ши Али, которое мы упомянули, произошло в девяносто седьмом году девятого века, двенадцатого мухаррама [15.XI.1491].

В земле Бара был кузнец по имени Минди-Дьям в местности Курангуна[313]. Он выступил против бара-коя мансы Мусы, возмутился и завладел той областью, так что [даже] попросил у бара-коя его дочь, дабы на ней жениться. Бара-кой обратился за помощью к упоминавшейся Йану, чтобы сразиться с кузнецом, и заключил с нею условие, что он ей отдаст [часть] своей земли, чтобы делала она [на ней], что пожелает. Йану пришла к тем с пятьюдесятью /142/ всадниками, сразилась с ними и убила Минди-Дьяма; она искоренила их и преследовала их до Барикобе[314]. Бара-кой предоставил ей выбор, и она выбрала землю Буньо и поселилась в ней. Потом Йану умерла, не оставив сына, кроме сына своей сестры Дьяты — Монсо-Алу. Люди пошли, доставили того из Мори-Койра и поставили его над собою султаном; и он стал бана-коем. Он — первый, кто назывался бана-коем; и потому их возводят к Мейдага.

Между помянутым Монсо-Алу и канфари Омаром была дружба, и Монсо-Алу каждый праздник посещал того в Тендирме и совершал у него праздничную молитву. И было то причиной верховной власти канфари над жителями Буньо[315]. Закончено.

Так вернемся же к тому, что мы стремились рассказать о баламе. Я видел [запись] рукой нашего дяди по матери факиха Йусуфа Кати, сына альфы Махмуда Кати, да помилует их обоих Аллах, о том, что к нему пришел посланный правителя к кадию Омару ибн Махмуду, да помилует Аллах их обоих, вечером в среду, на праздник прекращения поста, с [сообщением], что горцы[316] напали на баламу Садика и схватили его хитростью. Закончено.

Также из его записи. Он сказал: эта междоусобица от начала ее до конца длилась четыре месяца. Что же касается аскии Исхака, то, когда он ушел после сражения с баламой и возвратился в Гао, к нему собралось войско сонгаев. Они договорились относительно него, провозгласили его вождем и повиновались ему относительно захвата всех, кто последовал за баламой Садиком. А вместе с последним /143/ в его войско пришли люди из Курмины, области Баламай, Бары и Дирмы; и кто был взят в плен, кто убит, кто подвергнут порке (а большинство выпоротых умерло), кто брошен в тюрьму, а кто уволен от должности[317]. В земле Бара не осталось города, который бы не постигла ярость аскии, кроме Анганды, потому что ее зинджи были собственностью шерифов. В то время эти зинджи были доверены[318] царю Фати и бана-кою Али. В числе тех, кого аския заточил в тюрьму по этому делу, были бара-кой Омар, аския Букар, Букар ибн Алфаки и прочие, кого не счесть.

Эта междоусобная война была началом падения сонгаев, их погибели и исчезновения их до прихода войска Мулай Ахмеда аз-Захаби. Она послужила причиной запустения города Тендирма — из всех, кто из нее ушел с канфари Салихом, вернулось лишь малое количество простого люда их.

Аския Исхак был благороден, добр, щедр и приятен лицом. Он достиг предела в раздаче милостыни и дарении[319], любя ученых и почитая их. А из [сообщений] о его к ним уважении и об отсутствии у него заботы о богатстве — то, что мне рассказал мой наставник, факих Махмуд ибн Мухаммед: будто аския сидел субботним вечером напротив мечети Гао, пока не подошла к нему небольшая кучка посланных из земли Бара, желая передаться под его покровительство. Аския Исхак спросил их, откуда они явились. Те ответили: “Из города Анганды...” Он сказал: “А как вас зовут?” Старший из них ответил: “Что до меня, так мое имя Хамаду ибн Букар, а что касается этой женщины, — и он указал на некую из их женщин, — то она моя жена, и ее имя — Соно бинт Сори. Что же до этого моего товарища, то его имя — Хамаду ибн Дьенке-Гоу; а эта его жена — сестра моя, имя ее — Бана бинт Тай. А что касается третьего, то его зовут Салих ибн Бата...” Тогда аския им сказал: /144/ “Из какого вы племени?” И ответил старший из них: “Что касается меня, так [я] из сонгаев; что до того, так он один из зинджей-багабер, а что же касается этого, то [он] из дьям-кириа”. — “Ты сказал правду, — заметил уандо, — однако его мать — зинджка, из зинджей Анганды!” Тогда аския обернулся к сидевшим вокруг него и сказал: “Знаете ли вы их? Разве же Анганда не была собственностью шерифа Ибн ал-Касима?” Они ответили: “Да!” Аския сказал: “А остались ли в Анганде остатки сонгаев?” Те ответили: “Нет, их привела к исчезновению война ши Али. А этот [человек] — лжец, сбежавший сам от шерифа Ибн ал-Касима!” Тут аския обратился к Хамаду-Дьенке и сказал ему: “Эй ты, что тебя толкнуло на брак с жительницей Анганды? Разве [наш] дед, аския ал-Хадж Мухаммед, да помилует его Аллах, не поставил им условия, запретив им вступать в брак с прочими? И разве ты не слышал того?!” Человек ответил: “Да, я слышал — тамала, тамала!” И сказал им аския: “Вы — ослушники Аллаху и посланнику его!” Потом он велел взять их, бросить в тюрьму и заковать в железа до утра; затем приказал их выпустить и вернуть их хозяину[320].

Из свидетельств его благородства и щедрости — то, что он излил на всех сонгаев свое благоволение и щедрость свою, даря и не заботясь [об этом]. Сообщают со слов аския-альфы Букара ибн Ланбара[321] их катиба, что когда аския Исхак пришел к власти и вступил в царский дворец, проведя в нем первую ночь своего царствования, то призвал он там евнуха, у которого находились одежды аскии и в чьих руках был ключ его гардероба. Евнух был позван в присутствии помянутого аския-альфы, и аския велел ему вынести все одеяния. Ему вынесены были семьдесят мешков из леопардовых шкур, в каждом из них было тридцать одежд из льняной ткани “даби”, шелка и сукна; и в каждой вместе с рубахой были большие шаровары и тюрбан. И аския повелел тому евнуху-кладовщику, чтобы он пересчитал мешки. Евнух стал их считать один за другим — до десятого, когда же он дошел до десятого, аския приказал отделить его от всех и отставить его — [и так] до семидесяти, так что десятая доля их дошла до семи мешков. /145/ И аския пожаловал ее аския-альфе помянутому, сказав: “Это — их закат, возьми его ради любви к Аллаху Всевышнему!”

А когда истекли из срока его царствования семь дней, он возвысил Махмуда, сына аскии Исмаила, назначив его качфари; и возвысил он своего брата, маренфу Мухаммеда-Гао, поставив его баламой.

И из того, что сообщают относительно благородства аскии Исхака и его щедрости, — будто он сказал однажды в своем совете (а это был день праздника прекращения поста, и присутствовали все сонгаи — сановники города Гао, его знать и простонародье) своему переводчику-уандо: “Скажи этой толпе: остался ли кто-нибудь из жителей Гао, в чьи руки не попало бы моих даров и в чей дом [не попало] моей милостыни в этот рамадан? И всякий, кому не досталось моего пожалования и благоволения, пусть встанет и помянет то; а мы его пожалуем сейчас же!” И уандо, стоя, сказал это, возвестил это и повторил призыв. Но никто из них не вышел сказать, будто не достигло его благодеяние аскии. Те слова распространились по городу, и люди расспрашивали друг друга о том, но ни один не сказал, что он не видел добра [от] аскии и что он не получил от того подарка. Этого достаточно [как свидетельства] его благородства, терпения, щедрости, богатства его царства и обилия его достояния. Взгляни на Гао, его величие и обилие его жителей! Мне рассказал шейх Мухаммед ибн Али Драме, что люди из числа жителей Судана поспорили с людьми из числа жителей Гао[322], и суданцы сказали, [что] Кано-де больше, чем /146/ Гао, и важнее его. В том деле и в споре о нем они достигли предела и крайности. А было то во время правления аскии ал-Хаджа[323]. Вмешались, дрожа от нетерпения, юноши Томбукту и некоторые жители Гао; они взяли лист [бумаги], чернильницу и калам, вошли в город Гао и начали с первого дома на западе города считать ксуры[324] и делать опись их, одного за другим, три дня подряд: “дом такого-то, дом такого-то...” — до конца построек города на востоке. И получилось семь тысяч шестьсот двадцать шесть усадеб помимо домов, построенных из травы. Это-то тебе довольно, [дабы судить] о благородстве аскии Исхака. Как же можно было всех этих [людей] наделить подарками за один месяц, если не обладать великим могуществом?

Исхак оставался у власти три года. В его дни обнаружился упадок их державы и стали очевидными в ней смута и потрясение. Затем обрушились на него войска повелителя верующих Мулай Ахмеда аз-Захаби; он поставил над армией своего невольника, пашу Джудара, с тремя тысячами стрелков; это то, что говорит автор “Дурар ал-хисая” Баба Гуро ибн ал-Хадж Мухаммед ибн ал-Хадж ал-Амин Кано, но говорят [также и] четыре тысячи.

Войско [это] пришло в движение, снялось с лагеря и выступило из города Марракеша в конце зу-л-хиджжа, заканчивавшего девятьсот девяносто восьмой [год] [29.X.1590]. А к Гао они подошли в начале джумада-л-ула девятьсот девяносто девятого года — в пятницу, пятого числа [1.III.1591]. Их встреча с аскией Исхаком произошла во вторник в местности, называемой Сонкийя, поблизости от Тондиби; это известное место. С правым крылом [их] — а это был отряд иноземцев[325] — были пятьсот спахиев[326] со своим кахийей; а с левым крылом — отряд андалусцев в пятьсот спахиев со своим кахийей. И когда оба войска стали одно против другого, на сонгаев напали спахии справа и слева. Их встретили сонгайские всадники, и оба войска смешались. Из тех сонгаев было убито /147/ тридцать четыре, а сонгаи поразили копьями тринадцать из марокканцев, и пятеро из тех упали. Людей окутали пыль и дым, а Аллах посеял среди сонгаев испуг и страх. Я слышал от того, кому доверяю, а он это рассказывал со слов того, кто там в тот день присутствовал; и последний сказал, что аския встретил их с восемнадцатью тысячами конных воинов. Среди них были канфари, балама и бенга-фарма и их полки. И [было] девять тысяч семьсот пеших воинов, из них двенадцать “суна”[327] со своими полками.

Когда к сонгаям приблизились [марокканские] пехотинцы-стрелки, то они стали на колени, стреляя свинцом. Аския же, когда строил боевой порядок своих воинов, гнал с собою тысячу коров и поставил их между собой и противником: пули бы попадали в них, а воины аскии следовали бы за коровами, пока не смешались бы с марокканцами. Но когда коровы услышали звуки марокканских мушкетов, они повернули, запыхавшиеся и перепуганные, на сторонников аскии и опрокинули из них множество — а большинство последних умерло. Во время этого аския-альфа Букар-Ланбаро спешился, схватил повод [коня] аскии и сказал тому: “Бойся Аллаха, о аския!” Аския ответил ему: “Ты как будто велишь нам бежать и обратиться в бегство?! Но далеко [от этого], ведь я не из тех, кто обращает свою спину! Кто желает бежать ради собственной жизни, пусть бежит!” Улд Бана же ухватился за стремя аскии — тот уже повесил [на седло] свой меч и свой щит, желая [броситься] в середину [своих] воинов, а вокруг них вертелись конные стрелки, которые хотели их окружить. Тогда упомянутый аския-алъфа сказал: “Побойся Аллаха и не сражайся сам! Ты убьешь своих братьев и погубишь все [царство] Сонгай одним разом и в одном месте! А за жизни тех, кто здесь сегодня погибнет, Аллах опросит с тебя, ибо ты [будешь] причиной их гибели, если не побежишь с ними. Мы не приказываем тебе бежать, а лишь говорим тебе, чтобы ты их сегодня вывел из соприкосновения с этим огнем! Потом мы посмотрим, что нам делать, и возвратимся к ним завтра с решимостью и твердостью, если /148/ пожелает Аллах. Но бойся Аллаха!”

Но аския и те, кто с ним был из его храбрецов и военачальников, отказывались [от чего-либо], кроме сражения, нападения на марокканцев и рукопашной схватки с ними: умрет-де тот, чей срок наступил, а спасется тот, чей срок еще не приблизился. Тогда аския-альфа не перестал [говорить] это, пока не убедил аскию. В его руке были поводья коня ас-кии, которого он вывел и заставил бежать. Но когда сторонники аскии увидели, что он бежит, обратив спину, ни один из них не остался стоять после него. Напротив, они последовали за ним, за исключением тех, которых называли суна, а их было девяносто девять. Ни один из них не двинулся, они остались сидеть под своими щитами; и воины Джудара настигли их сидящими и всех их перебили.

А когда товарищи Джудара заметили, что сонгаи приготовились к бегству, и поняли, что тех наполнило из испуга и потрясения, они остановились, крича и вознося [к небесам] свои голоса [со словами]: “Нет божества, кроме Аллаха! Благодарите Аллаха Вечного, Постоянного!”

Храбрейшими из людей Сонгай в тот день, отважнейшими из них и сильнейшими сердцем [были] балама Мухаммед-Гао ибн Аския Дауд, Омар ибн Аския Исхак ибн Аския Мухаммед, горей-фарма Алу ибн Денди-фари Букар ибн Сили, барей-кой Табакали, евнух. Они после бегства [всех] воинов не переставали бросаться в гибельные места, входя и выходя, прикрывая тыл людей аскии и отбрасывая от них тех, кто хотел их настигнуть. Пули летали над их головами, поражая людей впереди и позади них, справа и слева от них, пока они не выбрались невредимыми. Они полагали, что стрелки будут их преследовать, но те, напротив, /149/ поставили свои шатры и расположились в той местности на отдых.

Аския же Исхак вернулся и вошел в город Гао с разгромленными [войсками]. Его люди собрались к нему, как будто ни один из них не умер. Но к жителям Гао в ту ночь вошли несчастье, печаль и горе, связавшие их руки — ни оставаться, ни бежать[328].

В тех обстоятельствах повелитель Мулай Ахмед аз-Захаби отправил гонца к своему брату шерифу Мухаммеду ибн ал-Касиму, повелевая ему выехать из той земли, поскольку не подобает подобным ему жить в земле междоусобицы. И шериф послал ко всем своим рабам-зинджам — к тем, что были в Кеуей (а там у него было тогда семьдесят домов); к тем, что находились в Койну (их в тот день было сорок домов, а дань с каждого дома — три тысячи [мер зерна] ежегодно); к тем, что были в Таутале (их было тогда шестьдесят пять домов, а дань их заключалась в поставке каждым домом связки сушеной рыбы каждые три месяца); к тем, что жили в Гума (их к тому дню было семьдесят два дома, повинность некоторых состояла в снаряжении ежегодно [одного] судна, а остальных — в поставке слоновой кости); к тем, что были в Анганде (тогда их было тридцать домов, и повинность каждого из них заключалась в связке сушеной рыбы), и к тем, которые находились в Фумбу (их в тот день было двадцать домов, и повинностью их было плавание на судах). Когда рабы прибыли к шерифу, он велел им всем выехать. Они попросили заступничества у сановников того города, и шериф принял заступничество тех за них всех, кроме жителей Анганды. И оказал он: “О жители Анганды, мне бы хотелось, чтобы вы уехали с вашего места, ибо место то — остров, заливаемый водой, и на нем — место сбора джиннов и чертей!” Но, невзирая на то, они не соглашались на выезд; и шериф сказал им: “Идите! Быть может, Аллах если покажет вам истинность этого, то не ценою погибели [вашей]...” И произошло [все] так, как он сказал, да помилует его Аллах: всякий, кто родится в той области, становится безумным. Прибегнем же к Господу людей!

В день, когда аския решил выступить для встречи Джудара и сражения с ним, он собрал шейхов Гао, начальников своего войска, кадия /150/ хатиба и главных его помощников и спросил об их мнении относительно поведения [своего]. Там присутствовали некоторые ученые Томбукту. И балама Мухаммед-Гао посоветовал ему: “Я считаю, что ты выделишь мне сто всадников и сто рабов; мы поднимемся вверх [по реке], разрушая и засыпая все колодцы, что будут на их пути. Потом мы возвратимся и выступим для встречи их, и найдешь ты их исполненными жажды, уже близкими к гибели. И мы нападем на них. Это [мое] мнение!” Некоторые из участников одобрили его, но другие его отвергли; и все, что предлагалось у аскии, они отвергли. И сказал [некий] томбуктский ученый: “Совет твой хорош, и я скажу это; но думаю, будет справедливее, чтобы ты повелел жителям этого города перебраться и переехать за эту Реку. Ты же и войско твое останетесь здесь; если он придет, то ты [решишь] по-своему усмотрению. Если ты победишь их, то слава Аллаху. Если же они тебя победят, уходи к западу и забери тех, кто там есть, — из них за тобою последует больше ста тысяч. С ними ты будешь противостоять врагам, как тебе угодно; семья твоя, твой дети и твои богатства будут в безопасном месте за Рекой, пока Аллах не дарует тебе победу над врагами!”

Аския почти склонился к его словам, но встал сао-фарма и сказал: “Тамала, тамала! Аллах да уладит дело твое! Факихи не знают дел войны, они знают только Коран и чтение [его]. Как же можно вывезти Гао при его огромности и множестве его жителей? Где суда, что перевезут их за Реку? Это случится лишь через три месяца!” Встал гоима-кой Дауд ибн Исхак и сказал: “Как же [это] невозможно за три дня?! Наоборот, без сомнения, возможно за эти дни! Те, что есть у меня из принадлежащих аскии лодок /151/ ”канта", которые суть суда для путешествия и переездов, то четыреста "канта" доставят за три дня двор аскии, его имущество, его женщин, товары и богатства. А помимо "канта" есть крупные суда, принадлежащие рабам аскии от Гоимы до Гадай[329], — их будет тысяча судов, не считая лодок купцов, дочерей аскии и жителей города. А число мелких судов, находящихся там, достигнет, я думаю, шестисот или семисот. Нет, я не вижу совета лучшего, чем совет этого факиха, не отклоняйте его!”

И сказал тот факих: “Если они отклонят этот совет и отбросят его, то для них наступит суровый день, [в который] ты увидишь женщину, взявшую в руку свое дитя, а в другой ее руке [будет] миска, полная золота. Она будет искать, кто бы ее и ее ребенка доставил и перевез бы за реку за это золото, но не найдет того, кто бы ее доставил”. Так и было в день, когда аския вернулся к ним из битвы с марокканцами разгромленным: ты видел женщину с миской, полной золота и прочего в руке, умоляющую со слезами владельца лодки: “Перевези меня — и это твое!”, но не находящую того, кто [хотя бы] обернулся к ней.

Мне рассказал шейх Мухаммед Дьяките, внук хатиба Мухаммеда Дьяките, что указанный факих, который посоветовал перевезти за реку жителей Гао, был альфа Кати[330]. Когда же люди воспротивились осуществлению его совета, он рано на следующее утро отправился обратно в свою область. Аския снабдил его на дорогу ста тысячами раковин [каури] и десятью прислужниками. И он ушел после того, как аския упрашивал его, чтобы он подождал, пока аския не вернется из сражения с врагами; но альфа не согласился. Известие о разгроме войска аскии настигло его /152/ в области Ганто[331]. Шейх Мухаммед Дьяките вспоминал, что он пришел к альфе Кати ранним утром этого дня. “И сказал он мне: ”О Мухаммед, если бы принял аския мои слова, то не было бы над ним подобного этому разгрому!", — а потом заплакал и сказал: "Нет силы, кроме как у Аллаха! Все мы принадлежим Аллаху, и к нему мы возвратимся!"”

Я видел записанным рукой факиха имама Абу Бакара-Сун ибн Омара, будто сражение между аскией Исхаком и марракешцами [было] в Сонкийе, в окрестностях Тондиби, после восхода солнца во вторник шестнадцатого джумада-л-ула девятьсот девяносто девятого года [12.III.1591]. Он говорил с записи кадия Махмуда ибн ал-Хаджа ал-Мутаваккиля Кати, да помилует его Аллах, что начало битв и столкновений между обеими [армиями] было в Сонкийе, и это было первое из трех мест, в которых они бились. Но раньше мне помнилось, что Сонкийя — это место второй стычки, которая случилась у них ночью.

А то, почему погибло дело сонгаев и Аллах рассеял их объединение и покарал их тем, над чем они насмехались, — это суть отклонение от истин Аллаха, бесчинство рабов, гордыня и заносчивость знатных. Город Гао в дни Исхака был предельно развращен и [полон] откровенных крупных преступлений и неугодных Аллаху деяний. И распространились бесстыдства — так что они создали [даже] начальника для прелюбодеев, сделали ему барабан, и перед ним разрешали [прелюбодеи] споры свои друг с другом и прочее, чем бы был обесчещен упоминающий его и рассказывающий о нем, обладатель сообщений. Все мы принадлежим Аллаху, и к нему мы возвратимся.

Тогда аския Исхак бежал, пока не остановился в местности Барха[332]. Он собирался направиться в Денди, но его люди воспротивились ему, и аския вернулся и переправился через Реку — а с ним было его войско, — пока не стал в месте, называемом Барха. Он выслал тысячу всадников, назначив их начальником своего брата баламу Мухаммеда-Гао и приказав им напасть на войско Джудара. Но когда те отошли от /153/ него на одни сутки, то низложили аскию Исхака, возвысили Мухаммеда-Гао и сделали его государем Сонгай. Он провозгласил себя султаном и остался там, [где был]. Когда дошло до аскии Исхака известие о том, что они его низложили и возвели на престол Мухаммеда-Гао, он выступил, направляясь в сторону Гурмы[333]. С ним был небольшой отряд его друзей, в их числе Улд-Бана. Он вез много золота и серебра из государственной казны, что была с ним. Он отобрал из царских коней тридцать отборных лошадей среди местных и чистокровных, которых он вел с собою, сорок рабов-евнухов, знамена (а их было двенадцать царских стягов), царский барабан и меч аскии Мухаммеда, который тот привез из своего хаджжа (а мы ранее уже говорили о происхождении меча, о том, что о нем говорят, и о разногласиях в речах людей относительно того, в руки которого из аскиев Когда Исхак отправился в бегство, его сопровождали те, кто там с ним был из его воинов, так что уходили они вместе с ним. Когда же они захотели оставить его и возвратиться, то сошли со своих лошадей, делая вид, что плачут об уходе аскии, и простились с ним. Потом хи-кой сказал ему: “О аския, ведь ты уносишь казну нового аскии и уносишь вещи, которые не уносил ни один царь из числа аскиев, низложенных или изгнанных до тебя! Мы же ответственны за них и подлежим за то наказанию со стороны того, кто пришел к власти после тебя!” Аския сказал: “Что это такое?” Хи-кой ответил: “Эти знамена!” “Ты прав!” — сказал аския и отдал их. Потом сказал: “Осталось ли у меня что-либо еще?” Тот ответил: “Эти лошади — это лошади под седло аскии...” Исхак вернул из них пятнадцать, а пятнадцать оставил [себе]. Потом сказал: “Чего ты хочешь после этого?” Хи-кой ответил: “Этот дин-тури!”[334]. И аския вернул его, потом спросил хи-коя: “Осталось ли что-нибудь еще?” Тот ответил: “Твой сын Албарка — ты не должен его уводить, это не по обычаю. Потому что всякий, кто был свергнут, когда бежал, не брал с собой своего сына. Напротив, он его оставлял, ибо тот — собственность государя, который пришел к власти после него, и он — сын последнего!”[335]. Но аския Исхак ответил ему: “То, что ты помянул, /154/ не тайна для меня. Я знаю, что смещенный аския не уводит своего сына — но то [бывает], лишь когда после него приходит к власти один из сыновей его отца; ребенок остается у того, и [считается] он его сыном. Но нынче к власти после меня придет только Джудар, и я не оставлю ему свое дитя, чтобы тот его сделал рабом или продал. И если ты хочешь отобрать у меня моего сына и передать его Джудару, то ты уже преступил границы дозволенного, и либо ты меня убьешь, либо я убью тебя!” Хи-кой помолчал, потом сказал: “А этот перстень аскии Мухаммеда, его меч и его тюрбан?” Исхак ответил: “Что касается перстня, то он достанется только тому, кто сломает мой палец. Подобным же образом и тюрбан: его получит лишь тот, кто отрубит мою голову. А меч — это мой меч, а не меч аскии!” И аския удалился — и они удалились.

Исхак пошел в Гурму и направился к городу Биланга[336], который был столицей султана Гурмы, пока не остановился с наружной стороны города. Государю страны он послал сообщить о своем местопребывании и обстоятельствах своих, о том, что с ним произошло, и [о том,] что он-де ищет покровительства того. Но Исхак дважды воевал их и совершал на них набеги во время своего правления, перебив большинство мужей войска султана, так что почти истребил их. Потом же всемогущество Аллаха и решение его толкнули его к ним. А они возрадовались достижению своей мести ему. Султан страны вышел к нему с многочисленной свитой, встретил его с любезностью и почтением, хотя они — неверующие. И он повел аскию со спутниками в центр города. Их поселили там в просторном доме и в тот же вечер устроили им большую трапезу в знак гостеприимства. А потом неверующие возвратились к ним, спящим, на рассвете, поднялись выше того дома со стрелами и закричали на беглецов. Но сонгаев разбудило лишь падение стрел, подобное дождю. Жители обрушили на них одну из стен дома и убили Исхака. И были убиты вместе с ним Улд-Бана и все его спутники.

Говорят, когда стрела попала в Исхака и язык его начал заплетаться, к нему подошел Улд-Бана, стал/155/над ним (а Улд-Бана привязал нож к своим шароварам), вытащил тот нож и сказал: “Я пообещал и поклялся аскии Исхаку: если смерть придет к нему, а я буду при этом, то я умру за него раньше него”. Потом он взял себя за горло, зарезался, упал — и умер до смерти Исхака. Это, что я передал, — от гиссиридонке Букара; он мне передал некоторые рассказы, а их мне сообщали и другие, из числа тех, чьей передаче я доверяю.

Когда аския Мухаммед-Гао провозгласил себя государем, он направил тайно гонца к Джудару, прося о перемирии с ним и о принятии его, [аскии], в подданство султана Мулай Ахмеда аз-Захаби, а он-де будет платить тому джизью и дань[337]. Джудар ответил ему, но написал что он, [Джудар], — подначальный раб и не может того сделать, не узнав мнения султана Мулай Ахмеда, да поможет ему Аллах, и без его разрешения.

После бегства Исхака паша Джудар и его войско вошли в центр Гао и оставались в городе пятнадцать дней. Затем они выступили...[338] числа месяца джумада-л-ахира и направились к городу в четверг первого раджаба. На холме Томбукту марокканцы оставались месяц, потом вошли в дома города и построили Касбу[339].

В “Дурар ал-хисан” Баба Гуро ибн ал-Хадж Мухаммеда ибн ал-Хадж ал-Амина Кано [сказано], что они остановились снаружи города Томбукту, на восточной стороне, утром в четверг, начинавший раджаб девятьсот девяносто девятого года [25.IV.1591]. Их встретили городские сановники с приветствием, принесли паше присягу и оказали ему гостеприимство. Затем Джудар принялся за создание касбы внутри города, соорудил ее и вошел в нее со своим войском. Закончено.

Передают, что Джудар явился к факиху кадию Омару ибн Махмуду, вошел к нему, поцеловал его голову и ступни и уселся, любезный, напротив него. И сказал: “Я пришел к тебе просить тебя, чтобы ты одолжил нам дом, в котором бы мы жили (ведь близится дождливое время, а у нас порох султана Мулай Ахмеда — Аллах да поможет ему!) — дом или просторный пустырь, а мы на нем построим /156/ нашу касбу и вступим в нее, пока не придет мне приказ султана возвратиться к нему. Мы вернемся и оставим дом хозяину его”. Кадий долго молчал, опустив глаза, потом ответил: “Воистину, ведь я — не царь, и не в моей власти подарить чей-либо дом. Так войди в мой дом и осмотри его; если он будет тем, чего ты хочешь, то мы выедем из него, а вы в него войдете — из почтения и покорности государю, да поможет ему Аллах. А если нет — войди в город и посмотри, какое место тебе в нем понравится и будет достаточно просторно для тебя и твоих людей, и действуй!” Тогда Джудар вышел и обошел город (а с ним было несколько человек из его воинов), пока не пришел на место этой касбы.

Он нашел его застроенным. Больше того, это был самый застроенный район Томбукту, и в нем находились дома крупных купцов и старшин, в нем же была и эта [сегодняшняя] мечеть, которую называют мечетью Халида; а этот [нынешний] дворец пашей — на краю [бывшего] дома купца по имени ал-Хадж аг-Урдиум. И это зернохранилище — оно подобным же образом [бывший] дом купца, которого звали Сан-Симова, что означает “Сан, не едящий риса”. Марокканцы обошли это место кругом, и оно их восхитило. Они отрезали от него участок по размеру этой касбы, потом велели хозяевам тех домов перебираться, выезжать и уходить. Но там не было дома, который бы не был полон огромным имуществом — солью, сунну [с зерном] и прочим, что не опишешь в точной классификации и о чем знали только его собственники. Жители этого места обратились к кадию Омару, да помилует его Аллах, прося его заступиться и чтобы он попросил для них отсрочки у Джудара, пока они поищут в городе дома, в которые переберутся. Кадий послал своего слугу асара-мундио Амара, чтобы поговорить с пашой и поддержать домовладельцев в /157/ том. Джудар выехал сам верхами с несколькими человеками и прибыл к кадию. И сказал: “Слушаю и повинуюсь твоему приказу! Однако на сколько дней?” Омар ответил: “Месяц. Ведь есть среди них такие, кому мало будет месяца на переезд!” Но паша сказал: “Мы не можем ждать месяц, ведь на нас давит время. Нет, мы подождем пятнадцать дней, и пусть они поторопятся выбраться!” Затем он вышел, а кадий рассказал этим людям о том, что он сказал.

Люди только и занимались что поисками с утра до вечера [других] домов и выносом того, что можно унести. Каков же был их испуг утром седьмого дня, когда марокканцы остановились у их дверей со своими вьюками и лошадьми, обрушились на них с мерзкими речами, упреками и побоями и выгнали их против их воли и силой! Марокканцы разделили их дома, и оказалось, вошли они в них в то время, как хозяева домов выходили. Ведь мы принадлежим Аллаху, и к нему мы возвратимся! Но большая часть их богатств осталась в их домах, потом же, после ухода хозяев, ни один не смог вернуться, чтобы унести то, что у него осталось.

Марокканцы же принялись за соединение домов и улиц. Они обрушили некоторые дома, и не было большей и суровейшей кары для жителей Томбукту и более горькой, чем она. Паша Джудар созвал ученых Томбукту и его купцов и возложил на них [предоставление] рабов и прислужников для постройки касбы. Были среди них те, кому он записал десять рабов, и такие, на кого возложил он семь, пятнадцать и трех рабов. Для каждого из собранных они записали число тех, кого он должен привести. Работники трудились до послеполуденной молитвы; а после послеполуденной молитвы Джудар звал: “Где надсмотрщики?!” (а из них приходило больше сорока чаушей) — и приказывал: “Скажи их хозяевам, чтобы их накормили ужином досыта и привели рано утром (и чтобы с каждым из них был его завтрак)! Пока не встанет солнце, вое до одного [должны быть] у нас!” И сопровождали рабов /158/ чауши к их господину, пересчитывали ему их, вкладывая их руки в руку господина. И приводили их ранним утром до восхода солнца, а с ними — их [положенное] питание, пока не ставили рабов перед пашой и не пересчитывали их перед ним одного за другим. Но при всем этом чауши кружили по городу и всех, кто им встречался, хватали и гнали на переноску глины на строительстве с утра до вечера, пока не кончилась постройка. Закончено.

Один из шейхов Томбукту, да хранит Аллах город, рассказал мне, что паша Джудар во время постройки наложил на купцов Томбукту [дань] в тысячу двести сунну [зерна] в начале каждого месяца; их приносили утром первого дня, а паша распределял их в своем войске, как распределяют пайки. Упомянутый рассказчик был, как я полагаю, наставник Буса-портной, отпущенник Зину ибн Бана. Закончена выдержка.

Не охватить в последовательном [рассказе] те беды и порчи, что обрушились на Томбукту при поселении в городе марокканцев; и не сохранить [в памяти] те насилия и преступления, что они в нем создали. Они срывали двери домов к опилили деревья в городе, чтобы построить из них судно; а после изготовления того велели тащить то судно от Томбукту к Реке. Закончено.

Когда же строительство той касбы закончилось и Джудар перебрался в нее со всем своим войском, то оставался он в ней лишь немного [времени], пока не явился к нему паша Махмуд ибн Али ибн Зергун с немногими людьми. И выступил Махмуд вместе с Джударом с отрядами их обоих в Гао. Они сражались с сонгаями, завоевали их страну и захватили из их числа сыновей государей. Простонародье же их бежало в страну Денди и живет в ней до сего времени. Паша Джудар с частью войск поселился в Гао, а Махмуд с [другой] частью осел в Тентьи; и там они разбили лагерь.

Аския Мухаммед-Гао — а он стоял со своим войском в местности, именуемой Барха, как мы ранее говорили, — послал к Махмуду, горячо желая заключения мира /159/ между собою и марокканцами. Махмуд согласился, прикрывшись лживой видимостью, радовался посланцам аскии, одарил их подарками и написал Мухаммеду-Гао о том, что он-де за тот мир и советует аскии прибыть к нему лично, чтобы оба они посмотрели, каково нужное мнение и на каких условиях заключат они мир.

Аския Мухаммед-Гао послал к Махмуду аския-альфу Букара-Ланбаро и хи-коя. Когда оба приехали к паше, тот принял их приветствием и почтением, разбил для них шатер, расстелил им ковер и оказал им обоим гостеприимство. Они оставались у него три дня, потом он облачил их в прекрасные одежды и осыпал подарками. И послал он аскии то, что послал, и написал ему, предлагая ему приехать самому; он поклялся аскии в полной безопасности и советовал ему поторопиться и поспешить с прибытием; а он-де, [Махмуд], ждет только его приезда, и он спешит, собираясь возвратиться. Те двое вернулись к аскии с письмом паши Махмуда. Аския прочел его, а аския-альфа стал его уговаривать поехать и побуждал его к этому, но он обманул аскию, скрыв от него, что паша Махмуд поклялся на списке [Корана], что аскии у него будет лишь защита Аллаха (а не гарантии самого паши. — Л. К.). Говорят, что паша посвятил аския-альфу во все свои тайны и сделал его другом и доверенным, а тот продал ему аскию Мухаммеда-Гао; и пообещал ему Махмуд [всякие] вещи, буде он найдет предлог для прибытия аскии к паше. Семь дней спустя после приезда аския-альфы от Махмуда аския собрал людей Сонгай посоветоваться с ними и объявил им, что он наутро уезжает из-за благоприятного ответа Махмуда-паши. Но никто из них не сказал ни “нет”, ни “да”. Тогда хи-кой сказал аскии: “Ты не видел Махмуда и не знаешь его. Его видели только я и аския-альфа. И я о нем не думаю [ничего], кроме худого. Он для нас не пропустил ничего из [знаков] почтения и любезности, он целовал наши головы, сам приносил нам еду и прислуживал нам, приносил нам /160/ воду и стоял с нею пред нами, пока мы не кончали есть. Но когда я увидел это, то понял с уверенностью, что у него целью — ты, ты, только ты! Не уезжай! Ведь если ты не согласишься и поедешь, то, клянусь Аллахом, не вернешься никогда! Это — то, что я тебе напомнил”. Аския обернулся к аския-альфе и оказал: “Что ты окажешь, о факих?” И тот ответил: “Клянусь Аллахом, я с его стороны ожидаю лишь добра и верности обещанию!” Аския промолчал, и все общество разошлось по своим жилищам.

Когда же наступило утро, аския ударил в барабан и сел на коня с теми, кто был с ним вместе, и с аския-альфой. А его брат, аския Сулейман и часть его людей сбежали от него в ставку [паши], явились к Махмуду, изъявили ему покорность и поселились у него в лагере, а Махмуд пожаловал им шатер; но аския Мухаммед-Гао не заметил того. И отправился Мухаммед-Гао со всем своим войском, наряженный в различные одежды, пока не дошел до середины пути. С ним были канфари Махмуд ибн Аския Исмаил и бенга-фарма Тумане-Дарфана. Канфари Махмуд нагнал аскию, сошел со своего коня и сказал: “Выслушай мой совет и мое предостережение и последуй моим словам; ведь я тебе честный и надежный советник!” Аския сказал ему: “Что ты мне рекомендуешь, от чего предостерегаешь и что советуешь?” И тот ответил: “Раз ты решился на выезд и тебя толкает на это смелость, поезжай ты один, и последуют за тобой сорок всадников. И ты увидишь от Махмуда то, что увидишь. Если же он тебя захватит, то это — решение Аллаха и воля его. А если хочешь, то ты сиди, а пойду я, и [пойдут] все из Курмины; если он нас схватит — такова наша судьба, но ты останешься невредим и спасешься ты и те, кто с тобой. Это лучше, чем если пойдем мы все, малые и старые, попадем в руки врагам, и они нас истребят, и мы погибнем разом в одном месте и станем следом, заметным [лишь] глазу. Это мои слова!”

Аския обернулся к своему катибу, упомянутому аския-альфе, и сказал ему: “А ты что скажешь? /161/ Потому что мне его слова эти кажутся верными...” Но аския-альфа Букар ответил: “Не спрашивай меня, а решай по своему усмотрению. Ведь уже много было речей — против и за, но то не подобает достоинству государя...” И аския немного постоял, потом по-ехал прямо вперед — его опередило то, что опередило, из веления Аллаха. Канфари Махмуд сел на коня и последовал за ним. Они шли, но прошло лишь немного [времени], как повстречались с каидом ал-Харруши, а с ним было тридцать конников из числа спахиев. Когда они встретились с ними, каид ал-Харруши и его спутники бросились на сонгаев, помчались к месту их нахождения, ударили на них, потом соскочили на землю, отдали почести аскии, дали залп в его честь, говоря: “Бисмиллах, бисмиллах! О аския Мухаммед! Радуемся тебе и приветствует тебя паша!” Затем они сели на коней, и на них напали некоторые царевичи, играя с ними подобным же образом. Потом ал-Харруши и его люди поскакали обратно в свой лагерь.

Канфари Махмуд поскакал во весь опор, пока не догнал аскию, спрыгнул на землю и сказал: “О аския, рассказ — не то, что виденное собственными глазами! Знай же, что эти наездники явились только, чтобы шпионить. И если ты не хочешь всем нам смерти и уничтожения, мы согласны на то, чтобы “не бежать, но прикажи нам кинуться на этих всадников и перебить их — и мы пройдем к их лагерю, нападем на них. Потому что они, как увидят нас, сочтут нас своими конниками, воинами ал-Харруши, так что мы с ними вступим в рукопашную схватку. И кто умрет, пусть умрет на спине своего коня; и это лучше, чем вот так идти им в руки и попасть нам туда, откуда для нас нет возврата!” Но аския ответил: “Неприлично нам начинать с коварства и хитрости и с нарушения обязательства после его подтверждения!” — и поехал не останавливаясь, а канфари Махмуд следовал за ним, пока они не заметили лагерь и не двинулись к марокканцам и к их большим шатрам.

Когда ал-Харруши прибыл в лагерь и достиг марокканцев, он им рассказал о прибытии сонгаев. Марокканцы надели перевязи и построились в ряды /162/ справа и слева, и не было среди них ни одного, который не опирался бы на свое ружье со стволом, заполненным пулями. И когда подъехали аския и его люди, Махмуд и каид Мами поспешно вышли пешком. Аския сошел с лошади, Махмуд, каид Мами и все начальники обняли его, и паша поздравил аскию с благополучным, прибытием. Он взял его за руку, и вдвоем [с каидом] они повели аскию в палатку и усадили его на своем помосте, среди подушек Махмуда, или даже паша сел ниже него. Все войско по двое приветствовало аскию, подходя и стреляя в его честь, [говоря]: “Привет и милость Аллаха!” А артисты, рубабисты и игроки на ан-назва и рожках[340] сидели позади них под его шатром и играли. Ни один из спутников аскии не остался не спешившимся и не вошедшим в их круг. Они сидели изумленные, видя людей, чьи лица не были похожи на их лица количеством растительности своей и внешний вид которых был составлен [как бы] из черных и белых пятен. И уже вошли в сонгаев испуг, робость и страх. И приказали Махмуд и те, кто с ним были из его свиты и окружения, и были развязаны большие мешки фиников, изюма и гуро. В руках одних из [прислуживавших] марокканцев были блюда, другие же имели в руках своих полотенца. Они обходили ряды товарищей аскии и подносили [это] им. Потом они вынесли им [разные] блюда и жареное мясо, и те поели; а часть марокканцев стояла перед ними с водою в мисках. Из них одни предлагали им воду после окончания еды, другие же носили воду для мытья рук и полотенца, которыми гости вытирали руки свои.

Тогда Махмуд встал, вошел в большую палатку, поставленную позади шатра, в котором собрались, затем /163/ велел позвать каида Мами. Тот был позван и вышел к нему. И паша сказал ему: “Что ты скажешь об этих людях? Они ведь пришли к нам под защитой Аллаха, мы позвали их — и они покорно согласились на приглашение, и ни с одним из них нет оружия! По мне, так сегодня нам нужно их оставить в покое, и пусть возвращаются. Они народ глупый, не знающий зла; и когда пожелаем мы от них, чего захотим, они придут. И они придут к нам, если мы их позовем. А ты что скажешь?” И Мами ответил: “Созовите кахийев и баш-ода!” Те пришли, и Мами сказал Махмуду: “Повтори им те твои слова, что ты сказал относительно этих людей!” Махмуд повторил им [это], а они все сказали Мами: “А что скажешь ты, о каид? Наш господин Ахмед, да поможет ему Аллах, послал тебя с нами только для войны, совета и [военной] хитрости!” Мами ответил: “Аллах да поможет султану! Государь меня послал только для того. Однако же, о паша, — да укрепит тебя Аллах и да окажет Он тебе благодать! — в этих твоих словах нет вреда, но люди эти уже поражены и испуганы, в них вошел испуг. И если сегодня они выйдут из наших рук, то никогда к нам не вернутся из-за проникшего в них страха перед нами; и если после этого дня мы их позовем, они не дадут согласия. Их [сюда] привела только удача султана, да поможет ему Аллах. Тому, в чьи руки попал его враг, необходим залог против его бегства, и разумный не гонится по следу, оставив вещь. А если их упустим в этот день, то не достигнем подобного ему никогда!” Паша Махмуд поцеловал руку каида Мами и одобрил его мнение. Затем каид Мами сказал: “Если мы их захватим, то посоветуемся относительно их дела с государем, сообщив ему об их положении. И буде он повелит отпустить их, мы их отпустим и ни одного из них не убьем. Если же он прикажет убить их, мы их перебьем!” Собравшиеся присоединились к его совету; каиды, кахийи и баш-ода вернулись /164/ на свои места в том собрании, а там остались Махмуд и Мами.

Они призвали чауш-баши и велели ему вызвать одного аскию. Чауш-баши подошел к нему, облобызал его колени и сказал: “Пожалуй к паше!” Аския встал один и пошел с ним к паше, пока не вошел к тем двоим. Они встали ради него, усадили его с собою, принесли ему шелковую рубаху, и паша предложил ему снять его тюрбан. Аския снял его, как [для того], чтобы они накинули ему рубаху на плечи. Но они (бросили ее ему на голову, опрокинули аскию ничком, схватили его и намотали ему на шею конец его тюрбана, а чауш-баши этот конец держал. Затем паша Махмуд приказал позвать стрелков, крича им: “Ма айна! Ма айна”[341]. И они вырвали шесты шатров, под которыми находились спутники аскии; шатры обрушились на тех, и марокканцы захватили их всех. Потом глашатай воззвал, крича: “Кор ли кабеса!” — а значение [выражения] “кор ли кабеса” в их специальном жаргоне, как разъяснил нам это кахийя Махмуд ибн Мустафа ал-Хинди, — “кто поднимет руку, того убейте!”[342]. Потом они отдали приказ хадер-баши относительно людей, которые остались с лошадями спутников аскии — державших их прислужников-сонгаев и их мальчиков. Но те вскочили на своих лошадей и бежали; за ними погнались конные стрелки и некоторых из них догнали и захватили, но часть их спаслась /165/ и ушла.

Потом марокканцы принесли свою большую длинную цепь и соединили ею шеи сонгаев (сковав их. — Л. К.), а это была единая цепь, охватившая всех, кроме одного аскии: его они не приковали, не связали и не заковали в железа. Напротив, они расстелили ему ковер под его шатром там, но поставили при нем стражу и охранников. Тогда ни с кого не сорвали одежды, ни рубахи, ни шаровар, ни тюрбана, ни колпака, но поставили при них много людей, стерегших их. И если один из пленников вставал помочиться, все вставали вместе с ним. Истинно, мы принадлежим Аллаху и к нему мы возвратимся.

Марокканцы отделили аскию от его спутников, он не имел сведений о них, а они — о нем. Аския же Сулейман находился в лагере, но паша его скрывал. Через десять дней марокканцы вывели сонгаев (а те были на той цепи — и у Аллаха только прибежище от людского произвола и от суровости времени!) на бывшее там судно, настелив на нем ковры для пленников, зарезав для них коров и внеся их мясо [на лодку] вместе с теми; так они их снабдили в дорогу. Когда же марокканцы поместили сонгаев на том судне, они вывели аскию, посадили его верхом на вьючную лошадь; Махмуд же шел рядом с ним, беседуя с ним и придерживаясь за деревянные части седла, и довел его до судна. Он приказал расстелить два богатых ковра, кусок шелка и подушки, помог аскии сойти с коня. Велел перенести его на ковер под хана-ку[343], простился с ним я обнял его. Над пленными он поставил одного чауша сопровождать их и прислуживать им, пока не сдаст их паше Джудару, а тот находился в городе Гао. /166/ И он поплыл с ними; и когда наступало утро, тот чауш приходил к аскии, сводил его с судна на сушу и приносил воду для омовения. Аския молился и приветствовал своих товарищей, а чауш ему приносил завтрак; и завтракали остальные, чауш же раздавал им гуро. Среди людей были [такие], кто не ел и не пил со времени захвата, кроме как малость, какою поддерживал остаток жизни [своей]. Когда они были на середине своего пути, аскии вручили письмо Исхака, [писанное] в день, когда тот уехал, о том, что-де дело их — [его, Исхака, и его спутников], — если товарищи Мухаммеда-Гао ему расскажут [о] той беде, что на них обрушится, [это дело] будет с соизволения Аллаха лучше несчастья, которое наступит в будущем для него, [Мухаммеда][344]. Когда аскии вручили письмо, он заплакал. Тогда его спутники сказали ему: “Каково твое мнение? Необходимо, чтобы мы тебя о нем спросили. Нас, при нашей группе, везет один чауш. Даже если мы на цепи, то, если пожелаем, убьем его, сумеем добиться снятия этой цепи с наших шей и сбежим пешими! А ты что скажешь?” И аския ответил: “Мой совет не оправдался, и в моих устах не было [ничего] верного. От всего, что я советовал, никому не было пользы — так не следуйте моим словам, но что касается меня, раз вы меня об этом спросили, то я вам не советую этого: я полагаю, это не поправит [дело]. Если вы то совершите и побежите пешие, они вас настигнут и сделают с вами худшее, чем это. И я думаю, что султан Мулай Ахмед, если прослышит сообщение о нас, о нашем добровольном вступлении в повиновение ему, отклике на его зов и прибытии нашем к его людям, — может быть, он велит нас отпустить и освободить...” Они последовали его речам и признали их верными. Но в день прихода их в Гао тот чауш явился рано утром к аскии, и при нем были кандалы. И сказал он аскии: “Давай свою ногу: ведь паша велел нам заковать тебя в день въезда твоего в город!” Аския протянул ему обе ноги, и чауш его заковал в присутствии его людей. И в этот момент разбилось сердце аскии, он отчаялся за себя, и пресеклась его надежда на /167/ спасение.

Когда они причалили в гавани вечером во вторник в своих оковах и одеяниях — а было их шестьдесят три [человека], — их погнали, связанных оковами и цепями, из Тентьи в Гао и продержали их там в заключении около месяца. Потом вырыли в том доме глубокий и широкий ров, перебили их всех, побросали всех в тот ров и засыпали их землей — да помилует их Аллах. Но убили их марокканцы, только когда Иб-ну-Бентьи[345] перебил их воинов (которые вышли из Марракеша и с которыми был каид, которого звали Ганда-Бур) в день, что сонгаи называют “день Ганда-Бура”. Этих воинов было четыреста стрелков. Он напал на марокканцев ночью и истребил их. А если бы не это, они бы не убили пленников, потому что послали к султану, господину своему, спрашивая его о деле сонгаев — убить ли им их или же отпустить. Но посланный не вернулся еще к моменту, когда произошло это дело.

А “Ганда-Бур” на их языке [означает] “огромный животом”: у того каида был огромный живот[346].

Затем, после этого, паша Махмуд и его войско отправились из Гао в Денди на поиски аскии Нуха, тех, кто с ним остался из сынов его отца и их последователей.

Аския Нух был из числа [самых] ловких сыновей аскии Дауда. Он был в тюрьме, когда отряд Джудара обрушился на Сонгаи; его заточил его брат аския Исхак. Когда же аския Исхак бежал, он вышел [из тюрьмы] сам, уехал и собрал своих братьев; а они составили многочисленную группу. Был Нух [хорошим] наездником, дороден, храбр, высок ростом и красив лицом.

Однажды был я у нашего наставника факиха Мухаммеда ибн ал-Мухтара, прозванного Мухаммедом ибн Куртамом, в городе Томбукту — да хранит его Аллах! И в его собрании зашла речь об аскии Нухе и о рассказах о нем. Некоторые, кто присутствовал там, восхваляли его за добро и [добрую] славу. И сказал упомянутый наставник наш: “Вы не знаете качеств Нуха и уважения, каким он пользовался. А был он благороднейшим из сыновей аскии Дауда и славнейшим из них!” Затем он встал, вошел внутрь своего дома и вынес нам свернутый лист в медном футляре. И вот в нем [оказалась] запись, которую написал добродетельный святой, просвещенный Аллахом, ученейший сейид, открыватель скрытого Зейн ал-Абидин, шериф-хасамид, сын святого, /168/ добродетельного ученого Сиди Мухаммеда ал-Бекри[347]. Он написал ее своею благородной рукой, да будет им доволен Аллах, аскии Нуху — с лучшим приветствием, с величанием и почтением и призывал на аскию благо в этой и последующей жизнях. И в моей памяти остались из тех молитв слова его: “Мы молим Аллаха за вас во времена исполнения им просьб — ночью и днем и во мраке ночей”.

Мухаммед Улд Куртам, да помилует его Аллах, сказал: “Родитель мой ал-Хадж ал-Мухтар привез это письмо из своего хаджжа, сказавши: ”Мне передал его Зейн ал-Абидин в городе Каире и велел мне доставить его аскии Нуху...". Но когда отец приехал, оказалось, что Нух ушел, бежав в Денди".

Когда паша Махмуд, Джудар и войско их обоих последовали за Нухом, они шли по следам его людей. Сонгаи же не знали о том, что марокканцы находятся на их следе. Они остановились в месте, называемом Уаме[348]. С аскией была большая группа сонгаев — мужчин, детей, рабов и невольниц, которые вместе с ним искали новых мест; она состояла из жителей Гао и его округи. Махмуд ибн Зергун настиг их, остановившихся там, в середине дня; а их предупредила только пыль от [движения] конницы. Сонгаи бросились к своим лошадям, сели на них и стояли, дожидаясь марокканцев. [Все] случилось в мгновение ока. А Нух сидел. Его спутники предлагали ему сесть на коня и бежать. Но он ответил: “Куда? Мы уже бежали до того, что обессилели... Сегодня мы подождем, пока умрем мусульманами и отдохнем!” Но его братья подняли его, посадили верхом и бежали с ним. Там Махмуд нашел всех, кто последовал за Нухом из числа его братьев. И было это последним из несчастий, обрушившихся на сонгаев; он рассеял их объединение и разогнал их в разные стороны. Этот день, в который их догнал паша Махмуд, называется “день Уаме”; [это] день, когда марокканцы пролили их кровь и взяли в полон потомство их. Первый разгром сонгаев случился в день сражения и боя — день Сонкийи; и умерли среди них те, кто умер. Потом — день бегства аскии Исхака-Дьогорани в Гурму; за ним последовали многие — и враги убили их вместе с Исхаком. Затем — день Тентьи, день, когда были пленены /169/ аския Мухаммед-Гао и многочисленная свита. Наконец, день Уаме, [день] исчезновения тех, кто исчез из числа сыновей отца аскии и части его дочерей.

Эти беды суть то, что погубило Сонгай и совершенно уничтожило их, до того, что с аскией Сулейманом ибн Даудом пришли в Томбукту из числа тех, кто первоначально был в войске аскии, лишь немногие люди, не превышавшие числом сорок семь — конных и пеших; а старшими из них были хи-кой Абд ар-Рахман и хи-кой Брахим. И когда аския Сулейман пришел в Томбукту и сделал его своей резиденцией, он стал собирать людей из числа жителей Курмины, Баламай, Бенги и Бары, пока не получилось у него около ста человек военных. Закончено.

А паша Махмуд продолжал пребывать в Кукийе со своим войском, пока не пришло к нему туда письмо каида ал-Мустафы ат-Турки. Гонец каида просил у паши помощи и сообщал ему о том, что произошло из боев и стычек между каидом и жителями Томбукту; потому что те убили из числа стрелков каида семьдесят шесть [человек]. И гонец известил пашу о том, что Мустафа осажден и просит от них подкрепления. Он нанял [для посылки] к ним того человека — туарега и подарил ему принадлежавшую ему чистокровную кобылу. Когда гонец прибыл к паше, Махмуда это [известие] разгневало и взбесило: посланный нашел его решившимся на возвращение в Денди, чтобы истребить детей аскиев, что были вместе с Нухом. Паша собрал совет и совещался с войском своим о том, возвращаться ли ему в Томбукту на выручку каиду Мустафе. Они сошлись на том, чтобы выделить для тех отряд, который им поможет. Махмуд указал на каида Мами, и они назначили того на эту [операцию]. Паша назначил его, выделил ему семьсот стрелков и отправил его на следующее утро. Каид Мами его спросил о том, что ему делать с жителями Томбукту. Махмуд ответил: “Когда придешь, то соверши среди них ”сабил" в течение семи дней!" А в их манере говорить “делать сабил” — [это значит]: когда султан гневается на жителей области или они вышли /170/ из повиновения или оказывают ему сопротивление, он бросает на них свое войско, оно входит к ним в их страну, и воины убивают всякого, кто им встретится из жителей, и всякого, кого они увидят [в течение нескольких] дней, или день, или два дня. Но если город велик, то они продолжают убивать жителей до семи дней. Но Мами сказал: “Города Томбукту не хватит для ”сабиля" одного часа. Они изнеженнейшие из людей и самые чувствительные из них сердцем; если ты убил из них троих, то семеро умрут со страха и с перепуга, без прикосновения стали. И притом государь, да поможет ему Аллах, не желает ни гибели Томбукту, ни его запустения. Он хочет, чтобы в нем была построена касба и чтобы от них вывозились богатства!" И ответил Махмуд: “Да, мы это знаем, таково его желание. Однако дело в твоих руках, так поступай же по своему усмотрению и смотри, что можно с ними [сделать]!” Мами же сказал: “Я пойду, если пожелает Аллах, и мы с ними будем обходиться с мягкостью и добротой, пока не явишься ты”. После того они прочли фатиху, и Мами выступил и пошел. Он шел, пока не остановился снаружи города. Оказалось, жители Томбукту уже замирились с каидом Мустафой, и раздор и бои прекратились.

Приход туда каида Мами совпал с ночью благородного Рождения, двенадцатым числом раби “пророческого” тысяча первого [года] [16.XII.1592], с ночью, тяжелее которой не было, и самой страшной. В нее жители Томбукту бежали, а Река вошла в город, и люди считали, что на следующее утро будет [только] гибель. Сколько людей вышло в ту ночь из города, оставив свои богатства, своих детей и своих жен и не вынеся из своих домов даже палки! И уходили, но не возвращались в город после того! Иные бесстыдные жители его добыли в ту ночь богатства: ты видел человека, входящего к людям в их дома и забирающего из них, что пожелает, и выносящего это — а хозяин дома и его родня смотрели на него, но не говорил ему /171/ ничего никто из них.

Каид Мами вошел той ночью в касбу, и каид Мустафа встретил его. А люди провели ночь устрашенные и без сна, ожидая беды, которая будет наутро. Утром жители Томбукту не открыли, ни один, свои дома, безмолвствуя. И никто не шагнул ни единого шага по улице. Только после послеполуденной молитвы факих кадий Омар велел позвать старшин города. Их позвали, и все они пришли к кадию. В их числе был факих Мухаммед Багайого. Омар спросил их совета о том, что им делать, но они не начали еще речи, как к ним вошел слуга кадия, приставленный к двери, и сообщил им, что каид Мами стоит перед дверью, прося разрешения войти, и с ним группа его людей. Сидящие из-за этого всполошились и изменились в лице. Тогда кадий разрешил ему войти, и каид вошел, а с ним и его спутники. Он вошел, и Омар хотел встать ради него, но тот настоятельно просил его не вставать, удержал его от подъема; когда Мами вошел, то склонился над головой кадия и поцеловал ее, [склонился] над его коленями и ступнями и поцеловал те и другие и поцеловал его руки. Потом обернулся к факихам и начальникам, приветствовал их и поздоровался с ними, а они ответили ему тем же. Он сел против кадия как человек, готовый встать, и сказал: “Вот паша Махмуд, каиды и кахийи приветствуют тебя. Паша — тот, кто меня послал, когда до него дошло, что с вами делали наши негодяи. Его обеспокоило это, и он просит у вас извинения и прощения и чтобы вы не винили нас в тех грехах. Клянусь Аллахом Великим, они это совершали ни по нашему решению, ни по совету нашему. Так простите же нам, а Аллах простит нам и вам! Мы вырыли [яму] — мы и засыпали. И мы и вы сегодня — братья, мир [установлен], и после нынешнего дня нет ни сомнения, ни обмана!” /172/

Но военные люди Томбукту, увидев каида Мами едущим к дому кадия в тот день, полагали, что он выехал только ради недоброго [дела]. Они собрались, пошли к соборной мечети Санкорей и поднялись со своими стрелами и оружием на ее крышу, а некоторые из них поднялись выше домов того места. Когда Мами произнес у кадия мягкие слова, был с ним любезен и обласкал его, кадий послал факиха Мухаммеда Багайого, да помилует его Аллах, чтобы позвать их. Факих пришел к ним и обнаружил каждого из них вооруженным до зубов; он позвал их начальников и сказал им: “Знаете ли вы меня?” Они ответили: “Да!” И факих сказал: “Спускайтесь вы все и приходите к нам...” Они спустились и поспешно пришли. И сказал он: “Кадий Омар вас зовет, следуйте за мной к нему!” Затем сказал им: “Аллах уже закончил это испытание и оградил нас от той печали. И вот почтенный каид Мами ибн Беррун, принесший нам мир, прощение, привет паши Махмуда и его приветствия. И после нынешнего дня не будет зла. Так скажите же все: ”Да поможет Аллах господину нашему Ахмеду!"".

Затем Мами приветствовал их, а они возвратили ему приветствие. Мами вышел, сел на коня и направился к касбе. Когда он доехал до Багинде[349], то встретился со стрелками, сдиравшими там одежду с некоего человека. Каид погнал к ним своего коня, выхватил меч и ударил человека из числа стрелков по плечу так, что рассек ему лопатку. Тот упал и умер, а каид отдал приказ — и его голова была выставлена. Это пошло по городу и распространилось в нем. И люди этому возрадовались и твердо поверили, что каид исполнит то, что обещал, доверились его слову и думали о нем хорошо.

Рано утром арабы из числа обитателей касбы выходили на рынок со своими товарами. Тот из них, кто был мясником, выводил свою корову, резал ее и оставался, продавая ее [мясо]. А кто был кожевником, приносил /173/ свои кожи, кроил из них сандалии и продавал их. Подобным же образом их портные шили людям. Того, у кого что-нибудь покупали, его товарищ [по сделке] просил проследовать в касбу; продавец следовал за ним, тот отсчитывал ему раковины, и продавец возвращался. И марокканцы точно так же следовали за жителями в их дома, чтобы забрать цену проданного [товара] своего. И не прошло и трех дней, как люди стали посещать друг друга и смешиваться друг с другом, и одни завели себе среди других друзей и товарищей и посещали одни других взаимно в их домах.

Потом прибыл из Гао Махмуд-паша, снарядил войско в Рас-эль-Ма[350] и сам отправился с ними. Затем он возвратился в мухарраме, открывавшем тысяча второй [год] [27.IX— 26.X.1593], и потребовал возобновления присяги султану в мечети Санкорей. Все жители Томбукту собрались в помянутой мечети и были принесены Коран, ал-Бухари и Муслим[351] после восхода солнца в среду двадцать четвертого мухаррама [20.X.1593].

И когда люди собрались, двери мечети были заперты, а стрелки стали у дверей и на крышах. И было из повеленного Аллахом то, о чем не следует (упоминать; и сердце не выносит изложения того, что было там, и подробных рассказов о захвате кадия Омара и его братьев. Ибо мы принадлежим Аллаху и к нему мы возвращаемся, [но это] — величайший вред, распространяющийся на весь ислам.

Затем марокканцы вывели их и погнали пешком в касбу (кроме кадия Омара одного, да помилует его Аллах, ибо его они посадили на маленького мула). За ними следовали чауши. А вместе с ними связаны были и двое мужчин-вангара. И когда марокканцы хотели надеть им обоим на шеи веревку, они оба отказались [позволить] завязать веревку на своих шеях, и один из них дал пощечину стрелку-марокканцу. Тот выхватил свой меч и ударил его им, но брат вангара схватил меч у него и ударил мечом ударившего [первым]. [Это] и было причиной избиения.

Рассказал мне наш наставник Мухаммед Улд Куртам, /174/ что они убили из жителей Томбукту четырнадцать душ: двоих вангара, двух суданцев, одного из [касты] кузнецов, которого звали Абдала Ниабали, и девятерых сан[352], в их числе святого ученого, просвещенного Аллахом, факиха Ахмеда-Могья, Мухаммеда ал-Амина, сына кадия Мухаммеда ибн Махмуда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита, и прочих, да помилует их Аллах, и Мухаммеда ал-Мухтара, да помилует его Аллах.

Мне сообщил Улд Уада ибн Мухаммед из [племени] айд-ал-мухтар, что с кадием Омаром, да помилует его Аллах, когда его вывели из мечети, был его молодой слуга, ведавший кладовыми его дома. Юноша стал плакать, когда увидел, что с ними происходит, и один из стрелков ударил его мечом и убил его. Кадий Омар рассмеялся, его о том спросили, а он ответил: “Я считал, что я лучше этого юноши, но сейчас проявилось его превосходство: ведь он меня опередил в раю!”

Впоследствии паша Махмуд отправил в Марракеш их, часть их детей и близких, женщин и мужчин; и было их более семидесяти. Но не вернулся из них [никто], исключая Сиди Ахмеда Баба, да помилует их Аллах. Ахмед же Баба возвратился после того, как оставался там двадцать лет без шести месяцев. А в Томбукту он после своего возвращения прожил двадцать лет и умер, да помилует его Аллах. Таким образом я передал со слов нашего наставника Мухаммеда Улд Куртама, да помилует его Аллах.

Мне рассказал упомянутый Мухаммед ибн Куртам, что он слышал, как Сиди Ахмед Баба ибн Ахмед ибн ал-Хадж Ахмед рассказывал, что факих /175/ кадий Омар, да помилует его Аллах, сильно заболел во время их поездки и странствования в Марракеш и проснулся утром, не имея сил ехать верхом. Они попросили того каида, что ехал с ними (а он был начальником той группы), чтобы он задержал [караван] ради Омара и просидел бы [на месте] один тот день ради них. Но каид им ответил: “Мы не останемся из-за него даже на один-единственный час. Но либо бросайте его, либо несите его на его верблюде; где настигнет его смерть, там мы его и оставим!” — и отказался посчитаться с состоянием Омара. Каид сел на коня, а они вернулись, положили кадия на его верблюда и поехали. Говорит Мухаммед Улд Куртам. Сказал Ахмед Баба: “Клянусь Аллахом, не прошли мы в пути и одной мили, как подошли к месту, где были многочисленные камни; лошади поднимались на них лишь (с огромным трудом. Тот каид ехал впереди каравана. И лишь поскользнулось копыто его лошади, и она упала, и упал он затылком, и переломилась шея его по воле Всемогущего, Всевышнего, и умер он. Караван остановился для приготовления [похорон] его, и провели они там день и переночевали. А Аллах Всевышний утешил кадия Омара: он встал наутро выздоровевшим, и уже излечил его Аллах. Они там провели два дня, затем двинулись”.

Когда марокканцы выслали их и они уехали, Томбукту стал телом без души. Дела его перевернулись, положение его изменилось, и переменились его обычаи. И сделались его низшие слои населения высшими, а высшие — низшими; самые подлые его обитатели стали господами над его знатью. Веру продавали за мирские блага, покупали заблуждения за путь спасения, веления закона сказались в бездействии, умерла сунна, и ожили ереси. И не осталось в городе того в то время, кто придерживался бы сунны, ни того, кто (бы шел по пути боязни Аллаха, за исключением одного Мухаммеда Багайого ибн Ахмеда, да помилует его Аллах.

Мне рассказал мой родич Мухаммед Баба ибн Йусуф Кати, да помилует того Аллах, что однажды паша Махмуд проходил мимо Мухаммеда Багайого и призвал его и потребовал [к себе]. И тот нашел пашу в его государственном совете, со свитой и среди его кахийев; а его баш-ода стояли позади каидов и кахнйев. И когда подошел к нему шейх Мухаммед /176/ Багайого, паша поднялся, встал, встретил его, поцеловал его пальцы и усадил его перед собой, дав ему подушку. Затем он протянул ему сложенное письмо и подал ему чернильницу и калам и сказал: “Впиши в него твое свидетельство!” Шейх открыл письмо и обдумал его. И вот в чем содержание его: “Пусть знает повелитель верующих государь, сын государя, господин наш Абу-л-Аббас Ахмед, Аллах да поможет ему и да сохранит вечно царство его, что мы схватили этих факихов — кадия Омара, братьев его и последователей его — только из-за того, что нам открылось в их душах из враждебности к государю и ненависти к нему. Для нас достоверно известно, что их сердца — с аскией. Они строили козни, а люди собирались к ним для войны с нами, единодушные в испорченности, после того как убили из войска султана семьдесят три человека”. И в письме были свидетельство главных сановников Томбукту и его старейшин о том и запись о согласии кадия Мухаммеда. И сказал шейху паша: “Впиши твое свидетельство под этой строкой”! — и показал на место в письме, в которое он должен был поместить свидетельство. Но шейх молил Аллаха оградить его от того, т. е. от того, чтобы он поставил свое свидетельство, А паша сказал: “Ты непременно напишешь! Каждому, кто откажется написать, мы отрубим руку по плечо!” Шейх улыбнулся и рассмеялся и сказал: “По мне, так отсечение тобою руки лучше и ближе, чем писание лжесвидетельства! Прибежище в Аллахе; но я, клянусь Аллахом, выбрал отсечение головы [вместо] этого!” И сказал паша: “Что же, ты разве достойнее /177/, чем эти добродетельные свидетели? Или ты лучше кадия?” Факих ответил: “Нет сомнения в том, что все они лучше меня. Однако они из-за своего знания узнали об испорченности тех [людей] и о том, что свидетельствуют. Меня же, клянусь Аллахом, Аллах в том не просветил, и я о том не знал. А свидетельствовать [следует] лишь о том, чему был очевидцем, что знал да чему был свидетелем — но я не был очевидцем, не знал и не был свидетелем!” Паша сказал: “Нам известны твои помыслы! Ты вместе с кадием в его обмане и кознях, ты всего только один из его людей. И мы видели твой почерк в твоем письме, что ты написал аскии Нуху!” Потом паша Махмуд обернулся к аския-альфе Букару-Ланбаро — а тот сидел у него среди присутствовавших — и сказал: “О альфа Букар, разве ты не видел письмо?” Тот ответил: “Да, я его видел написанным его рукой...” Но шейх не обернулся, не поднял к нему головы и не дал ему ответа.

Это пришлось [на время] между полуденной и послеполуденной молитвами, а шейх не совершил послеполуденной молитвы, когда вышел [из дома]. Паша долго молчал и никто из них не говорил ни “нет”, ни “да”; а шейх молчал, опустив глаза. Потом шейх поднял голову к небу, смотря на положение [с] заходом солнца, и увидел, что он уже близок, Он встал, совершил послеполуденную молитву, помолился смиренно, достойно и спокойно, пока не окончил ее, затем произнес приветствие, встал [и направился] к месту своего сидения, где находился [раньше]. И паша взял его за руку, поцеловал ее и сказал ему: “Возвращайся в свой дом с миром. Да умножит Аллах [число] тебе подобных! Моли Аллаха за нас и за султана, да дарует ему Аллах великую победу!” И шейх, да будет доволен им Аллах, вышел.

Когда же он возвратился в свой дом, пришел к нему упомянутый аския-альфа Букар-Ланбаро и стал перед его дверью и приветствовал [его]. Его спросили: “Кто ты?” Он ответил: “Я — аския-альфа Букар ибн Ланбаро, грешник, лжец и преступник!” Шейх улыбнулся, велел открыть дверь, ее (открыли перед аския-альфой, и он вошел. Он склонился /178/ над головою шейха (и поцеловал ее, потом сказал: “Прости мне и извини меня: я не видел ни почерка твоего, ни письма твоего к аскии Нуху. Ведь я солгал и возвел на тебя напраслину из страха перед пашой, перед его яростью; и в моей груди нет сердца, подобного твоему, в котором Аллах не сотворил страха [иного], чем пред Аллахом!” Шейх рассмеялся и сказал: “Аллах простил мне и тебе и извинил меня и тебя. И я не браню тебя за это!” И аския-альфа Бухар ушел, плача, к своему дому. Смотри же на этого шейха — с пашой и также с аския-альфой: когда Аллах знает, [что] в сердце раба его — истина, он подчиняет ему своих тварей.

Впоследствии шейх (непрестанно являлся и ходил к паше в стремлении к заступничеству за людей. И мало [когда] паша ему отказывал в просьбе о чем-либо из того, и шейх не просил ничего из заступничества, чего марокканцы бы не приняли, да помилует его Аллах. А кто желает познания о шейхе Мухаммеде Багайого, да помилует его Аллах, пусть ознакомится с его жизнеописанием в “Кифайат ал-мухтадж фи-марифат ман лайса фи-д-дибадж” — сочинении его ученика, ученейшего Сиди Абу-л-Аббаса Ахмеда Баба ибн Ахмеда ибн ал-Хадж Ахмеда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита. И из него он узнает о его добродетелях, и из него ему выяснится его достоинство, достижение им предела и границы в страхе Божьем и боязни его пред Аллахом — тайно и явно, так что не увидишь ты похожего на него в соблюдении [заветов] господа своего. Закончено.

А Томбукту до появления в нем этого отряда и до изгнания сыновей кадия Махмуда ибн Омара, внуков его и родичей его был на вершине красоты и изящества, твердости религии и плодотворности сунны. В нем было [все], чего ты желал, из религии и мирской жизни. И удивительно — [ведь эти] значения взаимоисключаются! В те дни Томбукту [можно было] описать частью того, как ал-Харири[353] описал ал-Басру в сорок восьмой макаме, что известна под названием “Ал-Харамийа”. /179/ И тем, чем он описывает ал-Басру в пятидесятой макаме — “Басрийской”, говоря: “О жители ал-Басры, да оградит и да сохранит вас Аллах и да укрепит он ваше благочестие! Что благоуханнее вашего аромата? Что лучше вашей внешности? Какая страна более нее наполнена чистотою и чище ее религиозным чувством? Просторнее ее полями и плодороднее ее пастбищами? Больше нее заслуживающая поцелуя и более широкая [своим] Тигром?” И говорит он [дальше]: “Он имеет пену заливающего берега прилива и спадающего отлива...” Закончено.

В ту пору Томбукту не было подобного среди городов страны черных, от страны Мали до окраин страны ал-Магриба — мужеством, свободой, целомудрием, скромностью, безопасностью имуществ, добротою и милосердием к беднякам и чужеземцам, любезностью к ищущим науки и помощью им.

Что касается сан (с буквами: “син” с фатхой и “нун” с сукуном), то они были славнейшими из рабов Аллаха в свое время благородством, сохранением мужественности, молчаливостью, оставлением неподобающего, привязанностью к своим домам, полезностью мусульманам и содействием их нуждам. А то было в них свойством естественным и природным, да помилует их Аллах и да будет ими доволен. И да помилует он их предков и да оставит он их потомков в безопасности, под защитой и в следовании по следам их предков!

В нем, т. е. в Томбукту, не было в то время правителя, кроме правителя, ведавшего правосудием; и не было в нем султана. А султаном был кадий, и только в его руках были разрешение, запрещение. И подобно тому была во времена правления государей Мали Дьяба[354] — город факихов (а находилась она в центре земли Мали): в нее не вступал султан Мали, и никто не имел в ней [права] на решение, кроме ее кадия; тот же, кто в нее входил, был в безопасности от притеснения со стороны султана и его тирании. И кто убивал сына султана, с того государь не требовал “платы за кровь”. Дьябу называли “городом Аллаха”. На нее походил также город, называвшийся Гундиоро[355], а Гундиоро (с буквами: “каф” с даммой, “нун” с сукуном, “джим” с долготой и “ра” без точек) — город в земле Каньяга, город кадия той области и ее ученых. В него не входил [ни один] человек из войска, /180/ и не жил в нем ни один притеснитель. Султан Каньяги только посещал его ученых и его кадия в месяце рамадане каждого года, по их давнему обычаю, со своей милостыней и своими подарками и раздавал им последние[356]. Когда же бывала Ночь предопределения[357], царь приказывал приготовить яства, потом клал приготовленное в блюдо, т. е. в большую чашку, и нес ее на голове своей. И призывал он чтецов Корана и мальчиков-школяров, и они ели эту еду, а чашка находилась на голове султана, он ее держал. И он стоял, они же сидели и ели — все это из уважения к ним. Так они поступают до сего времени. Так рассказал мне об этом ал-Хадж Мухаммед ибн Мухаммед Сире ал-Гадьяги[358]. Закончено.

А при [тех] силе, довольстве и безопасности, которыми Аллах особо наделил жителей Томбукту, ты видел сотню человек из их числа, и ни у одного из них не было ни дротика, ни меча, ни ножа — только палка.

Мне сообщил Мухаммед ибн ал-Мулуд, что он видел в Томбукту двадцать шесть домов из числа домов портных, называвшихся “тинди” (с буквой “та” с кесрой). В каждом из этих домов был наставник — начальник-учитель, а у него — около пятидесяти учеников, а у иных — семьдесят [и] до ста. Школ для обучения мальчиков, которые читали Коран, было сто пятьдесят или восемьдесят школ, как то рассказывает шейх Мухаммед ибн Ахмед. Он говорил, что присутствовал в школе учителя Али-Такарии в среду, после полуденной молитвы. И начали его мальчики приносить по пять раковин, а некоторые — по десяти, по их обычаю, называемому “среды”, пока не набралось перед тем тысяча семьсот двадцать пять раковин. Упомянутый передатчик сказал: “Я окинул взглядом дощечки мальчиков, рассеянные во дворе /181/ его дома, и насчитал сто двадцать три дощечки. И я подумал, что на тех дощечках собран весь Коран!”

Чудеса Томбукту и диковины его в то время не поддаются охвату, и [даже] память хафиза[359] не удержит их.

Позднее Аллах восстановил [то, что было] разрушено в Томбукту, умножил число учащихся и адибов города [прибывшими из местностей] от Кукийи до Дженне, собрал общество его, вновь совершенно поднял его и заселил. И излил Аллах благодать на его сушу и Реку в начале правления войска господина нашего Ахмеда. И увеличилось в нем благо, так что люди почти забывают державу сонгаев.

Рассказал мне наставник наш факих Салих-Бара Силланке, что они купили одну дойную козу и вся их семья питалась ее молоком — а их было пятнадцать душ. И часто кое-что от ее молока оставалось, оставлялось на ночь, и они его сбивали и извлекали масло из него. Аллах умножил количество рыбы в реках; рыбаки ловили рыбу в них в не поддающемся исчислению количестве. Он заставил плодоносить деревья саванны, они покрылись зеленой листвой, и люди годами питались их плодами, пока не начали заниматься земледелием и не занялись им. Аллах увеличил дожди, заставил расти посевы, и жители собирали много. И подешевели съестные припасы со всех сторон и мест.

Аллах погасил огни розни между жителями и [марокканскими] стрелками и [взаимную] ненависть. Только воинственные фульбе причиняли вред стране, опустошали города, грабили ее /182/ имущество и проливали кровь мусульман; да [еще] туареги от Гао до Дженне, так что дьргорани вместе с ними начали опустошение и возмущение. Что же касается стрелков, то они после затухания огней раздора с ними не чинили ущерба ни в чем. Они не хватали своими руками ни единого человека, помимо тех, кого к ним пригоняли руки аскиев и господ страны. Они лишь требовали с жителей дань, закат и пошлину с дохода. Закончено.

Должность кадия занял кадий Мухаммед, сын кадия Абд ар-Рахмана, в начале благого сафара, открывавшего год тысяча второй [27.X—23.XI.1593]. Его назначили паша Махмуд и войско после отъезда факиха кадия Омара; он оставался в должности четырнадцать лет, десять месяцев и семь дней и скончался во вторник, за шесть дней до окончания зу-л-када тысяча шестнадцатого года [11.III.1608]. Этот кадий был из самых прекрасных людей, самых благородных и самых широких сердцем, щедростью и благородством, да помилует его Аллах. Сиди Ахмед Баба, когда прибыл из Марракеша, нашел его [еще] живым, кадий пришел к нему, поздравляя с приездом, приветствуя его и выражая добрые пожелания, затем вышел и возвратился в свой дом. Впоследствии он не выходил из своего дома, пока не умер в те же дни.

В тысяча третьем году [16.IX.1594—5.IX.1595] прибыл из Марракеша каид Майсур ибн Бекк с большим отрядом, в котором было три тысячи воинов и тысяча лошадей, — это говорит Баба Гуро ибн ал-Хадж Мухаммед в “Джавахир ал-хисан”. Закончено.

Я слышал ученейшего Абу Исхака Ибрахима ибн Ахмеда Багайого, да помилует его Аллах. Один из талибов читал касыду Ибн Дурайда[360], и, когда читавший дошел до слов Ибн Дурайда “и следил он за лошадьми и т. д.”, наставник принялся называть разные породы лошадей и описывать сильнейшие из них, /183/ пока не напомнил среди них лошадей упомянутого каида Мансура, на которых приехали верхом [воины] в этом отряде. И Абу Исхак сказал, что большая часть лошадей каида Мансура была серой и серых было среди них две трети их лошадей или более. Он сказал: “Я думаю, он выбрал их только ради преодоления этого далекого расстояния, потому что они — самые сильные из лошадей, самые крепкие из них и самые терпеливые к жажде...”

Каид Мансур после своего прибытия прожил в Томбукту два года и снял с города притеснение. Обменный курс мискаля достиг трех тысяч раковин, а цена магрибинских товаров снизилась, так что тарина баги[361] и куру-хе, т. е. дубленая кожа, продавались за пять мискалей, а целый брус соли продавался от шести мискалей до семи мискалей без трети, финики же “бусакри”[362] выкладывали рядами, группами по десять фиников за пять раковин. Всякому вору или разбойнику с большой дороги, какого приводили к каиду, он [приказывал] рубить шею и вешал его на рынке мусульман. В его дни многие из стрелков собирали дрова и стояли ночами с протянутой рукой у ворот. Он, да помилует его Аллах, не пропускал пятницы; место его жительства было к западу от большой соборной мечети. Он совершил поход в горы Хомбори и прилегающие местности, потом возвратился и умер, да помилует его Аллах, в тысяча пятом году [25.VIII.1596—13.VIII.1597]. Похоронен он был в гробнице Сиди Йахьи; впоследствии его могила была разрыта, тело его было перенесено в гроб и [доставлено] в Марракеш. В его дни появился табак и распространилось его курение.

В тысяча третьем году скончался паша Махмуд ибн Али ибн Зергун в своем походе в горы. И он умер, но не встретился с каидом Мансуром. А после его смерти паша Джудар остался один на управлении Томбукту, пока не приехал к нему паша Аммар, разрешивший ему по повелению султана возвратиться в Марракеш. И он выехал обратно в /184/ четверг, последний день блистательного шаабана тысяча седьмого года [27.II.1599]. Впоследствии, после возвращения Джудара, делом управлял паша Аммар. Он провозгласил себя правителем, оставался [им] год и несколько месяцев, потом по приказу султана возвратился в Марракеш[363]. /185/

...[Канфари] Омар; его, т. е. Омара, могила была разрыта, и он бросил его в Реку. Он сказал, будто тот его пугает во сне каждую ночь[364]. А когда Мухаммед-Бенкан об этом услышал, то пошел к могиле Омара, дабы взглянуть на истинность того слуха или его лживость. Он велел открыть могилу, она была разрыта, и он обнаружил Омара через восемь лет в [том] его состоянии, как будто тот умер вчера. И в могилу его не опустилась хотя бы пылинка.

Затем, после Омара, был Йайя; а его могила в Гао. Его убили сыновья аскии Мухаммеда в местности, называемой Рас-Аризур, и был он погребен там при жизни аскии Мухаммеда. Говорят, что он был пасынком аскии Мухаммеда, женившегося на его матери. Мы уже говорили о том подробно.

Затем курмина-фари Усман ибн Аския Мухаммед; его преследовали его братья в день [битвы] при Тойе.

Потом курмина-фари Мар-Бенкан ибн Омар; он был произведен из канфари в сан аскии, оставлен, изгнан и бежал вместе со своим братом курмина-фари Усманом-Танфарийа, и оба они умерли в Сура-Бантамба.

Затем курмина-фари Хаммад, сын Арьяо, дочери аскии Мухаммеда. Его схватил и убил аския в Гао; и там его могила.

Затем курмина-фари Али-Косоли. Его изгнал аския Исхак-старший, брат его, и он бежал, желая попасть в Биру. Но в пути ему там повстречались арабы-кочевники. С ним была группа его друзей; арабы захватили его, увели и продали арабам в железных шлемах. Араб надел на него оковы и поставил его в своем саду поливать свои посадки. И он умер там.

Потом место Али-Косоли в сане канфари занял курмина-фари Дауд. Его хранил Аллах, так что он перебрался в Гао и вступил в царское достоинство аскии.

Потом курмина-фари Касия ибн Хулам, а он был /186/ дьогорани по происхождению. Был он из числа друзей аскии Дауда и самый уважаемый у того человек. И когда Дауд получил сан аскии, Касия был тогда баламой; и сделал его Дауд канфари, и он умер в звании канфари в городе Буньо, и там находится его могила.

Затем курмина-фари Йакуб ибн Аския Мухаммед; он пришел к власти после него и оставался в должности пятнадцать лет; и умер он в Тендирме, а его могила — в большой мечети [там]. Во времена Сонгай в Тендирме умерли в сане канфари только он и курмина-фари Омар.

Затем курмина-фари Мар-Бенкан ибн Дауд сменил Йакуба. Впоследствии, когда умер его отец, аския Дауд, он был отстранен. Его брат ал-Хадж получил сан аскии, захватил его в городе Томбукту, в доме кадия ал-Акиба, да помилует того Аллах, [и] ночью двенадцатого раби ал-аввал убил его. И говорят, будто он его бросил в Реку живым.

Затем курмина-фари ал-Хади, сын аскии Дауда, получил титул канфари после упомянутого Мар-Бенкана. Потом он восстал против аскии ал-Хаджа, воспротивился ему, желая его свергнуть и занять его место. Но ал-Хадж одержал над ним верх, захватил его, несколько месяцев продержал его и тюрьме в городе Ганто, потом приказал его [убить]; он был убит и захоронен с оковами на ногах, его не обмыли и не молились над ним. Позднее, во время Али ибн Абд ал-Кадира, его могила была вскрыта, и оказалось, что он как будто умер вчера.

Потом после него пришел к власти канфари Салих ибн Аския Дауд. Он сговорился с баламой Садиком о свержении аскии Мухаммеда-Бани и вышел к баламе. Но Аллах поставил их зло между ними: между ними интриговали клеветники, так что они передрались между собой, и балама его убил и похоронил в мечети Кабары (говорят, будто был он перенесен в Томбукту, но первое правильнее).

Наконец, курмина-фари Махмуд ибн Исмаил; он получил титул каифари после Салиха. И был он последним из курмина-фари; его захватили [марокканские] стрелки в день Тентьи, и он был убит в Гао.

Что касается [носителей сана] баламы, то большинство их умерло в звании баламы. Первым из них был Мухаммед-Корей ибн Али-Кукийя, сын сестры ши Али; он был баламой еще до правления аскии Мухаммеда. И титул “балама” издавна предшествовал титулу “аския” и существовал, таким образом, во времена ши...

ИСТОРИЯ СУДАНА

Во имя Аллаха Всемилостивого, Всемилосердного! И да благословит Аллах господина нашего Мухаммеда, пророка своего, его род и его сподвижников и да приветствует!

Слава Аллаху, которому единому принадлежат власть, вечность, могущество и хвала; объемлющему знанием своим все вещи. Он знает то, что было, и то, что есть, и каково было бы то, что могло бы быть. От него не скроется даже вес атома ни на земле, ни в небесах. Он дает власть, кому пожелает, и отбирает власть, от кого пожелает. Слава ему, всемогущему, великому и победоносному повелителю, который подчинил своих рабов смерти и тлению! Он — первый, нет у него начала, и он — последний, у него не будет конца.

Да будут молитва и привет над господином первых и последних, Мухаммедом, печатью посланников и пророков[365], над его родом и его сподвижниками — честными и чистыми, людьми искренними и усердными! Да благословит Аллах и да приветствует Его и их всех молитвой и приветом, непрестанными и бесконечными!

Мы знаем, что наши далекие предки чаще всего развлекались в своих собраниях рассказом о сподвижниках пророка и праведниках, да будет доволен ими Аллах и да помилует Он их, затем — рассказом о старейшинах своей страны и ее царях, об их образе жизни, их рассказах, их подвигах и битвах и об их кончине. И это было наиболее приятным, что видели предки, и самым желанным, о чем они беседовали, пока не кончалось и не проходило их поколение, — да будет над ними милость Аллаха Всевышнего!

Что же касается поколения /2/ последующего, то среди них не было ни того, кто бы обладал интересом к этому, ни того, кто бы подражал пути минувших предшественников, ни того, кто обладал бы возвышенным стремлением ко всем великим земли; а если и встречались такие, то число этих людей было незначительным. И никого не осталось, кроме тех, кто обладал дурною склонностью к взаимной ненависти, к зависти, раздору и к занятиям ничего не значащими толками, к участию в людских пороках и ко лжи в отношении людей. А это относится к числу причин зла; прибегнем же к Аллаху.

Когда я увидел прекращение этой науки и уроков ее, исчезновение ее динаров и ее фельсов[366] и то, что она велика преимуществами и обильна жемчужинами из-за того, что есть в ней для познания мужем рассказов относительно его родины, его предков, их категорий, их времени и их кончины, то прибегнул я к помощи Аллаха, слава Ему, в деле описания того, что мне рассказали из историй о царях Судана [из] народа сонгай, сообщений и рассказов о них, их деяний и походов; и рассказов о Томбукту, сведениях о нем,, о тех, кто им правил из царей; рассказов о некоторых ученых и праведниках, которые жили в Томбукту, и о прочем — до конца ахмадитской хашимитской аббасидской династии[367] государя красного города Марракеша[368]. И я говорю: "Я обращаюсь к помощи Аллаха Всевышнего, его мне достаточно, и он благой руководитель!"

ГЛАВА 1

Рассказ о царях Сонгай. Первый, кто царствовал среди них из царей, — дья ал-Айаман; затем дья Закой; затем /3/ дья Такой; затем дья Какой; затем дья Агукой; затем дья Али Фай; затем дья Бай Камай; затем Дьябай; затем дья Карей; затем дья Айям Карасей; затем дья Айям Занка; затем дья Айям Занка Кибао; затем дья Конкодьей; затем дья Канкан[369]. Все эти четырнадцать царей умерли в пору язычесг-ва, и ни один из них не уверовал в Аллаха и в посланника его, да благословит его Аллах и да приветствует.

Тем из царей, кто обратился в ислам, был дья Косой, прозванный на их языке Муслим Дан (что значит: "Он принял ислам по своей воле, без отвращения"), да помилует его Аллах Всевышний. Это произошло в 400 году хиджры пророка [1009—1010], да благословит его Аллах и да приветствует. Затем были: дья Косой Дарей; дья Нгару Нга Дам; дья Бай Кай Кими; дья Нин Тафай; дья Бай Каина Камба; дья Каина Тьяньомбо; дья Тиб; дья Айям Даа; дья Фададьо; дья Али Кар; дья Бере Фолоко, да помилует его Аллах Всевышний; дья Йасабой; дья Дуро; дья Дьонго Бер; дья Биси Бер; дья Бада[370].

Затем идет первый сонни[371] — Али Колен, который разорвал узы власти людей Малли на выях народа сонгай; а в этом ему помог Аллах Всевышний. После него властью обладал его брат Слиман Нар, а они оба были сыновьями дья Иасабоя. Потом был сонни Ибрахим Кабай; потом сонни Усман Канафа; потом сонни Бари Кейна Кабе; затем сонни Муса; затем сонни Бакари Дьонго; затем сонни Бакари Дил-ла Бимби; затем сонни Мар Карей; затем сонни Мухаммед Дао; затем сонни Мухаммед Кукийя; затем сонни Мухаммед Фари; затем сонни Кар Бифо; затем сонни Мар Фей Кул Дьям; затем сонни Мар Хар Каин; затем сонни /4/ Мар Хар На Дано; затем сонни Сулейман Дам; затем сонни Али; затем сонни Бар (имя его — Бакар Дао). А затем, после него, аския ал-Хадж Мухаммед.

Что касается первого царя — дья ал-Айамана, то происхождение [имени] от выражения "он пришел из ал-Иемена". Говорят, что он вышел со своим братом, путешествуя по земле Аллаха Всевышнего, пока судьба не привела их обоих в город Кукийю, очень древний город на берегу реки в земле Сонгай, бывший еще во время фараона; так что говорят, будто фараон собрал из него волшебников при своем споре с Моисеем[372], да будет над ним мир!

Братья достигли Кукийи в наихудшем состоянии; они почти утратили человеческий облик из-за истощения, грязи и наготы; на их телах были лишь лохмотья шкур. Они остановились у жителей этого города, и последние спросили их обоих, откуда они вышли. Старший сказал: "Он пришел из ал-Иемена". И те впоследствии не говорили иначе, как "Дья ал-Айаман"[373] — а они изменили фразу из-за трудности ее произношения для их языка по причине его отягощенности варварством.

Дья ал-Айаман поселился вместе с ними. Он нашел их язычниками, поклоняющимися лишь идолам. Сатана представлялся им в образце большой рыбы[374], которая им являлась над водой в Реке в определенные промежутки времени; в носу же ее было кольцо. Люди собирались к рыбе, поклонялись ей. Рыба приказывала и запрещала им. Люди после этого рассеивались, следовали тому, что она приказывала, и избегали того, что рыба запрещала.

Дья ал-Айаман присутствовал при этом вместе с ними. Когда же он осознал, что люди эти находятся в очевидном заблуждении, то затаил в сердце своем намерение убить рыбу и выполнил это намерение, а Аллах ему в этом помог. Дья ал-Айаман в день появления рыбы бросил в нее копье и убил ее. Люди ему присягнули и поставили его царем.

Говорят, что он был мусульманином — на основании этого деяния, а отступничество-де произошло после него, среди его потомков[375]. Но мы не знаем, ни кто из них начал отступничество, ни времени выхода дья ал-Айамана из Йемена и его прибытия к этим людям, ни каково было его имя. Эта фраза стала его обозначением, а первая часть фразы — прозванием всех, кто после него правил из царей[376]. /5/ А они размножились и сделались столь многочисленны, что лишь Аллах, слава ему, знает их число. Они обладали силой, отвагой и доблестью, были крупного сложения и высокого роста. Это не скрыто от того, кто имеет познания в рассказах о них и об их обстоятельствах.

ГЛАВА 2

Что касается первого сонии — Али Колена, то о нем существует рассказ, будто жил он на службе у султана Малли, как и его брат Слиман Нар — оба они сыновья дья Йасабоя. Основа имени Слиман — Сулейман, но оно видоизменилось по причине варварства их языка.

Матери обоих были родными сестрами; что касается родительниц Али Колена, то ее имя Умма, имя же родительницы Слимана Нара — Фати. Последняя была первой женой отца их обоих; она многократно беременела, но не рожала, так что отчаялась родить и сказала своему мужу: "Женись на моей сестре Умме, быть может, ты получишь от нее потомство там, где не получил его от меня!", и он женился на той. А они были язычниками, ибо обе они не были целомудренными[377]. И властью Аллаха Всевышнего они обе забеременели в одну и ту же ночь и подобно этому родили в одну ночь двух младенцев мужского пола. Они обе положили младенцев на землю в темном доме, не обмывая до утра — таков у них обычай относительно рожденного ночью. Они начали с омовения Али Колена, из-за этого он стал старшим; затем был омыт Слиман Нар, а он был младшим /6/ поэтому. Когда оба мальчика достигли срока своего принятия на службу, обоих взял султан Малли для службы (так как они в то время подчинялись ему), по обычаю Малли, при сыновьях царей, находившихся в подчинении Малли. Обычай же этот до сего времени действует у всех государей Судана; среди них есть такие, что возвратились после службы в свои страны; но есть и такие, что остались в услужении, пока не умерли[378].

Братья находились там. Али Колен по временам удалялся на поиски выгоды по обычной [торговой] дороге, [возвращаясь затем]. Али Колен был рассудительным, разумным, понятливым и очень хитрым; он продолжал увеличивать свои отлучки, пока не оказался по соседству со страной сонгаев и не узнал все ее пути. Он затаил противоречие и [намерение] бежать в свою страну, хитрил, подготовлял для этого то, в чем нуждался из оружия и продовольствия, и прятал это в определенных местах на своем пути. Затем Али Колен оповестил своего брата и сообщил ему о своей тайне. Оба они кормили своих чистокровных коней соленым, здоровым и отличным кормом, так что не опасались их слабости и немощи.

Братья выступили и направились в сторону Сонгай. Когда же о них обоих узнал султан Малли, он отправил по их следу людей, чтобы они убили их обоих. Всякий раз, когда эти люди приближались к беглецам, они сражались; братья разбивали противников, стычки между ними повторялись. Посланные не смогли добиться захвата беглецов, и последние достигли своей страны[379].

Али Колен был государем над народом Сонгай и назывался "сонни". Он разорвал узы власти султана Малли на своем народе. После того как Али Колен умер, воцарился его брат Слиман Нар. Их царство никогда не выходило за пределы сонгаев и их владений, кроме как при величайшем тиране хариджите[380] сонни Али. Он же превзошел всех, кто прошел ранее него, в мощи и многочисленности войска; он руководил походами и покорял страны. Слава его достигла востока и запада; и о нем еще пойдет речь, если пожелает Аллах Всевышний. Сонни Али — последний их царь, кроме его сына — Абу Бакара Дао, правившего после его смерти[381]. Но вскоре у того отобрал власть аския ал-Хадж Мухаммед. /7/

ГЛАВА 3

Замечание. Султан Канкан Муса — первый из государей Малли, который правил сонгаями[382]. Он был благочестив и справедлив; среди султанов Малли не было подобного ему благочестием и справедливостью. Муса совершил паломничество в священный дом Аллаха. Путешествие его состоялось в начале восьмого столетия (а Аллах лучше знает) с большой силой, многочисленными свитой и воинами — из последних шестьдесят тысяч пеших. Перед ним, когда он ехал верхом, шли пятьсот рабов. В руке каждого из них была золотая палка, в каждой из палок — пятьсот мискалей золота. Султан шел по дороге на Валату, по плоскогорьям и по местности Туат. Там он оставил многих из своих спутников из-за болезни ноги, постигшей его в том путешествии и называемой на их языке "туат". Эти спутники султана отделились в сем месте и поселились в нем, а местность называется по названию той болезни[383].

Жители Востока написали историю этого путешествия Мусы и удивлялись могуществу султана в его государстве. Однако они не изобразили его щедрым и широким, ибо в священных городах он раздал в виде милостыни лишь двадцать тысяч золотых в сравнении с тем, что раздал аския ал-Хадж Мухаммед, а именно сто тысяч золотых.

Люди Сонгай вошли в подчинение ему после его отправления в хаджж. Султан возвратился через страну сонгаев и построил снаружи города Гао михраб и мечеть, в которой совершил праздничную молитву. Эта мечеть стоит там до сего времени. Таков был обычай султана, да помилует его Аллах, в любом месте, где его заставала пятница.

Муса направился к Тюмбукту и овладел городом. Он был первым из царей, кто правил Томбукту[384]. Он назначил в городе своего наместника и построил там султанский дворец, названный Мадого — т. е. на их языке /8/ "Дом власти". Место это известно (и сейчас, но оно превращено в бойню, принадлежащую мясникам.

Говорит Абу Абдаллах Мухаммед ибн Баттута, да помилует его Аллах Всевышний, в своей "Рихле"[385]. Когда султан Манса Муса (т. е. малли-кой Канкан Муса) совершал хаджж, он остановился в парке, принадлежавшем Сирадж ад-дину ибн ал-Кувайку, одному из крупнейших купцов Александрии, в Биркат ал-Хабаш, в пригороде Каира. Султан остановился в этом парке, испытывая нужду в деньгах. Он взял их взаймы у этого Сирадж ад-дина; у последнего взяли взаймы также и его эмиры. Сирадж ад-дин послал с ними своего уполномоченного, требуя уплаты денег. Тот остался в Малли, и Сирадж ад-дин (и с ним — один из его сыновей) отправился сам, чтобы потребовать уплаты своих денег. Когда он прибыл в Томбукту, ему оказал гостеприимство Абу Исхак ас-Сахили[386]. Волею судьбы смерть Сирадж ад-дина наступила в эту ночь. Люди говорили об этом и предполагали, что он был отравлен. Но его сын сказал им: "Ведь я ел вместе с ним самим эту пищу, и если бы в ней был яд, то он бы убил нас всех; но истек срок его жизни..." Сын достиг Малли, потребовал выплаты своих денег и уехал в египетские области. Ибн Баттута говорит о Томбукту: "В этом городе находится могила этого Абу Исхака, а он был знаменитым ритором, родом из Гранады, известным на родине по прозванию ат-Тувейджин. В Томбукту есть также могила упомянутого Сирадж ад-Дина". Речь Ибн Баттуты окончена.

Шейх Абу Абдаллах, автор "Рихлы", прибыл в Томбукту в 754 [1353] году, а Аллах лучше знает. Говорят, что султан Канкан Муса — это тот, кто построил верхнюю часть большой пятничной мечети, которая находится в Томбукту[387].

Затем во времена этой династии на Томбукту совершил набег царь моси с большим войском. Жители Малли испугались его, бежали и оставили город моси. Царь моси вошел в город, разрушил, поджег и опустошил его; он убил тех, кого убил, пожрал то, что было в Томбукту из богатств, и возвратился в свою землю.

Затем люди Малли вернулись в город и владели им /9/ сто лет. Ученейший факих Ахмед Баба, да помилует его Аллах Всевышний[388], говорит: "Томбукту был опустошен трижды: первый раз — рукой царя моси; второй раз — рукой сонни Али; третий раз — рукой паши Махмуда ибн Зергуна". Он говорит: "А третье разрушение слабее двух первых". И говорят, что кровопролитие при разрушении города сонни Али было большим, чем при разрушении Томбукту царем моси, В конце правления династии людей Малли в Томбукту туареги-магшарен начали совершать на них набеги, нанося этой области вред со всех сторон и во всех [ее] частях. Султаном туарегов был Акил аг-Малвал. Жители города испытывали неудобства из-за множества их зол и ущерба [от них], но не поднимались для битвы. Говорят: "Страна, которую не защищает ее султан, не дает ему права на владение ею". Правители отдали Томбукту и возвратились в Малли. И упомянутый Акил владел городом полных сорок лет.

ГЛАВА 4

Что касается Малли, то это большая, очень обширная область на крайнем западе, в сторону Окружающего моря[389]. Управлять этой стороной начал вакайамага. Столицей его была Гана, большой город в земле Багана[390]. Говорят, что их царство существовало ранее ниспослания пророка. Тогда правили двадцать два царя и после ниспослания — двадцать два царя; общее же число их царей — сорок четыре царя. По происхождению они были белыми[391], однако мы не знаем, к кому восходит их происхождение. Слугами их были уакоре. Когда же их династия угасла, за ней последовали в правлении люди Малли, а они по происхождению — черные.

Их владения стали весьма обширными; Малли правили до границы земли Дженне. /10/ А в этой земле находятся Кала, Бендугу[392] и Сибиридугу. В каждой из трех областей — двенадцать государей. Что касается государей Калы, то восемь из них все находятся на ее острове[393]. Первый из государей находится в пределах земли Дженне, по соседству с городом Дженне. Этот государь — уорон-кой; затем уандьо-кой; затем кама-кой; затем фадого-кой (с буквой "даль" без гладкой, а также, говорят, с буквой "ра"); затем кирко-кой; затем кау-кой; затем фарма-кой; затем дьюна-кой. Эти суть упомянутые восемь[394]. Что же до четверых, то они находятся за Рекой в северной стороне[395]. Первый из них — кукири-кой; он находится в пределах земли Дьяга[396], в западной стороне. Затем йара-кой; затем сана-кой; затем сама-кой. Последнего называют самбамба и фала-фаран; он их глава и тот, кто старший из них перед государем Малли, когда они собираются, а сама-кой советует царю Малли от их имени.

Что касается государей Бендугу, то все они находятся перед Рекой в южной стороне. Первый из них находится также в пределах земли Дженне по соседству с этим городом, и этот султан — као-кой. Затем каана-кой; затем сама-кой; затем тара-кой; затем даа-кой; затем ама-кой; затем тааба-кой. Пятерых же я забыл.

Что же касается государей Сибиридугу, то они находятся позади этих владений и прилегают к стороне Малли.

Государь Малли правил сонгаями, Томбукту, Дьягой, Мемой, Баганой и их владениями до соленого моря[397]. Жители этого государства обладали большой силой и великой отвагой, которые превосходили [все мыслимые] пределы и границы. Султан имел двух военачальников. Один из них двоих — правитель юга, называемый санфара-дьома; другой же был правителем севера, назывался он фарана-сура. В распоряжении каждого из них находилось столько-то и столько-то военачальников и войска.

В последние годы их династии несправедливости, высокомерие и притеснения причиняли несчастье. И Аллах Всевышний погубил их своей карой. Однажды после восхода солнца в резиденции правителя их явилось войско Аллаха Всевышнего в облике отроков человеческих. Они рубили людей Малли мечами, так что почти истребили их. /11/ Затем отроки исчезли в единое мгновение мощью Великого Всемогущего, и никто не знает ни откуда они пришли, ни куда ушли.

С того дня у людей Малли начались слабость и упадок силы — вплоть до правления повелителя верующих аскии ал-Хадж Мухаммеда. Он, а после него его потомки, беспрестанно совершали походы на Малли, так что среди последних не осталось никого, кто бы поднял голову.

Люди Малли разделились на три части. Каждый [султан и оба наместника] на клочке земли со своим отрядом считал себя государем. Но им воспротивились военачальники, и каждый из них двоих сам стал на своей земле независимым.

В дни преобладания мощи державы Малли люди Малли стремились к тому, чтобы жители Дженне покорились им, но те не соглашались на это. Люди Малли стали совершать против них многочисленные походы; произошли жестокие, сильные битвы числом до девяноста девяти[398]. И каждый раз жители Дженне побеждали их. В рассказах же сообщается, что в дальнейшем число битв между ними это непременно достигнет ста и что и в этот раз победу одержат также жители Дженне.

ГЛАВА 5

Рассказ о Дженне и извлечение из сообщений о нем. Это великий, процветающий и благословенный город; он обширен, обладает благоденствием и милостью Божьей. Аллах сделал это [процветание] в земле Дженне естественным и изначально свойственным. Жители города отзывчивы, благожелательны и сострадательны. Однако они по своей природе очень завистливы к мирским благам. Всякий раз, когда увеличится выгода одного среди них, они объединяются в ненависти к нему, но не выказывают ему ее. И ненависть обнаруживается, только если с ним случится какое-либо из несчастий судьбы — да хранит нас Аллах! В тот момент каждый обнаруживает то, что у него есть из злых слов и поступков.

Дженне — крупный рынок мусульман. В нем встречаются хозяева соли из рудника Тегаззы и хозяева золота из рудника Бито[399]. Оба эти благословенных рудника /12/ не имеют себе подобных во всем этом мире. Люди находят большую выгоду в торговле в том городе; в нем сложились состояния, число которых сочтет лишь Аллах, слава ему.

Ради сего благословенного города в Томбукту приходят караваны со всех сторон света — с востока и запада, с юга и севера. Город расположен по отношению к Томбукту на юго-западе, позади двух рек[400], на острове реки, которая то прибывает, то отходит (а вода отдаляется от города). Время, когда она окружает город, — в августе, когда же удаляется от него — в феврале[401].

Начало застройки города находилось в месте, называемом Дьоборо. Затем жители перебрались из него в местность, где он находится ныне; первоначальное же место лежит поблизости от города, в южной стороне.

Дженне окружен стенами, а в них было одиннадцать ворот; потом трое ворот заложили, и осталось восемь. Когда ты находишься снаружи города и в отдалении от него, то сочтешь его всего лишь рощей из-за многочисленности в нем деревьев; но когда ты войдешь в город, то кажется, будто в нем нет ни единого дерева [из-за плотной застройки].

Город возник в языческом окружении в середине второго века хиджры пророка [24.VII.719—29.VII.816] — да будут над ним лучшая молитва и привет! Потом язычники приняли ислам около конца шестого века [22.V.III.1107 — 28.VIII.1204][402], Султан Конборо был первым, кто обратился, и его ислам принял его народ. Когда султан решился принять ислам, он приказал собрать всех ученых, которые находились в округе города; а их число достигло четырех тысяч двухсот человек. Султан обратился в ислам пред их лицом он повелел, чтобы они обратились к Аллаху Всевышнему с тремя просьбами для этого города. А именно: чтобы каждому, кто бежит в Дженне со своей родины из-за бедности и нищеты, Аллах заменил их достатком и богатством, так чтобы он забыл свою родину; чтобы помимо коренных его жителей в городе жило больше людей, чем этих жителей; и чтобы /13/ отобрал Аллах терпение у прибывающих в Дженне для торговли тем, что они имеют, дабы они быстро уезжали из города и продавали свои товары жителям его по низкой цене, а жители бы получали от этого прибыль.

После этих трех просьб прочли фатиху[403], и просьбы были услышаны; это существует по сие время очевидно и явно.

Когда султан принял ислам, он разрушил свою резиденцию и превратил ее в мечеть для Аллаха Всевышнего — а это соборная мечеть. Он построил другой дворец для размещения двора. Этот дворец стоит рядом с мечетью с восточной стороны.

Земля Дженне плодородна и возделана; она полна рынками во все дни недели. Говорят, что в этой земле имеется семь тысяч семьдесят семь селений, прилегающих одно к другому. Тебе достаточно для доказательства этой близости, что когда султану понадобится присутствие кого-либо, кто находится близ озера Дебо в своем селении, То посланец выходит к воротам в стене и зовет того, чьего присутствия султан желает. Люди же передают призыв от селения к селению, и он достигает того человека в течение часа, а он является. Этого довольно для показа заселенности.

Граница земли Дженне по широте пролегает от Кайяги, селения близ озера Дебо, к югу от него, до Йау, города по соседству с землей уорон-коя; а по долготе — от Тини, города на границе земли государя Кабары[404], до района позади гор Тунбула — [обиталища] весьма многочисленного племени из числа племен магов[405].

У султана Дженне есть двенадцать эмиров отрядов, расположенных на западе, в земле Сана. Эти эмиры заняты только надзором за походами против малли-коя и сражениями с войсками последнего, когда те приходят без разрешения султана. В их числе Йаусу, Сунасоро, Матиго, Караму и другие. Их глава — Сана-Фаран. Подобно этому у султана имеются также двенадцать эмиров отрядов, расположенных на востоке, позади реки, со стороны Тинит.

Когда умер султан Конборо, да помилует его Аллах Всевышний, тот, кто стал государем, — это тот, кто поставил башни /14/ соборной мечети. И наследник его — это тот, кто построил стены этой мечети. Что же касается султана Адама, то он принадлежал к достойнейшим из их государей.

С того времени ни один из царей не побеждал жителей этого города, кроме сомни Али. Он же тот, кто их покорил и стал ими править после того, как семь лет, семь месяцев и семь дней осаждая их в этом городе, согласно тому, что говорят его жители. Лагерь сомни Али был в Дьоборо, и сонни Али каждый день сражался с жителями Дженне, пока их не окружала река[406]. Он переходил со своим войском в местность, называемую Нибкат Сонни; она была так названа по причине его пребывания в ней. Осаждающие останавливались там и обрабатывали землю до того, как вода высыхала. Тогда они возвращались в Дьоборо для своей войны и пребывали в подобном состоянии упомянутое число лет.

Мне рассказал султан Абдаллах, сын султана Абу Бекра, что среди жителей Дженне наступил голод и их сила уменьшилась. Но вместе с тем они сражались упорно, так что сонни Али ничего не знал об их положении. Он боролся и уже решился было на, возвращение в Сонгай. Но один из начальников войска султана Дженне, говорят, дед Анса-Ман Сорья-Мухаммеда, послал к сонни Али, сообщил ему их секреты, удержал его от возвращения, пока тот не увидит, что их дело обратится к его пользе, и внушил ему терпение; сонни Али увеличил усилия [свои].

Затем султан испросил совет у своих вождей и начальников своего войска относительно сдачи сонни Али, и они согласились с ним в этом. Султан отправил к сонни Али посланца с этим делом. Сонни Али согласился и принял предложение. Затем султан вышел к нему с начальниками своего войска. Когда султан приблизился к сонни Али, то сошел [с коня] и пошел к нему /15/ пешком, а тот встретил его приветствием и почтением. И когда сонни Али увидел, что султан — юноша, молодой годами, то взял его за руку, посадил рядом с собой на свой ковер и сказал: "Все это время шло сражение с ребенком!" Но один из его слуг рассказал ему, что ро-дитель султана умер во время войны и оставил того преемником в правлении.

Это и есть причина того, что Государь Сонгай и султан-Дженне до сего времени сидят на одном ковре. Сонни Али попросил себе в жены мать султана и женился на ней. Султан Абдаллах рассказал мне, что эта женитьба — то, что на семь дней увеличило упомянутый срок.

Сонни Али отправил одну из своих чистокровных верховых лошадей для приезда его супруги к нему в лагерь. Когда же она прибыла ж нему, сонни Али возвратил лошадь султану Джение в виде подарка со всей сбруей; а эта сбруя до сего времени находится у жителей Дженне. Сонни Али же отправился обратно в Сонгай со своею женой.

Один из собратий рассказал мне, что он слышал, как друг Аллаха Всевышнего факих Мухаммед Урьян ар-Рас[407], да помилует его Аллах Всевышний и да воспользуемся мы благословениями Аллаха, говорил: "Сонни Али осаждал город Дженне четыре года. Это же было лишь потому, что четыре халифа — Абу Бекр, Омар, Осман и Али, да будет доволен Аллах ими всеми, — охраняли этот город; каждый из них был на одном из четырех углов города до одной ночи, в которую некий из начальников войска обидел бедняка жестокой несправедливостью. Тогда, они отступились от города, и в это утро сонни Али взял город, овладел им и делал в нем, что хотел". И сказал упомянутый старец, что господа сердец, следящие за светочем Аллаха, находились тогда в этой области[408]. А мне рассказал один из собратий, что обида, которую нанес этот воин, заключалась в том, что он выбрал себе жену одного слабого бедняка и, отняв ее у того силой, бесчестно овладел ею — прибегнем же к Аллаху! И поэтому Аллах покарал [их] всех и отнял у них их царство. Я же видел в сочинении некоего исследователя из числа /16/ ищущих знаний, будто сонни Али оставался в Дженне один год и один месяц; но неясно, было ли это в этот или в другой раз.

ГЛАВА 6

Аллах Всевышний даровал этому благословенному городу жителей из числа ученых и благочестивых людей, не принадлежащих к его уроженцам — людей из разных племен и разных стран[409].

К ним принадлежит Моримага-Конгой. Он был родом из Тай — селений между Биго и Кусир, отправился в Кабару для обучения. Затем, в середине девятого века [13.IX.1398— 20.IX.1495], а Аллах лучше знает, он направился в Дженне.

Моримага-Конгой был факихом, ученым, благочестивым и богобоязненным человеком и весьма прославился. К нему спешили ученики, дабы воспользоваться его преподаванием. Он выходил из своего дома в полночь, направляясь в соборную мечеть для распространения науки. Ученики усаживались вокруг него и приобретали знания до утренней молитвы. Потом они приходили обратно к нему после молитвы — и так до полудня; а в полдень он возвращался к себе домой. Затем, после полуденной молитвы, точно так же до вечерней молитвы.

Таково было обыкновение Моримага-Конгоя с его учениками до одного дня, когда он, стоя на утренней молитве вместе с имамом, услышал, как некий человек рядом с ним возглашает при поклоне: "О Аллах! Вот Моримага-Конгой стесняет нас в городе, избавь нас от него!" Когда же Моримага-Конгой помолился, то воскликнул: "О господи! Я не знаю, какое зло причинил людям, что они меня так проклинают!" — и в тот же день уехал из Дженне в Кона и там остановился. Известие о нем услышали жители Тъентьи и послали за ним лодку. Он выехал и жил в Тьентьи, пока не умер, да помилует его Аллах Всевышний и да принесет он нам пользу. Его могила там известна и посещается паломниками.

К ним принадлежит факих Фоди Мухаммед-Сако ал-Вангари; он был факихом, ученым, покорным, благочестивым и святым. Ал-Вангари жил в Дженне в конце девятого века /17 / Он выехал из своего города в земле Бито из-за усобиц, которые там возникли, и отправился в землю Дженне. В один прекрасный день, когда он шел, пока солнце не село перед ним в некоем месте, ал-Вангари задержался в этом месте для закатной молитвы, расстелил свой бурнус и стал на него, молясь. Когда же он окончил предписанное, то приступил к дополнительным молитвам. И вот сзади к нему подошел разбойник и легким движением потянул к себе бурнус из-под его ноги. Ал-Вангари убрал эту ногу с бурнуса. Тогда разбойник потянул бурнус под другой ногой, и ал-Вангари убрал и ее с бурнуса, но стоял твердо, не прекращая молитву. Разбойник испугался его, положил бурнус обратно, в то положение, из которого вытянул, и повинился перед ал-Вангари — а Аллах знает лучше, [как было дело].

В своем путешествии ал-Вангари прибыл в город Тура, а это — поселок между Дженне и Тьиной, за Рекою, и поселился в нем, а каждую пятницу ходил в Дженне для исполнения предписанного. Но никто не знал его. Затем один из сановников султана Дженне увидел во сне кого-то, сказавшего ему: "Вот этот человек, который к вам приходит из Туры для пятничной молитвы; тому городу, в котором поселятся он и его потомство, он — защита от мятежа. В городе же, где будет расположена его могила, того, кто станет стремиться испугать жителей города, она испугает больше, чем [сделает] он". Этот сон сановник видел три раза; на третий раз говоривший обрисовал ему это лицо.

Сановник подробно рассказал о [своем] сне государю, и тот приказал ему, чтобы он следил за тем человеком, пока не увидит его, и привел бы его к нему. Когда сановник увидел ал-Вангари и описание сошлось [с его внешностью], он привел последнего к государю и сказал ему: "Это то лицо, которое я видел". Султан предложил ал-Вангари поселиться вместе с ним в Дженне; затем султан начал с разрушения храма идола, которому жители поклонялись в язычестве, вместе с домами, которые находились в ограде этого храма. Поскольку эти дома /18/ оставались с того времени, как жители обратились в ислам, пустыми, он сделал их жилыми домами для ал-Вангари и одарил того ими, возвеличил его и почтил высшими почестями.

Невзирая на это, ал-Вангари не посещал жителей в их домах и не принимал их. Султан не раз просил его об этом, но не добился от него согласия. Но затем однажды к ал-Вангари пришел один человек из слуг государя с неотложной надобностью, прося, чтобы праведник пошел с ним к султану ради спасения его души: этому человеку угрожала-де смерть. Ал-Вангари сказал: "Не в моем обычае идти к нему", но человек ответил: "Моя душа — на твоей шее[410], она обвинит тебя за это утром пред Аллахом Всевышним, если ты со мною не пойдешь к султану". Когда праведник услышал от него эту речь, то осознал серьезность дела, преодолел отвращение и в тот же момент поспешно отправился с этим слугой к государю. Когда последнему сообщили, он удивился приходу ал-Вангари и разрешил ему войти. Тот рассказал государю о причине своего прибытия, и султан ответил: "Я прощу ему и его племени все грехи и преступления и все, что полагается с них из числа царских податей до скончания века; однако с условием, что ты поешь со мною за моей трапезой..." Ал-Вангари согласился. Когда еду поставили перед ними, шейх протянул руку к пище, но рука его сильно распухла еще до прикосновения к еде. Он сказал государю: "Ты видел, что со мной случилось!", встал и вышел, почитаемый и уважаемый. Султан, как и обещал ему, оставил в покое этого человека и его семью. Это — защита, со стороны Аллаха Всевышнего для его святых и праведников.

Когда ал-Вангари увидел святой Аллаха Всевышнего факих Сиди Махмуд ибн Омар ибн Мухаммед Акит при путешествии в Дженне, он очень удивлялся его положению и восхвалял его, когда вернулся в Томбукту. И поэтому повелитель верующих аския ал-Хадж Мухаммед после своего возвращения из хаджжа поручил ему судейскую должность в городе Дженне. Ал-Вангари был в городе первым судьей, который разделял людей по закону [ислама]. До этого же люди мирно улаживали разногласия только через хатиба. Это — обычай суданцев, но белые используют для судейства кадиев; обычай этот существует у них доныне[411].

Все, что рассказано о благодати ал-Вангари, видели люди и свидетельствовали при этом воочию. Молитвы же у его могилы исполняются полностью. Эта могила — пространство /19/ в ограде соборной мечети около михраба; ее окружает северная стена. Да помилует его и да будет им доволен Аллах Всевышний и да возвратит Он нам часть его благодати. Аминь!

Из числа его жителей — кадий ал-Аббас-Киби, житель Дженне, уакоре по происхождению. Был он ученым факихом, славен, (благороден, добр, щедр; у него было твердое превосходство в щедрости. Могила его находится внутри соборной: мечети, близ ее отдаленного конца с правой стороны. Да помилует его Аллах Всевышний!

Среди них был и кадий Махмуд ибн Абу Бакар Багайото, родитель двоих ученых, благородных и благочестивых [лиц]: факиха Мухаммеда Багайого и факиха Ахмеда Багайого. Он был житель Дженне, вангара по происхождению, ученый и славный факих. Он занял должность кадия после кончины кадия ал-Аббаса Киби в девятьсот пятьдесят девятом году [29.XII.1551 — 17.XII.1552] властью аскии Исхака, сына повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда, после возвращения Исхака из похода на Табу.

Из их числа — кадий Ахмед-Торфо, сын кадия Омара-Торфо, происхождением из Дженне и его житель. Он был хатибом, затем был поставлен имамом соборной мечети, потом — кадием и собрал [все] три звания. Впоследствии он ушел в хаджж, назначив своими заместителями: хатиб<а Мама — на должности хатиба, имама Йахью — на посту имама соборной мечети, а кадия Модибо-Букара Траоре — в должности кадия. Но он скончался там, да помилует его Аллах Всевышний, и они [трое] остались занимать эти посты. Что касается помянутого кадия Букара, то он происходил из Калы, из потомков ее государей. Он отказался от царской власти, служил науке и получил ее благодать.

Из них [также] и кадий Мухаммед-Бемба Кенати, вангара по происхождению. Он был ученым и прославленным факихом. На пост кадия он вступил после кончины кадия Букара Траоре; и был он последним кадием при династии суданцев[412]".

И эти [лица] — из числа прославленных ученых города Дженне. В этой книге мы затронули их только из-за их известности за их познания и дабы стяжать [себе] благодать упоминанием их. Что же касается упоминания кадиев по порядку, то первый из них — кадий Мухаммед-Фоде Сано; затем кадий Фоко; затем кадий Конадье; потом кадий /20/ Таятао; кадий Санкомо; кадий ал-Аббас-Киби; кадий Махмуд Багайого; кадий Омар-Торфо; кадий Талама-Калиси; кадий Ахмед-Торфо, сын кадия Омара-Торфо; затем кадий Модибо-Букар Траоре; наконец, кадий Мухаммед-Бемба Кенаги. И эти кадии — с начала династии повелителя верующих аскии ал-Хадж Мухаммеда до конца ее. Рассказ же о кадиях, бывших после них в упомянутом городе, последует, буде того пожелает Аллах Всевышний, при сообщении об ахма-дитской, хашимитской, аббасидской, маулавийской[413] династии царя Марракеша, да помилует его Аллах Всевышний. А что до белых ученых, то в Дженне жили многие из жителей Томбукту[414]; упоминание некоторых из них последует, если того пожелает Аллах, при рассказе о кончинах при Упомянутой ахмадитской династии.

ГЛАВА 7

Рассказ о Томбукту и его основании. Он был основан туарегами-магшарен в конце пятого века хиджры [15.VIII.1010—21.VIII.1107]. Они жили в нем, пася [свои стада]; в летнее время они жили на берегу Реки, в поселении Амдаго, в дождливый же сезон откочевывали и достигали жилищ [своих] в Араване. И так попеременно. Араван был их границей на высоких землях. Потом они выбрали место этого городка — приятного, чистого, добродетельного, /21/ прославленного, благословенного, богатого пастбищами и оживленного, который есть место моего рождения и предмет желаний души моей. Его не пятнало поклонение идолам. На его земле всегда поклонялись только Всемилосердному. [Он] — обитель ученых и благочестивых и местопребывание святых и аскетов; место встречи судов и путешественников.

[Люди] сделали его складским местом для своих товаров и зерна, так что он стал путем для едущих при их отправлении и возвращении. Эти вещи хранила их невольница, прозванная Томбукту, а смысл того слова на их языке — "старуха". Она находилась в сем месте, и по ней было названо [это] благословенное место.

Затем люди стали жить в нем, и умножилась населенность по воле Аллаха и властью его. В него прибывали люди со всех сторон и мест, так что Томбукту сделался рынком для торговли. Большинство людей, прибывавших в него ради торговли, составляли жители Уагаду, потом жители всей той стороны. Ранее же торговля была в городе Виру[415], туда прибывали караваны со всех сторон горизонта; в нем жили лучшие ученые, благочестивцы и богачи из всех племен и всех стран — из числа жителей Египта, Ауджилы, Феззана, Гадамеса, Туата, Драа, Тафилельта, Феса, Суса, Бито и прочих. Потом мало-помалу все переместилось в Томбукту, пока не собралось в нем; и [это] увеличилось всеми племенами санхаджа с их подразделениями. И заселение Томбукту было запустением Биру. Культура шла в него лишь из Магриба, как в делах веры, так и в торговых делах. Вначале жилища людей в нем были загородками из колючек и травяными хижинами, потом они сменились с загородок на глинобитные хижины. Впоследствии от них обратились к сооружению [городских] стен, очень низких, где тот, кто стоял снаружи, видел то, что [делается] внутри. Затем построили соборную мечеть по потребностям кварталов, потом подобным же образом — мечеть Санкорей. И тот, кто /22/ стоял в его воротах тогда, видел того, кто входил в соборную мечеть — из-за освобожденности города от стен и строений. Благосостояние Томбукту утвердилось только в конце девятого века [13.IX.1398—20.IX.1495], а застройка была завершена в своей целостности и непрерывности лишь в середине десятого века [21.IX.1495—7.X.1597], во время аскии Дауда, сына повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда.

Как сказано ранее, первыми, кто начал царствовать в нем, были люди Малли; их династия [правила] в городе сто лет, а дата ее — с тридцать седьмого года восьмого века [10.VIII.1336—29.VIII.1337]. Затем [были] туареги-магшарея; их держава длилась сорок лет, и начало ее — с тридцать седьмого года девятого века [18.VIII.1433—6.VIII.1434]. Потом — сонни Али; его время [было] с семьдесят третьего года девятого века [22.VII.1468—10.VII.1469], а продолжительность его царствования в Томбукту — двадцать четыре года. Наконец, повелитель верующих аския ал-Хадж Мухаммед. Его династия (вместе с потомством его) длилась сто один год; ее начала [было] четырнадцатого джумада-л-ухра восемьсот девяносто восьмого года [2.IV.1493], а конец ее — семнадцатого джумада-л-ухра девятьсот девяносто девятого года [12.IV.1591]. А затем — шериф-хашимит султан Мулай Ахмед аз-Захаби_ Его время — с падения державы людей Сонгай, а это было семнадцатого джумада-л-ухра девяносто девятого века. И на сегодня его правление в Томбукту длится шестьдесят пять лет[416].

Что касается Акиля, султана туарегов, то последние в дни его правления оставались в прежнем своем состояния степняков — в шатрах, следуя за пастбищами. А правление городом он доверил томбукту-кою Мухаммеду Надди. Это был санхаджа из племени Аджер, родом из Шингита (из него происходит все это племя, подобно тому как происхождение жителей Масины — из Тишита, а жителей Тафраста — из Биру, после того как они вышли из Магриба). Его мать была дочерью Сума-Усмана. А Мухаммед при династии людей Малли был из числа господ этого места, и со сменою династии сменился (только его] титул. Власть же была в его руках: [различные] запреты, взимание налогов, выплаты и прочие преимущества; он был [и] правителем города.

И построил Мухаммед Надди /23/ известную мечеть[417], и назначил в ней имамом своего друга и любимца, достойного святого, совершенного вождя Сиди Йахью ат-Таделси. И скончались они оба вместе в конце [времени] этой династии.

В конце своей жизни шейх Мухаммед Надди однажды ночью увидел во сне, будто Солнце закатилось, а луна скрылась сразу же после него. Он рассказал это Сиди Йахье, а тот ему сказал: "Если ты не испугаешься, я тебе объясню это!" Шейх ответил: "Не убоюсь!" Сейид сказал: "Я умру, и ты умрешь вскоре после меня!" Мухаммед тут опечалился, но сейид сказал: "Разве же ты не сказал, что не убоишься?" Тот ответил: "Это печаль — не из страха перед смертью, а только из сочувствия к моим малым детям..." Но Сиди Йахья сказал: "Доверь дело их Аллаху Всевышнему!"

И умер Сиди Йахъя, а через малое время умер и Мухаммед; да помилует их Аллах Всевышний! И был Мухаммед погребен в той мечети по соседству с сейидом.

Говорят, что в конце своей жизни Мухаммед Надди ослеп, но люди этого не поняли до вечера кончины сейида: когда толпа стала давиться возле погребальных носилок, он принялся бить людей бичом; когда же он был зрячим, то не бил тех людей. После его кончины султан Акил назначил на его место его старшего сына Аммара.

Впоследствии, в конце своего господства, туареги проявили несправедливость, многочисленные жестокости, великие притеснения. Они распространяли на земле разложение, силой выгоняли людей из их домов и насиловали их жен. И Акил запретил жителям выплачивать томбукту-кою обычные дары (а из всего, что поступало из дани, треть, по обычаю, принадлежала томбукту-кою; когда же [султан] приходил с кочевий и вступал в город, он из этих средств наделял [своих] людей, кормил их и делал все свои щедроты; а две трети он распределял между своими любимейшими слугами).

Однажды к султану поступило три тысячи мискалей золота, и он разделил их для своих людей на три части палкою, которая была в его руке (их обычай — чтобы они не касались золота руками). И сказал: "Это — доля ваших одежд, это — доля ваших бичей, а это — подарок вам!" Они ему сказали: "Это, по обычаю, для томбукту-коя..." Султан ответил: "Кто такой томбукту-кой?! Что он значит?! И в чем его преимущество?! Унесите это — оно ваше!"

Аммар разгневался, собрал свою хитрость для /24/ мести султану и тайком послал к сонни Али — чтобы тот пришел, а он-де ему передаст Томбукту и тот будет им править. Он описал ему слабость обстоятельств Акиля во всем — во власти его и в его теле — и послал сонни сандалию его, дабы тот знал его правдивость (а Акил был человек очень щуплый и маленький). И сонни ответил ему согласием.

И вот, когда однажды Акил и томбукту-кой сидели вдвоем на холме Амдаго, вдруг конница сонни Али оказалась стоящей на берегу Реки со стороны Гурмы. Акил сразу же решился бежать; бегство его вместе с факихами Санкорей было в [сторону] Биру. А что до [местностей] за Рекой, то власть туарегов туда никоим образом не распространялась. Томбукту-кой принялся отправлять суда, на которые бы те переправились. Потом сонни Али пришел на сторону хауса, и Аммар бежал в Биру, боясь наказания со стороны сонни Али за то неповиновение, какое он тому выказал ранее. И сказал он своему брату ал-Мухтару ибн Мухаммеду Надди: "Этот человек обязательно мне отомстит. Задержись же до утра, пойди к нему сам, как будто ты [собираешься] ему рассказать о том, и скажи ему: "Со вчерашнего дня мы не видели моего брата Аммара, и я думаю, что он только бежал!" Если ты будешь у него первым с той новостью, он, быть может, если того пожелает Аллах, сделает тебя томбукту-коем, и дом наш останется под прикрытием Аллаха. Если же ты не послужишь таким способом, он неизбежно убьет меня и тебя, разрушит наш дом и рассеет наше имущество..."

По власти Аллаха и волею его дело было так, как предполагал Аммар — а он был человек умный, проницательный, рассудительный. Потом сонни вошел в Томбукту и разрушил его, как будет о том рассказ впереди, если пожелает Аллах Всевышний, после рассказа об ученых и благочестивцах, живших в Томбукту, из благословения к ним. Да дарует нам Аллах благодать их в обоих мирах! /25/

ГЛАВА 8

Разъяснение о туарегах. Они суть месуфа, возводящие свою родословную к санхаджа, санхаджа же возводят свою генеалогию к химьяритам[418], как говорится в книге "Ал-Хулал ал-маушийя фи зикр ал-ахбар ал-марражушийя"[419]. Вот ее текст: "Эти ламтун возводят свое происхождение к лемтуна, а последние суть из числа потомков Лемта. А Лемт, Джуддал, Ламт и Местуф возводятся к санхаджа. И Лемт — предок лемтуна, Джуддал — предок годдала, Ламт — предок ламта, а Местуф — предок месуфа[420]. Они — кочевники в пустыне, передвигающиеся, не задерживаясь на месте; у них нет города, в котором бы они укрывались. Их переходы в пустыне [простираются] на два месяца пути между страной черных и страной ислама.

Они придерживаются мусульманской веры, последователи сунны и ведут священную войну против черных.

Санхаджа же возводят свою генеалогию к химьяритам, и родство между ними и берберами только по женской линии[421]. Они вышли из Йемена и переселились в Сахару, их родину в ал-Магрибе. Причина же этого та, что одному из царей-тубба[422], которому не было подобных среди тех царей его народа, кои ему предшествовали, и уровня которого не достиг ни один из них в его благородстве, величии его царствования, дальности его походов, поражении его врагов и победах его над арабами и неарабами, так что все народы забыты были из бывших до него, — этому царю один из ученых иудеев изложил сообщения о событиях и о книгах, снизошедших от Аллаха посланнику, /26/ да будет над ним мир, и что Аллах, велик он и славен, послал посланника, который есть печать пророков; и [что] он послал его ко всем народам. Царь уверовал в это и поверил тому, что тот принес. И сказал о том в стихах, продекламировав:

Свидетельствую за Ахмеда, что он —

Посланник Аллаха, создателя жизни.

И если бы продлилась жизнь моя до его жизни,

Я был бы ему везиром и двоюродным братом.

[и] в многочисленных [других] стихах, история которых известна.

И царь отправился в Йемен и призвал жителей своего царства к тому, во что уверовал. Но на это откликнулась лишь группа его родственников-химьяритов. Когда же он умер, неверующие одержали верх над людьми веры, и все, кто в нее уверовал вместе с тубба, были [либо] убиты, [либо] гонимы, разыскиваемы или рассеяны. И при этом они завесили лица покрывалами, как делали в то время их женщины, бежали и рассеялись по окраинам, как [рассеялось] могущество Сабы[423]. И было то, что упомянуто, [причиной] исхода предков носителей лисама[424] из Йемена. Они были первыми, кто завешивался лисамом.

Впоследствии они переходили из страны в страну и из местности в местность, с переменой дней и времен, пока не прибыли в ал-Магриб ал-Акса[425], страну берберов. Они осели в ней и сделали ее своей родиной. Лисам же сделался их одеждой, которою их почтил Аллах и спас их ею от их врага. Они его одобрили, сделались привержены к нему. И лисам стал одеждою их и их потомков, и они его не оставляют до сего времени.

Их языки оберберилисъ из-за их соседства с берберами, пребывания вместе с ними и породнения с ними через браки.

А эмир Абу Бекр ибн Омар ибн Ибрахим ибн Турикит ал-Лемтуни[426], который построил красный город Марракеш, он [также и] тот, кто прогнал их из ал-Магриба в пустыню, когда годдала совершили набег на лемтуна. И назначил он тогда своим наместником в ал-Магрибе Йусуфа ибн Та-шуфина[427], сына дяди своего".

Закончена сокращенная выдержка, из этой книги.

ГЛАВА 9 /27/

Рассказ о некоторых ученых и праведниках, которые жили в Томбукту раньше и позднее, да помилует их Аллах Всевышний, да будет он ими доволен и да даст он нам воспользоваться их благодатью, и о некоторых их достоинствах и деяниях.

Относительно этого достаточно того, что передавали надежные наставники со слов ученого, благородного и благочестивого святого шейха, обладателя чудес и удивительных деяний, кадия Мухаммеда ал-Кабари, да помилует его Аллах Всевышний. А он говорил: "Из праведников Санкорей я застал тех, кого в праведности не превосходил никто, кроме товарищей посланника Аллаха, — да благословит его Аллах и да приветствует и да будет Он ими всеми доволен".

Из их числа был факих ал-Хадж, дед кадия Абд ар-Рахмана ибн Абу Бекра ибн ал-Хаджа; он был назначен на должность кадия в Томбукту в последние годы державы людей Малли. И был он первым, кто велел людям читать половину хизба[428] из Корана для обучения в соборной мечети Санкорей после послеполуденной и вечерней молитв. Он и его брат, сейид факих Ибрахим, приехали из Биру; жил он в Бейте, и могила его там известна и посещаема.

Говорят, будто он был из числа чудотворцев. Передают со слов нашего благородного наставника аскета факиха ал-Амина ибн Ахмеда, который сказал, [что] в его-де время был поход султана моси на Бенгу и люди вышли сразиться с ним. И оказалось так, что в этот момент у кадия сидело [некое] общество. Кадий произнес то, что произнес над каким-то количеством проса и велел им есть. Они ели просо [все], кроме одного из них (а это был зять кадия, и он стеснялся по причине свойства). И сказал им Ал-Хадж: "Идите в битву, и не повредят вам их стрелы!" И оказались невредимы все, кроме человека, который не ел — а тот погиб в той битве. Обратился в бегство султан моси, а они преследовали его с его войском, и те не добились [ничего] от жителей Бенги благодаря благодати этого благословенного сейида.

От него произошел святой Аллаха Всевышнего /28/ факих Ибрахим, сын святого факиха кадия Омара, жившего в Йендибого; оба они были из числа праведных рабов Аллаха.

Аския ал-Хадж Мухаммед был тем, кто назначил Омара на должность кадия той области. У него был племянник[429], который временами посещал Томбукту. Кадий факих Махмуд принес жалобу аскии ал-Хадж Мухаммеду на то, что-де этот племянник коварно передает жителям Йендибого речи людей Томбукту. И когда аския остановился в Тила, к нему прибыл факих кадий Омар с группой жителей Йендибого для приветствия. И аския его спросил о сыне его сестры. Ему ответили: "Вот он, этот!" Аския сказал: "Ты — тот, кто переносит слова между факихом Махмудом и твоим дядей коварным образом?" Кадий Омар разгневался и ответил ему: "Коварный — это ты, который поставил кадия в Томбукту и кадия в Йендибого!" Он встал, разгневанный, и направился в сторону гавани, сказав своим спутникам: "Идем, переправимся через реку и уйдем восвояси!" Когда же он достиг реки, то пожелал войти в нее. Ему сказали: "Судна сейчас нет, подожди, пока оно подойдет". Он ответил: "А если бы его не было?!" Но они поняли, что он переправится через реку без лодки, удержали и усадили его, пока не пришло судно; и переправились они вместе с ним, да помилует их Аллах и да получим мы пользу от них! Да будет так!

Из их числа — факих Абу Абдаллах Анда-аг-Мухаммед ибн Мухаммед ибн Усман ибн Мухаммед ибн Нух, рудник знания, благородства и благочестия. От него произошли многие из шейхов науки и благочестия, как с отцовской стороны, так и со стороны матерей; а среди них и такие, кто с обеих сторон. Он был славным ученым, кадием мусульман. Говорит ученейший факих Ахмед Баба, да помилует его Аллах: "Он, насколько я знаю, первый, кто служил науке из моих предков. А был он дедом моего деда по матери его — отцом матери моего деда. Он занял пост кадия в Томбукту в середине девятого века. Я говорю — было то при династии туарегов. Затем — Омар, родитель моего деда, он был ученым и благочестивым факихом. Учился он у праведного факиха кадия Модибо Мухаммеда ал-Кабари". Закончилась речь факиха Ахмеда Баба в сокращении.

Из них был его сын, факих ал-Мухтар ан-Нахви[430], ученый в любой отрасли из отраслей науки. /29/ Он (и отец его) были современниками факиха, ученого, вершины [святости], святого Аллаха Всевышнего Сиди Йахъя ат-Таделси, да помилует их Аллах Всевышний и да будет Он ими доволен. Ал-Мухтар, да помилует его Аллах Всевышний, скончался в конце девятьсот двадцать второго года [5.II.1516—23.I.1517].

Был среди них также и его сын, факих Абд ар-Рахман, знаток "Ат-Тахзиба" ал-Барадии[431] богобоязненный и мягкий; он не оставил потомства, кроме единственной дочери. Из их числа был и его внук, Абу-л-Аббас Ахмед-Борьо ибн Ахмед ибн Анда-аг-Мухаммед — богобоязненный ученый, отрешившийся от этой жизни, смиренный пред Аллахом Всевышним. От него черпало знание великое множество шейхов науки из числа позднейших людей Санкорей, да помилует его Аллах Всевышний.

Был в их числе внук его, Абу Абдаллах Анда-аг-Мухаммед ибн ал-Факих ал-Мухтар ан-Нахви ибн Анда-аг-Мухаммед, имам мечети Санкорей, ее передал [ему] шейх ал-ислам, отец благословенный факих кадий Махмуд из-за преклонных лет своих и назначил его на эту должность. Абу Абдаллах был ученый богобоязненный, скромный, смиренный, полный доверия к Аллаху и прославленный знанием арабского языка, он восхвалял посланника Аллаха, да благословит того Аллах и да приветствует, а в рамадан в мечети Санкорей он, да помилует его Аллах Всевышний, пространно цитировал "Китаб аш-шифа" кадия Ийяда[432], да помилует того Аллах Всевышний.

Из числа их был Абу Абдаллах Мухаммед, сын имама Анда-аг-Мухаммеда, восхвалявший посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, и цитировавший "Китаб аш-шифа" кадия Ийяда в мечети Санкорей после смерти своего отца, пока не умер [сам], да помилует его Аллах Всевышний.

В их числе был факих ал-Мухтар ибн Мухаммед ибн ал-Факих ал-Мухтар ан-Нахви ибн Анда-аг-Мухаммед, восхвалявший посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, награждавший панегиристов в день рождения пророка, да благословит его Аллах и да приветствует; он радовался тому величайшей радостью и расточал в этом свое усердие до самой смерти — да помилует его Аллах Всевышний!

Среди них был и сын его — факих Мухаммед Сан ибн ал-Факих Мухтар, старейшина панегиристов. Он занимался этим наилучшим образом, со спокойствием и серьезностью, постоянно и непрерывно, до [своей] кончины, да помилует его Аллах Всевышний. Был он добр, благороден, богобоязнен, аскетичен, смирен, мужествен и надежен /30/ в обещаниях и обязательствах со времен детства до конца своей жизни — слава Аллаху за то! Он был из потомков факиха Анда-аг-Мухаммеда старшего и по отцовской и по материнской линии: его мать была дочерью факиха имама Анда-аг-Мухаммеда. Подобным же образом у факиха Мухаммеда-Корьянко и его брата, факиха кадия Сиди Ахмеда, мать их обоих была дочерью факиха имама Анда-аг-Мухаммеда: а отец их обоих — факих Анда-аг-Мухаммед, сын факиха Анда-аг-Мухаммеда ибн Ахмеда-Борьо ибн Ахмеда ибн ал-Факиха Анда-аг-Мухаммеда-старшего. У этого благословенного имама было пять благословенных дочерей; все они родили благословенных мужей: две — эти упомянутые, третья — мать шейха шейхов, имама мечети Санкорей факиха Мухаммеда ибн Мухаммеда-Кореи, четвертая — мать носителя книги Аллаха Всевышнего Мухаммеда ибн Йомдогорбина, а пятая — мать Ахмеда-Матини ибн Асикала, брата Такорей.

Из их числа — Абу-л-Аббас, факих Ахмед ибн Анда-аг-Мухаммед ибн Махмуд ибн ал-Факих Анда-аг-Мухаммед-старший — достойный, проницательный, знаток [разных] отраслей науки — фикха, грамматики, стихосложения и прочих; да помилует его Аллах Всевышний.

Был в числе их и Абу Мухаммед Абдаллах, сын факиха Ахмеда Борьо ибн Ахмеда, сына факиха Анда-аг-Мухаммеда-старшего. Он был из потомков последнего с отцовской и материнской стороны, потому что его мать [была] сестрой факиха Абу-л-Аббаса Ахмеда ибн Анда-аг-Мухаммеда, который в свое время был муфтием[433], грамматистом, лексикографом, — смиренного, известного в свое время знанием Корана и правил заверки документов[434], да помилует его Аллах Всевышний.

Среди них были трое его внуков, шейхи ислама., прославленные имамы: факих Абдаллах, факих ал-Хадж Ахмед и факих Махмуд, сыновья факиха Омара ибн Мухаммеда Акита. О них сказал ведающий [волею] Аллаха Всевышнего, вершина Сади Мухаммед ал-Бекри: "Ахмед — святой; Махмуд — святой; Абдаллах — святой, жаль только, что он находится в [дальнем] селении!" (а тот оставался в Тазахте, пока не скончался в нем). Абдаллах завещал, чтобы его не обмывал никто, кроме его ученика Ибрахима, деда Хабиба ибн Мухаммеда Баба. Тот пришел и обнаружил возле покойного зажженный светильник. И сказал он домочадцам того: "Где /31/ четки шейха?" Ему принесли их, он велел погасить светильник и положил на [это] место четки; и от них разлился свет, освещавший дом, пока Ибрахим не закончил обмывание. Что касается ал-Хадж Ахмеда, то он был из числа благочестивых рабов Аллаха и действующих ученых.

А что до Махмуда, то он совершал многие чудеса и благословения. Сколько [раз] был он призываем в глухие места происшествий[435] для облегчения несчастий и ударов судьбы; он являлся и преодолевал [то]. После того как был погребен его старший брат ал-Хадж Ахмед, да помилует его Аллах Всевышний и да облагодетельствует Он нас за него, и Махмуд возвращался в свой дом, он очень опечалился, до того, что люди его утешали, а он их не замечал. И когда находился он напротив дома Усмана Талиба, то глубоко вздохнул и воскликнул: "Теперь отделился брат мой Ахмед вместе с ангелами!" И поняли люди, что он видел ангелов воочию и потому опечалился. И это — великая разновидность чудес и знамений.

Передают со слов факиха ал-Мусалли (он был старшим из присутствовавших на приемах Махмуда; его имя было факих Анда-аг-Мухаммед ибн Маллук ибн Ахмед ибн ал-Хадж ад-Дулайми, из жителей завийи[436] в ал-Магрибе; его звали дедом факиха Махмуда со стороны матери, а ал-Мусалли он был прозван за обилие его молитв в мечети). Он сказал: "Решился я на сватовство к одной из его дочерей и написал свою просьбу, думая передать ее ему, когда, выйдут все присутствовавшие у него и останемся я и он. Но когда остался я с ним, он меня опередил в речи, сказав: "Птицы, которые соединяются со своим видом [птиц], это те, что собираются в полет". И понял я тогда, что он раскрыл то, что я замыслил, и оставил этот замысел". Ал-Мусалли, да помилует его Аллах, скончался в девятьсот девяносто пятом году [12.XII.1586—1.XII.1587], после того как пробыл два года в должности кадия.

Был в их числе Абу Хафс Омар ибн ал-Хадж Ахмед ибн Омар ибн Мухаммед Акит ан-Нахви, восхвалявший посланника Аллаха, да благословит того Аллах и да приветствует, утром и вечером; и цитировавший "Китаб аш-шифа" каждый день рамадана в мечети Санкорей; приверженный к своей родне, заботливый к своим ближним, осведомлявшийся об их здоровье и навещавший их в их болезнях. Лицо его было открыто для знатных и простонародья. Скончался он мучеником в городе Марракеше[437], да помилует его Аллах Всевышний и да будет им доволен, да сделает прохладной могилу его /32/ и поселит его просторно в горних рая!

Среди них был и его брат Абу Бекр, известный как Букар-Биро ибн ал-Хадж Ахмед ибн Омар ибн Мухаммед Акит — ученый аскет, благотворитель, поддерживавший сирот и учащихся. Он отправился из ал-Магриба в дни правления Омара со всей своей семьей и детьми своими, дабы приблизиться к посланнику Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, — из любви к Аллаху и к посланнику его, да благословит того Аллах и да приветствует. И обитал он в благородной Медине со всей своей семьей, рядом с [могилой] избранника, да благословит того Аллах и да приветствует, пока не умер. Он задумал переезд своей семьи, когда был в хаджже первый раз, так что вышел со всей родней и покинул город. Но справедливый кадий ал-Акиб, зная, что он к ним не вернется, и, не желая расстаться с ним, задержал семью до второго хаджжа; после кончины ал-Акиба Букар вывез их всех и переехал в благородную Медину — пока не умерли они все.

Из числа его чудес то, что его брат, ученейший факих Ахмед ибн ал-Хадж Ахмед, просил отца благословений, святого Аллаха Всевышнего, вершину [благочестия] Сиди Мухаммеда ал-Бекри[438], да помилует его Аллах Всевышний и да будет им доволен, чтобы тот показал ему святого из числа святых Аллаха, через кого он бы получил доступ к Аллаху — слава ему. Ал-Бекри ответил ему согласием, и однажды ночью, после того как совершил вторую вечернюю молитву в соборной мечети ал-Азхар, пожелал выйти, держа за руку факиха Ахмеда. И возложил он ту руку Ахмеда на голову человека, сидевшего в мечети в темноте, сказав: "Вот тот, кого ты искал!" Ахмед сел перед тем человеком, приветствовал его — а тот вдруг [оказался] его братом, Букаром-Биро. Ахмед немного побеседовал с ним, затем вышел и обнаружил того сейида стоящим в дверях мечети, поджидая его. И сказал Ахмед: "Это тот, кого указал ты мне?" И ал-Бекри ответил: "Здесь он совершает вторую вечернюю молитву еженощно!" Был в их числе и его брат, ученейший традиционалист факих Ахмед ибн ал-Хадж Ахмед [ибн] Омар ибн Мухаммед Акит — красивый, красноречивый ученый, которого Аллах сделал совершенным во всех видах красоты — сложении, цвете, /33/ голосе и почерке, великолепном красноречии в науке адаба, фикха и предания, славивший посланника Аллаха, да благословит того Аллах и да приветствует, цитировавший в мечети Санкорей обе [книги] "Ас-Сахих"[439], любимый всеми и почитаемый ими. Для [доказательства] его величия и благородства достаточно того, что говорил о нем святой праведный сейид Абу Абдаллах Мухаммед ал-Бекри в касыде, посланной Ахмеду, когда он расставался с ним. И вот его слова, да будет им доволен Аллах и да подаст нам благо за него:

Друзья наши, клянусь Аллахом, я держу свое обещание,

И любовь моя к вам — моя любовь, а привязанность моя к вам — моя привязанность,

Я не забуду дни близости и прелесть их,

И минуты наши, что [прошли] между приятным и серьезным.

Я буду вспоминать вас, и обращение мое будет

К Аллаху [с просьбой] о том, на что вы надеетесь из моей помощи.

В любую благородную минуту буду я его просить

О подтверждении того, чего желаете вы из обширных его щедрот, —

В жизни и вере, а затем — [и для] детей ваших.

И то,

Чего вы страстно жаждете из благодеяний, да изольется на вас без предела.

Среди них были [также] сыновья шейх ал-ислама, отца благословений, святого Аллаха Всевышнего факиха кадия Махмуда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита: кадий Мухаммед, кадий ал-Акиб, кадий Омар, факих Абдаллах и святой аскет факих Абд ар-Рахман. Говорят благословение ислама факих Масира Анда-аг-Мухаммед и благородный шейх факих Масира-Биро: "Только праведными сыновьями облагодетельствовал нас Махмуд, ибн Омар". Закончено.

Что же касается кадия Мухаммеда, то был он славным ученым, проницательным и с живым умом. Во время его жизни не было ему подобных в уме, хитрости, мудрости и счастье в сей жизни. /34/ Как только наступило утро после ночи его рождения, в его собственности была тысяча мискалей золота из даров людей, что радовались его рождению, ибо был он первым ребенком мужского пола у отца благословений факиха Махмуда.

Что до кадия ал-Акиба, то он был прославленным ученым, [человеком] проницательного ума, сильного сердца и твердости в истине. Он не боялся ради Аллаха хулы хулителя. Был он проницателен, и, когда говорил [о] чем-либо, слова его не оказывались неверными — как будто он смотрел на скрытое [от прочих]. Он наполнял свою землю справедливостью, подобной которой не знали во всех краях.

А Абу Хафс, кадий Омар, прославился в науке предания, жизнеописаний, истории и битв людей. Что же касается фикха, то в нем он достиг высшего предела, так что один из шейхов — современников его сказал: "Если бы оказался он в Тунисе во времена Ибн Абд ас-Салама.[440], то заслуживал бы того, чтобы быть там муфтием!"

Что касается Абдаллаха, то был он ученым факихом и преподавателем, равнодушным ко благам сей жизни; и [это] при том, что Аллах его обильно наделил состоянием, так что он почти не ведал его размеров.

Праведный же шейх, святой, добрый советчик, ведающий об Аллахе Всевышнем, сын Абдаллаха, благочестивый, верующий, аскет, богобоязненный проповедник Абу Зейд Абд ар-Рахман был ученым факихом, совершенно пренебрегавшим [благами] этой жизни, до того, что не принимал их пусть даже на единый миг. Был он ясновидцем, и ученики его медресе рассказывают о нем по этому поводу многочисленные истории. Из их числа [следующая], неоднократно передаваемая. Когда экспедиция паши Джудара вышла из Марракеша, Абд ар-Рахман сообщил о ней жителям Томбукту в тот же день — это была среда, второго мухаррама, открывавшего девятьсот девяносто девятый год [31.X.1590]. Когда он молился с людьми полуденной молитвой, сидя в своем медресе, то сказал: "Клянусь Аллахом, клянусь Аллахом, клянусь Аллахом! Услышите вы в этом году такое, чему подобного ни-когда не слыхивали, и увидите вы в нем такое, чему подобного никогда не видывали!" И в месяце джумада-л-ула этого года Джудар прибыл в Судан, и сделали марокканцы то, что сделали, — прибегнем же к Аллаху от подобного тому! Подобным же образом он сделал много предсказаний.

В их числе был ученый факих, божественный святой, праведный Абу-л-Аббас Ахмед, сын факиха Мухаммеда-Сейида, внук по матери факиха Махмуда, знаменитый /35/ в свое время ученостью. На его приемах присутствовала многочисленная группа шейхов науки, желавших почерпнуть у него [знания]. Среди них были: кадий Омар, сын факиха Махмуда; факих Мухаммед Багайого ал-Вангари; брат его, Ахмед Багайого; факих Махмуд Кати; факих Мухаммед Кебби ибн Джабир Кебби и другие. И они свидетельствовали о его учености, величии, скромности и добродетели, да помилует его Аллах Всевышний и да оставит на нас и на мусульманах свою благодать.

Был из них его внук, ученый факих Абу Бекр ибн Ахмед-Бирс, внук факиха Махмуда. Он был добродетелен, добр, богобоязнен и праведен, выросши с этими качествами [с детства] — о том свидетельствуют его праведные дядья. Единодушны были все в том, чтобы он предстоял на молитве, когда заболел имам, кадий ал-Акиб, да помилует его Аллах Всевышний.

И был среди них ученый, ученейший факих, жемчужина века своего и единственный в свое время, выдающийся в любой из отраслей науки — Абу-л-Аббас Ахмед Баба, сын факиха Ахмеда ибн ал-Хадж Ахмеда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита. Он старался и усердствовал с [самого] начала дела своего в служении науке, так что превзошел всех своих современников и сильно возвысился над ними. В науке он спорил лишь со своими наставниками, и они признавали ученость [его]. И дело его было знаменито в ал-Магрибе, и распространились рассказы о нем. И ученые больших городов согласились с его превосходством в фетве. Он был прям в истине, даже если речь шла о самом малом из людей; и не скрывал правду даже перед повелителями и государями. На правой его руке написано было от природы белыми линиями имя Мухаммеда.

Все, кого упомянули мы после рассказа о благословенном шейхе факихе Анда-аг-Мухаммеде-старшем до сего места, — [все] они из его благословенного потомства и праведных его отпрысков, да помилует их Аллах Всевышний, да будет он ими доволен и да облагодетельствует вас их благодатью в обоих мирах.

Что же касается деда факиха Махмуда — Мухаммеда Акита, то он был из жителей Масины, я слышал ученейшего факиха Ахмеда Баба, да помилует его Аллах, сказавшего: "Из Масины его побудила переехать в Биру только ненависть к фульбе. Они жили по соседству с его обиталищем..." И он сказало нем, что тот твердо верил, что не будет его брака с [женщинами]-фульбе, /36/ однако же боялся того со стороны детей своих, чтобы последние не дали потомства с фульбе. Закончена речь его.

Затем, позднее, ему пришло на ум желание жить в Томбукту: а султаном его в то время был Акил. Мухаммед Акит переехал из Биру и поставил свое жилище между Томбукту и Рас-эль-Ма. Потом он беседовал с дедом Масиры Анда-аг-Омара и рассказал ему об этом. Тот сказал ему: "Что тебя удерживает от этого города?" Он ответил: "Акил — между мною и им большая вражда..." И тот сказал ему:" Если пожелает Аллах Всевышний, я буду причиной того, что уляжется та вражда, и ты будешь жить в Томбукту, как пожелаешь!" Дед Масиры поехал к Акилю в его ставку, остановился у него и стал с ним беседовать, пока не рассказал тому, что-де Мухаммед Акит ныне желает жить в Томбукту. Акил сказал: "Это невозможно!" Дед Масиры спросил: "Но почему?" И Акил вошел в свой шатер и вынес щит, пронзенный уколами копья и ударами меча, и сказал собеседнику: "Взгляни на то, что мне сделал Мухаммед Акит! Как же может мужчина жить в своем городе вместе со своим врагом, что сделал ему такое?!" Тот ответил: "То, что ты о нем знал, далеко позади! Оно уже прошло. Сегодня он стал бедняком, обладателем [большого] семейства и хочет только прощения..." И не переставал он улещивать Акиля ласковыми и добрыми речами, пока у того не улеглась вражда и он не разрешил Мухаммеду Акиту приехать в Томбукту. Дед Масиры возвратился к Мухаммеду, рассказал ему об этом, и тот со своей семьею выехал в Томбукту и поселился в нем.

Среди благословенных шейхов Санкорей был факих Ахмед, сын факиха Ибрахима ибн Абу Бекра, сына кадия ал-Хаджа, родителя Мама-Сири. Передают со слов наставника нашего, аскета, факиха ал-Амина ибн Ахмеда, брата факиха Абд ар-Рахмана, будто он сказал: "Этого шейха Ахмеда отрывало от преподавания Корана только обучение [других] науке. Он предавался этому благочестивому делу все свое время, да помилует его Аллах Всевышний, да будет он им доволен и да обратит на нас часть его благодати".

Был в их числе и факих Салих ибн Мухаммед Анда-аг-Омар, известный как Салих-Такунни, шейх, которого навещали и уважали государи; он заступался перед ними за бедняков, и они ни разу не отвергли его предстательства. Он сочинил комментарий на "Ал-Мухтасар" шейха Халиля[441], да помилует его Аллах Всевышний.

И был среди них сейид Абу-л-Аббас Ахмед ибн Мухаммед /37/ ибн Усман Абдаллах ибн Абу Йакуб, ученый факих, лексикограф, грамматист, энциклопедист в науках адаба, тафсира[442] и' поэзии. Об его учености свидетельствуют несколько шейхов, да помилует его Аллах. Аминь!

ГЛАВА 10

В книге "Аз-Зайл"[443] ученейшего факиха Ахмеда Баба, да помилует его Аллах, он говорит: "Ахмед ибн Омар ибн Мухаммед Акит ибн Омар ибн Али ибн Йахья ибн Гуддала ал-Санхаджи ат-Томбукти — мой дед, отец отца, известный под именем ал-Хадж Ахмеда, старший из трех братьев, стяжавших в своей стране известность ученостью и верой. [Он был] добрым, заслуженным и верующим, помнил наизусть сунну, был мужествен, скромен и полон достоинства. Он любил пророка, да благословит его Аллах и да приветствует, и предавался чтению поэм, прославляющих Его, и [книги] Ийяда "Шифа" постоянно. Это был факих, лексикограф, грамматист, специалист по метрике и эрудит; всю свою жизнь занимался он наукой. Книг у него было множество; он написал их собственноручно с многочисленными пометками. Он оставил около семисот томов. Учился он у своего дяди по матери, факиха Анда-аг-Мухаммеда и у дяди своего по матери факиха ал-Мухтара ан-Нахви, и у других.

Он совершил поездку на восток в восемьсот девяностом году [18.I.1485—6.I.1486], был в хаджже и встретился с ал-Джалалем ас-Суйюти[444], шейхом Халидом ал-Ваккадом ал-Азхари[445], имамом грамматики, и прочими. А возвратился он во [время] восстания хариджита[446] сонни Али, приехал в Кано и прочие города Судана. Он преподавал науку и преуспел [в том]. И у него почерпнули знания многие; славнейший из них — факих Махмуд, которому Ахмед преподавал "Ал-Мудаввану"[447] и прочие [труды]. Ахмед усердно предавался науке, как преподаватель и эрудит, пока не скончался в ночь на пятницу в [месяце] раби ассани девятьсот сорок третьего года [17.IX—15.X.1536] в возрасте примерно восьмидесяти лет. Его просили занять должность имама, но он отказался, равно как и от других должностей.

Из числа знаменитых его чудес было то, что когда он посетил благородную могилу[448], то попросился /38/ войти внутрь, но привратник ему воспрепятствовал. И Ахмед сел снаружи, славя пророка, да благословит его Аллах и да приветствует. И распахнулась пред ним дверь сама, без [видимой] причины. А люди сбежались, чтобы поцеловать его руку. Этот рассказ я слышал от его окружения.

Абдаллах ибн Омар ибн Мухаммед Акит ибн Омар ибн Али ибн Йахья ал-Санхаджи ал-Масуфи, единоутробный брат моего деда, был факихом, знавшим Коран наизусть, аскетом, богобоязненным святым праведником, предельно скромным и покорным [Аллаху]. Он обладал прекрасной памятью, преподавал в Валате и умер в ней в девятьсот двадцать девятом году [20.XI.1523—9.XI.1524]. А родился он в восемьсот шестьдесят шестом году [6.X.1461—25.IX.1462]. Он совершил некоторые чудеса.

Махмуд ибн Омар ибн Мухаммед Акит ибн Омар ибн Али ибн Йахья ас-Санхаджл ат-Томбукти — кадий города, отец хвалы и отец добрых дел, неоспоримый ученый ат-Текрура, его праведник, учитель, факих и имам. Был он из числа лучших рабов Аллаха, праведных и знающих о нем; обладал твердостью великой в делах, совершенным правоверием, спокойствием, достоинством и величием. Его ученость и благочестие прославились в стране, и слава его распространилась во [всех] краях — на востоке и на западе, на юге и на севере. Благодать его проявилась в [его] благочестии, праведности, аскетизме и воздержании. Он не боялся, уповая на Аллаха, хулы хулящего; все люди почитали его: государи и те, кто ниже их, склонялись пред его велениями и посещали его в его доме, прося у него благословения, а он не обращал на них внимания; его одаривали подношениями и подарками. Был он благороден и щедр.

В должность кадия он вступил в девятьсот четвертом году [19.VIII.1498—7.VIII.1499]; был справедлив в делах, укреплял и искал истину, но к лжецу был грозен. Слава о его справедливости распространилась, так что в его время не знали ему подобного. При этом он занимался и преподаванием. Фикх из его уст приобретал сладость и изящество, легкость понимания, красоту восприятия и не доставлял затруднений. Ученостью Махмуда воспользовались многие. Наука в его стране жила; умножилось число изучающих фикх. Многие из них прославились и стали учеными. Большую часть того, чему он учил, составляли "Ал-Мудаванна", "Рисала"[449], "Ал-Мухтасар" Халиля, "Ал-Алфийя"[450] и "Ас-Салалджийя"[451], от него там распространилось изучение Халиля; Махмуд сделал на нем свои заметки, а один из учеников их опубликовал в виде комментария в двух томах.

Махмуд совершил хаджж в девятьсот пятнадцатом году [21.IV.1509—9.IV.1510] и встретился с такими наставниками, как Ибрахим ал-Мукаддаси[452], шейх Закарийя[453] и ал-Кал-кашанди[454] — из числа слушателей Ибн Хаджара[455], обоих ал-Лаками[456] и других. Его добродетель тогда стала известна. И он возвратился в свою страну и стремился быть полезен /39/ и утвердить истину. Жизнь его была долгой, и застал он [живыми] сыновей и [их] отцов.

Он преподавал около пятидесяти лет до самой [своей] кончины в [девятьсот] пятьдесят пятом году, в ночь на пятницу шестнадцатого рамадана [19.X.1548]. Махмуд достиг высшей степени славы, почтения к нему людей и распространенности рассказов о его благочестии — такой, которой никто, кроме него, не достигал. Родился он в восемьсот шестьдесят восьмом году [15.IX.1463—2.IX.1464]. У него учился мой родитель, да помилует его Аллах, три сына его — кадии Мухаммед, ал-Акиб, Омар — и другие.

Махлуф ибн Али ибн Салих ал-Белбали, факих, помнящий наизусть [маршруты] путешествий; как говорят, наукой он занялся в преклонном возрасте; первым его наставником был Сиди Абд ас-Салих Абдаллах ибн Омар ибн Мухаммед Акит, единоутробный брат моего деда в Валате. Он изучал у него "Рисалу"; наставник увидел в нем способности и побудил его заниматься; он отправился в Марокко и учился у Ибн Гази[457] и других. Он прославился силой памяти, так что о нем в этом отношении рассказывают чудеса. Он приехал в Судан, например в Кано, в Кацину и прочие места, и уже там у него случились разногласия относительно казусов с факихом ал-Акибом ал-Ансамунни. Впоследствии он приехал в Томбукту и преподавал в нем, затем возвратился в Марокко и занимался преподаванием в Марракеше. Там он был отравлен, занемог, возвратился в свой город и скончался после девятьсот сорокового года [23.VII.1533—12.VII.1534].

Мухаммед ибн Ахмед ибн Абу Мухаммед ат-Тазахти, известный как Айда-Ахмед (с буквами "хамза" с фатхой, "йа" с сукуном и "даль" с фатхой, добавленными к имени "Ахмед"; значение этого — "сын"). Он был факихом, ученым, толкователем-традиционалистом, энциклопедистом-эрудитом, каллиграфом, [обладал] прекрасным разумением и склонностью к спорам. Учился он в своей стране у моего деда факиха ал-Хадж Ахмеда ибн Омара и у своего дяди по матери факиха Али и стал эрудитом. В Такедде он встретился с имамом ал-Магили и слушал его лекции. Затем он выехал на восток в обществе господина нашего, факиха Махмуда, и встречался со славнейшими — такими, как шейх ал-ислам Закарийя, диалектики ал-Калкашанди, Ибн Абу Шариф[458] и Абд ал-Хакк ас-Сумбати[459], и многими другими. У них Мухаммед изучал науку о предании, слушал [их] /40/ и передавал [их речи] и сделался широко образованным. Он усердно трудился, пока не отличился в нескольких отраслях и не стал одним из традиционалистов.

Он слушал лекции обоих братьев ал-Лакани, подружился с Ахмедом ибн Мухаммедом[460] и Абд ал-Хакком ас-Сумбати. Из Мекки одобрили его отец благословений ан-Нувайри[461], двоюродный брат последнего Абд ал-Кадир, Али ибн Насир ал-Хиджази[462], Абу-т-Тайиб ал-Бусти[463] и другие. Затем он возвратился в Судан и избрал местом жительства Кацину. Правитель ее почтил его, назначив его ее кадием. Мухаммед скончался около девятьсот тридцать шестого года [5.IX.1520—24.VIII.1530], имея более шестидесяти лет [от роду]. Ему принадлежат замечания и маргиналии на "Ал-Мухтасар" шейха Халиля.

Мухаммед ибн Махмуд ибн Омар ибн Мухаммед Акит ибн Омар ибн Али ибн Йахья ас-Санхаджи, кадий Томбукту. Был он факихом большого ума и большой сообразительности, проницательной осторожности — из числа разумнейших и изобретательнейших людей. Эта жизнь ему благоприятствовала, и он достиг [всего], чего желал из могущества и власти, и пришли к нему обширные богатства. Он комментировал сочинение ал-Магили о логике, написанное размером "раджаз". Родитель мой учился у него элоквенции и логике. Мухаммед ибн Махмуд скончался в [месяце] сафаре девятьсот семьдесят третьего года [28.VIII—25.IX.1565]; родился же он в девятьсот девятом году [26.VI.1503—13.VI.1504].

Ал-Акиб ибн Махмуд ибн Омар ибн Мухаммед Акит ибн Йахья ас-Санхаджи, кадий Томбукту. Он, да помилует его Аллах, был прям в своих решениях, тверд в них, упорен в истине. Его при следовании Аллаху не трогала хула хулящего. Он был крепок сердцем, смел в серьезных делах, которыми занимался, отважен с государем и теми, кто помимо него; он не считался с ними, и у него случались с ними столкновения. Но они повиновались ему, боялись и слушались его в том, чего он желал. Когда видел он то, что не одобрял, то сам удалялся и закрывал свою дверь, а люди уговаривали его, пока он не возвращался; случалось [это] с ним неоднократно. Он был наделен в делах проницательным умом, и его соображения были безошибочны, как будто он смотрел в скрытое. И был он богат своим состоянием, удачлив в своих делах, очень уважаем; его боялись и повиновались ему.

Учился он у /41/ своего отца и своего дяди с отцовской стороны, путешествовал, совершил хаджж и встречался с ан-Насиром ал-Лакани, Абу-л-Хасаном ал-Бекри[464], шейхом ал-Бискри[465] и их коллегами. Ал-Лакани дал ему свидетельство на все, что разрешено было [преподавать самому] ему и с его слов. А ал-Акиб подобным же образом дал свидетельство мне, написав мне о том собственноручно. Родился он в девятьсот тринадцатом году [13.V.1507—1.IV.1508], а скончался в [месяце] раджабе [девятьсот] девяносто первого года [21. VII—18.VIII.1583].

Ал-Акиб ибн Абдаллах ал-Ансамунни ал-Масуфи, из жителей Такедды — селения, которое населяют санхаджа, поблизости от Судана, известный факих, с живым пониманием и проницательным умом, занимавшийся наукой, с ясным а точным языком. Ему принадлежат маргиналии; из числа лучших из них — слова его о высказывании Халиля: "Уточняемо [должно быть] намерение дающего клятву". Я сократил их вместе со словами других в томе, который назвал "Танбих ал-вакиф ала тахрир хуссисат нийат ал-халиф"[466]. У него есть книга относительно необходимости пятничной [молитвы] в селении Ансамунни; в ней он противоречил другим, но истина — на его стороне; [книги] "Ал-Джаваб ал-мадждуд ан асилат ал-кади Мухаммед ибн Махмуд", "Аджвибат ал-факир ан асилат ал-амир" (в последней отвечает он аскии ал-Хадж Мухаммеду) и другие.

Учился он у ал-Магили, ал-Джалаля ас-Суйюти и других. Был у него спор с хафизом Махлуфом ал-Белбали о различных вопросах. Он был еще жив около девятьсот пятидесятого года [6.IV.1543—24.III.1544].

Абу Бекр ибн Ахмед ибн Омар ибн Мухаммед Акит, томбуктиец по месту рождения, поселившийся в благородной Медине, мой дядя по отцу. Он был добрым, известным, скромным, богобоязненным аскетом, обращавшимся к Аллаху, благословенным святым. Он известен был благочестием явным, аскетизмом, скромностью, справедливостью, был тверд верою, обилен милостыней и подарками и редко оставлял что-нибудь себе при всей малости достояния своего. Он стремился к добру, так что не было ему подобного, — и таким он рос [еще] ребенком.

Он совершил хаджж и занимался делами благочестия; затем возвратился в свою страну ради детей своих, забрал их и вернулся, проделав [повторный] хаджж; и жил он в Медине до самой смерти в начале девятьсот девяносто первого года [25.I.1583—13.I.1584]. Родился же он в [девятьсот] тридцать втором году [18.X.1525—7.X.1526]. Он был первым, у кого изучал я грамматику, и я сподобился его благодати, и он дал мне успех в грамматике за короткий срок и без труда. У него бывали славные деяния. Он полон был страха и боязни пред Аллахом и давал добрые советы рабам его. Он испускал один глубокий вздох за другим /42/ и увлажнял язык постоянным прославлением Аллаха и его упоминанием. Он много общался с людьми из числа лучших праведных рабов. Абу Бекр отвергал мирские блага и не обращал внимания на их блеск, хоть семья его в то время была из очень могущественных. Я никогда не видел ни подобного ему, ни приближающегося к нему своими обстоятельствами. Он оставил небольшие сочинения о суфизме и прочем.

Ахмед ибн Ахмед ибн Омар ибн Мухаммед Акит ибн Омар ибн Али ибн Йахья, мой родитель, ученый факих, сын ученого факиха. Он был [человек] живого ума, легко понимающий, энциклопедист, традиционалист, знаток основ фикха, ритор, логик, изучивший все [эти науки]. Был он мягок сердцем, пользовался большим уважением и великим почетом у царей и у простого народа, был полезен влиянием своим — и предстательство его не отвергали. Он был резок с царями и прочими, и они все выказывали ему величайшую покорность, посещая его в его доме. Когда в одну из своих поездок он заболел в Гао, великий государь аския Дауд приходил к нему ночью и бодрствовал подле него, пока он не выздоровел, и беседовал у него из уважения к его могуществу. Он знаменит был могуществом и славой и обилен влиянием, так что ему не противоречили; любил людей добра и был с ними смиренным, не питал ни к кому ненависти и был справедлив к людям. Собиратель книг, он скопил обширную библиотеку из всех редких и ценных [книг]; он охотно их давал [для чтения].

Учился Ахмед ибн Ахмед у своего дяди по отцу, благословения века, Махмуда ибн Омара и у других. Он выехал на восток в [девятьсот] пятьдесят шестом году [30.I.1549— 19.I.1550], совершил хаджж, посетил святые места. И сошелся он со многими — как, например, с ан-Насиром ал-Лакани, с шерифом Йусуфом, учеником ас-Суйюти, с ал-Джемалем, сыном шейха Закарийи, с ал-Уджхури[467] и ат-Таджури[468]. А в Мекке и в прекрасной [Медине] познакомился с Амин ад-дином ал-Маймуни[469], ал-Маллаи[470], Ибн Хаджаром[471], Абд ал-Азизом ал-Ламти[472], Абд ал-Мути ас-Сахави[473], Абд ал-Кадиром ал-Факихи[474] и другими. Он почерпнул от них [знания] и усердно посещал Абу-л-Макарима Мухаммеда ал-Бекри и благословен был его благодатью; с его слов он записал полезные [заметки]. Затем он возвратился в свой город и немного преподавал. Он прокомментировал пятистишия "Ал-Ишринийат ал-Фазазийа" о /43/ достославных деяниях пророка, да благословит того Аллах и да приветствует, и дал прекрасный комментарий на поэму ал-Магили о логике и замечания на одно место из Халиля, а на комментарий ат-Та-таи[475] к последнему — примечания-маргиналии, где объяснил неточности этого комментария; комментировал он также "Сугру" ас-Сенуси[476], "Ал-Куртубийю"[477], "Джумал" ал-Ху-наджи[478] и [сочинения] об основах фикха. Но большинства этих работ он не завершил. Больше двадцати лет он читал оба "Ас-Сахих" в месяце раджабе и следующие за ним два месяца и другие труды. Скончался он в ночь на понедельник семнадцатого шаабана девятьсот девяносто первого года [6. IX.1583]. Речь его стала затрудненной, а он читал "Ас-Сахих" Муслима в соборной мечети. И показал ему наш ученейший наставник Мухаммед Багайого — а он сидел напротив него, чтобы он прекратил чтение. И вечером в понедельник после этого он скончался.

У Ахмеда учились многие, например два добродетельных факиха — наставник наш Мухаммед и его брат Ахмед, оба сыновья факиха Махмуда Багайого; они у него изучали основы фикха, риторику и логику; факихи Абдаллах и Абд ар-Рахман, оба сыновья факиха Махмуда; и другие. Я слушал его лекции по многим предметам, и он дал мне свидетельство [на право чтения] всего, чему он учил сам и с его слов. Я прослушал его чтение обоих "Ас-Сахих", "Ал-Муватта"[479] и "Аш-Шифа". Он родился в начале мухаррама девятьсот двадцать девятого года [20.XI—19.XII.1522]. И я его видел после его кончины, да помилует его Аллах Всевышний, в прекрасном сне.

Ахмед ибн Мухаммед ибн Саид, внук факиха Махмуда ибн Омара по матери; ученый факих, эрудит и преподаватель, он слушал своего деда, упомянутого [ранее], читавшего "Рисалу" и "Ал-Мухтасар" Халиля, один раз. А у других изучал он "Ал-Мухтасар" и "Ал-Мудаввану". Люди пользовались его знаниями с [девятьсот] шестидесятого года [18.XII.1552—6.XII.1553] до кончины его в [месяце] мухарраме, открывшем [год] девятьсот семьдесят шестой [26.VI—25.VII.1568].

Были среди них два факиха, братья: наш наставник Мухаммед и его брат Ахмед; он изучал у первого "Ал-Мувагта", "Ал-Мудаввану" ["Ал-Мухтасар"] Халиля и прочих. У него есть глосса-маргиналия к Халилю, в ней он опирается на явное и на выводимое из исследования[480]. Родился Ахмед в [девятьсот] тридцать первом году [29.XI.1524—17.XI.1525]; я застал его, будучи еще маленьким, и присутствовал на его уроках.

Мухаммед ибн Махмуд ибн Абу Бекр ал-Вангари ат-Том-букти, известный под именем Багайого (с буквами "ба" с фатхой, "гайн" с точками с сукуном, "йа" с даммой и "айн" без точек с даммой), наставник наш и благословение наше. Ученый факих, праведный, верующий и благочестивый энциклопедист, /44/ был он из праведных и лучших рабов Аллаха и действующих ученых, отмеченный печатью добра, прекрасный мыслями и здоровыми намерениями. Он обладал такою добротой, так твердо верил в доброту людей, что для него люди были почти одинаковы красотою помышления его о них; и был лишен знания зла. Он действовал в интересах людей и ради их пользы вредил самому себе. К дурным их поступкам он был снисходителен, мирил их и советовал людям любить науку, усердствовать в следовании ее урокам, тратить на нее свое время, быть в дружбе с учеными и пребывать в совершенном смирении. Он щедро раздавал людям драгоценные, редкие и [свои] любимые книги; и не требовал после того [книги] назад, что бы в них ни было из всех отраслей [науки]. Так потерял он много своих книг — да воздаст ему Аллах за то! Часто к его двери приходил талиб, прося книгу, и он давал ему ее, не зная, кто тот такой. И было на редкость удивительное в том; он [так поступал] из почитания Всевышнего, лика Его, [при] всей своей любви к книгам и к собиранию их путем покупки и переписки! Однажды я пришел к нему, прося у него книгу по грамматике; а он поискал в своей библиотеке и дал мне все о грамматике, что нашел.

Он обладал великим терпением в преподавании. Отягощая [весь] день, не раздражаясь при втолковывании [чего-либо] полезного глупцу и не испытывая скуки, так что присутствовавшие при этом томились; но Мухаммед ибн Махмуд не обращал внимания [на них]. Пока не услышал я, как один из наших товарищей сказал: "Я думаю, этот факих пил воду Земзема[481], чтобы не раздражаться при обучении" — из удивления терпению Мухаммеда Багайого. И притом он усердно предавался благочестивым деяниям.

Он отвергал дурное [мнение] о людях и считал хорошим всякого свободного от греха, вплоть до совершивших несправедливый поступок. Он занимался тем, что касалось [только] его, избегая вмешательства в бесполезные дела; и закутался он в прекраснейший из плащей воздержания и сдержанности. При этом он был спокоен и серьезен, с прекрасным характером и поддерживал простоту сближения и общения [с собою]. Все его сердечно любили, и славили его все единодушно до предела. И видел ты только друзей, прославляющих и восхваляющих его с искреннею добротой. Был он широк душой, не отказываясь от обучения начинающего или глупца. Он тратил свою жизнь на это при всей привязанности своей к нуждам всех и к делам кадиев. Ему не найти было ни замены, ни подобия.

Государь просил его принять управление его ставкой, но он отказался от этого, воздержался и воспротивился этому, испросив вмешательство Аллаха /45/, и Аллах Всевышний избавил его.

Он усердно предавался преподаванию, особенно после смерти Сиди Ахмеда ибн Сайда. Сам я его застал, [когда] он читал лекции сразу же после первой утренней молитвы до времени высокого стояния солнца, меняя различные предметы [занятий]; затем он уходил в свой дом и долго совершал вторую утреннюю молитву. Часто шел он к кадию по делам людей после этого или мирил людей. Потом он преподавал в своем доме [до] времени полудня, совершал с людьми полуденную молитву и учил до послеполуденной молитвы. Тогда он совершал ее и выходил в другое место, преподавал там до заката или около того. А после закатной молитвы он учил до вечера в соборной мечети и возвращался в свой дом. Я слышал, что он постоянно приходил и в конце ночи. Был он [наделен] тонким, проницательным умом, быстро понимал, был скор на ответ, с быстрым умом и блестящим соображением, молчалив, тих и серьезен. Но порою он раскрывался на людях и часто доставлял им знак своего умственного превосходства и быстроты понимания; этим он был известен. Арабский язык и фикх он изучал у двух достойных факихов — своего отца и своего дяди по матери.

Затем вместе со своим братом благочестивым факихом Ахмедом он жил в Томбукту. Они оба усердно слушали лекции: факиха Ахмеда ибн Сайда по "Ал-Мухтасар" Халиля. Впоследствии оба выехали в хаджж с дядею их обоих по матери. Они встречались с ан-Насиром ал-Лакани, с ат-Таджури, шерифом Йусуфом ал-Аумийуни[482], с ханифитом ал-Бархамуши[483], имамом Мухаммедом ал-Бекри и другими и использовали их доброе. Потом, после хаджжа своего и смерти их дяди, они возвратились и осели в Томбукту. Они учились у Ибн Саида фикху и преданию; он им преподавал "Ал-Муватта", "Ал-Мудаввану", "Ал-Мухтасар" и другие труды, они же старательно его [уроки] посещали. У господина родителя моего изучали они основы фикха, риторику, логику, штудируя с ним "Усул" ас-Субки[484] и "Талхис ал-мифтах"[485]. А наставник наш один слушал лекции [моего отца] по "Джумал" ал-Хунаджи. Вместе с тем он усердно занимался преподаванием, пока не стал лучшим наставником своего времени в [разных] областях, какому не было подобного.

Я старательно посещал его уроки больше десяти лет и полностью прошел у него "Ал-Мухтасар" Халиля, читанный им и читанный /46/ другими около восьми раз. С ним я изучил и понял "Ал-Муватта"; "Тасхил" Ибн Малика[486] с исследованием и проверкой, один раз в течение трех лет; "Усул" ас-Субки с комментарием ал-Махалли[487] — трижды, с проверкою; "Алфийю" ал-Ираки с комментарием автора[488]; "Талхис ал-мифтах" в сокращении ас-Сада[489] — дважды и даже более; "Сугру" ас-Сенуси и комментарий ал-Джазаири[490] к нему; "Хикам" Ибн Ата Аллаха[491] с комментарием Заррука[492]; "Назм" Абу Мукри[493] и "Хашимийю" об астрологии[494] с комментарием на оба сочинения; "Мукаддаму" ат-Таджури с ней же; урджузу ал-Магили о логике[495]; "Ал-Хазраджийю"[496] — о метрике и комментарий [к ней] шерифа ас-Сабти[497], и многое из "Тухфат ал-хуккам" Ибн Асима[498] с комментарием на нее его сына. Все это — в истолковании Мухаммеда Багайого. Я занимался у него "Фараи" Ибн ал-Хаджиба[499] — с исследованием и в полном объеме я слушал его лекции по "Ат-Таудих"[500] подобным же образом, но из него он мне разъяснил только [части] от [главы] "Хранение" до [главы] "Суждение"; большую часть "Ал-Мунтака" ал-Баджи[501]; "Мудаввану" с комментарием Абу-л-Хасана аз-Заруили[502]; "Аш-Шифа" Ийяда. С ним изучил я около половины "Сахиха" ал-Бухари, прослушав его в его истолковании; и подобным же образом — весь "Ас-Сахих" Муслима; и неоднократно — "Мудхил" Ибн ал-Хаджиба[503]; был я на его уроках по "Ар-Рисале", "Ал-Алфийе" и другим трудам. У него я комментировал великий Коран до середины главы "Ал-Араф"[504], слышал я, как читал он "Джами ал-мийар" ал-Уаншериши[505] — а это большой том — целиком и другие отдельные места из него. Я много спорил с ним о сомнительных вопросах и обращался к нему в серьезных делах.

Вообще, был он наставником и учителем моим, никто мне не был так полезен, как он, и книги его, да помилует его Аллах Всевышний и да наградит его раем! Он выдал мне собственноручные свидетельства на все, что преподавал самостоятельно или со слов других. Я его познакомил с некоторыми моими сочинениями; и он им обрадовался и собственной рукой написал на них похвалы мне; больше того, он записал от меня кое-что из изысканий моих, и я слышал, как он некоторые из них передавал на своих уроках — по причине его справедливости, смирения и принятия им истины, где она была очевидна. Он был с нами в день несчастья[506], это был последний раз, что я его видел. Позднее до меня дошло, что он скончался в пятницу в [месяце] шаввале тысяча второго года [22.VI — 20.VII.1594]. Родился же он в девятьсот тридцатом году [10.XI.1523—28.X.1524].

Ему принадлежат постраничные примечания и маргиналии, где он обращает внимание на /47/ то, в чем ошибались комментаторы Халиля и других авторов. Он проследил [все] те неточности, какие содержатся в большом комментарии ал-Татаи, — из-за передачи и по вине автора. Эта его работа до предела полезна; я ее собрал в одной из книг моих — да помилует его Аллах Всевышний". Закончено то, что переписал я из "Аз-Зайл".

Передают от надежного к надежному относительно одного из числа сейидов людей Санкорей, что он дал милостыней тысячу мискалей золота в руки святого, достойного шейха, факиха Абу Абдаллаха — кадия Модибо Мухаммеда ал-Кабари, а тот раздал их неимущим в дверях мечети Санкорей. Дело в том, что тогда был голод, и шейх, говоря в своем медресе, сказал: "Кто дает тысячу мискалей, тому я берусь обеспечить рай!" И тот сейид дал их в виде милостыни, а Модибо Мухаммед их раздал беднякам. Говорят, после того явился ему во сне некто, сказавший ему: "Не берись в будущем обеспечивать за нас!" Передают, что святой аскет факих Абд ар-Рахман, сын факиха Махмуда, рассказал эту историю в своем медресе в мечети и некий человек ему сказал: "О господин мой, а кто ныне, если ты обеспечишь ему рай, даст тысячу мискалей золота?" И сейид Абд ар-Рахман сказал, отвечая: "Ал-Кабари и подобные ему — они были такими людьми..."

Был в их числе и этот шейх, т. е. факих кадий Модибо Мухаммед ал-Кабари — шейх шейхов, да помилует его Аллах Всевышний, да будет им доволен и да дарует нам его благодать в обоих мирах. Модибо поселился в Томбукту в девятом веке (а Аллах лучше знает) и был в этом городе современником многих шейхов, в том числе факиха Сиди Абд ар-Рахмана ат-Тамими, деда кадия Хабиба; факиха Анда-аг-Мухаммеда-старшего, деда по матери факиха кадия Махмуда; факиха Омара ибн Мухаммеда Акита, отца помянутого факиха Мухаммеда; ученейшего, вершины Сиди Йахьи ат-Таделси и других. Он достиг высшего предела в науке и достоинствах. У него обучались факих Омар ибн Мухаммед Акит и Сиди Йахья. Говорят, не проходило месяца, чтобы он не заставил ему прочесть целиком "Тахзиб" ал-Барадии[507] из-за многочисленности учеников его. Город тогда был полон талибами-суданцами, жителями /48/ Марокко, усердствовавшими в науке и добродетели; так что говорят, что вместе с Модибо Мухаммедом похоронены в его ограде тридцать жителей Кабары — все они достойные ученые. Ограда его находится между оградой могилы святого Аллаха Всевышнего факиха ал-Хадж Ахмеда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита и местом молитвы о даровании дождя, как рассказал нам о том наш наставник, аскет, факих ал-Амин ибн Ахмед, брат факиха Абд ар-Рахмана, да будет им земля пухом.

Этот благословенный шейх совершал многочисленные и восхитительные чудеса. Из их числа то, как один из марракешских талибов распустил свой язык в отношении шейха и поминал его неподобающим образом, вплоть до того, что говорил о нем: "ал-кафири"[508] (с кесрой на букве "фа"). Этот талиб был из тех, кто пользовался большим влиянием и великим почтением со стороны повелителей-шерифов; он цитировал им "Ас-Сахих" ал-Бухари в [месяце] рамадане. И Аллах наслал на него слоновую болезнь. Со всех сторон и мест к нему собрались врачи, пока не сказал один из них: "Его излечит только сердце человеческого ребенка мужского пола, которое бы он съел!" Сколько мальчиков зарезал тогда повелитель ради него! Но тому не пошло ничто на пользу, и умер он от этой болезни в плачевных обстоятельствах. Прибегнем же к Аллаху! Передано это со слов ученейшего факиха Ахмеда Баба, да помилует его Аллах Всевышний.

Среди его чудес было [также] и то, которое я передаю со слов родителя моего (да помилует его Аллах Всевышний), а он — со слов своих наставников, будто Модибо Мухаммед в один из [первых] десяти дней [месяца] зу-л-хиджжа вышел, дабы купить жертвенных ягнят, а они находились за Рекою. С шейхом был один из учеников его. И ал-Кабари пошел по Реке; а ученик последовал за ним, руководимый тем из обнаружившихся ему обстоятельств, о коем знает Аллах Всевышний, и погрузился [в воду] посреди Реки после того, как шейх из нее вышел. Модибо окликнул его, протянул ему руку и, вытащив его из воды, сказал ему: "Что тебя понесло делать то, что ты сделал?" Тот ответил: "Когда я увидел, как делаешь ты, тогда сделал и я..." И сказал ему шейх: "Как же ты сравниваешь ступни свои со ступнями того, кто никогда не шел путем ослушания [Аллаху]!" Закончено.

И в день, когда Модибо Мухаммед, да помилует его Аллах Всевышний, умер, оплакал его в стихах шейх имам, святой, просветленный, образцовый, ясновидящий, вершина, поддержка, собрание знаний, идущий верным путем, сейид, шериф, божественный Сиди Йахья ат-Таделси. Вот они: /49/

Вспомни! Ведь в воспоминании — славная польза.

А глубины его — [как] лев, [гроза) лучших смельчаков.

Разве не видишь ты след возбуждения, что приписывают лишь превосходству?

Но след мыслителей еще более уважаем.

Он возвращает сердцу мужа прелесть восточного ветра,

И встречает тот молодцов, сильный дланью.

В утрате, [понесенной] этой землею, — печаль, [доступная даже] камню,

Она проявляется в странах ее и у всякого благородного.

Захватила знатоков науки смерть его,

И в том — предвестие близости бед.

О ищущие науки фикха, вы знаете, что

Возбуждает грусть в сердце каждого приходящего.

Возбуждает сердца грусть — ведь [это] благородный муж.

Кроткий факих, носитель жемчужин [науки],

Прекрасный учитель, чем разум был близок,

К солнцу "Тахзиба" [и] с превеликой пользой.

Учитель Мухаммед Модибо, обладатель мудрости,

[Все] возрастали твердость его и терпение,

Сколь удивительно! И разве есть после него [все] разъясняющий?

О арабы, разве есть после него побуждающий нас к твердости?

И если бы не утешение пророком и товарищами его,

Вершинами науки веры и идущими прямым путем,

То поистине слезы очей [текли бы] потоком дождя

Из-за исчезновения тела и угасания святого,

Поистине, ведь вступил во мрак род человеческий, и стали видны печали его

В то утро, когда распространилась среди людей [весть] об уходе его.

Разве откажется разумный быть в толпе ради несения [праха] его?

И у предков была печаль тяжких потерь,

Когда сломались двое погребальных носилок под достойнейшим,

Тем, кто не раз вел нас к желаемому.

В том — уважение и прекрасная воспитанность

В отношении добродетельного, верного долгу традиционалиста.

О братья наши, молитесь за него — о добром приеме,

О душе и о добре блестящего свидетеля!

Да будет он наделен широкою долей в садах рая

В подтверждение его учености и покорности верующего!

Да будет над ним от Всемилостивого, обладателя славы и возвышенности,

Мир с великими полезными благодеяниями,

Да благословит Аллах, Господин Трона, своею милостью

Лучшего из посланных и достойнейшего из мучеников —

Мухаммеда, избранного для завершения милосердия,

Увенчания творений благородных сотоварищей [своих],

И семью, и товарищей и последователей [его],

Из любви к которым возносится молитва верующего!

/50/ Закончено. Я их переписал с рукописи родителя моего, да помилует его Аллах Всевышний и да простит его по милости своей!

Рассказ о родословной шейха Сиди Йахьи, да помилует его Аллах Всевышний, да дарует нам его благодать и да возвратит нам благословение свое в жизни сей и в жизни будущей. Звали его Йахья ибн Абд ар-Рахим ибн Абд ар-Рахман ас-Салаби ибн Йахья ал-Баккаи ибн Абу-л-Хасан Али Ибн Абдаллах ибн Абд ал-Джаббар ибн Тамим ибн Хормуз ибн Хатим ибн Кусай ибн Йусуф ибн Йуша ибн Вард ибн Баттал ибн Ахмед ибн Мухаммед ибн Иса ибн Мухаммед ибн ал-Хасан ибн Али ибн Абу Талиб — да почтит Аллах его лицо, да будет Он всеми ими доволен и да помилует Он их всех.

В Томбукту он прибыл (а Аллах лучше знает) в начале правления туарегов. Его встретил томбукту-кой Мухаммед Надди, возлюбил его, почтил его высшими почестями, построил его мечеть и поставил его в ней имамом. И достиг Сиди Йахья высшего предела в учености, достоинствах и святости. Рассказы о нем распространились по странам и краям, а благодать его была очевидна для знати и для простого народа. Он совершал чудеса и был ясновидцем. Отец благословений факих кадий Махмуд говорит: "Никогда не приезжал в Томбукту тот, кого бы Сиди Йахья не был достойнее!" А сын его, святой аскет, факих-проповедник Абу Зейд Абд ар-Рахман ибн ал-Факих Махмуд, говорит: "Для жителей Томбукту обязательно ежедневно посещать гробницу Сиди Иахьи ради получения благословения, даже если бы она находилась в трех днях пути!"[509]. В начале дела своего Сиди Йахья, да помилует его Аллах Всевышний, воздерживался от торговых дел, впоследствии же он в конце концов занялся ими. И рассказывал он, что до того, как занялся торговлей, видел [во сне] каждую ночь пророка, да благословит того Аллах и да приветствует. Потом стал он его видеть только раз в неделю, затем — раз в месяц и, наконец, — раз в год. Его спросили, что причина тому. Он ответил: "Я считаю, что только те торговые дела..." Ему сказали: "Почему же ты их не бросишь?" Он ответил: "Нет, я не люблю нуждаться [в помощи] людей!" Смотри же, да помилует Аллах нас и тебя, сколь вредоносна торговля — и это при том, что сей благословенный шейх совершеннейшим образом воздерживался в ней от недозволенного! И взгляни также, сколь тяжела нужда в людях, раз оставил /51/ этот сейид благословенный высокую и великую милость из-за нее. Попросим же у Аллаха прощения и спасения по милости Его в той и в этой жизни.

Передают, что однажды Сиди Йахья был в своем медресе, под минаретом снаружи мечети, читая [лекцию]; а вокруг него находилась группа талибов. И вот поднялось облако, грозившее выпадением дождя, так что талибы приготовились вставать. А он сказал им: "Не спешите, успокойтесь! Он не выпадет здесь — ведь ангел велит ему выпасть в такой-то земле..." И облако прошло в соответствии со словами его.

Нам рассказал наставник наш, аскет факих ал-Амин ибн Ахмед, да помилует его Аллах Всевышний, что служанки шейха Сиди Йахьи варили свежую рыбу с утра до вечера, но огонь не оставил на ней никакого следа. Они удивлялись тому, пока не услышал это шейх и не сказал им: "Нога моя коснулась чего-то влажного под навесом, когда я сегодня выходил к утренней молитве. Быть может, это была рыба... А огонь не сжигает то, чего коснулось мое тело".

И передают, что, когда талибы Санкорей приходили на его уроки, он говорил: "О люди Санкорей, вам хватило бы и Сиди Абд ар-Рахмана ат-Тамими!" А последний прибыл из земли Хиджаза в обществе султана Мусы, государя Малли, когда тот возвращался из хаджжа. Он поселился в Томбукту, но нашел его полным суданских факихов. И когда Сиди Абд ар-Рахман увидел, что они его превосходят в фикхе, он уехал в Фес и там занялся изучением фикха. Затем он возвратился в Томбукту и обосновался в нем. Он был дедом кадия Хабиба, да помилует их [всех] Аллах.

В восемьсот шестьдесят шестом году [6.X.1461—25.IX.1462] Сиди Иахья скончался, а вскоре после него скончался и друг его, шейх Мухаммед Надди, как было уже сказано. Да помилует Аллах их обоих!

В их числе был и шейх Масира-Бобо Дьогорани, друг факиха Махмуда ибн Омара. Он был ученым выдающимся, добрым, праведным и верующим. В его племени подобное бывает редко, ибо оно не прославлено ни добродетелью, ни чистотою ислама. В начале его деятельности его усердно посещал проповедник, аскет, факих Абд ар-Рахман, сын факиха Махмуда; /52/ он был им ведом и слушал некоторые из его проповедей. Говорят, что был он однажды на занятиях его, и люди ему объявили о похоронах, и сказал Абд ар-Рахман: "Чьих?" Ему ответили: "Дьогорани..." И он сказал: "Мы помолимся за него из-за шейха Масира-Бобо!", вышел и помолился за того [дьогорани].

Был среди них шейх, просвещенный Аллахом Всевышним, святой, ясновидящий, создатель чудес факих Абу Абдаллах Мухаммед ибн Мухаммед ибн Али ибн Муса Урьян ар-Рас. Он был из числа добродетельных рабов Аллаха, благородный аскет; все богатство свое раздавал он милостынею ради Аллаха. Он получал праздничные дары и подношения, но ничего из них не оставлял себе; напротив, он их раздавал милостыней беднякам и неимущим. Он купил множество невольников и освободил их ради Аллаха Всевышнего и жизни будущей. У него не было привратника, и всякий, кто приходил, входил, не спрашивая разрешения. Его посещали люди из всех краев и во всякое время, большей частью после послеполуденной молитвы в пятницу. Большинство посещавших его было из людей махзена пашей[510], те, кто ниже их, и путешествующие чужестранцы; они видели много благодати [у него].

Бывал он и весел и печален. Когда был весел, то беседовал с теми, кто его окружал, об удивительном и диковинном, смеясь тому раньше всех, и часто, когда смеялся, хлопал своей благословенною рукой по руке присутствовавшего на его приеме и левую свою руку клал на свой рот. Меня он многократно хлопал по руке.

Когда же бывал он печален, то не рассказывал ни о чем, лишь отвечая тому, кто с ним заговаривал. И большая часть того, что я слышал от него в таком состоянии: "Будет, что пожелает Аллах; а чего он не пожелает, того не будет..."; или говорил: "Аллаха довольно мне и достаточно!", "Услышит Аллах того, кто молится", "Нет конца позади Аллаха!"

А если кто в неудаче своей просил его прочесть фатиху, то он простирал свои благословенные руки, говоря после произнесения слов "Прибегаю к Господу людей!" и басмалы, "Йа син" и так далее[511]: "О милосерднейший из милосердых! О милосерднейший из милосердых! О милосерднейший из милосердых!" Затем он трижды читал фатиху и трижды обращался [к Аллаху], говоря: "Да исправит Аллах нас и вас! Да поправит он дела наши и ваши дела! /53/ Да сделает он спокойным наш конец и ваш!"

Лишь в конце своей жизни, когда приблизилось [последнее] путешествие, он завел привратника, и тот не разрешал входить к шейху, как это было в прежних обстоятельствах; напротив, иногда он [даже] возвращал людей [обратно]. В то время он ограничивался однократным прочтением фатихи, а потом оставил и ее. И однажды сказал он мне, когда я сидел перед ним: "Всем, кто придет сюда, я скажу: не могу я прочесть ту фатиху!" Он один раз вознес за меня последнюю молитву и на ней закончил, да помилует его Аллах Всевышний, да будет им доволен и да возвысит ступень его в высшем из горних миров.

В начале дела его шейху встретился отец благородных деяний, святой Аллаха Всевышнего, вершина, эрудит Сиди Мухаммед ал-Бекри (был он тогда молод годами). Шейх вышел от друга своего во Аллахе Всевышнем факиха Ахмеда ибн ал-Хадж Ахмеда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита — в соответствии с известным обычаем их обоих посещать [друг друга]. И застал он Сиди Мухаммеда сидящим в полдень у двери мечети Санкорей; а мечеть еще не была открыта. В руке Сиди Мухаммеда была книга "Ар-Рисала" Ибн Абу Зейда ал-Кайрувани[512], которую он штудировал у своего наставника факиха Абд ар-Рахмана, сына факиха Махмуда. Благословенный шейх остановился перед ним и спросил его: "Что это за книга у тебя в руке?" Тот ответил: "Ар-Рисала!" Шейх сказал: "Покажи мне!" Сиди Мухаммед вложил книгу в его руку, шейх немного посмотрел ее, потом вернул ее ему и сказал: "Да благословит тебя за нее Аллах!" — и прошел [дальше]. И не знал шейх, кто это, никогда его не видев. Когда в мечеть пришел наставник Сиди Мухаммеда, последний рассказал ему [об этом], и тот предположил, что это был упомянутый шейх. Когда факих вышел из мечети, то направился вечером к своему брату, помянутому факиху Ахмеду, и сказал ему: "Был ли сегодня у вас сейид Мухаммед ал-Бекри?" Тот ответил: "Да, и он даже у меня задержался больше обычного..." И Абд ар-Рахман рассказал ему о том, что произошло между шейхом и Мухаммедом Улд Ад-Али Мусой — так его звали люди Санкорей.

Впоследствии ум шейха расстроился так, что люди думали, что он впал в безумие. Он ночевал только в мечетях. Мухаммед ал-Бекри слышал, что шейх заявил, будто видел он того, кого нельзя видеть, и будет конец его благом для него. Надежный человек из числа учеников шейха рассказал мне, что он спросил шейха: "Видел ли кто-нибудь в сей жизни Аллаха, да будет он славен?" Шейх сказал: "Да, и вместе с тобою в этом городе сейчас есть тот, кто видел Аллаха Всевышнего, велик он и славен!" Говорит [автор]: /54/ рассказал я об этом наставнику нашему ученейшему факиху Мухаммеду Баба, сыну факиха ал-Амина, не упоминая ему [имени] говорившего это. И он мне сказал: "Тот, кто тебе рассказал об этом, это и есть тот, кто видел Его, Преблагословенного и Всевышнего!"

Однажды после послеполуденной молитвы в пятницу нас было у шейха трое человек — я и [еще] двое мужей. Шейх был в веселом настроении, рассказывая нам [что-то]. И вот поднялась туча. Лицо шейха изменилось, он стал взволнован, оборвал свой рассказ и стал беспокойно ходить по своей приемной. А как только упали первые капли дождя, он сделался груб и суров с нами в речах [своих] и сказал: "Я не буду сидеть вместе с человеком, когда падает дождь!" Мы вышли, я это рассказал наставнику нашему факиху ал-Амину, и он удивился. Мы передаем со слов одного из собратий, сказавшего: "У меня был сосед, с которым мы дружески общались утром и вечером. Я искал его; дом его был близко от моего дома, и я пошел к нему, дабы посмотреть, каково его состояние. И когда я дошел до двери его дома, привратник доложил обо мне, возвратился и сказал: "Мой господин говорит: ты его в этот момент не увидишь!"" Он говорит: "Я чуть не лопнул от гнева на те слова. И ударил я себя в грудь рукой, сказав: "Такой, как я, приходит к такому-то в его дом, а он меня отсылает без того, чтобы видел я его!" Я решил никогда с ним не говорить.

Потом, после этого, я посетил благословенного шейха Сиди Мухаммеда Урьян ар-Раса. И когда я оказался перед ним, он после приветствия заговорил первый и сказал: "Некий святой из числа святых Аллаха Всевышнего утратил одно из своих положений. Он опечалился из-за того великой печалью, так что возжаждал встречи с ал-Хидром[513], да будет над ним мир, чтобы тот был его заступником пред Аллахом Всевышним относительно возврата того положения. Впоследствии Аллах Всевышний по доброте и милости своей возвратил ему его без чьего-либо предстательства. А после того пришел к святому ал-Хидр и приветствовал его в дверях его дома. Святой сказал: "Кто ты?" Тот ответил: "Тот, кого ты искал..." Святой сказал: "Аллах нас избавил от нужды в тебе!" И ал-Хидр возвратился, но не бил себя рукой в грудь, говоря: такого-де, как я, отсылает такой-то! Человек этот может быть извинен — быть может, он находился в состоянии, в каком не мог допустить, чтобы его кто-либо видел"".

Сказал рассказчик: "Я понял, на что шейх указывает, раскаялся в глубине души и попросил прощения у Аллаха. Я пошел к тому собрату, приветствовал [его], а он велел сразу же открыть дверь, и я вошел. И он мне сказал: "Извини меня за тот приход, в который ты меня не увидел, — я в тот момент был распростерт /55/ на земле с коликой в животе и не мог допустить, чтобы кто-либо меня видел в таком положении..." А я ответил: "Аллах извинит вместе нас и тебя!""

Передают со слов одного из соседей шейха, который сказал: "Я однажды пришел к кадию Махмуду ибн Ахмеду ибн Абд ар-Рахману, и он мне сказал: "А сосед твой там?" Я ответил: "Да..." Кадий сказал: "Святой, который не приходит к пятничной молитве!" Но я промолчал. Затем, после того, пришел я к своему соседу сейиду Мухаммеду Урьян ар-Расу. И он сказал мне: "О такой-то, прощаем мы или нет?" Я ответил: "Прощение достойнее!" Шейх сказал: "Если мы не простим, будет то, что не подобает. Скажи тому, кто заявляет о [моем] нехождении к пятничной молитве: тот, кого он раньше учил ходить к пятничной молитве, опередил в этом того, кто утверждает, будто он ее не посещает!""

Рассказы такого свойства о нем, да помилует его Аллах Всевышний, да будет им доволен и да позволит нам воспользоваться его благодатью в сей и в будущей жизни, очень многочисленны. Да будет так!

Был в их числе и ученый факих, достойный аскет, богобоязненный и скромный, наставник наш ал-Амин ибн Ахмед, единоутробный брат факиха Абд ар-Рахмана ибн Ахмеда, достигшего высшей ступени познаний. Язык ал-Амина увлажнялся упоминаниями Аллаха Всевышнего; и сейид Мухаммед Урьян ар-Рас называл его не иначе, как "ал-Амин Восхваляющий". Один из собратий из людей Санкорей рассказал мне со слов родителя своего — а тот был глубоким старцем, — сказавшего: "Я знал Санкорей, [когда] праведные предки были в ней многочисленны; но я не видел среди них подобных по состоянию факиху ал-Амину в отношении чистоты ислама.

Ал-Амин, да помилует его Аллах Всевышний, рассказал нам в своем медресе, что факих Омар ибн Мухаммед ибн Омар, брат факиха Ахмеда-Могья, изучал книгу "Аш-Шифа" кадия Ийяда у ученейшего хафиза факиха Ахмеда ибн ал-Хадж Ахмеда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита. Присутствовали он и его сын факих Ахмед Баба и факих кадий Ахмед. И не /56/ допускал учитель вопросов ни от кого, кроме как со стороны одного только ученика, и иногда — сейида Ахмеда. Что же касается его [собственного] сына Ахмеда Баба, то, когда он задавал вопрос, факих Ахмед говорил ему: "Замолчи!" И так было до дня, когда учитель спросил читавшего Омара о глаголе "кабуха" — непереходен ли он или переходен, и Омар промолчал. Тогда он спросил Сиди Ахмеда, но тот молчал. Учитель сказал: "Ведь я читал этот стих — "А они из числа мерзких!" — поднял взгляд на меня и улыбнулся.

Нас была группа [соучеников]. Мы показали нашему наставнику факиху ал-Амину книгу "Далаил ал-хайрат"[514]. Списки расходились в отношении сохранения слов "господин наш" или их опущения, и мы спросили ал-Амина об этом. А он сказал: "Мы это показали ученейшему шейху факиху Мухаммеду Багайого и спросили его об этом. Он же ответил: "В том разночтении нет зла, оно ничему не вредит".

Мы также спросили ал-Амина о словах автора "и чтобы простил Ты рабу своему, такому-то сыну такого-то". И он ответил: "Мы тоже показали это факиху Абд ар-Рахману, сыну факиха Махмуда, и спросили его об этом". Он же сказал в ответ: "И чтобы простил Ты рабу своему Абд ар-Рахману", но не упоминая родителя его"".

Что касается даты кончины ал-Амина, то она последует далее, в тысяча сорок первом году [30.VII.1631—18.VII.1632], если пожелает Аллах Всевышний. Дата же кончины сейида Мухаммеда Урьян ар-Раса будет приведена, буде пожелает того Аллах Всевышний, в тысяча двадцать седьмом году [29.XII.1617 — 18.XII.1618].

ГЛАВА 11

Рассказ об имамах соборной мечети и мечети Санкорей в [хронологическом] порядке.

Что касается большой соборной мечети, то тем, кто построил ее, был султан ал-Хадж Муса, государь Малли. Ее минарет имеет пять уступов. Могилы примыкают к ней снаружи, с южной и западной сторон. Это обычай черных, жителей ал-Магриба: они погребают своих покойников только на участках, прилегающих к их мечетям по наружным их сторонам. /57/ Было то (сооружение мечети. — Л. К.) после того, как Муса возвратился из хаджжа и овладел Томбукту. А когда возобновил ее строение справедливый факих кадий ал-Акиб, сын кадия Махмуда, он разрушил ее и объединил со всеми могилами на землях со всех сторон. И все это сделал мечетью, и намного ее увеличил.

Первыми, кто занимали должность ее имамов, были факихи-суданцы. Они были в ней имамами при державе людей Малли и часть [времени] правления туарегов. Последним имамом из их числа был в ней факих кадий Катиб Муса. Он оставался в звании имама сорок лет, не назначив себе заместителя хотя бы на одну молитву — из-за телесного здоровья, каким его наделил Аллах. Его спросили о причине того здоровья, и он ответил: "Я считаю, оно от трех вещей: я ни единой ночи не спал на воздухе во все четыре времени года; я не спал ни одной ночи, не умастив маслом свое тело, а после рассвета мылся горячей водой; я никогда не выходил к утренней молитве, не позавтракав". Так слышал я это от своего родителя и от факиха сейида Ахмеда, да помилует их Аллах Всевышний.

Катиб Муса разбирал дела между людьми только на своей площади Сусу-Дебай, позади своего дома, с восточной стороны. Для него воздвигли под большим деревом, которое там тогда было, помост. Он был из числа тех ученых Судана, которые поехали в Фес для изучения науки при державе людей Малли по повелению справедливого султана ал-Хадж Мусы.

Его преемником в сане имама [был] (а Аллах лучше знает) дед бабки моей, матери родителя моего, достойный факих, добрый, верующий Сиди Абдаллах ал-Белбали. Он был (а Аллах лучше знает) первым белым, кто молился с людьми в той мечети в конце правления туарегов и в начале правления сонни Али. Он прибыл в Томбукту в обществе факиха, имама, кадия Катиба Мусы, когда тот возвратился из Феса вместе с двумя братьями своими — отцом Абд ар-Рахмана, известным как Альфа-Тонка, и отцом Мусы-Керей и Нана-Биро Туре. Хариджит сонни Али очень сильно почитал Сиди Абдаллаха; последний был из числа праведных рабов Аллаха, аскетичен и скромен. Он не вкусил ничего, что бы не было от трудов рук его.

Он обнаружил способность совершать чудеса и благодать. Однажды ночью к нему вошел вор и поднялся на пальму, /58/ бывшую во дворе его дома, желая украсть ее финики. Но он приклеился к пальме [и остался так] до утра. Сиди Абдаллах простил его, велел ему спуститься, и он ушел.

Из его благодати — то, что одно время в Томбукту вспыхнула болезнь, от которой мало кто выздоравливал. Однажды Сиди Абдаллах собрал дров, [принес] их в город на голове и продал. И всякий, кто зажигал эти дрова и обогревался ими, сразу же поправлялся и выздоравливал. Тогда он повторил [это]; и таким образом [продолжалось], пока люди не заметили это, не стали друг другу о том рассказывать и не устремились толпами покупать эти дрова. И Аллах Всевышний ради благодати Сиди Абдаллаха снял с людей эту болезнь.

Преемником его в должности имама был не кто иной, как достойный, праведный шейх, добрый, аскетичный, верующий, просвещенный Аллахом Всевышним, святой Сиди Абу-л-Касим ат-Туати (а Аллах лучше знает). Жил он по соседству с соборной мечетью, с восточной стороны; между нею и его домом не было ничего, кроме узкой дороги, пробитой после того, как перед мечетью и примыкая к ней построено было помещение, в котором обучались дети.

А после того как он скончался, его преемником в звании имама был его ученик сейид ал-Мансур ал-Фаззани. А после него достойный, праведный сейид, добрый, аскетичный, чтец Корана, превосходный ученый факих Ибрахим аз-Зелфи; он был учителем моего родителя.

Сейид Абу-л-Касим был тем, кто устроил это кладбище, которое действует сегодня, после того как заполнилось прежнее кладбище, что вокруг мечети, и поставил на нем стену. Впоследствии стена разрушилась и не оставила следов. Абу-л-Касим — тот, кто начал чтение Корана целиком после пятничной молитвы вместе с чтением одной буквы из "Ишринийат".

Повелитель верующих аския ал-Хадж Мухаммед пожаловал в хаббус этой соборной мечети шкатулку, в которой были шестьдесят частей Корана из-за того полного чтения. Она осталась, и по ней читали до тысяча двадцатого года [16.III.1611 — 3.III.1612]. [Тогда] ее заменили другой, которую дал в хаббус ал-Хадж Али ибн Салим ибн Убайда ал-Месрати; и она находится сейчас в соборной мечети.

В один из дней повелитель совершил в соборной мечети пятничную молитву и задержался после ее окончания, дабы приветствовать достойного шейха имама сейида Абу-л-Касима ат-Туати. Он послал своего брата фарана Омара, чтобы тот сказал имаму о приходе повелителя ради приветствия ему. Омар застал Абу-л-Касима за чтением хвалы [пророку и] остановился перед ним, ожидая конца их [чтения]. Когда он задержался, повелитель послал следом за ним другого гонца, /59/ и тот громким голосом окликнул фарана, сказав: "Аския желает ехать!" Тот ответил ему громким голосом: "Они еще не кончили читать!" И выбранил его шейх самым суровым образом, сказав:, "Умерь свой голос! Разве не знаешь ты, что пророк, да благословит его Аллах и да приветствует, присутствует повсюду, где его славят? Ему было прочтено полустишие из сочиненных стихов — и я приблизил его восхвалением. И он у меня со мною!" А после окончания повелитель подошел к имаму и приветствовал его, а тот прочел ему фатиху.

Абу-л-Касим пробыл очень долго в том звании имама. Он был создателем чудес и благодати. Он устраивал трапезы, большая часть его угощения шла панегиристам из-за любви его к прославлению пророка, да благословит его Аллах и да приветствует. Место славословий находилось близ его дома; и когда он слышал, как они славят [пророка], он выходил к ним с горячими лепешками, как будто они только что вышли из печи, даже если бы это происходило посреди ночи. Так что людям стало ясно, что это — из числа чудес.

Передают, что однажды верующие увидели, как с его одежд капает вода; а он совершал утреннюю молитву очень рано утром. Когда он кончил, его спросили о том, и он ответил: "Просил меня о помощи тонувший в тот момент в озере Дебо, и я его спас. И оттуда эта вода..."[515].

Сообщают, что люди столпились у его погребальных носилок темной ночью и толкались так, что все упали. Но носилки остались стоять в воздухе волею Творца — слава ему! — пока люди не встали и не поддержали их. И видели люди там многочисленную группу неизвестных — и было то из числа чудес его.

Скончался он, да помилует его Аллах Всевышний, в начале девятьсот двадцать второго года [5.II.1516—23.I.1517]. А факих ал-Мухтар ан-Нахви скончался в конце того года, как я о том прочел в одной из хроник. Но слышал я от одного факиха, который обладал памятью и интересом к познанию истории, что Сиди Абу-л-Касим скончался в девятьсот тридцать пятом году [15.IX.1528—4.IX.1529]. И что отец благословений факих Махмуд ибн Омар задержался после него [в сем мире] только двадцать лет. И что не предстоял он людям на молитве (т. е. не был имамом. — Л. К.), после того как передал звание имама сыну дяди своего по матери имаму Анда-аг-Мухаммеду из-за немощи своих благословенных членов от старости, кроме как в похоронной процессии Сиди Абу-л-Касима и в похороны его помощника Файяда ал-Гадамси. Он был тот, кто молился над ними обоими.

Абу-л-Касим был погребен на новом кладбище. И на нем похоронены многие из /60/ достойных. Говорят, что с ним там [лежат] пятьдесят человек из Туата, подобных ему праведностью и набожностью. И подобным же образом, на старом кладбище, вокруг мечети, много достойных рабов Аллаха.

Передают, что один человек, шериф из членов дома пророка, да благословит его Аллах и да приветствует, уединился в старой мечети в [месяце] рамадане. Однажды ночью вышел этот человек справить нужду в заднюю дверь, в полночь. А когда вернулся, то обнаружил на всем кладбище сидящих людей, на них были белые рубахи и тюрбаны. Он прошел через их [толпу] к мечети; но когда оказался посреди них, один из них сказал ему: "Слава Аллаху! Как же ты попираешь нас своими сандалиями?!" Шериф снял [сандалии], пока не вошел в мечеть. Да помилует их Аллах Всевышний, да будет Он ими доволен и да дарует нам их благодать в жизни сей и будущей. Аминь!

Когда скончался ученик Абу-л-Касим а сейид Мансур, люди допустили его [погребение], так что был он погребен на этом кладбище. В той ограде их [лежат] трое. Родитель мой, да помилует его Аллах Всевышний, сказал: "Наставник наш шейх Ибрахим аз-Зелфи тогда имел большой авторитет у жителей Томбукту из-за их твердой веры в него; а если бы не это, они не позволили бы похоронить его в том месте".

После смерти имама Сиди Абу-л-Касима люди большой соборной мечети сошлись на [кандидатуре] факиха Ахмеда, отца Нана-Сорко. Они изложили его дело отцу благословений кадию факиху Махмуду. Тот дал на него согласие, и Ахмед стал имамом в соборной мечети. А после двух месяцев его управления из Туата приехал сын сейида Абу-л-Касима. И та группа пришла к факиху, и сказали они ему: "Мы желаем, чтобы ты сделал нам имамом сына шейха!" Но он ответил им: "После назначения имама Ахмеда? Если вы от меня не отстанете, я всех вас брошу в тюрьму!" Тогда сын Абу-л-Касима возвратился в Туат. А через семь месяцев скончался упомянутый имам Ахмед, да помилует его Аллах.

И они сошлись на факихе сейиде Али ал-Геззули, а он был вновь прибывшим. Кадий факих Махмуд назначил его на должность имама; Али же назначил достойного факиха Усмана ибн ал-Хасана ибн ал-Хаджа ат-Тишити своим заместителем на те случаи, когда с ним, Али, случится что-либо извиняющее [его отсутствие]. Али был из праведных рабов Аллаха; когда приблизилась его кончина, он подарил Усману свои пятничные одежды.

У него был обычай: получать с молившихся в /61/ соборной мечети пятьсот мискалей от рамадана до рамадана. Но в один из рамаданов получил он лишь двести мискалей. Али изложил это факиху Махмуду. Когда тот пришел к пятничной молитве и завершил обряды мечети, он призвал муэдзина и велел ему: "Скажи этим мусульманам: ваш-де имам [стоит] этого; если вы не увеличиваете в добром направлении обычную его сумму, то [хоть] не урезайте его в ней! Дайте-де ему известные пятьсот сейчас же, сверх двухсот!" И составило [оно] в этот год семьсот мискалей.

Скончался Али, да помилует его Аллах Всевышний, после того, как пробыл в звании имама восемнадцать лет. И факих Махмуд сказал: "Достоин он отдельной ограды!" — и Али похоронили снаружи стен, с северной стороны. Затем факих Махмуд велел заместителю Али, Усману, быть постоянным имамом; но тот отказался. И сказал ему Махмуд: "Ты не уйдешь от меня, пока не укажешь мне того, кто заслуживает этого звания!" Усман указал ему на факиха Сиддика ибн Мухаммеда ибн-Тагили. Махмуд принял это, и Сиддик стал имамом в соборной мечети.

Он был по происхождению из Кабары, но родился в Тьентьи. Был Сиддик факихом ученым, достойным, добрым и праведным. Он переехал из Тьентьи в Томбукту, обосновался в нем [и жил] до самой смерти. Причиной переезда его было то, что он изложил однажды один из вопросов фикха в своем медресе. И был там некий талиб, который переехал в Томбукту после того, как изучил у него то, что изучил. Затем он возвратился в Тьентьи и сказал: "Формулировка этого вопроса не такова, как слышал я от факихов в Томбукту..." Шейх сказал: "Какова же она?" Тот ответил: "Такая-то и такая-то..." Сиддик воскликнул: "Мы теряли нашу жизнь впустую!" Отсюда и переезд его в Томбукту, да будет доволен им Аллах. Между ним и заместителем [Усманом] завязалась дружба. Они любили друг друга во Аллахе Всевышнем и стали столь близки, что любой из них обоих, когда они завтракали, посылал свой избыток своему другу в его дом; и когда они ужинали, то [поступали] подобным же образом. И Сиддик приготавливался к пятничной молитве только в доме Усмана из-за силы привязанности [своей] к нему.

Позднее имам Сиддик выехал на восток, в хаджж. Он совершил хаджж, посетил святые места и встретился со многими из числа факихов и достойных лиц, в том числе с просвещенным ал-Бекри ас-Сиддики. Тот очень любил факихов Томбукту. Он начал спрашивать Сиддика о них и о положении их, пока не сказал ему: "Тот, кого назначил ты своим заместителем — предстоять людям на молитве за тебя, — достойный человек!" И когда имам возвратился из отсутствия и вошел в свой дом, к нему пришел его брат и друг, заместитель Усман, приветствовал его и восславил Аллаха за его возвращение в /62/ добром здравии; и сказал он Сиддику: "Моли Аллаха за нас! Ведь ты — тот, кто стоял на почитаемых стоянках!"[516]. Но имам Сиддик ответил ему: "Напротив, ты — тот, кто будет молить за нас Аллаха. Ты — тот, о ком сказал просвещенный Аллахом Всевышним сейид Мухаммед ал-Бекри: "Достойный человек!"" Мне сообщил некий глубокий старец из жителей Томбукту, что ему говорил факих, аскет и наставник, дядя по матери родителя моего сейид Абд ар-Рахман ал-Ансари, сказавший: "Мне рассказал имам Сиддик, который сказал: "Мне сообщил просвещенный Аллахом Всевышним, вершина, Сиди Мухаммед ал-Бекри ас-Сиддики, что благосостояние Томбукту [заключено] в благосостоянии минарета большой соборной мечети; да не пренебрегают им жители его!"".

В сане имама Сиддик оставался около двадцати четырех лет, а Аллах лучше знает, и в начале управления кадия ал-Акиба он скончался, да помилует его Аллах Всевышний. И ал-Акиб утвердил [имамом] заместителя, факиха Усмана, после того как тот отказался, а кадий ему поклялся, что если он не будет им, то он, ал-Акиб, посадит его в тюрьму.

В девятьсот семьдесят пятом году [26.VII.1567—25.VI.1568] скончался сосед имама, наш дед Имран; имам молился над ним. И был Имран похоронен на новом кладбище, по соседству с Сиди Абу-л-Касимом ат-Туати. А в конце девятьсот семьдесят седьмого года [16.VI.1569—4.VI.1570] умер и он, [Усман]. Его похоронили на старом кладбище, да помилует их Аллах Всевышний и да будет ими доволен.

Люди большой соборной мечети разделились между факихом Годадом ал-Фулани и факихом Ахмедом, сыном имама Сиддика. Кадий ал-Акиб выбрал Годада и утвердил его имамом в соборной мечети. Это был выдающийся из числа достойных рабов Аллаха. В должности имама он пробыл двенадцать лет.

А после его смерти в эту должность вступил имам Ахмед, сын имама Сиддика — по распоряжению кадия ал-Акиба. Он пробыл на ней пятнадцать лет, девять месяцев и восемь дней — десять лет при державе сонгаев (он был последним из имамов большой соборной мечети при их правлении) и пять лет в правление хашимитского султана Абу-л-Аббаса Мулай Ахмеда. Далее будут приведены даты правления их обоих и даты кончины их обоих — при рассказе о кончинах и датах в году тысяча двадцать первом [4.III.1612—20.II.1613].

Что касается мечети Санкорей, то ее построила одна женщина — богатая, обладательница [крупного] состояния, совершавшая множество благочестивых дел, как то передали нам в рассказе. Однако мы не нашли даты ее сооружения. Должность ее имама занимали многие из шейхов, да помилует их Аллах Всевышний и да простит он им. Что же до тех, последовательность [имен] коих мы знаем, /63/ то [был это] святой, праведный отец благословений, факих Махмуд ибн Омар ибн Мухаммед Акит. Он вступил на эту должность с разрешения факиха кадия Хабиба.

Потом был сын его дяди по матери имам Анда-аг-Мухаммед, сын факиха ал-Мухтара ан-Нахви. Махмуд передал ему эту должность, когда ослабели от старости его благословенные члены.

После того как скончался имам Анда-аг-Мухаммед, факих кадий Мухаммед, сын факиха Махмуда, приказал, чтобы должность имама занял сын имама — факих Мухаммед. Тот отговаривался недержанием мочи, и кадий заставил его представить этому доказательства. Факих ал-Акиб, сын факиха ал-Акиба, сына факиха Махмуда, дал о том свидетельство в пользу сына имама. Кадий Мухаммед принял это извинение сына имама, но возложил должность на его свидетеля и назначил того на нее.

А после смерти брата ал-Акиба, кадия Мухаммеда, повелитель аския Дауд возложил на ал-Акиба бремя должности кадия, и тот соединял оба звания до самой [своей] кончины. Он никогда не назначал себе заместителя на молитву; только во время болезни, [ставшей причиною] его смерти, велел он сыну брата своего, факиху, аскету Мухаммеду ал-Амину, сыну кадия Мухаммеда, предстоять на молитве. Но мать того, Нана-Хафса, дочь ал-Хадж Ахмеда ибн Омара, отказала. И мечеть несколько дней стояла без общей молитвы. Затем ученейший факих Мухаммед Багайого порекомендовал ал-Акибу назначить того, кто бы предстоял людям на молитве. Но имам сказал: "Только чтобы им был ты!" Факих Мухаммед ответил ему: "Это невозможно из-за связанности обязательствами перед другой мечетью..."[517].

Тогда община сошлась на [кандидатуре] сына брата его факиха Абу Бекра ибн Ахмеда-Биро; они сделали его предстоятелем против его воли. Он помолился с людьми в полдень, после полудня, на закате и вечером — и бежал в ту же ночь в селение Тамбахури и скончался [вскоре] после этого.

Община поставила предстоятелем его брата, святого Аллаха Всевышнего факиха Абд ар-Рахмана, сына факиха Махмуда. Он был утвержден в должности и взял ее на себя. Он был очень болен, но ни единого раза не назначил себе заместителя, вплоть до захвата их [города] Махмудом ибн Зергуном.

После Абд ар-Рахмана на должность вступил факих Мухаммед ибн Мухаммед-Корей — до самой своей кончины. Небольшое время на молитве предстоял кадий сейид Ахмед. Потом должность занял его сын факих Мухаммед. А затем, после его смерти, на нее вступил факих Сантао ибн ал-Хади ал-Ваддани — с разрешения кадия Абд ар-Рахмана ибн Ахмеда Могья. И он — тот, кто в ней имамом сейчас. /64/

ГЛАВА 12

Что касается величайшего притеснителя и знаменитого колдуна[518] сонни Али (с даммой на букве "син" без точек и кесрой на удвоенной букве "нун" — так я это слово нашел закрепленным в "Зайл ад-дибадж" ученейшего факиха Ахмеда Баба, да помилует его Аллах Всевышний), то он обладал великой силой и большой твердостью. Он был притеснителем, порочным, несправедливым, тираничным, кровожадным. Он убил столько людей, что счесть их может только Аллах Всевышний. Он преследовал ученых и праведников убийством, презрением и унижением. При рассказе о событиях девятого века в комментарии к "Ал-Джами ас-сагир" ал-Джалаля ас-Суйюти[519] ученейший хафиз ал-Алками[520], да помилует его Аллах, говорит: "Слышали мы, что появился в ат-Текруре некий человек по имени сонни Али, [который] погубил рабов [Аллаха] и страну. Он вступил на царство в восемьсот шестьдесят девятом году [3.IX.1464— 23.VIII.1465]".

Передают со слов отца благословений, святого Аллаха Всевышнего, факиха кадия Махмуда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита, что он, Махмуд, родился годом раньше [начала] правления сонни Али. Да, я видел в книге "Аз-Зайл", что он, да помилует его Аллах Всевышний, родился в восемьсот шестьдесят восьмом году [15.IX.1463—2.IX.1464], а скончался в ночь на пятницу шестнадцатого рамадана девятьсот пятьдесят пятого года [1 9.X.1548]. Закончено.

Сонни Али оставался на престоле двадцать семь либо двадцать восемь лет, занимаясь походами и завоеванием стран. Он взял Дженне и пробыл в нем год и месяц. Он завоевал Тьентьи и дозволил дирма-кою въезд верхом и раз за разом; а обе эти привилегии не принадлежали никому, кроме одного только повелителя Сонгай. И завоевал сонни Али Бару и землю санхаджа — Ноно; их повелителем тогда была царица Бикун-Каби[521]. Он завоевал Томбукту и все горы, кроме гор Дом; а последние оказались для него недоступными. Завоевал он и землю кунта и подумывал о земле Борку, но это ему не удалось. Последний из его походов был в землю Гурма.

Когда сонни Али вступил на престол, томбукту-кой шейх Мухаммед Надди написал ему письмо с приветом и благопожеланиями, прося его, чтобы тот не отбирал его, Мухаммеда, состояние себе, ибо последний-де из его, сонни Али, семьи. Когда же Мухаммед скончался и к власти пришел сын его, Аммар, он написал сонни Али противоположное тому, что писал его отец, говоря ему в своем письме: родитель-де унес с собою в ту жизнь всего лишь два куска хлопчатой ткани — только. А вся-де /65/ сила большая — у него, [Аммара], и тот, кто ему воспротивится, увидит, какова у него та сила. И сказал сонни Али своим соратникам: "Велика разница между разумом этого юнца и разумом отца его! И различие между речами их обоих — то же, что и между умами их..."

В восемьсот семьдесят третьем году, четвертого или пятого раджаба [29 или 30.I.1469], сонни Али вступил в Томбукту, это был четвертый или пятый год с прихода его к власти. В Томбукту он произвел великую, огромную и многочисленную порчу, сжег его и разрушил, перебив в нем множество народа.

Когда Акил услышал о приходе его, то пригнал тысячу верблюдов, вывел факихов Санкорей и увел их в Биру, сказав, что для него всего важнее их положение. В их числе шли факих Омар ибн Мухаммед Акит и трое его сыновей — благословенные факих Абдаллах, факих Ахмед (а он был старшим из них) и факих Махмуд (а он — младший из них годами, ему тогда было пять лет, он не мог ехать верхом и не мог идти пешком; его только несли на плечах, и нес его Хадду-Макканки), пока не дошли [до Биру]. А Хадду-Макканки был их рабом. В их числе шел их дядя по матери факих ал-Мухтар ан-Нахви, сын факиха Анда-аг-Мухаммеда; он знал в Биру имама аз-Заммури, да помилует его Аллах Всевышний, тот дал ему свидетельство на преподавание "Китаб аш-шифа" кадия Йияда, да помилует того Аллах Всевышний.

В день выезда ты [мог] видеть взрослого бородатого мужа, который, когда хотел сесть верхом на верблюда, дрожал от страха перед ним; когда же он садился верхом, то падал на землю при вставании верблюда. Потому что достойные предки держали своих детей в их комнатах, пока те не вырастали; и те не знали ничего о делах сей жизни из-за отсутствия их [детских] игр в пору их детства. Ибо игра в эту пору делает человека разумным, и он смотрит на многие вещи. [Родители] сожалели о том и после того, как возвратились в Томбукту, дали детям свободу игры и освободили их от того принуждения.

А лживый тиран занялся избиением тех из факихов, кто остался в Томбукту, и их унижением. Он утверждал, будто они — друзья туарегов и их знать, а он их за то ненавидит. Он бросил в тюрьму мать факиха Махмуда, Ситу, дочь /66/ Анда-аг-Мухаммеда, и убил двух ее братьев — факиха Махмуда и факиха Ахмеда, сыновей факиха Анда-аг-Мухаммеда. Затем последовали ущерб за ущербом и унижение за унижением — прибегнем, же к Аллаху!

Однажды сонни Али велел привести тридцать девственниц — дочерей ученых, чтобы он сделал их своими наложницами. Он был в гавани Кабары и приказал, чтобы девицы были приведены только пешком. Они вышли — а они [до того] никогда не выходили из женской половины дома. Вместе с ними был слуга сонни Али, гнавший их, пока они не достигли некоего места, где девицы совсем уже не могли идти. Слуга послал к Али с сообщением о них, а тот велел их перебить — и все они были убиты: прибегнем же к Аллаху! Это место находится поблизости от Амдаго, с западной стороны; называется оно "Фана кадр ал-абкар"[522].

После выезда факихов в Биру сонни Али возложил обязанности кадия на факиха кадия Хабиба, внука сейида Абд ар-Рахмана ат-Тамими. Он очень уважал сына его дяди по отцу, ал-Мамуна, отца Амара-Айда-ал-Мамуна, так что не называл его иначе, как "отец мой". И после смерти сонни Али, когда люди спешили рассказать о его злодеяниях, ал-Мамун говаривал: "Я не скажу худого о сонни Али! Он был только очень хорош ко мне я не делал мне зла, как он его делал людям..." Он не поминал того ни добром, ни злом. И за то пользовался он великим уважением у отца благословений факиха Махмуда: за справедливость свою.

Сонни Али беспрестанно убивал факихов и унижал их до восемьсот семьдесят пятого года [30.VI.1470—19.VI.1471]. Все, кто уцелел из людей Санкорей, также бежали в Биру. А он послал в погоню за ними томбукту-коя ал-Мухтара Мухаммеда ибн Надди. Тот настиг их в Таджите; они сразились, и в той стычке лучшие из факихов погибли. Это — известная стычка при Таджите.

Потом сонни Али обратился против потомков кадия ал-Хайя, которые пребывали в Альфа-Конко, чиня им обиды и унижения. И многие из них бежали и направились в Такедду. А он заявил, что они отправились в ту область для того лишь, чтобы попросить помощи у туарегов и привести последних ради мщения ему. И сонни Али обратил меч на тех, кто остался, убил многих из них и бросил в тюрьму мужчин и женщин — прибегнем к Аллаху! Говорят, что по этой причине в том месте до сего времени не выпадает дождь, который бы нес пользу.

Тридцать человек из числа лучших факихов бежали и направились в западную сторону. /67/ И бежали они, пока в один прекрасный день не достигли города Тьиби. Там они остановились под деревом для полуденного отдыха, голодные, и уснули. Затем один из них проснулся и сказал: "Видел я во сне своем этом, будто мы все сегодня вечером нарушили пост в раю..." И он еще не кончил свою речь, как вдруг [перед ними] послы растленного притеснителя верхами на своих конях — и они перебили всех тех. Прибегнем же к Аллаху, да помилует он всех тех факихов и да будет ими всеми доволен.

Однажды сонни Али заставил стоять на солнце в том месте[523] факиха Ибрахима, правителя Альфа-Конко, сына Абу Бекра, сына кадия ал-Хайя, чтобы унизить его и причинить страдания. И увидел Али во сне отца Ибрахима, помянутого Абу-Бекра, который больно бил его, [Али], своим костылем, приговаривая: "Аллах рассеет твоих потомков, как рассеял ты моих!" И Аллах исполнил эту мольбу относительно сонни Али.

Что же касается тех, кто был в Альфа-Конко и бежал от него в Такедду, то они остались жить там, сделав [ее] своей родиной.

Но при всех этих несчастьях, что причинял он ученым, сонни Али признавал их превосходство и говорил: "Если бы не ученые, жизнь эта не была бы ни сладка, ни приятна!" Он оказывал благодеяния иным [из них] и почитал их. И когда он отправился против фульбе из племени санфатир, то послал, много своих женщин в подарок старейшинам Томбукту и некоторым ученым и праведникам, велев последним сделать их наложницами. И те, кто не уважает предписания веры своей, использовал их подобным образом; но кто следует велению своей веры, те женились [на них]. В числе последних был дед моей бабки, матери родителя моего, достойный сейид, добрый, аскетичный имам Абдаллах ал-Белбали; он взял в жену ту, кого ему послал сонни Али — имя ее было Айша ал-Фуланийя. От нее родил он Нана-Биру Туре, мать родителя моего. Отец еще застал [в живых] эту старуху; она была очень стара и слепа.

Среди черт характера этого лживого притеснителя была насмешка над верою своей: он оставлял пять молитв на вечер или на утро, а потом, сидя, несколько раз делал знаки рукой, называя названия молитв, затем произносил одно-единственное заключительное приветствие и говорил: "Вы знаете друг друга, так поделитесь [друг с другом]!"

А [еще] из черт его характера то, что он приказывал убить человека, даже если [сам] уважал он его более всех, без причины и без /68/ надобности. Впоследствии он сожалел о некоторых из них. И прислужники его, что знали его характер, получая повеление убить того, о ком в будущем сонни Али стал бы жалеть, укрывали его и сохраняли. Когда же Али обнаруживал сожаление, они ему говорили: "Мы сохранили его для тебя, он не умер!", и он в этот момент радовался. Подобным образом делал он то не раз со слугою своим аскией Мухаммедом. Сколько раз он его приказывал убить, сколько раз приказывал его заточить в тюрьму, а Мухаммед всякий раз поступал ему наперекор из-за силы сердца своего и большого своего мужества, которые Аллах в него вложил характером и темпераментом. А когда обрушивалась на Мухаммеда со стороны сонни Али беда, мать его, Касаи, приходила к Нана-Тенти, дочери факиха Абу Бекра, сына кадия ал-Хайя, в Томбукту, прося последнего о молении за Мухаммеда — чтобы поддержал его Аллах Всевышний против сонни Али. "Если-де Аллах примет эту мольбу, то порадует он вас в потомках ваших и близких ваших, если пожелает того Аллах..." И Мухаммед сдержал это обещание в правление свое. Что же касается брата Мухаммеда — Омара Комдьяго, то он был совершенно покорен сонни Али, ибо был Омар разумен и тонок. И притеснитель никогда не чинил ему зла.

И подобным же образом поступил он также и со своим катибом Ибрахимом ал-Хидром; а тот был из Феса, он приехал в Томбукту и жил в нем в квартале большой соборной мечети на южной стороне, немного уклоняясь в сторону запада; а сонни Али утвердил его катибом. Однажды он велел Ибрахима убить и конфисковать все его богатство. Повеление его было исполнено, однако слуги спрятали Ибрахима до одного прекрасного дня, когда к сонни Али прибыла "Китаб ар-рисала"[524], а у него не было чтеца. И сказал он: "Если бы был жив Ибрахим с большим брюхом, мы бы не путались из-за этой книги..." Слуги ему ответили: "Он жив, мы сохранили его!" Сонни Али велел его представить. Ибрахим прочел книгу — и сонни Али возвратил его в его должность и подарил ему вдвое против того, что тот потерял из богатства. Но Ибрахим не обрел покоя и радости, кроме как в правление аскии Мухаммеда. А тот его оставил в его должности, любя и оказывая почет, до самой его кончины. Ибрахима сменил в той должности его сын Хауйя, но он возвратился катибом при наблюдателе аскии в Томбукту — на важной должности и с большой властью.

В Кабару сонни Али вступил в восемьсот восемьдесят втором году [15.IV.1477—3.IV.1478]. Это был год, когда моси вошли в Саму. В восемьсот восемьдесят четвертом году [25.III.1479—12.III.1480] сонни Али был в Тосоко; и в этом же году родился Айт-Хаид, сын сестры альфы Махмуда. И в этот год Махмуд постился [впервые], да помилует его /69/ Аллах. Он говорил о самом себе, [что] возраст его был (а Аллах лучше знает) семнадцать лет и из Кабары он выехал в восемьсот восемьдесят пятом году [13.III.1480—1.III.1481]. В этом году, в месяце джумада-л-ула [9.VII—7.VIII.1480], моси вступили в Биру, а ушли они из нее в [месяце] джумада ас-санийа [8.VIII— 5.IX.1480]. Они осаждали ее месяц. [Царь их] потребовал от жителей жену, и они дали ему в жены дочь достойного сейида Анда-Надди ибн Али ибн Абу Бекра. Она осталась за ним до правления аскии ал-Хадж Мухаммеда; последний отобрал ее у моси после того, как повоевал их и разрушил их [столицу], и взял ее в жены. После осады моси сразились с жителями Биру, победили их, полонили их семьи и ушли. Люди Биру преследовали их, дали им бой и освободили от них семьи. Аммар ибн Мухаммед Надди был в тот день там; и был он сильнейшим из них отвагою и доблестью в сражении. Он первый настиг моси-коя и теснил его, пока не выручил семьи.

В этом году в месяце шаабане [7.X—4.XI.1480] альфа Махмуд выехал из Биру и возвратился в Томбукту. Он, да помилует его Аллах Всевышний, рассказал, что изучал "Рисалу" Ибн Абу Зейда у Айт-Хамида, так что дошел до [главы] о двух поклонах во время рассветной молитвы, когда пришли моси. Кое-что из нее он штудировал с Ахмедом ибн Усманом, но забыл он, с кем завершил ее изучение. Потом он начал изучение "Ат-Тахзиба" со своим братом.

В Томбукту вернулся также его дядя по матери факих ал-Мухтар ан-Нахви. Что же до родителя его, факиха Омара ибн Мухаммеда Акита, то он уже скончался там, [в Биру].

Когда Махмуд поселился в Томбукту после конца правления притеснителя, он написал своему брату факиху Абдаллаху — а тот находился в Тазахте, селении близ Биру, — веля ему приехать в Томбукту. Но Абдаллах ему написал, что в Томбукту он не поедет, ибо люди Санкорей порвали родственные узы и сыновние чувства детей и разделились в злословии между своими наставниками. А также, что он не станет жить там, где есть потомство сонни Али. А если уж и переедет в город, то обязательно поселится только в квартале большой соборной мечети по соседству с султаном ал-Уджли, отцом Омара-Биро, потому что характер у того прекрасный, и он, [Абдаллах], был им доволен, когда был его соседом в Тазахте; и оставался он там пока не скончался, да помилует его Аллах и да возвратит нам благословения его.

Когда отец благословений факих Махмуд поселился в Томбукту, он часто навещал кадия Хабиба, постигая у него науку, до тех пор, пока тот не скончался. Хабиб был его наставником и завещал ему, чтобы он был /70/ кадием после него и чтобы он не посещал баловней сей жизни в их жилищах — а это лишь ради отстранения зол от бедняков и неимущих; а он видел то, что из этого вытекает. И Махмуд последовал его завету, да помилует Аллах Всевышний их обоих и да дарует нам за них пользу в обоих мирах.

Затем сонни Али начал копать канал Рас-эль-Ма, дабы достигнуть Биру по каналу. Он занимался этим с усердием и старанием, с большой силой. Но вот пришла к нему весть, что моси-кой задумал совершить на него поход со своим войском; известие застало его в местности, именуемой Шан-Фанаса, и в ней кончается канал. И Аллах уберег жителей Биру от беды с его стороны.

А сонни Али вернулся для встречи моси-коя. И встретился он с ним в Дьенке-Той, селении близ города Каба, за Рекой. Там они сразились, и сонни Али обратил моси-коя в бегство, и тот бежал; а он его преследовал, пока не вступил в пределы его земли. То [было] в восемьсот восемьдесят восьмом году [9.II.1483—29.I.1484].

Потом Али возвратился и остановился в Дире; затем он выступил из него на завоевание гор, как было сказано [выше]. Позднее он совершил поход в Гурму, победил их и разорил. Это был последний из его походов. И когда в восемьсот девяностом году он вышел из Батиры, то починил стены, что есть в Кабаре и называются "Тила".

В этом году выехал на восток ал-Хадж Ахмед ибн Омар ибн Мухаммед Акит для совершения хаджжа; а возвратился он во время смуты хариджита сонни Али — как то говорит ученейший Ахмед Баба в "Аз-Зайл".

А в восемьсот девяносто первом году [7.I.1486—27.XII.1486] Али схватил томбукту-коя ал-Мухтара ибн Мухаммеда Надди и бросил его в тюрьму. И в [восемьсот] девяносто первом же году имя сонни Али проклято было на Арафе[525], а присутствовал факих Абд ал-Джаббар-Коко. А в году восемьсот девяносто втором [28.XII.1486—16.XII.1487] обратились к Аллаху Всевышнему с мольбою, направленной против сонни Али. И вступил он в пору упадка, пока не прошло его правление. [Дело] Тосоко произошло в восемьсот девяносто третьем году [17.XII.1487—4.XII.1488]. В этом году жители Томбукту вошли в Хауки и оставались там пять лет. В их числе были святой Аллаха Всевышнего Сиди Абу-л-Касим ат-Туати, отец благословений факих Махмуд, его брат ал-Хадж Ахмед и другие, да помилует их Аллах Всевышний.

В восемьсот девяносто четвертом году [5.XII.1488— 24.XI.1489] умер Модибо-Дьянкаси. /71/

А в восемьсот девяносто восьмом году [23.X.1492—11.X.1493] скончался сонни Али, сын сонни Мухаммеда-Дао, возвращаясь из похода на Гурму, после того как повоевал он дьогорани и фульбе и сражался с ними. Когда он достиг на обратном пути страны Гурма, его унес поток, бывший там на дороге и называемый Кони, и погубил его по воле Всемогущего, Могущественного — пятнадцатого [числа] мухаррама священного, открывавшего год восемьсот девяносто восьмой от хиджры [6.XI.1492]. Его сыновья вскрыли его живот, вынули его внутренности, наполнив его медом, дабы он не пахнул дурно. Но, как считают, Аллах Всевышний сделал то воздаянием за то, что сонни Али делал людям при жизни своей в дни высокомерия своего. Войско же его стояло в Багананийе.

ГЛАВА 13

После него к власти пришел его сын, Абу Бакар Дао, в городе Данага. А счастливейший, ведомый прямейшим путем Мухаммед ибн Абу Бекр Туре (а говорят, также Силенке)[526] был из числа главных военачальников сонни Али. И когда его достигла эта новость, он задумал в глубине души [добиться] халифата; и ради этого прибегнул ко многим хитростям. И когда он завершил укрепление веревки тех хитростей, то направился против Абу Бакара Дао с теми, кто был с ним из его приближенных, и напал на того в помянутом городе в ночь на второе джумада-л-ула упомянутого года [19.II.1493], и обратил в бегство его войско. Абу Бакар обратился в бегство, достиг селения под названием Анкого — а оно поблизости от Гао — и стал там, пока не собралось к нему его войско. Затем он встретился с Мухаммедом в этой местности в понедельник четырнадцатого джумада-л-ухра [3.III.1493]. Между ними произошли сильная битва, и тяжкое сражение, и ужасная борьба, так что почти /72/ [все они] погибли. Потом Аллах даровал победу счастливейшему, ведомому праведнейшим путем Мухаммеду ибн Абу Бекру. Сонни Абу Бакар Дао бежал в Айан и оставался там, пока не скончался. И в тот день счастливейший, идущий праведнейшим путем захватил царство и стал повелителем верующих и халифом мусульман. Когда это известие дошло до дочерей сонни Али, они воскликнули: "Аския!" — что значит на их языке "не будет он!". И когда Мухаммед услышал это, то повелел, чтобы прозывали его только так, и говорили: "аския Мухаммед"[527].

Аллах Всевышний им рассеял печали мусульман и прекратил им их беды и тяжкие дела. Аския усердно занимался укреплением веры ислама и исправлением дел людей. Он дружил с учеными и спрашивал их мнения о том, что ему следовало [делать] из дела разрешения и управления.

Народ он разделил на подданных и войско, тогда как в дни хариджита весь он был военнообязанным[528]. Он послал немедленно к хатибу Омару, чтобы тот выпустил заключенного в тюрьму ал-Мухтара ибн Мухаммеда Надди и чтобы последний явился к нему, дабы он, [аския], возвратил его на его должность. Хатиб сообщил, что тот умер (но говорят, будто хатиб поспешил с его убиением в тот же момент). Тогда аския послал в Биру за старшим братом ал-Мухтара — Аммаром; тот прибыл, и аския его возвратил на должность брата — томбукту-коем.

В конце восемьсот девяносто девятого [года] [12.X.1493— 1.X.1494] аския Мухаммед взял Дьягу при посредстве своего брата, курмина-фари Омара Комдьяго, и сразился с Букар-Матой.

А в месяце сафаре второго года десятого века [9.X.1496— 6.XI.1496] он вышел в хаджж (а Аллах лучше знает). Он совершил хаджж к священному дому Аллаха с группой из виднейших лиц каждого племени. Среди них был святой Аллаха Всевышнего Мори Салих Дьявара, да помилует его Аллах и да дарует нам благо за благословения его в обоих мирах. [Он был] уакоре по происхождению, а его город — Тута-Аллах, что в земле Тендирмы. Повелитель увидел благодать его в том пути — когда на них между Меккой и Египтом подул самум, высушивший всю воду, что была с ними, так что они чуть не умерли от жары и жажды. Аския послал к Мори Салиху, прося, чтобы тот предстательствовал пред Аллахом, дабы он напоил их ради святости пророка Мухаммеда, да благословит его Аллах и да приветствует. Но Мори Салих прогнал посланного сильнейшими упреками и сказал: "Святость его /73/ слишком велика, чтобы прибегать к ней в мирских делах!" Потом он обратился с молитвой к Аллаху — и тот сразу же напоил их ливнем, что пролился в желаемом количестве.

Воинов, которых аския увел с собою, было тысяча пятьсот человек, пятьсот конных и тысяча пеших. В их числе находились его сын аския Муса, хуку-корей-кой Али-Фолен и прочие. Что же касается денег, то их было триста тысяч золотом, которые взял он у хатиба Омара из денег сонни Али, бывших на хранении у хатиба. А что до того, что было во дворце сонни Али, то оно пропало совершенно, и из него не видели ничего. Аския совершил хаджж, посетил святые места. С ним вместе совершили хаджж те из этой группы, кому предписал это Аллах, в конце того года. И Мори Салих Дьявара, благословенный сейид, старательно возносил молитвы за брата аскии — Омара Комдьяго, которого аския оставил на царстве своем, крайне и предельно старательно, потому что Омар любил Мори Салиха, оказывал ему услуги и исключительно уважал его.

Повелитель раздал в двух священных городах милостыней сто тысяч золотом из тех денег. Он купил в благородной Медине сады и сделал их хаббусом для людей Текрура; сады эти там известны, и потратил он на них сто тысяч. А на сто тысяч он купил товаров и всего, в чем испытывал потребность.

В той благословенной земле аския встретил аббасидского шерифа[529] и просил у того, чтобы он его сделал своим халифом в земле сонгаев. Тот дал ему согласие на это и велел ему на три дня отказаться от власти, которую тот имел, и прийти к нему на четвертый день. Аския так и поступил, и тот его сделал своим халифом, возложив на голову аскии бывшие у него колпак и тюрбан; и был Мухаммед истинным халифом в исламе.

Затем встречал он многих ученых и достойных [мужей], в том числе ал-Джалаля ас-Суйюти, да помилует того Аллах Всевышний. Он спрашивал их о разном из своих дел, и они дали ему решения по ним. Он попросил их молиться за него и получил множество благословений их.

Аския возвратился в [девятьсот] третьем году, вступив в Гао в месяце зу-л-хиджжа, завершающем год [21.VII—18.VIII.1498], Аллах Всевышний устроил его царствование, он оказал аскии великую помощь и совершил для него очевидные завоевания. Он царствовал от канты до соленого моря на западе и над землями, [прилегающими] к ним обоим, и от предела земли Бендугу до Тегаззы и над областями их обеих. Все это он привел к покорности мечом и силой, как о том пойдет речь при рассказе о его походах. Аллах исполнял /74/ для него все его желания; и так же, как исполнялись его повеления во дворце аскии, исполнялись они во всем его царстве — вдоль и вширь, при полном спокойствии и обильном благосостоянии. Слава же тому, кто отличает того, кого пожелает, тем, чем пожелает! Он — обладатель великой милости!

В [девятьсот] четвертом году [19.VIII.1498—7.VIII.1499] аския Мухаммед предпринял поход против Насере — а это был султан моси. Вместе с аскией пошел благословенный сейид Мори Салих Дьявара. Аския велел ему сделать этот поход джихадом на пути Аллаха. Мори Салих не возражал ему и разъяснил все установления джихада. И повелитель верующих аския ал-Хадж Мухаммед попросил упомянутого сейида, чтобы был он посланным его к султану моси.

Мори Салих принял [предложение]. Он прибыл к Насере, в город его, и вручил ему послание аскии с предложением вступить в ислам. Насере сказал ему: [ответа-де не будет], пока он не посоветуется со своими предками, которые находятся в мире ином. И пошел Насере к дому идола их со своими советниками. А Мори Салих пошел вместе с ними, чтобы взглянуть, как тот будет советоваться с мертвыми.

Они совершили то, что совершали из жертвоприношений по своим обычаям. И явился им глубокий старец. Когда моси увидели его, они пали ниц перед ним, и Насере сообщил ему известие. И старец заговорил с ними на их языке и сказал: "Никогда я не соглашусь для вас на то! Наоборот, сражайтесь с ним, пока не погибнете вы до последнего или пока до последнего не погибнут они!" И сказал Насере благословенному сейиду: "Возвращайся к нему и скажи аскии, что между нами и им [будут] лишь война и сражение!" Потом, после того как люди вышли из того дома, Мори Салих сказал той особе, что явилась в образе старца: "Спрашиваю тебя ради Аллаха Великого — кто ты?" И тот ответил: "Я — Иблис[530], вводящий их в заблуждение, дабы умерли они в неверии..."

Сейид возвратился к повелителю аскии ал-Хадж Мухаммеду и сообщил ему обо всем, что произошло, и сказал: "Теперь ты должен сражаться!" И аския сразился с ними, разорил землю их и дома их и полонил их потомство. Все, кто пошел в этот полон, мужчины и женщины, стали благословенными. И в той области не было джихада на пути Аллаха, кроме одного этого похода.

В этом же году скончался кадий Хабиб, да помилует его Аллах, и аския назначил на должность кадия шейх ал-ислама, /75/ отца благословений (Махмуда] на должность кадия Томбукту и его области. Мне рассказал тот, кому я доверяю, из числа собратий наших, что ему сообщил наставник мусульман факих Мухаммед Багайого ал-Вангари, да хранит его Аллах Всевышний, что это факих Абу Бекр, сын кадия ал-Хайя, указал повелителю, аскии ал-Хадж Мухаммеду, на факиха Махмуда, чтобы назначил того аския на пост кадия. Он говорил аскии: "Вот этот юноша — благословенный, достойный человек..." — и аския назначил того на это место. Закончена речь шейха ал-Вангари.

Дядя Махмуда по матери факих ал-Мухтар ан-Нахви в то время отсутствовал. Когда же он возвратился из отсутствия, то сильнейшим образом порицал факиха Абу Бекра, говоря ему: "Ты не указал на отца моего? Разве нет у тебя сына, достойного звания кадия? Почему же ты не указал на него?!" Отцу благословений [Махмуду] было в тот момент тридцать пять лет; в должности кадия он пробыл пятьдесят пять лет и скончался в девяносто лет, да помилует его Аллах Всевышний.

Место кадия выпало ему, [когда он был] имамом соборной мечети Санкорей. Впоследствии, в конце своей жизни, он отказался от последнего звания и назначил на пост имама сына своего дяди по матери факиха имама Анда-аг-Мухаммеда, сына ал-Мухтара ан-Нахви. И позже он не предстоял людям на молитве, кроме как при кончине святого Аллаха Всевышнего Сиди Абу-л-Касима ат-Туати — он молился над ним — и при кончине Файяда ал-Гадамси — над ним он молился [также]. Да помилует обоих их Аллах Всевышний!

На обратном пути из похода против Насере повелитель остановился в Тойе в [месяце] рамадане [11.IV—10.V.1499].

В [девятьсот] пятом году [8.VIII.1499 —27.VII.1500] аския ходил на Тендирму, захватил багена-фари Усмана и убил Дембу-Домбо, фульбе.

В [девятьсот] шестом [28.VII.1500—16.VII.1501] аския послал своего брата Омара Комдьяго в Дьялан, дабы сразился он с Кама-Фити-Калли, военачальником султана Малли, стоявшим над этим городом. Но тот отразил Омара, и последний ничего от него не добился. Омар послал известие повелителю, аскии, и остановился лагерем в Тинфаране — городе близ Дьялана, с восточной стороны. В нем и родился сын Омара, и был он прозван Тинфаран. Повелитель прибыл лично, сразился с Кама-Фити-Калли, победил его, разрушил город, захватил дворец султана Малли и взял в полон его семью. А в том полоне пришла Мариам-Дабо, мать Исмаила, сына аскии. Аския задержался там, пока не восстановил город; он его поместил на ином месте по сравнению с прежним. Затем он возвратился.

Что касается жителей Дженне, то при воцарении аскии Мухаммеда они добровольно подчинились ему.

Не ходил он в походы в [девятьсот] восьмом [7.VII.1402—25.VI.1503], девятом [26.VI.1503—13.VI.1504] и десятом /76/ [14.VI.1504—3.VI.1505] годах. А в начале [девятьсот] одиннадцатого [4.VI.1505—23.V.1506] он совершил поход на Боргу (его называют также "Борбу"). В нем была взята его невольница Диакаран-Бенки, мать сына его, аскии Мусы. И умерли многие из лучших дьябербанда[531] и храбрейшие из них в этой борьбе между ними. Так что брат аскии Омар Комдьяго заплакал и сказал: "Ты погубил Сонгай!" Но аския ответил: "Напротив, я оживил Сонгай! Эти люди, которых видел ты, — разве была бы нам приятна жизнь в Сонгай, если бы они были в ней вместе с нами? Не следует нам делать это для них собственными руками. Потому и привели мы их в эту местность, чтобы они в ней уничтожили друг друга. И мы будем от них избавлены, потому что я знал относительно них, что нет бегства от смерти!" И тогда у брата его прошло то, что было из горя и печали. В это же время родился факих Мухаммед — сын отца благословений кадия факиха Махмуда, да помилует их Аллах.

В [девятьсот] двенадцатом [году] [24.V.1506—12.V.1507] аския не совершал походов. А в [девятьсот] тринадцатом [13.V.1507—1.V.1508] он ходил в поход на Галамбут, а это — Малли[532].

В [девятьсот] пятнадцатом [21.IV.1509—9.IV.1510] отправился в хаджж шейх ал-ислам, кадий Махмуд ибн Омар. Его заместителями по повелению повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда были назначены: в звании имама — его дядя по матери факих ал-Мухтар ан-Нахви, а в звании кадия — кадий Абд ар-Рахман ибн Абу Бекр. Из хаджжа Махмуд возвратился 27 шаабана [девятьсот] шестнадцатого года [29.XI.1510]. И когда прибыл он в Гао, повелитель прослышал о нем (он находился тогда в Кабаре, известной гавани). Он сел на корабль и направился в Гао для встречи Махмуда и встретил его там. Затем отец благословений продолжил свой путь в Томбукту и вступил в свой дом в добром здравии и спокойствии. Многие из жителей Томбукту думали, что он передаст то звание имама своему помянутому дяде по матери. Но в полдень дня своего прибытия Махмуд пришел в мечеть и молился с людьми. А что касается кадия Абд ар-Рахмана, то он остался в звании кадия, но факих Махмуд ничего ему не говорил на протяжении десяти лет. Шейх Ахмед Бийокон[533] сообщил о том повелителю аскии ал-Хадж Мухаммеду. Тот послал в Томбукту своего гонца, повелев, чтобы кадий Абд ар-Рахман ушел с этой должности, а в нее вступил назначенный на нее факих кадий Махмуд. И первый ушел с должности, а второй в нее вступил.

Итогом [этого было то, что] возникли спор и ссора между кадием Мухаммедом ибн Ахмедом ибн / 77/ ал-Кадием Абд ар-Рахманом и Нефаа, [сыном] томбукту-коя ал-Мустафы-Корей, внуком шейха Ахмеда Бийокона, и кадий Мухаммед нападал. А Нефаа сказал: "Вражда эта — со времен дедов наших, когда мой дед шейх Ахмед дал знать повелителю аскии ал-хадж Мухаммеду о поступке деда твоего кадия Абд ар-Рахмана, а аския сместил того. Вот что у тебя против нас!"

В [девятьсот] семнадцатом году [31.III.1511—18.III.1512] аския совершил поход против проклятого, объявившего себя пророком Тайенды и убил его в Диаре. И обстоятельства сложились [так], что старший сын Тайенды, Коли, отсутствовал, [будучи] в походе. А когда узнал, что произошло с проклятым отцом его, то бежал вместе с тем, что у него было из войска, в Фута — а это название земли недалеко от соленого моря, принадлежащей султану Джолоф[534], и поселился в ней. Он непрерывно замышлял измену тому султану, пока не захватил его и не убил. И страна Джолоф разделилась на две половины: половиной завладел Коли, сын Салти-Тайенды, а другой половиною правил дамель[535] — а это старший из военачальников султана джолофов. Коли стал в этой стране великим султаном, обладателем крупной силы. Их государство остается в этой области по сие время; а они — суданцы[536].

Когда Коли скончался, ему наследовал его сын Йарим, а когда тот скончался, его преемником был Калайи-Табара, брат его. Последний был добродетелен, добр и справедлив; в справедливости он достиг высшего предела, и на всем Западе ему не знали в том подобного, за исключением султана Малли Канкан Мусы, да помилует их Аллах Всевышний. Когда же скончался Калайи, ему наследовал сын его брата — Коти, сын Йарима; а когда тот скончался, его преемником был его брат Самба-Лам — он стремился к полнейшей справедливости и запретил притеснение, совершенно его не допуская. Он оставался у власти тридцать семь лет, а когда скончался, его преемником был сын его Бубакар — последний — тот, кто правит в этой стране ныне.

Замечание. Тениедда-Салти-Йалалби, Нема-Салти-Урарби, Доко-Салти-Фирохи и Кодо-Салти-Уларби [были] выходцами из племени Диалло[537] в земле Малли, а поселились в земле Каньяга. А когда убил /78/ повелитель аския Мухаммед проклятого [Тениедду], все они перебрались в Фута и там обосновались. В нем они находятся и поныне.

Что же касается Диалло, то они — лучшие из людей деяниями и натурой. Свойства их характера во всех отношениях отличаются от свойств характера прочих фульбе. Аллах Всевышний выделил их прекрасными качествами характера, благородством поступков и достойным похвалы поведением. Они ныне пребывают в той области, располагая великой мощью и большою твердостью. А что до отваги и доблести, то в них они не имеют подобных. И что касается клятвы и верности обещанию, то, как слышали мы, они в той стороне начинаются у Диалло и ими заканчиваются.

В конце [девятьсот] девятнадцатого [года] [9.III.1513— 25.II.1514] аския совершил поход на Кацину; а возвратился он в [месяце] раби ал-аввал [девятьсот] двадцатого [26.IV—25.V.1514].

В конце [девятьсот] двадцать первого [15.II.1515—4.II.1516] он совершил поход на ал-Адалу, султана Агадеса. Возвращался аския в [году девятьсот] двадцать втором [5.II.1516— 23.I.1517]; и во время возвращения аскии против него возмутился Кота, правитель Лики, прозванный "канта". Причиной этого послужило то, что, когда канта прибыл вместе с аскией в свой город, возвращаясь из того похода, он ожидал своей доли в той добыче. Когда же его надежда на это не оправдалась, он спросил о своей доле денди-фари. Но тот ему ответил: "Поистине: потребуешь этого — обделаешься!" Канта смолчал. Потом к нему пришли его товарищи и сказали ему: "Где наши доли из этой добычи? Мы их до сего времени не видели... Разве ты их не спрашиваешь?!" А канта ответил: "Я их потребовал... Денди-фари мне сказал, [что] если я еще буду спрашивать долю, то провозглашу себя мятежником. Но один я не провозглашу себя мятежником — если вы себя объявите мятежниками вместе со мною, я спрошу [о добыче]..." Они сказали: "Мы все объявим себя мятежниками вместе с тобой!" Канта ответил: "Благослови вас Аллах: это то, чего я хотел!"

Он возвратился [снова] к денди-фари, но тот отказал. Те возмутились. Дошло до большой битвы между ними. Мятежники устояли и вышли из повиновения повелителю аскии ал-Хадж Мухаммеду — до конца державы Сонгай. И канта сам правил. В [девятьсот] двадцать третьем году [24.I.1517— 12.I.1518] аския ходил на них; но сонгаи от них не добились ничего.

В [девятьсот] двадцать четвертом [году] [13.I.1518—2.I.1519] аския отрядил брата своего курмина-фари Омара против Кама-Фатийи, и Омар того убил. Пятнадцатого рамадана [девятьсот] двадцать пятого года [10.IX.1519] аския высадился в Кабаре. В [девятьсот] двадцать шестом третьего раби ал-аввала [20.II.1520] умер его брат Омар Комдьяго; и святой Аллаха Всевышнего Мори Салих Дьявара скрывался от людей. Потом он вышел и, когда сидел в медресе, сказал своим талибам: "В этот день оставил /79/ владыка, господь мой, Омара и простил ему!" Омар любил этого сейида, оказывал ему услуги и исключительное почтение.

В тот день повелитель находился в Сонкийе — поселении позади Кукийи, в стороне Денди. И поставил он курмина-фари брата своего Йахью. Тот пробыл в этой должности девять лет и скончался при мятеже фари-мундио Мусы, когда последний незаконно выступил против родителя своего, повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда.

В [девятьсот] двадцать восьмом [году] [1.XII.1521— 19.XI.1522] умер Омар ибн Абу Бекр, султан Томбукту. В девятьсот тридцать первом [29.X.1524—17.X.1525] аския Мухаммед послал своего брата фарана Йахью в Кодьяру: там умер бенга-фарма Али-Йомро. Когда Йахья вернулся, аския послал Али Фолена в Бенгу, чтобы забрать то, что осталось после погибшего Али-Йомро. Али Фолен просил повелителя, чтобы тот назначил своего сына Баллу бенга-фармой (в то время Балла был адики-фарма), и аския дал ему соизволение на [это]. Балла был известен меж своих братьев отвагою и доблестью — а был он из младших сыновей. Когда о назначении прослышали старшие братья Баллы, они пришли в гнев и поклялись, [что], когда Балла прибудет в Гао, они проткнут его барабан: то управление в их государстве занимало высокое место, и занимавший эту должность был в числе обладателей барабана [как знака своего сана]. Братья Баллы беспрестанно произносили о его деле завистливые речи — кроме одного [только] фари-мундио Мусы, а он был из них старшим.

Балла прослышал обо всех их словах. И он поклялся, что проткнет он зад матери того, кто пожелает проткнуть его барабан. Он приехал в Гао, а барабан был перед ним, и в него били, пока не достиг Балла известного места близ города — это была граница прекращения барабанного боя для всех барабанов, кроме барабана одного [только] аскии. Но Балла приказал своему барабанщику, чтобы тот не прекращал свое дело до ворот дворца повелителя[538].

Начальники войска выехали верхами — те, что по обычаю их должны выезжать верхом для встречи подобных Балле [чинов]. В их числе были его братья, которые обещали проткнуть его барабан. И когда Балла приблизился к ним, каждый, кто по обычаю своему должен сойти с коня перед подобными ему [чином], сошел с лошади, дабы его приветствовать, — кроме фари-мундио Мусы. А он приветствовал Баллу, сидя на коне, и, наклонив слегка голову, сказал ему: "Я не говорил ничего; ты ведь знаешь — если бы я говорил, то обязательно бы сдержал свое слово!" Но ни один из братьев не мог предпринять против Баллы злое: /80/ вражда между ним и ими возникла из-за этого возвышения и из-за того, что Балла намного их превосходил храбростью в борьбе и на поле боя.

А положение уже сложилось так, [что] Муса отклонился от [верного] пути в отношении родителя своего, гневаясь на него и на его слугу бескорыстного Али Фолена за взаимные помощь и согласие, что между ними были. Он утверждал, что повелитель ничего не делает, иначе как по совету Али Фолена.

В конце своего правления аския Мухаммед ослеп, но никто об этом не догадывался из-за близости к аскии Али Фолена и его привязанности к нему[539]. Но Муса принялся запугивать Али Фолена и угрожать ему убиением; тот испугался его и в [девятьсот] тридцать четвертом [году] [27.IX.1527—14.IX.1528] бежал в Тендирму к курмина-фари Йахье.

А в девятьсот тридцать пятом [15.IX.1528—4.IX.1529] фари-мундио Муса восстал против аскии и уехал с некоторыми из братьев своих в Кукийю. Повелитель послал к брату своему фарану Иахье[540] в Тендирму [сказать], чтобы тот прибыл и выпрямил кривизну этих юнцов. Йахья приехал, и аския повелел ему отправиться к ним в Кукийю, но подтвердил ему, чтобы он не был слишком крут с теми. Йахья прибыл к царевичам туда, а они встретили его боем, так, что он был ранен, и они его схватили. Йахья был брошен наземь ничком, обнаженный, и начал им говорить о том, что будет с ними из грядущего. В этом состоянии в головах у него стояли Дауд, сын повелителя, со своим братом Исмаилом и Мухаммедом Бенкан-Корей ибн Омаром Комдьяго. И Мухаммед говорил двум своим товарищам о "клевете" и лжи раненого. В таких-то обстоятельствах и сказал Йахья: "Моро-Бенкан-Корей (это слово в их языке — уничижительное), ты, который приписываешь мне ложь! А разве потом, после, ты ее не услышишь никогда, разрушитель уз родства?!" Исмаил прикрыл его одеждой, и Йахья сказал, находясь в таком состоянии: "Я знал, о Исмаил, что сделаешь это лишь ты, ибо ты — укрепитель родственных уз!" Затем Йахья скончался, и повелитель назначил курмина-фари своего сына Усмана-Йубабо и послал его в Тендирму.

Потом Муса и его братья возвратились в Гао. И в конце этого года он отстранил повелителя, отца своего, /81/ в воскресенье, в день праздника жертвы [15.VIII.1529], перед молитвой. Повелитель был в месте моления, но Муса поклялся, что никто не будет молиться, пока он, [Муса], не возьмет власть, и его родитель передал ему [ее], и Муса стал в тот же момент повелителем, и люди совершили праздничную молитву.

Муса остался в своем доме, а аския-отец — во дворце; он не выходил из него [больше] в своей жизни, и пробыл у власти повелитель аския ал-Хадж Мухаммед тридцать шесть лет и шесть месяцев.

ГЛАВА 14

Затем аския Муса приступил к избиению своих братьев, и многие бежали в Тендирму к курмина-фари Усману-Йубабо. В их числе были Усман-Сиди, Букар-Кирина-Кирини, Исмаил и другие. Муса огорчился из-за того и сказал своим собеседникам: "Ведь брат мой Усман сам не приказывает, а поступает только по наущению своего окружения. Окружает же он себя только порочными и глупцами, и я боюсь усобицы между мною и им..." и он отправил к Усману своего гонца с письмом, извещая брата о своем вступлении на царство. Он дал посланному и другое письмо — к его матери Камсе — и сказал ему: "Когда Усман не примет письмо, тогда другое попадет к матери!" Ей он писал в этом письме, что он, [Муса], вступает под защиту ее и отца Усмана, дабы они поговорили с Усманом, чтобы тот не был причиною войны между ними обоими.

Гонец прибыл к Усману, но тот не обратил на него внимания, не повернулся к нему и не взял письмо, и гонец доставил матери письмо, предназначенное ей. Когда она его прочла и узнала, что в нем, то пошла к Усману и заговорила с ним, сказав ему: "Я отниму у тебя грудь свою[541], если только ты не отстранишься от противящихся твоему брату. Он ведь тебе не [только] брат — нет, [он] отец! Знаешь ли ты причину этого прозвания, что дали тебе? В день, когда я тебя родила, в нашем доме не было, чем подогреть /82/ питье для меня. А брат твой вышел и задержался с возвращением; и когда он пришел, твой отец ему сказал: "Куда ты сегодня ходил? Здесь с начала дня дожидается тебя гость..." И брат твой взял свой топор, пошел в рощу и набрал, чем согреть для меня питье. Поэтому я говорю тебе: он твой отец! И вот он рассчитывает на меня и вступает в мое покровительство, чтобы ты не был причиною войны между тобой и им..."

Усман прислушался к ней, повиновался и велел привести гонца. Он встал и спросил [того] о здоровье аскии — а то был обычай их, когда они повинуются [правителю]. Ему гонец прочел послание, и Усман решил поехать к аскии. Он снарядил свои суда и, собрав полностью свои припасы, выступил с войском своим в путь. Но немного спустя его гриот запел, и Усман очень разгневался, чуть не лопнув от ярости. И сказал он своим спутникам: "Разгрузите то, что на судах! Моя голова эта никогда не будет покрыта прахом в честь кого бы то ни было!" — и возвратился в свой дворец.

Он в самом деле возмутился, так что в этом не приходилось сомневаться. Посланец возвратился в Гао и сообщил аскии о том, что произошло; а аския стал приготовляться к движению на Тендирму.

Вспыхнула усобица, и неизбежна сделалась война. Аския повел войско; и когда он приблизился к Томбукту, его встретил шейх ал-ислам, отец благословений, кадий факих Махмуд ибн Омар, да помилует его Аллах Всевышний, в городе Тирьи, чтобы примирить аскию с его братьями. Но когда сейид сидел у аскии, то повернулся спиной [к тому], а не обратился к нему лицом своим. Муса спросил: "Почему ты повернулся ко мне спиной?" Кадий ответил: "Я не обращусь лицом к отторгнувшему повелителя верующих от власти его..." Аския сказал ему: "Я сделал то только из страха за себя. Сколько лет он ничего не делал, кроме как то, что советовал ему Али Фолен. И я боялся, что однажды он посоветует недоброе обо мне; потому я и сверг аскию..." Кадий попросил у Мусы прощения для его в этом — разрыв родственных уз и порча по [всей] земле. Муса же сказал ему: "Подожди и потерпи, пока они не обожгутся о солнце; тогда они поспешат в тень..." Он поднял перед кадием покрывало со [связки] больших отравленных дротиков и сказал: "Это — солнце, а ты — тень. И когда они прибегнут с надеждой к тебе, тогда я их прощу!" И когда Махмуд увидел, что аския твердо решился на войну, он возвратился в Томбукту.

А Муса выступил на мятежников с этой стоянки. Он остановился в Тойа и услышал, что курмина-фари Усман решил прийти к нему для сражения. И появились на /83/ его лице испуг и раскаяние. А балама Мухаммед-Корей сказал ему: "Вместе с твоим братом Усманом есть два человека — Букар-Кирина-Кирини и другой, я забыл его [имя]. И даже если бы Усман был с тысячей человек вместе с этими двумя или одним из них двоих, а ты — с десятью тысячами человек, он бы тебя победил. Если же дело было бы наоборот, ты бы победил его!"

Они еще не закончили этот [царский] прием, как увидели в [виде] миража некую личность: она то появлялась, то скрывалась, пока не приблизилась к ним, — и вот [перед ними] упоминавшийся Букар-Кирина-Кирини. Он сошел с коня и поднял прах пред аскией. Аския сказал: "Что тебя привело?" Тот ответил: "Неприязнь к тебе и не неприязнь к Усману. Я пришел, только спасаясь от погибели, и не буду вместе с людьми заблудшими..."[542]. Аския ему сказал: "А почему?" Букар ответил: "Потому что все люди разумны!" Затем пришел другой и сказал подобное тому, что сказал первый. И аския Муса в ту минуту возрадовался великой радостью.

Потом прибыл Усман, и они сразились между Акегеном и Кабарой в [девятьсот] тридцать шестом [году] [5.IX.1529— 24.VIII.1530]. И среди них умерло множество народа, в том числе Усман-Сиди и другие. А Исмаила увез в Биру магшарен-кой, муж его сестры, Кибина (а это — Кибина-Нкаси, сын сестры Акиля). И оставался Исмаил там до времени правления аскии Мухаммеда-Бенкан. А что касается курмина-фари Усмана, то он бежал, и вместе с ним бежали Али Фолен, бенга-фарма Балла и другие. Усман достиг Томни и оставался там, пока не скончался в девятьсот шестьдесят четвертом году [4.XI.1556— 23.X.1557]. Али Фолен отправился в Кано; он решил совершить хаджж и обосноваться близ благородной Медины. Но судьба стала между ним и тем [намерением], и он скончался в Кано.

Что же касается бенга-фармы Баллы, то он вернулся в Томбукту и попросил защиты у отца благословений, кадия факиха Махмуда. Кадий послал к аскии (а тот был в Тила), прося прощения для Баллы. Аския ответил: "Все, кто входит в дом кадия, получат пощаду — кроме одного только Баллы!" Балла поднял книги, что были в его присутствии, на голову свою и сказал: "Я вступаю под защиту этих книг!" Кадий снова послал к аскии с этим известием, но тот отказал. И сказал Балла отцу благословений: /84/ "Будь моим свидетелем во всем, что ты видел, я это делал, лишь спасаясь от того, чтобы быть убийцей самого себя. А теперь пусть он делает то, к чему приступил!" И он сам отправился к аскии; [там] посовещались, и Балла вошел и случайно встретил сына его, Мухаммеда ибн Аскию-Мусу, стоявшего у изголовья аскии и говорившего ему: "О батюшка, не убивай отца моего, бенга-фарму!" А когда Балла приблизился к аскии, его встретил сын последнего — упомянутый Мухаммед, говоря ему: "Да дарует тебе Аллах жизнь!" Но Балла ему ответил: "Наоборот, сынок, смерть моя неизбежна. Потому что я никогда не сделаю трех дел: я не назову его аскией; я не возложу на свою голову прах в честь его; я не поеду верхом позади него!"

Аския велел схватить Баллу и затем убил его. Говорят, он его убил в Альфа-Конко вместе с Альфага-Донко ибн Омаром Комдьяго. Оба они были сыновьями [его] дядьев по отцу и теток по матери; матери их обоих были фульбе. Муса приказал выкопать очень глубокую яму в том месте, и оба они были в нее брошены живыми, засыпаны и умерли. Прибегнем же к Аллаху!

Затем аския убил дирма-коя Данкару и бара-коя Сулеймана. Мухаммеда-Бенкан-Корей он назначил курмина-фари. Потом аския возвратился в Сонгай через землю Дженне. Когда он достиг Тирафи, его встретил святой Аллаха Всевышнего фа-ких Моримага-Конгой со [своими] талибами; они вышли из Тьентьи. Факих приветствовал аскию и, по их обычаю, вознес молитву за него. Потом шейх сказал аскии: "Просим у тебя ради истины Аллаха Всевышнего и посланника его, да благословит его Аллах и да приветствует, чтобы ты простил дирма-коя и бара-коя. Оба они справедливы к жителям земель их обоих; те очень ими довольны. И оба они участвовали в междоусобице не по своему желанию, а, напротив, боясь за себя, против воли и насильно. У них не было возможности остаться позади фарана Усмана..." Аския ответил ему: "Оба они отвергли руку мою и были впереди [других]!" Шейх ему сказал: "Не делай этого и не отвергай мое заступничество!" Аския ответил: "Это неизбежно!" И когда шейх отчаялся, он сказал аскии: "В городе Тьентьи я живу со времени сонни Али, и лишь в правление твоего отца, счастливейшего, благословенного, повелителя верующих аскии ал-Хадж Мухаммеда, достигли [мы]: отдыха, здоровья и спокойствия. Мы молились о даровании ему победы и долгой жизни, испрашивали, будет ли у него благословенный сын, в коем [соберутся] пожелания мусульман. Нам было отвечено: "Да!", и ты был нам назван. Когда молились мы за аскию Мухаммеда, /85/ мы молили о даровании тебе сана халифа после него. Аллах услышал наши мольбы. А теперь, когда ты обманул наши усилия и отказал нам в защите, мы не перестанем воздевать к небу руки, которые воздевали к Аллаху Всевышнему с мольбой за тебя, с проклятием тебе!" И они встали и вернулись [к себе].

Вечером аския Муса выехал. А бена-фарма Исхак ибн Аския ал-Хадж Мухаммед выдвинулся со своего места, так что присоединился к курмина-фари Мухаммеду-Бенкан и дернул того сзади. Курмина-фари обернулся к нему и сказал: "Что тебя побудило к этому поступку? Ты выехал ко мне со своего места [в процессии] и тянешь меня сзади!" А Исхак ему ответил: "Огорчение поступком этого шейха, который он совершил в отношении аскии, обращаясь с последним высокомерно. Аския его терпел только от страха. Клянусь Аллахом, если бы в тот момент с шейхом имел дело я, я бы его убил, даже если бы мне вечно быть [за то] в [адском] огне!" Когда они остановились на ночлег, собеседники, по своему обычаю, явились к аскии для вечерней беседы. И курмина-фари рассказал Мусе об обстоятельствах, которые обрисовал [ему] бена-фарма. А аския сказал: "Клянусь Аллахом Великим! Нисколько не боялся ни один волос на теле моем! И однако, когда бы он видел то, что увидел я, когда с ним говорил, он тут же умер бы со страха и с испуга..." И сказал он курмина-фари: "Видел ли ты его руки, которые он поднял к плечам своим?" Курмина-фари ответил: "Да..." Аския сказал: "Он отталкивал ими двух львов на плечах своих, что поднимали ко мне свои лапы, раздвинув пасти свои... Я не видел им подобных ни величиной, ни клыками, ни когтями! Потому-то и велел я шейху, чтобы удалился он в свое жилище" (а факихи возвратились в Тьентьи в гневе на Мусу).

А когда аския прибыл в Гао, он начал избивать оставшихся из своих братьев. Они опечалились его делом и начали задумывать хитрость в отношении того. [И так] — до одного [прекрасного] дня, [когда] аския схватил фарана Абдаллаха, сына аскии ал-Хадж Мухаммеда и единоутробного брата Исхака. И все оставшиеся сошлись на том, что, если аския того убьет, ни восстанут /86/ против него и убьют его. И вот однажды Муса призвал Исхака и положил перед ним тюрбан и рубаху с двумя фалдами, сказав ему: "Твой брат фаран Абдаллах — трус. Мы его задержали в некоем месте, а он умер с перепуга..."

Исхак ушел к тьяга-фарме Алу-Саю, сыну повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда, и, плача, ему сообщил [то]. А тот сказал: "Замолчи! Разве ты женщина? Это — последний среди нас, кого он убил, и после него он уже никогда не будет убивать!" Они [все] договорились и тайно выступили против Мусы, так что убили его в селении Мансур (а аския в нем убил баламу Мухаммеда-Кореи, и тому наследовал балама Мухаммед-Денди-Май, сын аскии ал-Хадж Мухаммеда) при содействии Мухаммеда-Бенкан в среду двадцать четвертого шаабана [девятьсот] тридцать седьмого года [12.IV.1531]. К тому дню продолжительность его царствования составила два года, восемь месяцев и четырнадцать дней. Тем, кто осуществил убиение, был упомянутый шао-фарма Алу. И к власти пришел счастливейший, благородный аския Мухаммед-Бенкан ибн Омар Комдьяго в день смерти аскии Мусы, в помянутую дату.

Дело в том, что, когда братья Мусы договорились о его убиении, обеспечивал им то старший из них — шао-фарма Алу. Он заявил: "Я в него брошу дротик во время верхового выезда. Если я по нему промахнусь, то все вы бросайте в меня железом, чтобы я умер, — и вы спасетесь от его злобы..." Он бросил [дротик] и попал аскии в левое плечо, а аския в тот момент беседовал с бара-коем, приказав тому быть сбоку себя в процессии. Бара-кой обернулся и увидел торчащий в плече аскии дротик и текущую кровь. Но Муса не повернулся и не подал виду сам, что в него попала малейшая из вещей, — из-за своей твердости и силы сердца своего.

Бара-кой бежал, аския же желал с ними сразиться. Но левая его рука не в состоянии была держать поводья. Он уехал в свое жилище, вынул железо, прижег рану и перевязал кость. Ночь он ту провел в приготовлении к войне и сражению со своими братьями на [следующее] утро. Он не смежил глаз от гнева и ярости, поклявшись (и повторяя это), что наутро кровь потечет и польется. Когда же наступило утро, аския Муса перепоясался оружием и вышел. Между ним и ими завязалась борьба. Они сразились, братья победили его и обратили в бегство, он же бежал. А братья его преследовали, схватили и убили и вернулись. И тьяга-фарма обнаружил курмина-фари на месте аскии среди столбов [царского помоста]; тому это велел его брат Усман-Тинфаран, дабы он был аскией. Но курмина-фари отказался /87/ наотрез. Он сказал Усману: "У нас нет способности противостоять этим людям!", имея в виду детей дяди своего по отцу.

Усман поклялся курмина-фари, что если тот не вступит на престол, то вступит он, [Усман], даже если младший не должен быть над головою старшего[543]. И курмина-фари вступил на престол и стал на место аскии. Но когда вернулся тьяга-фаран (sic! — Л. К.) и издали увидел его на нем, то заявил: "Я не стану ломать дерево собственной головой, [чтобы] кто-то ел его плоды!" Усман-Тинфаран приблизился и сказал своему брату: "Выйди с помоста аскии!" — и ударил его по голове древками своих дротиков, и тот сошел. Но когда тьяга-фарма хотел вступить на то место, Усман швырнул в него сзади дротик и попал в него; и тот обратился в бегство. На престол возвратился Мухаммед-Бенкан, люди ему присягнули, и он утвердился государем.

А тьяга-фарма в бегстве своем достиг людей гавани и попросил их, чтобы они прижгли ему рану. Но гиме-кой схватил его, серпом отрезал ему голову и принес ее аскии. В тот момент аския поблагодарил гиме-коя за его деяние и некоторое время выжидал; затем убил его и вместе с ним перебил большую группу его людей.

Мухаммед-Бенкан выселил из царского дворца своего дядю по отцу аскию ал-Хадж Мухаммеда и вступил во дворец [сам]. А аскию ал-Хаджа он сослал на остров Канка — местность неподалеку от города, с западной стороны, и заточил его на нем. Брата своего Усмана он поставил курмина-фари, и последний оставался в этом сане, пока аския оставался у власти.

Аския послал в Биру [просить], чтобы вернули Исмаила, и того доставили в Сонгай; ибо был он его товарищем и другом со времен детства. И Мухаммед-Бенкан поклялся Исмаилу на Коране, что никогда не замыслит против него измену. И дал ему в жены свою дочь Фати.

Он повелел, чтобы дочери аскии ал-Хадж Мухаммеда присутствовали в его собрании, когда он в нем сидел. Головы их были не покрыты, и ему кричала Йана-Мара: "Один отпрыск страуса всегда лучше, чем сто цыплят курицы".

И та царская власть стояла превосходно. Аския расширил ее, украсил ее и добавил к ней больше челяди, чем бывало раньше[544], и парадные одежды, различные музыкальные инструменты, певцов и певиц и множество подарков и милостей. В его дни снизошла благодать: в эти дни открылись врата изобилия и излились [потоки благ].

Ибо повелитель верующих аския ал-Хадж Мухаммед не раскрывал грудь свою благам мира сего из боязни [дурного] глаза и препятствовал и запрещал /88/ то своему брату фарану Омару, говоря ему: "Не выставляй себя на погибель от сглаза!" Что же касается аскии Мусы, то он со времени, как пришел к власти, не достиг даже единой минуты покоя из-за враждебности близких — а это величайшее несчастье сей жизни; это вражда вечная, она не пройдет и не прекратится. Каждую минуту аския Муса пребывал в страданиях души и в заботе об опасности — с озабоченностью, печалью и предосторожностью. И остерегался он, пока не прошел путь свой.

А счастливейший государь отличался страстью к походам и джихаду. Он их проделал очень много, так что это надоело сонгаям, и они испытывали к этому отвращение. Он лично совершил поход на канту. Он и канта сразились в Уантармасе (название местности). Канта обратил аскию в постыдное бегство, и он бежал со своим войском; а те его преследовали, пока не настигли их в болотистой местности. Сонгаев спас лишь Аллах Всевышний. Аския не смог перейти болото на лошади, сошел [с нее], и его нес на своих плечах хи-кой Букар-Али До-до, пока не переправил его через это место. Войско канты отстало от них, но что до войска аскии, то воины рассеялись во все стороны.

Где бы ни проводил аския ночь в день этого бегства, сказанный Букар-Али протягивал свою ногу, и Мухаммед-Бенкан, положив на нее голову, беседовал с ним, пока не сказал: "Этот разгром, что на меня обрушился только что, со всеми этими затруднениями приводит меня в меньшую ярость, чем то, что скажут жители Томбукту в минуту, когда к ним дойдет весть о них. Какой-нибудь смутьян скажет другому, когда соберутся они позади мечети Санкорей..." (и аския назвал Бозодайю, такого-то и такого-то, потому что он знал обо всех обстоятельствах города, ведь он жил в Санкорей в молодости своей ради учения): ""Слышали ли вы, о молодцы, что только что случилось у Маранкана-Корей с кантой?" Слушатели скажут: "А что с ним только что произошло?" И рассказчик ответит: "Канта обратил его в [такое] бегство, что он чуть не умер; а войско его все погибло!" А они скажут: "Теперь не будет беды тому, кто воспротивится аскии Мухаммеду: он /89/ тот, против кого [сам] совершил поход...""[545]. Аския сказал хи-кою Букару-Али Додо: "Я как будто смотрю на их беседу..." Потом он прибыл в Гао. Но позднее никто из аскиев не совершал походов на канту.

Затем аския Мухаммед-Бенкан совершил поход на Гурму. Когда он достиг мест их обитания, то выслал разведчиков, дабы они проведали о неверующих. Разведчики принесли вести о тех; но и неверующие уже прослышали об аскии и подготовились к сражению. Аския пришел в Биру, а разведчики возвратились и сообщили ему о приходе неверующих. Тогда он вторично отправил разведчиков, но они немедленно вернулись и сообщили о близости тех. Аския послал к Данколоко — а он тогда был "господином дороги"[546], — [с тем] чтобы тот остановил их, мятежников. Но гонец нашел Данколоко играющим в суданский чатранг[547], и тот из-за своего увлечения той игрою не обратил внимания на гонца, пока неверующие сильно не приблизились. Аския сам поскакал к Данколоко, крича: "Что это такое? Ведь неверующие уже к нам приблизились!" Но Данколоко не произнес ни слова, пока не закончил свою игру. [Тут] он встал, обернулся к аскии и сказал: "Или ты, такой-то трус, не заслуживаешь того, чтобы быть повелителем?!" И тут же совершил из военных приемов то, что совершил, и неверующие были обращены в бегство и показали спины. Данколоко сказал аскии: "Вот они дошли до тебя, и делай с ними, что желаешь!" И конница их преследовала, и воины избивали их до утра.

А аския боялся Данколоко великим страхом. Когда немного спустя он возвратился в Гао, пришло известие о смерти кала-тьяги. И аския сказал Данколоко: "Аллах советует мне [поставить] на это место только тебя. Ты — кала-тьяга!" Тот ответил: "Горе тебе! Разве не осталось у тебя желания для походов?!" Но аския сказал: "Да, однако то место для нас [одно] из важнейших мест! И на него мы выбрали только тебя!" — "Это обязательно?" — "Обязательно..." — "Однако, ради благодати Аллаха, не назначай моим преемником [никого], кроме такого-то!" Аския дал ему согласие, но, когда Данколоко повернулся и удалился, сказал: "Уходи, ты! Мы не оставим в должности тебя и не назначим того, кого ты назвал..."

Затем однажды ночью Исмаил поехал к своему отцу на тот остров, чтобы его приветствовать. Когда он сел перед тем, отец схватил его за руку и сказал ему: "Слава Аллаху! Твоя рука оставляет меня, [чтобы меня] пожирали москиты, а лягушки по мне прыгали?" (а это внушало ему наибольшее отвращение). Исмаил ему ответил: "Нет власти /90/ у меня!" Отец сказал: "Пойди к такому-то (одному из его евнухов), и возьми его за такую-то часть тела, и скажи ему, когда узнает он этот знак, [условленный] между мною и им, [чтобы] он тебе отдал то, что у него есть из оставленного мною на хранение. Возьми у него это (а это — золото) и тайно подкупи людей. Пойди к Сума-Котобаки и попроси у него пощады [мне] — он ведь из числа друзей аскии Мухаммеда-Бенкан..."

Исмаил пошел и попросил у Сума-Котобаки помилования, а тот ему ответил: "Аллах да проявит мерзость свободы! Ведь если бы не она, ты бы не ушел от меня невредим! Однако же, когда ты получишь желаемое, убей меня в ту же минуту обязательно-обязательно!" А аския ал-Хадж Мухаммед знал, что у Сума-Котобаки и у всего его племени есть твердая решимость и они [в этом деле] будут щедры, даже если души их не скажут ни хорошего, ни худого[548]. Ведь раньше было, что племя это возмутилось против него, [аскии], так что [даже] завладело городом и хи-кой Букар-Али Додо обратился [было] в бегство. Но он же был тем, кто с малым числом людей, которые с ним были, изобрел [военную] хитрость, так что решительно прибегнул к ней, его воины убили многих захватчиков, и хи-кой возвратил город под свою власть.

Потом жители Сонгай стали говорить между собою об аскии по причине недовольства своего им. Когда услышал то Йари-Сонко-Диби, он сообщил об этом аскии (он был из числа друзей и сановников аскии). И Мухаммед-Бенкан не сдержался, так что выложил это известие в своем собрании, как будто он не верит в его истинность. Они все ему ответили: "Мы отсюда не встанем, пока ты не назовешь нам [того], кто между нами и тобой разносит сплетни! И ты выберешь либо нашу компанию, либо его!" Аския не нашелся, что сказать, кроме как то, что это был Йари-Сонко-Диби. Те схватили последнего, разрисовали его красным, черным и белым, посадили его верхом на осла и обвели несколько раз вокруг города с криком и оглашением: "Это — воздаяние тому, кто занимается клеветой!"

Затем аския подготовился к походу и выступил. И когда он достиг селения Мансур — места, в котором он взял власть, — то остановился в нем и послал денди-фари Мар-Томдьо с войском в поход. И то было в месяце шаввале, одном из месяцев [девятьсот] сорок третьего года [13.III—10.IV.1537]. Аския сказал /91/ ему: "Если дело твое удастся, ты — денди-фари, если же нет, то ты — Мар-Томдьо!" (т. е. уволен в отставку. — Л. К.). Мар-Томдьо ответил: "Аллах Всевышний уладит это ради святости этого месяца прекращения поста и месяца отдыха, который [будет] после него. И все мы отдохнем, если пожелает Аллах Всевышний!" И он пошел в тот поход. Аския послал его сопровождать множество своих сановников, чтобы те были наблюдателями за полководцем, дабы последний ему не изменил.

Мар-Томдьо начал отстранять этих людей любезною хитростью, пока не овладел руководством в делах. Тут он схватил всех приближенных аскии, заковал их в железа и сверг Мухаммеда-Бенкан. Это было в селении Мансур, в котором аския захватил власть, и совпало также и с днем, в который тот ее взял: в среду второго зу-л-када, который есть месяц отдыха у сонгаев, упомянутого года [12.IV.1537]. И когда до него это дошло, аския сказал: "Тогда мне об этом говорили, но лишь в этот день я понял..."

ГЛАВА 15

Аския Исмаил воцарился, посаженный [на престол] денди-фари Мар-Томдьо в день свержения [Мухаммеда-Бенкан], с указанной датою, в местности, называемой Тара. Мухаммед Бенкан пробыл у власти шесть лет и два месяца.

В этом году (я имею в виду девятьсот сорок третий [20.VI.1536—9.VI.1537]) скончался кадий Абд ар-Рахман ибн ал-Факих Абу Бекр ибн ал-Факих ал-Кадий ал-Хадж — в субботу двадцать первого раби ал-ахира [7.X.1536]; прожил он восемьдесят два года. Святой Аллаха Всевышнего факих ал-Хадж Ахмед ибн Омар ибн Мухаммед Акит опередил его [на пути] к будущей жизни на один год без одного месяца. Он, да помилует его Аллах Всевышний, скончался /92/ в [девятьсот] сорок втором году, в ночь на пятницу десятого раби ал-ахира [9.X.1535], в начале эпидемии, называемой "гафе"[549].

Как только Исмаил пришел к власти, он отрядил своих гонцов для преследования свергнутого Мухаммеда-Бенкан и изгнания его из земли Сонгай. Они пошли двумя отрядами: [один] отряд — в сторону Хауса, [другой] отряд — в сторону Гурмы[550]; в последнем отряде находился Йари-Сонко-Диби, попросивший того у аскии. А другой человек подобным же образом просил у аскии назначения на должность начальника, но Мухаммед-Бенкан отказал ему в ней и назначил на нее другого. Когда же пришел к власти Исмаил, то назначил его на пост начальника более высокий, чем первый.

Еще раньше Исмаил отправил гонца в Гао, дабы жители не допустили вступления в него Мухаммеда-Бенкан. Последний в своем бегстве направился в Томбукту; ему выпали в пути два дня, [когда] он не вкушал гуро — а он был к нему очень склонен. И вот его посланный, которого отрядил он в Дженне в дни царствования своего, возвращается на челне; в челне же были всякие добрые [вещи]. Когда спутники Мухаммеда-Бенкан узнали посланца, они закричали ему: "Аския здесь!" И он направился к ним, так что причалил перед ними, но в тот же момент понял, что произошло. Аския попросил у него гуро, а тот сказал ему: "Это все — твой товар, бери из него, что пожелаешь ты..." Но аския ответил: "Сегодня это не мой товар, я не протягиваю руку ни вором, ни грабителем с [большой дороги], а желаю [взять] из того, что принадлежит тебе..." Тот вручил ему столько, сколько его удовлетворило; но когда Мухаммед Бенкан это съел и проглотил, он выблевал все, что было в животе его, из-за длительности воздержания своего от гуро. Потом посланный попросился уйти вместе с аскией. Но тот не принял [предложения], сказав: "Уходи своим путем с миром и спокойствием. А когда ты доставишь другому аскии [весть] обо всем, что произошло между мною и тобой, ничего из этого от него не скрывай — чтобы он это не услышал из уст другого и не убил тебя зазря. Ведь люди Сонгай не добры..." И посланный, когда достиг аскии [Исмаила], сообщил ему обо всем, что произошло.

Наконец на исходе ночи Мухаммед-Бенкан добрался до Томбукту и направился к дому отца благословений, кадия факиха Махмуда, чтобы его приветствовать. Он нашел /93/ сына кадия, Омара ал-Мунтабиха, в тот момент одного на террасе, штудировавшего лунной ночью "Китаб ал-мийар" ал-Уаншериши[551]. Ему тогда было двадцать семь лет (а Аллах лучше знает). Омар доложил о Мухаммеде-Бенкан своему родителю факиху Махмуду. Мухаммед вошел, приветствовал кадия и сообщил ему о том, что с ним, [Мухаммедом-Бенкан], произошло из-за людей Сонгай. И в ту же минуту он вышел и отправился в Тендирму, к своему брату Усману.

Наутро, после восхода солнца, в Томбукту прибыла конница аскии Исмаила, что шла по следам Мухаммеда-Бенкан; и они проследовали дальше в соответствии со своими обстоятельствами. Около времени послеполуденной молитвы они настигли беглецов возле озера Коро-Кинди, недалеко от Тендирмы. Там они схватились, но конники аскии Исмаила возвратились, когда убедились, что Мухаммед-Бенкан — и с ним вместе сын его Букар — прибыл к его брату Усману.

Усман потребовал от Мухаммеда возвращения в Гао для того, чтобы сражаться: он сказал ему: "Этот палец, что тебя поставил аскией, по-прежнему возвратит тебя в аскии!" Но тот ответил ему: "Мы этого не сможем. Тем из мужей, кем увеличил я войско сонгаев в это свое правление, все твое войско не [сможет] противостоять. Притом люди Сонгай, когда не одобряют [что-либо], не прощают".

Тут прибыли всадники, которые направились в сторону Гурмы, в город Гурма — а он расположен напротив Тендирмы. И Йари-Сонко-Диби воззвал: "Аския Маранкан, привет вам!" Кто-то сказал ему: "Кто ты?" Он ответил: "Я — Йари-Сонко-Диби! Я не желаю, чтобы приключалось с тобою подобное этому дню, однако хочу, чтобы слова мои были правдой!" Затем подобным же образом воззвал к Мухаммеду-Бенкан другой. Ему сказали: "Ты кто?" Он ответил: "Я — такой-то! Ты мне отказал в падали, Аллах же щедро даровал мне вместо нее свежую убоину!" Затем всадники возвратились в Сонгай, после того как Мухаммед-Бенкан и его брат Усман отправились в Малли; с Мухаммедом был его упомянутый сын.

Они прибыли в город Санфара-Дьома и остановились в нем, чтобы обосноваться. Сын Мухаммеда-Бенкан, Букар, женился там, и родил он Марбу. Впоследствии жители Малли принялись унижать их и покрывать презрением. Усман не выдерживал этого; брат говорил с ним /94/ и приказывал ему терпеть, пока однажды Усман не разгневался на тех за эти унижения сильным гневом. Тогда аския Мухаммед-Бенкан обратился к нему с резкими словами и стал груб; он сказал ему: "Я вижу, ты в этом положении не желаешь нам добра!" Усман пришел во гнев, переехал в Биру и поселился в нем. Потом аския и дети его перебрались в Саму — окраину страны султанов людей Калы; и Мухаммед-Бенкан со своей семьей поселился в ней.

Об аскии Исмаиле рассказывают, будто он сказал, когда певец возгласил ему [славу] в момент восшествия на престол, [что] сердце его забилось с перебоями и из него сзади потекла кровь. Он сказал своим братьям: "Это не иначе, как по причине Корана, которым клялся я аскии Мухаммеду-Бенкан; это Коран хватает меня и действует во мне... Я недолго задержусь на этом царстве. Помогите же себе и будьте мужами. Я желал ухода Мухаммеда-Бенкан лишь ради трех вещей: извлечения родителя нашего из нищеты того острова; возвращения наших братьев ко [взаимной] любви; и слов Йана-Мары всякий раз, как видела она Мухаммеда-Бенкан: "Один отпрыск страуса лучше, чем сто цыплят курицы!""

При вступлении Исмаила в сан аскии к нему явился фари-мундио Сума-Котобаки, сошел со своего коня и сказал аскии: "Поспеши в отношении меня с тем убиением, [о чем я тебе сказал]!" Исмаил ему ответил: "Нет, ты останешься только на своем месте, любимым и почитаемым мною!" Тот сказал: "Нет, клянусь Аллахом!" Аския его улещивал любыми добрыми речами, но не нашел на того удержу и приказал его заточить.

Всякий раз, когда Исмаил во время процессии сходил со своего коня, на него садился верхом его брат Дауд: по причине этой смелости аския сделал его фари-мундио, когда отчаялся в том, что Сума-Котобаки примет [это звание].

Хамаду, сына Арьяо, дочери аскии ал-Хадж Мухаммеда [и] сына баламы Мухаммеда Корей, аския Исмаил назначил курмина-фари.

В [девятьсот] сорок четвертом [10.VI.1537—29.V.1538], в начале года, Исмаил вывез своего отца из места заключения его, Канка, в Гао. В этом же году аския отправился в Дори. И в нем же скончался аския ал-Хадж Мухаммед в ночь на воскресенье, праздник прекращения поста [2.III.1538], да помилует его. Аллах, да простит его и да дарует ему благодеяния свои.

Затем аския совершил поход на Бакабулу, в земле Гурма. И когда он приблизился к Бакабуле, тот увел свою семью /95/ и свой народ и ушел у Исмаила из рук. Аския вверил конницу курмина-фари Хамаду, сыну Арьяо, и тот бросился преследовать противника и настиг его. Они сразились, но неверующий сумел противостоять курмина-фари. Известие [о том] дошло до аскии, и он послал [сказать] курмина-фари: если-де Бакабула держится против вас, приду я сам. И курмина-фари сказал войску: "Сусу! (а это у них слово поощрения). Эй, товарищи наши! Вы знаете уже без сомнения и без неуверенности: когда аския придет, он найдет прекрасные слова о нас!" И они двинулись на тех, а неверующие к тому моменту убили из них девять всадников, и убили Бакабулу вместе с многобожниками, и захватили добычей [большое] богатство, так что один раб в Гао продавался за триста раковин[552].

Аския Исмаил скончался в среду в месяце раджабе [девятьсот] сорок шестого года [12.XI—11.XII.1539], после того как люди Сонгай вышли в поход.

ГЛАВА 16

Когда до сонгаев дошла весть о его кончине, они поспешили вернуться в Гао раньше прибытия баламы. Они сошлись на брате Исмаила, аскии Исхаке, и поставили его на царство[553] в месяце шаабане, шестнадцатого [числа], в помянутом году [27.XII.1539]. Исмаил пробыл у власти два года шесть месяцев; в день его воцарения ему было двадцать семь лет.

Что касается Исхака, то был он славнейшим, кто вступал на то царство, более всех внушавших страх и почтение. Он перебил великое множество людей из состава войска. Манера его была такова, [что] когда он полагал в ком бы то ни было самое ничтожное непокорство верховной власти, то обязательно того убивал, либо человек бежал из своей земли. Это были его привычка и его обычай.

При вступлении своем на царство Исхак послал в Биру одного дьогорани, чтобы тот убил курмина-фари Усмана, и вознаграждением установил ему тридцать коров, из коих ни одна никогда не телилась. Дьогорани убил Усмана /96/ и вернулся. Аския целиком выдал ему награду, но, когда тот отправился к себе на родину, велел его убить — и тот был убит.

Затем Исхак убил курмина-фари Хамаду, сына Арьяо, и назначил после него Али-Касиру. Потом он спросил о Сума-Котобаки: жив тот или нет. Ему сообщили, что тот жив; он повелел его выпустить и привести к себе. И когда Сума-Котобаки предстал перед аскией, Исхак сказал ему: "Подобный тебе, который знает добро и благодарен за него, это тот, кто заслуживает быть приближенным и сделанным опорой и товарищем. Я желаю возвратить тебя на твою должность уважаемым и почитаемым!" Но тот ему ответил: "Меня просил об этом праведный и благословенный государь — он не получил этого. А уж тем более — ты, который ничто!" — и Исхак его убил.

Позднее у аскии в сердце возник великий страх перед хи-коем Букаром-Али Додо. И он сказал хомбори-кою, что повелевает ему ехать вместе с тем, схватить его и заковать в железа. Когда аския Исхак решил ехать, то он сказал в своем собрании: "О хи-кой, ты [будешь] вместе с хомбори-коем!" Букар-Али промолчал и не ответил ему. Тогда Исхак сказал: "Эй, хи-кой, ты — с хомбори-коем!" Но тот молчал. Тут аския сказал: "Эй, Букар, ты должен быть вместе с хомбори-коем!" Букар поспешил встать, [сказав]: "Слушаю и повинуюсь! Теперь я узнал, что Букар-Али — тот, кто должен поехать вместе с хомбори-коем. А что касается хи-коя, то он с хомбори-коем не поедет". И люди подивились превосходному его соображению и его знанию ответа. А Исхак назначил после него хи-коя Мусу.

Затем аския совершил молитву в праздник жертвоприношения в Кабаре в конце [девятьсот] сорок восьмого [года] [27.III.1542]. А в девятьсот сорок девятом [17.IV.1542— 5.IV.1543] он совершил поход на Табу — окраину страны султанов Бендугу. Когда же возвращался, то проехал через Дженне и совершил в нем пятничную молитву. Когда аския хотел войти в соборную мечеть, то увидел поблизости от мечети, с восточной стороны, очень большую свалку нечистот. Он сказал: "Выбросить вон!", и люди не совершили пятничную молитву, пока слуги Исхака не убрали свалку так, как будто ее никогда там не было, ибо решения его были строги.

Когда они окончили пятничную молитву, аския задал некоторые вопросы кадию ал-Аббасу Киби. А Махмуд Багайого сидел напротив кадия; он был из его старших помощников и спешил отвечать. Когда же аския достиг Гао немного спустя, к нему явился посланец жителей Дженне с известием о смерти кадия ал-Аббаса, да помилует его Аллах Всевышний, прося у ас-кии разрешения назначить кадия. Исхак сказал: "Разве же там /97/ нет кадия?" Они ответили: "Мы его не знаем..." Аския заметил: "Он сам знает — [тот] учитель, с черными веками, тучный и короткий, который мне отвечал в момент, когда разговаривал я с покойным. Он-то знает, что он — кадий, поэтому и торопился отвечать мне. Разве же кто-либо из факихов, кроме кадия, может то? Так идите, ведь он — ваш кадий еще раньше!"

А фаран Али-Котийя по возвращении своем из похода на Табу в кознях своих против аскии Исхака дошел до того, что ждал от того невнимательности, чтобы его убить. Но аския Исхак понял его и начал принимать против него предосторожности. Аския достиг гавани Кабары, явился в Томбукту, чтобы приветствовать кадия факиха Махмуда, приветствовал того и вернулся. А когда достиг гавани, поспешил войти в челн. Когда Али-Котийя это увидел, то поторопился приблизиться к аскии, но тот велел гребцам удалиться на середину реки. Фаран же, не зная, шел запыхавшись, пока не вошел в реку по колено. А когда отчаялся в этом, сказал: "Ах, так обстоит дело!" — и ушел в сильной ярости.

Когда аския достиг Гао, то послал к жителям Тендирмы [сказать], чтобы они прогнали фарана. И тот бежал один в землю Вадаи; но его схватил некий человек и продал. Али-Котийя был закован в железа и поливал сады, пока в один прекрасный день не увидел его один из арабов, который приезжал к фарану для продажи лошадей в дни его мятежа и притеснений с его стороны. Араб остановил на нем взгляд и сказал: "А ты как будто фаран Али-Котийя..." И последний бросился в колодец; там и была его смерть.

В дни высокомерия своего Али-Котийя попирал ногами права свободных, продавая их [в рабство]. Жалобы на него достигли кадия Махмуда, и тот однажды посетил фарана /98/ и сказал: "Почему ты продаешь свободных? Или не боишься ты, что они продадут тебя?" От речи отца благословений фаран чуть не лопнул от ярости, но выразил удивление ею и отрицал это, сказав: "Как это я буду продан?!" И потому Аллах подтвердил речь этого сейида о нем.

Исхак назначил своего брата Дауда курмина-фари, и тот пробыл в этой должности восемь лет. В [девятьсот] пятьдесят первом [году] [25.III.1544—14.III.1545] аския уехал в Кокоро-Каби (название местности в земле Денди). А в [девятьсот] пятьдесят втором [15.III.1545—3.III.1546] Исхак послал брата своего курмина-фари Дауда на Малли. Султан Малли бежал от Дауда; последний со своим войском остановился в его городе и задержался в нем семь дней. Он велел огласить по войску, чтобы каждый, кто пожелает отправить естественную надобность, делал бы это во дворце султана. И за семь дней дворец, при [всей] его обширности и величине, наполнился испражнениями. Потом Дауд ушел обратно в Сонгай, когда же жители Малли возвратились в город, они поразились тому, что обнаружили во дворце. И удивились многочисленности сонгаев, их низости и бесстыдству.

В [девятьсот] пятьдесят пятом [году] [11.II.1548—29.I.1549] скончался шейх ал-ислам, отец благословений, факих кадий Махмуд ибн Омар, да помилует его Аллах Всевышний и да дарует нам ради него благо в той и этой жизни, в ночь на пятницу шестнадцатого рамадана (как было сказано) [18.X.1548]. И в пятницу пятнадцатого шавваля [17.XI.1548] должность кадия занял его сын, факих кадий Мухаммед; ему в тот день было сорок пять лет. Мухаммед оставался на посту кадия семнадцать лет и три месяца и умер в [девятьсот] семьдесят третьем [году], на восходе солнца в воскресенье, тринадцатого сафара [9.IX.1565], в возрасте шестидесяти трех лет, да помилует его Аллах Всевышний.

А в начале [девятьсот] пятьдесят шестого [30.I.1549— 19.I.1550] аския уехал в Кукийю и в ней заболел смертельной болезнью. Когда болезнь его усилилась, тайно послали к курмина-фари Дауду друзья его — [потребовать] приезда [Дауда]. Дауда беспокоило дело арбенда-фармы Букара, сына Кибиро, дочери аскии ал-Хадж Мухаммеда, потому что Букар был знаменит и блистал доброй славой, так что люди Сонгай никогда бы никого, помимо него, не избрали для царской власти. Дауд пожаловался на это некоему ученому мужу, [спрашивая] о необходимых действиях. И тот оказал ему услугу против Букара, /99/ приказав принести кувшин, в котором была вода. Дауд принес его, и ученый произнес над ним заклинания и окликнул его именем Букара. Последний откликнулся. Ученый сказал: "Выйди ко мне!" И из воды вышла по воле Аллаха Всевышнего фигура с обликом и видом Букара. Ученый надел на ноги ее железа, пронзил ее острием копья и сказал: "Уходи!" И эта особа исчезла в воде[554].

Тогда Дауд направился в Гао, и едва он прибыл, как скончался упомянутый арбенда-фарма. Дауд проехал дальше, в Кукийю. Он приехал раньше кончины аскии Исхака. Хи-кой Муса самым резким образом поспорил с Даудом, говоря ему: "Кто тебе это велел? И с кем ты об этом советовался? Сейчас же возвращайся!" Дауд возвратился, но вскоре аския скончался, и хи-кой послал за ним, чтобы он вернулся. И Дауд вернулся [во дворец].

Когда Исхак отчаялся остаться живым, он отобрал сорок отважных всадников и велел им доставить сына его Абд ал-Малика в Гао к хатибу, дабы [царевич] вступил под покровительство последнего. Потому что аския знал беды, которые он [сам] причинил сонгаям, и то бесстыдство и унижение, с которыми обращался с ними упомянутый Абд ал-Малик от высокомерия своего и своей несправедливости. Всадники доставили царевича, как хотел аския. Среди них был Усман-Дарфоно, сын Букара-Кирина-Кирини, сына повелителя, аскии ал-Хадж Мухаммеда.

В дни мощи аскии Исхака Мулай Ахмед-старший[555] прислал к нему, [прося] передать ему копи Тегаззы. Аския отправил ему ответ: Ахмед-де, который [бы] послушался [такого совета], это не [султан] Мулай Ахмед; а Исхак, который [бы] прислушался [к такой просьбе], это не он, [аския]; того [Исхака] еще не кончила вынашивать его мать.

А потом послал он две тысячи верховых туарегов, приказав им, чтобы они совершили набег на окраины области Драа в сторону Марракеша без убиения кого бы то ни было и возвратились обратно. Туареги совершили нападение на рынок бену-асбих[556], как только он открылся и утвердился, пожрали все, что обнаружили на том рынке из имущества, и возвратились, как и велел им Исхак, никого не убив. Все то [проделали] для того только, чтобы показать /100/ упомянутому султану Ахмеду силу аскии Исхака.

То, что аския Исхак отобрал из богатств у купцов Томбукту несправедливо и силою, оценили после его смерти; и оно составило семьдесят тысяч золотом. [Он это делал] через своего слугу Махмуда Йаза, брата ал-Амина Йаза — по происхождению оба они были невольники-певцы. Махмуд ездил взад и вперед между Томбукту и Гао, беря с каждого по его возможности. При жизни Исхака никто не говорил об этом, боясь его крутого нрава.

А скончался аския Исхак в субботу (а Аллах лучше знает) двадцать четвертого сафара девятьсот пятьдесят шестого года [24.III.1549]. Между его смертью и смертью отца благословений факиха Махмуда [прошло] пять месяцев и десять дней. У власти он пробыл девять лет и шесть месяцев.

ГЛАВА 17

После Исхака брат его аския Дауд, сын повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда, вступил на престол в воскресенье двадцать пятого [числа] упомянутого сафара [25.III.1549] в городе Кукийя. В Гао он возвратился в первый день [месяца] раби ал-аввал [30.III.1549].

Дауд назначил курмина-фари Котийю (тот был дьогорани по происхождению[557]); своего сына Мухаммеда-Бенкан он назначил фари-мундио, а своего брата ал-Хаджа — корей-фармой. Затем к нему приехал денди-фари Мухаммед-Бенкан Симбило из Денди.

Когда Дауд вступил в Гао, то заявил: "Все слуги заслуживают наказания, кроме одного только хи-коя Мусы, потому что он — бескорыстный слуга и вел себя в должности верным образом!" — он подразумевал здесь изгнание им /101/ Дауда, когда тот явился без приказания.

Упомянутый хи-кой Муса был наделен отвагой, смелостью и силой, в которых достиг высшей степени. И аския Дауд затеял хитрость, [дабы] внезапно его погубить. Он велел сыну своей сестры, Мухаммеду Улд Далла, подстерегать Мусу, пока не найдет относительно него возможности внезапного убийства. И однажды Мухаммед бросил в него дротик и убил его. А Дауд назначил хи-коем после Мусы Али-Дадо.

Затем Дауд повелел освободить Букара Али-Додо ибн Али Фолена; и оставался тот с ним в Гао, пока не умер денди-фари Мухаммед-Бенкан Симбило; аския пожаловал его должность хуку-корей-кою Камколи, но разделил его одеяние, оставив лишь то, чтобы он надевал во время приемов аскии колпак[558].

Букар Али-Додо пришел в полночь к двери дома фари-мундио Мухаммеда-Бенкан ибн Аскии Дауда и сильно постучал в дверь. Фари-мундио вышел испуганный и оробевший, со своими дротиками в руках, и сказал "Что такое?!" Тогда Букар ответил: "Завтра аския непременно меня убьет в своем собрании... Поэтому я и пришел к тебе, чтобы тебе об этом сообщить!" Фари-мундио сказал: "Но почему?" Букар ответил: "Потому что он решил назначить завтра Камколи денди-фари. А я без сомнения и неуверенности знаю, что я в тот же момент умру!" Мухаммед сказал: "Обожди меня здесь, пока я не приду!" — и сразу же пошел к аскии. Он пришел к главным воротам и постучал в них. Привратники доложили о нем, аския велел его впустить, и фари-мундио сообщил ему историю эту, как она была. И ответил ему Дауд: "Возвращайся и сообщи ему, что должность — за ним и [что] завтра он вступит в нее, если пожелает Аллах Всевышний!"

И когда наступило утро и к аскии собрались на его прием его люди, Дауд сказал уандо (а это тот, который передает людям его слова). "Когда ты будешь говорить, скажи этому обществу: я-де просил совета у Аллала Всевышнего о том, кого назначить мне /102/ над жителями Денди. И Аллах указал мне только на хи-коя Букара Али-Додо. Он и есть денди-фари!" А хуку-корей-кой Камколи встал, набрал в горсть свою пыли, рассыпал ее перед аскией Даудом и сказал: "Разве же повелитель лжет? Клянусь Аллахом, не Аллах тебе посоветовал это, а только сам ты это решил!" И возвратился на прежнее свое место. Когда же Букар умер, аския назначил на тот пост упомянутого Камколи; а впоследствии, после кончины Камколи, он на него назначил Бану. Бана умер лишь во времена аскии ал-Хаджа. Последний никого не назначил на эту должность, и место оставалось брошенным до прибытия в Гао курмина-фари ал-Хади из-за усобицы, [начатой] им против аскии ал-Хаджа. [Тогда] встал хи-кой Букар Шили-Атьи и сказал аскии: "Если желаешь ты, чтобы я схватил тебе ал-Хади, назначь меня денди-фари!" Тогда аския назначил его на эту должность, и Букар схватил ал-Хади.

Рассказ о походах Дауда. В месяце шаввале того года, в котором Дауд воцарился [23.X—20.XI.1549], он предпринял поход на моси. В конце [девятьсот] пятьдесят седьмого [года] [20.I.1550—8.I.1551] ходил походом на Тагу (название местности в земле Багана; ее называют [также] Тиремси и Кума). В нем он повоевал фондоко Тьятьи-Тимани и из него же привел многочисленных рабов — певцов и певиц, называемых "маби". Дауд выделил им в Гао [отдельный] квартал, подобно тому как сделал его в нем для моси повелитель аския ал-Хадж Мухаммед. В месяце джумада-л-ула [девятьсот] пятьдесят восьмого [года] [7.V—5.VI.1551] Дауд возвратился в Тендирму. И в /103/ этом году в этой области Кордьо вспыхнула эпидемия, от которой умерло множество людей.

В [году девятьсот] пятьдесят девятом [29.XII.1551 — 17.XII.1552] между аскией Даудом и кантон, султаном Лико, вспыхнула ссора, но в конце [девятьсот] шестидесятого [18.XII.1552— 6.XII.1553] они замирились.

В [девятьсот] шестьдесят первом [году] [7.XII.1553— 25.XI.1554] аския выступил в Кукийю и отрядил хи-коя Али-Дадо с войском на Кацину. В местности, называемой Карфата, четыреста всадников — жителей Либти, из числа людей Кацины, встретились с двадцатью четырьмя всадниками-сонгаями. Они сражались там в жестоком бою, и очень долго шла между ними ужасная борьба. Люди Кацины убили пятнадцать человек из сонгаев, в том числе упомянутого хи-коя, брата его Мухаммеда-Бенкан-Кума, сына фарана Омара Комдьяго и других; и захватили они из них девятерых израненных, в том числе Алудио-Мило, сына фарана Омара Комдьяго — отца Касима, Букара Шили-Атьи и Мухаммеда-Делла-Атьи, и других. Они вылечили пленников, обходились с ними наилучшим образом, отпустили их и отправили к аскии Дауду, сказав: "Подобные этим не заслуживают смерти ради их отваги и доблести!" Люди Кацины остались поражены их храбростью и силой, так что [эти сонгаи] стали у них поговоркой. На место погибшего хи-коя Али-Дадо Дауд назначил Букара Шили-Атьи, и тот был хи-коем.

В [девятьсот] шестьдесят втором [году] [26.XI.1554— 15.XI.1555] аския поднялся от Борно до Уараш-Букара и отправил тьяга-фарму Мухаммеда-Кенати (а тот был по происхождению вангара) и хуку-корей-коя Камколи с войском в горы.

В [девятьсот] шестьдесят третьем [16.XI.1555—3.XI.1556] он ходил походом на Бусу и разорил ее. В этом году умерло там множество народа в воде. И в этом же году умер шейх ал-Амин ибн ад-Дау, сын султана Уджлы.

В [девятьсот] шестьдесят шестом [году] [14.X.1558— 2.X.1559] Дауд совершил поход на город Сума в земле Малли. Ко времени его прихода туда скончался сума-мундио[559], и аския назначил на его должность его сына. /104/ Он прошел дальше, к Дибикарала, и сразился в ней с военачальником султана Малли вместе с кинти-фараном; и победил его.

В этом пути Дауд взял в жены Нару, дочь султана Малли, и перевез ее в Сонгай с огромным имуществом из украшений, рабов, рабынь, мебели и товаров; вся ее утварь была из золота; блюда, кувшины, ступка, пест и прочее. И она осталась в Сон-гай, пока не скончалась там.

Затем аския возвратился. А во время его возвращения умер аския Мухаммед-Бенкан в городе Сама; он тогда уже потерял зрение. Когда аския Дауд оказался напротив него, то остановился перед Самой, за Рекой. Махмуд и калако-фарма Саид, [сыновья дочери Мухаммеда-Бенкан], испросили у Дауда разрешение приветствовать его. Он им обоим [это] разрешил, и они переправились к нему через Реку. Дауд был крайне рад им и провел ночь в беседе с ними. Когда же разговор между ними прервался в конце ночи, один из них встряхнул аскию и сказал ему: "Ты уже уснул?" Аския Дауд рассмеялся, удивленный его словами, и ответил: "Я не смежал глаза сном с того времени, как ваш отец и ваша мать объединились в кознях против меня..."

Потом он спросил о корка-мундио Сорко, сыне Коли-Тья-га, — жив ли он. Они оба ответили, [что] да. Дауд сказал: "Он по-прежнему в своем низком положении?" Они ответили: "Да..." Когда об этом прослышал помянутый Сорко — а был он остроязычен, — то сказал: "Что лучше: изгнание его с его высокого положения или мое сохранение в моем низком положении?!" Корка — селение в земле Тендирмы. Курмина-фари Усман-Йубабо был тем, кто назначил над нею Сорко. Последний прожил в ней очень долго, так что кончилась держава сонгаев, а он оставался в этой должности. И умер он лишь после того, как паша Махмуд ибн Зергун освободил из заключения Букара-Канбао, сына Йакуба, и назначил его курмина-фари. А через двенадцать дней его управления скончался упомянутый корка-мундио.

Когда наутро аския Дауд оказался перед городом Сама, он велел всем музыкантам приветствовать аскию Мухаммеда-Бенкан,/105/ ударяя в музыкальные инструменты. Но когда тот услышал звуки, его сердечная вена оборвалась, и в ту же минуту он умер. Семья же осталась там.

А когда на обратном пути достиг Дауд города Дженне, то остановился с войском своим в Дьоборо, а потом вступил в город для пятничной молитвы. Ал-Амин в то время был дженне-мундио; на этот пост назначил его Дауд: ведь во времена отца его, повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда, был ал-Амин в числе тех, кто шел перед аскией, когда [тот] ехал верхом, и по очереди седлал [его коня]. Впоследствии сын ал-Хадж Мухаммеда аския Исмаил назначил его начальником пеших, которого называют "господином пути"; в этом сане он был в начале правления аскии Дауда. Последний же назначил ал-Амина дженне-мундио, а это — правитель над городом.

Когда после пятничной молитвы аския вышел из мечети, а ал-Амин поднял его седло, приторачивая его в соответствии с прежним своим положением, Дауд возложил свою руку ему на голову и сказал ему, повысив голос и с гневом в словах: "Мы тебя поставили правителем над землей, но ты ее не оберегаешь — так что в ней умножились неверующие бамбара и закрепились в том, что не было у них [раньше]!" Он говорил [так], пока не приблизился к воротам Дьоборо. И ал-Амин ответил: "Аллах да дарует благодать жизни твоей и дням твоим! Я был возле седла отца твоего, укрепляя седло, а рука его лежала таким вот образом на голове моей — я далек от непочтения! — и государь сказал мне: "Кто не воздержится от похода на ал-Хаджар и от похода в лес Кубо, тот желает лишь гибели и ущерба для войска..." А ты ведь сам присутствуешь на своей земле и в своей стране — делай же в них, что тебе покажется правильным!" Тогда аския направился к своему городу и вступил в него в пятницу в [месяце] шаввале [7.VII— 4.VIII.1559].

В [месяце] раби ал-аввал [девятьсот] шестьдесят седьмого [года] [1.XII-30.XII.1559] умер тьяга-фарма Мухаммед-Кенати. И в этом же году в ночь на понедельник седьмого шавваля [1.VII.1560] скончалась Уэйза-Хафса. В [девятьсот] шестьдесят восьмом [году] утром в воскресенье четвертого раби ас-сани [23.XII.1560] скончался шейх факих ал-Мухтар ибн Омар. В этом году в пятницу первого джумада-л-ула [18.I.1561] воцарилась Уэйза-Кайбоно. И в нем же скончался /106/ девятого рамадана [24.V.1561] султан Лико Мухаммед-Канта. Его сменил у власти в том же месяце его сын Ахмед.

В [девятьсот] шестьдесят девятом [году] [11.IX.1561— 30.VIII.1562] аския Дауд поднялся [к] Борно и вторично пошел походом на моси. Их царь и все его войска бежали от Дауда. Умерли [тогда] гиме-кой Бубакар-Со, сын фарана Мухаммеда-Бенкан Симбило и множество людей. Аския возвратился в месяце раджабе этого года [7.III—5.IV.1562]; и в этом же раджабе скончался курмина-фари Котийя ибн Усман — он пробыл в своем управлении двенадцать лет.

В начале [девятьсот] семидесятого в среду девятнадцатого раби ас-сани [16.XII.1562] после полудня скончался факих Мухаммед ибн Усман, да помилует его Аллах. В этом году в [месяце] раби ал-аввал [29.X—26.XI.1562], в пятницу, сделался курмина-фари Йакуб, сын повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда. А в понедельник семнадцатого рамадана в этом же году [10.V.1563] скончался фаран Мухаммед-Бенкан. В середине же [месяца] зу-л-хиджжа, завершившего этот год [22.VII— 20.VIII.1563], стал правителем[560] Денди фаран[561] Букар-Али Додо ибн ал-Кима, как о том было сказано ранее.

Что касается Мухаммеда-Акома, тегазза-мундио, слуги аскии, то он умер в Тегаззе в девятьсот шестьдесят четвертом году [4.XI.1556—23.X.1557]: его убил филалит[562] аз-Зубайри, отец Йаиша ибн ал-Филали, с разрешения Мулай Мухаммеда аш-Шейха-старшего[563], султана Марракеша. Вместе с ним были перебиты те из туарегов, которые грузили соль для азалая[564], — Али-Иньени, Али-Андар, Ундус-аг-Оматкель и другие. Оставшиеся [в живых] возвратились к аскии Дауду и заявили ему, что они не дадут своему обычаю доставки соли исчезнуть и что они /107/ знают месторождение помимо большой Тегаззы. Аския разрешил им транспортировку [соли] из нее — и в том же году они раскопали Тегаззу ал-Гизлан и доставили [соль] из нее. Упомянутый филалит сделал то единственно по злобе на аскию, когда тот предпочел [ему] сына дяди по отцу, ал-Ханейти, отца шейха Мухаммеда ат-Тувейрига, и назначил его на управление Тегаззой.

В девятьсот семьдесят первом году [21.VIII.1563—3.VIII.1564] аския Дауд послал фари Букара-Али Додо в землю Берго, дабы сразиться с Бани — это был наглый, ловкий и очень осторожный ифрит. Букар-Али выступил в шаввале [13.V — 10.VI.1564] в летнее время и в очень сильную жару. Он вел войско по безводным равнинам, пустыням, скрывая свое направление от всех — это аския дал ему приказ о том. Он их вел очень трудным переходом, и люди пожаловались фари-мундио Мухаммеду-Бенкан, сыну аскии Дауда, и по секрету попросили его, чтобы он спросил Букара-Али о его направлении. Фари-мундио спросил его, но тот с гневом обрушил на него сильнейшие упреки, сказав ему: "Это ты хочешь раскрытия тайны аскии?! Я не проявлю из-за вас вашу наглость, которую проявляют все люди!" Мухаммед-Бенкан испугался и умолк.

Букар-Али настиг Бани и застал его врасплох на [его] земле, спустившись с горы. Бани рассчитывал, что сонгайский отряд никогда к нему не придет в такое время. Они сразились и сонгаи перебили всех тех. Что же до Бани, то его убил не кто иной, как хасал-фарма Алу-Баса, сын фари-мундио Мухаммеда-Бенкан Симбило. Они возвратились и в месяце зу-л-хиджжа, завершавшем этот год [11.VII — 8.VIII.1564], вступили в Гао.

В [девятьсот] семьдесят втором году в ночь на четверг в месяце шаабане [4.III — 1.IV.1565] скончалась Уэйза-Кайбоно. А в году [девятьсот] семьдесят третьем [29.VII.1565 — 18.VII.1566] скончался славный факих кадий Мухаммед, сын факиха Махмуда, да помилует их Аллах, в /108/ месяце сафаре [28.VIII — 25.IX.1565], как сказано ранее. После него должность кадия занял его брат, справедливый факих имам, кадий ал-Акиб. Он, да помилует его Аллах Всевышний, оставался в ней восемнадцать лет. В этом же году в месяце джумада-л-ухра [24.XII.1565 —21.I.1566] скончался фари Букар-Али-Додо.

В [девятьсот] семьдесят четвертом году после полудня в субботу восемнадцатого раби ас-сани [2.XI.1566] скончался благословенный шейх, опора мусульман, хатиб Мухаммед Сиссе, да помилует его Аллах Всевышний. На его пост аския назначил факиха хатиба Мухаммеда-Киби ибн Джабира-Киби. Он был из жителей Дженне, и Дауд перевел его оттуда в Гао — после того как просил принять эту должность ученейшего факиха Мухаммеда Багайого ал-Вангари. Тот отказался наотрез и просил предстательства своего брата и наставника, святого Аллаха Всевышнего факиха Ахмеда ибн Мухаммеда-Саида. Последний вместе с Мухаммедом Багайого отправился в Гао с целью такого заступничества. Он попросил аскию относительно Мухаммеда Багайого, и оба возвратились в Томбукту. А немного спустя после прибытия их обоих скончался заступник, шейх ал-ислам, упомянутый факих Ахмед, да помилует их обоих Аллах Всевышний и да позволит нам воспользоваться благодатью их обоих. Аминь!

В [девятьсот] семьдесят пятом году двадцатого рамадана [19.III.1568] в возрасте шестидесяти трех лет скончался мой дед — Имран ибн Амир ас-Сади. Он погребен по соседству с Сиди Абу-л-Касимом ат-Туати, да помилует их Аллах Всевышний.

В [девятьсот] семьдесят шестом году в открывающем [его месяце] мухарраме, в среду двадцать восьмого числа [23.VII.1563], в начале послеполуденной молитвы, скончался святой Аллаха Всевышнего ученейший факих Ахмед ибн Мухаммед-Саид, внук по матери факиха Махмуда. Над ним совершили молитву после закатной молитвы, а похоронен был он между двумя вечерними молитвами по соседству со своим дедом — факихом Махмудом. Он прожил сорок восемь лет.

В конце этого же года кадий ал-Акиб возобновил строение мечети Мухаммеда Надди /109/ и перепланировал ее хорошим образом. Он закончил ее в месяце сафаре [девятьсот] семьдесят седьмого года [16.VII—13.VIII.1569]. В том же году начали носить кирпичи для строительства большой соборной мечети в Томбукту[565] и приступили к этому пятнадцатого раджаба этого года [24.XII.1569]. Ее сломали в воскресенье пятнадцатого зу-л-хиджжа [21.V.1570], и строительство ее начали во вторник семнадцатого того же месяца [23.V.1570].

В месяца шаввале этого года [9.III — 6.IV.1570] скончался праведный муж, имам этой соборной мечети — имам Усман ибн ал-Хасан ат-Тишити. Он был погребен на старом кладбище (его целиком выровнял и присоединил к старой соборной мечети упомянутый справедливый кадий ал-Акиб). Место могилы этого имама известно в Томбукту знающим людям. По приказу кадия ал-Акиба в должность имама большой соборной мечети вступил имам Мухаммед-Кидадо ибн Абу Бекр ал-Фулани; он был из достойных рабов Аллаха.

В начале [девятьсот] семьдесят восьмого года [5.VI.1570— 25.V.1571] аския Дауд предпринял поход на Сура-Бантамба в земле Малли; это был последний его поход в Атарма — а это западное направление. По пути аския послал своего сына корей-фарму ал-Хаджа на ал-Хамдийю; вместе с аскией Даудом были два султана — ал-Хадж Махмуд-Биру ибн Мухаммед ал-Лим ибн Аг-Алангаи, магшарен-кой, муж Биты, дочери аскии, и ал-Миски, андасен-кой, — с двадцатью четырьмя тысячами туарегского войска, [по] двенадцати тысяч у каждого. Это был бытовавший у них обычай: когда аския призывал их для войны, каждый из них обоих непременно приходил с этим числом людей. Аския совершил нападение на арабов, что находятся в той стороне, и возвратился. В этой дороге забеременела сыном аскии, Харуном /110/ ар-Рашидом, мать его. Старший брат последнего фари-мундио Мухаммед Бенкан, сын аскии Дауда, был походным начальником этого набега, однако он тогда был болен недугом язв Масара[566].

Потом аския возвратился, пришел в Томбукту и остановился позади соборной мечети, во дворе ее, так что пришли кадий ал-Акиб, факихи города и старейшины его, дабы приветствовать Дауда и вознести молитвы за него. Аския застал соборную мечеть еще не законченной строительством и сказал кадию: "Этот остаток — моя доля в помощи благочестивому делу!" И он вручил кадию для этого то, чем наделил его Аллах Всевышний; когда же достиг он своего дворца, послал ему четыре тысячи строительных бревен из дерева конгао. Строительство мечети было закончено в этом году.

Затем Дауд проделал поход в Гурму; он достиг города Диобанко и в нем дал сражение их вождю Тинин-Тутома, обратив его в бегство. Потом отправил он курмина-фари Йакуба на Сану; Йакуб напал на Дагу из-за некоторых интриг со стороны дага-коя и полонил всю семью последнего. Позднее ама-кой примирил их друг с другом, и аския ее возвратил дага-кою.

Аския Дауд совершил еще три похода, ни на кого не напав и ни с кем не сражаясь. Одним из них он достиг границы моси, но возвратился без вторжения. Вторым, в сторону Денди, он дошел до Лолами. Вместе с ним была его[567] мать — Санаи, дочь фара-коя, она умерла там и там же погребена. И аския возвратился. А тот, кто мне передал известие о Дауде, сказал, что он забыл третий поход.

В девятьсот восемьдесят пятом году [21.III.1577—9.III.1578] кадий ал-Акиб возобновил строение мечети, что находится на рынке Томбукту. В этом году скончался в Гао хатиб Мухаммед-Киби ибн Джабир-Киби/111/ — да помилует его Аллах Всевышний. И в нем скончались Модибо-Касемба ибн Али Касемба и Ахмед-Сори ал-Маддах ибн ал-Имам. В нем Бауанко бежал из Томни в Сума; в нем появилась в ночь на пятницу двадцать пятого шаабана [7.XI.1577] хвостатая звезда[568], и в этом же году скончался султан Мулай Абд ал-Малик в Марракеше и воцарился его брат Мулай Ахмед аз-Захаби.

Последний послал к аскии Дауду, чтобы аския передал ему на один год харадж с копи Тегаззы. А он [сам] отправил Дауду десять тысяч золотом в качестве подарка и доброго подношения. Аския удивился благородству и щедрости Мулай Ахмеда. Это и послужило причиной дружбы и единения между ним и султаном. Когда до Мулай Ахмеда дошла весть о кончине аскии Дауда, он опечалился и устроил прием для выражения соболезнований. И все начальники войск принесли свои соболезнования.

В конце этого года скончался курмина-фари Йакуб; он пробыл в этом сане десять лет и пять месяцев.

В четверг двенадцатого мухаррама девятьсот восемьдесят шестого года [21.III.1578] кадий ал-Акиб начал возобновление постройки мечети Санкорей; [этот] месяц в том году начался с понедельника. В том году произошла ссора между сыновьями шейха Мухаммеда ибн Абд ал-Керима и томбукту-мундио Йахьей.

В месяце шаввале этого года [1.XII—29.XII.1578] аския Дауд назначил хатибом Махмуда Драме. В месяце рамадане, девятом из месяцев девятьсот восемьдесят шестого года [1.XI— 30.XI.1578], он назначил своего сына Мухаммеда-Бенкан правителем Курмины. В конце [месяца] зу-л-када аския выехал из Гао, прибыл в Томбукту двадцать девятого этого месяца [30.XII.1578—28.I.1579], а в Тендирму — в начале [месяца] зу-л-хиджжа [29.I—27.II.1579]. И назначил он своего сына ал-Хаджа фари-мундио; а курмина-фари Мухаммеду-Бенкан передал управление во всех /112/ делах западной области.

И в этом году (а Аллах лучше знает) скончался балама Халид, сын повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда, в том же [месяце] рамадане; а после него получил звание баламы Мухаммед Улд Далла.

Затем курмина-фари попросил у своего отца [разрешения] на поход для битвы с жителями горы Дом; те выстояли против сонни Али и аскии ал-Хадж Мухаммеда, и оба [этих правителя] не добились от них желаемого. Аския дал сыну войско, поставив над ним хуку-корей-коя Йаси и приказав ему, чтобы он не подвергал войско опасности и риску — он очень на том настаивал. Когда они достигли помянутой горы, фаран Мухаммед-Бенкан захотел поднять на нее войско, [но] Йаси отказался. Фаран повторял просьбу, но тот отказывался. И фаран ему сказал: "Эй ты, беглый[569] раб! Ты ни на кого не обращаешь внимания?!" Но Йаси ответил ему: "Ты ошибся в обращении! Скажи мне: "Эй ты, злой раб!" Да, это так и есть!" — и не дал ему согласия снизойти к тому его желанию.

Затем известный и знаменитый Ма ал-Гандур (тот, о ком распространились рассказы по поводу его тучности и широко разошлись — он был из числа жителей этой горы) следил за войском с ее вершины. К нему подкрался Мухаммед Улд Мори: он на своем коне мало-помалу поднимался к нему по склону горы, так что приблизился к Ма ал-Гандуру и метнул в того дротик. Тот упал на землю и умер. С этого времени жители горы стали еще больше бояться конницы сонгаев. Потом фаран Мухаммед-Бенкан вернулся без сражения.

В ночь на воскресенье двадцать девятое мухаррама девятьсот восемьдесят девятого года [5.III.1581] скончался имам Мухаммед ибн Бубакар-Кидадо ал-Фулани. И Ахмед, сын имама Садика, вступил в должность имама соборной мечети в среду семнадцатого сафара [23.III.1581]. В этом году скончался балама Мухаммед-Далла Коро-Бенкой; он пробыл в этом сане пять лет (а Аллах лучше знает). После него его получил Мухаммед-Уааоно, даанка-кой, сын Айши-Банкан, дочери /113/ повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда. Назначил его аския Дауд.

В девятьсот девяностом году [26.I.1582 — 24.I.1583] в Томбукту случился великий мор, и в городе умерло множество народа. И в этом году разбойники с большой дороги из числа фульбе Масины напали на судно аскии ал-Хаджа, [шедшее] из Дженне, и разграбили часть груза; подобного этому никогда не было в державе Сонгай. И произошло то во времена султана Масины [и] Бендугу Бубу-Марьяма.

Когда [эта] весть дошла до фарана-Мухаммеда-Бенкан, он сразу же поднялся и направился на Масину, дабы им отомстить, — не посоветовавшись ни с кем из начальников. И военачальники присоединились к его воинам [уже] после того, как он выступил. А его брат тон-кой Салик и бена-фарма Дако приукрашивали ему положение и одобряли его действия, не считая их [в глубине души] правильными — из-за его пренебрежения к ним обоим, так что он им даже не дал знать, а особенно — не посоветовался.

Мухаммед-Бенкан вторгся в Масину, разорил ее великим разорением и перебил в ней множество выдающихся ученых и праведников ее. У последних после их смерти обнаружились удивительные чудеса. Что же касается султана, то он бежал в землю Фай-Санди, пока не улеглась смута, [а тогда] вернулся. Когда весть [об этом] дошла до отца фарана — аскии Дауда, он весьма неодобрительно отнесся к его походу. Этот поход оказался дурным предзнаменованием для аскии, ибо после того события он не задержался в сей жизни. Это достаточно [свидетельствует] о недобром значении похода.

В месяце раджабе этого же года [22.VII—20.VIII.1582] скончался аския Дауд. Он пробыл на царстве тридцать четыре года и шесть месяцев. Смерть его случилась в Тондиби, неподалеку от Гао — это было его имение, там находились его дом и его семья. Он проводил в нем [много] дней в конце своей жизни. В момент его смерти его сыновья, все взрослые, были с ним там. Он был обряжен, доставлен в Гао на челне и в Гао же похоронен.

ГЛАВА 18

/114/ Ал-Хадж, сын Дауда, был старшим из его детей, находившихся там в тот день. Он препоясался мечом и выехал верхом на своем скакуне. А его братья ехали верхами позади него, не приближаясь к нему. В то время не было среди всех сонгаев подобного ему отвагой, доблестью, упорством и выносливостью. И кто присутствовал у них там из людей разумных и знающих, сразу же заявили: "Он достоин быть повелителем, даже если бы и в Багдаде!" Говорят, двое из государей Сонгай были величайшими в их царствовании: повелитель аския ал-Хадж Мухаммед и внук его и тезка — аския ал-Хадж Мухаммед ибн Аския Дауд. А двое были на царстве самыми низкими: аския Мухаммед-Бенкан, сын фарана Омара Комдьяго, и аския Исхак ибн Аския Дауд. Прочие же государи Сонгай были крупнее их.

Когда они ехали верхом в Гао, Хамид выехал из [группы] своих братьев, продвинулся вперед, к аскии, и начал по секрету говорить ему: "Схвати такого-то, такого-то и такого-то!" Но братья его поняли, что говорит он лишь клевету — и только. Потом Хамид вернулся на свое место в процессии, а к аскии приблизился ал-Хади. И он сказал ал-Хаджу: "Не следуй словам этого клеветника и никому не делай обиды. У тебя здесь нет соперника. Мы следуем только за старшим, а старший — если бы присутствовал тут Мухаммед-Бенкан, тебе бы не досталось это дело. Но если бы ты сегодня отсутствовал, а присутствовал бы этот несчастный клеветник, мы бы не отдали это дело ему..." Аския ответил: "Я далек от совершения зла по отношению к вам, потому что ваш отец доверил вас мне. И к тому же прошел уже день, /115/ в который хотел бы я быть [на] этом деле, т. е. [при] жизни дядьев моих по отцу и сверстников моих, что [были] старше меня. И если бы не судьба, которая заставила меня сегодня воссесть на эту ступень, я бы на нее не сел!" Когда царевичи въехали в город и закончили похороны родителя своего, ал-Хаджу присягнули военачальники, войска и прочий народ и рабы — двадцать седьмого [числа] упомянутого раджаба [17.VIII.1582]. Однако, когда ал-Хадж вступал в этот сан, он был поражен язвенным недугом нижней части [тела] своего, который препятствовал ему свободно распоряжаться собой; так что аския не совершил хотя бы даже одного похода до самой кончины.

Когда весть о болезни аскии Дауда дошла до фарана Мухаммеда-Бенкан, он направился в Гао, но, когда прибыл в Томбукту, услышал известие о кончине Дауда и восшествии на престол своего брата аскии ал-Хадж Мухаммеда. Фаран возвратился, задержался три дня в Акегене, затем пошел по дороге на Тьомалан, остановился в Добосо, потом пошел и прибыл к себе домой. Тогда он снарядил свое войско, решив явиться в Гао для битвы. Когда он вступил в Томбукту, то прошел к кадию с намерением приветствовать [того]. И никто в войске не знал [ничего], как вдруг они услышали, что фаран, когда сидел у кадия, попросил его заступничества, чтобы написал тот аскии, что-де он, [Мухаммед-Бенкан], слагает свой сан и желает остаться в Томбукту для изучения науки. Когда же воины услышали то, все сразу же бежали и направились в Гао к аскии.

Кадий написал [требуемое], аския дал согласие и назначил своего брата ал-Хади, сына аскии Дауда, правителем Курмины, а брата своего ал-Мустафу сделал фари-мундио. А Мухаммед-Бенкан остался в Томбукту в том положении.

Потом начальники войска усмотрели между собой, что пребывание Мухаммеда-Бенкан в Томбукту не послужит ко благу их и аскии. Они сговорились, пришли к аскии и сказали ему: "Мы предпочитаем себя самих тебе и твоему брату Мухаммеду-Бенкан; а его пребывания в Томбукту мы не приемлем, ибо наши посланные беспрестанно туда ездят для улаживания наших дел в нем. Не перестанут /116/ клеветники говорить, когда увидят гонца кого-либо из нас, направляющегося в Томбукту: "Вот гонец такого-то едет к Мухаммеду-Бенкан!""

Аския выслушал те их слова и запомнил их. Он послал Омара ибн Исхака-Биру-Аскию с людьми, дабы схватить Мухаммеда-Бенкан в Томбукту, приказав ему, чтобы он заключил последнего в тюрьму в Канато. Они прибыли к Мухаммеду-Бенкан в середине дня; [он] спал внутри своего дома, а его конь был привязан в его дворе, и возле него находились рабы фарана, которые ходили за конем. Посланные на своих лошадях поднялись над стеною дома, завесив лица черными повязками и завернувшись в черные кафтаны. Упомянутый Омар метнул в коня дротик, дабы конь умер, чтобы Мухаммед-Бенкан не сел на него верхом и не сразился с ними. Конь очень сильно забился на привязи своей, так что пробудил ото сна Мухаммеда-Бенкан. Он спросил рабов о движении коня; ему сообщили о том, что произошло, и он понял, что это Дело аскии. Конь умер, а посланные схватили фарана и исполнили приказ аскии относительно него. Он оставался в Канато до правления аскии Мухаммеда-Бани. А трое его сыновей — Омар-Биро, Омар-Като и Бемба-Кой-Идье — скрывались, боясь аскии ал-Хаджа, до конца его правления и до конца правления аскии Мухаммеда-Бани. А перед вступлением аскии Исхака они сами объявились и упорно искали упомянутого Омара, чтобы его убить в то междуцарствие. А он узнал и спрятался в отряде [людей], которых называют "сума" (это те, кто присутствуют при вступлении аскии, когда он вступает [на престол]). По их обычаю, они надевают бурнусы — и Омар надел бурнус вместе с ними, пока не вошел аския Исхак. Тогда Омар вышел, потому что смута улеглась и никто не мог ни на кого напасть.

Позднее, когда Букар ибн Аския Мухаммед-Бенкан прослышал о воцарении аскии ал-Хадж Мухаммеда, /117/ он выехал из земли Кала вместе со своим сыном Марбой и прибыл в Гао. Аския ал-Хадж почтил его, назначив его багена-фари, и Букар вернулся в Тендирму (а он, вместе с поименованным своим сыном, считался в войске Курмины), любимый и почитаемый.

Затем аскии рассказали, будто фанданке Бубу-Марьяма поклялся, что никогда его голова не войдет в ворота дворца. И аския послал к багена-фари Букару, чтобы последний отправился к тому продуманно и ловко, дабы его схватить и привезти, когда он не будет знать и не сбежит. Букар сделал то, схватив Бубу-Марьяма и доставив его к аскии. Когда Бубу-Марьяма, закованный в железа, предстал перед аскией, последний ему сказал: "О сын Марьям! Ты — тот, кто поклялся: голова твоя никогда не войдет в мои ворота?" Он ответил аскии: "Не спеши со мною, пока я не скажу "Да благословит Аллах жизнь твою!"" Аския сказал ему: "Говори!" И Бубу-Марьяма поклялся Аллахом Всевышним, что он этого не говорил: "Враги, которые мне желают лишь смерти, — они те, кто говорили это против меня. Да и куда я ушел бы, скрывшись от тебя?!" Аския велел его увести; он оставался [так] некоторое время, но никто из людей не знал, где он, так что полагали, что он ушел из мира сего. И так до одного дня, [когда] аския велел доставить Бубу-Марьяма и сказал ему: "Я желаю тебя возвратить на твое княжество". Но Бубу-Марьяма возблагодарил его за добро, долго призывал на него милость Аллаха и сказал: "Если ты разрешишь мне выбирать, то я не желаю этого..." Аския сказал: "А чего же ты хочешь?" Он ответил: "Быть возле тебя здесь и служить тебе!" То произвело большое впечатление на аскию, по этой причине он пожаловал ему десять лошадей, множество прислужников, дом и одарил его всем добром, которого он [только] хотел или желал. И Бубу-Марьяма остался в Гао, любимый и почитаемый. А на его пост к жителям Масины аския назначил Хамади-Амину.

В конце утра в воскресенье одиннадцатого раджаба девятьсот девяносто первого года [31.VII.1583] скончался кадий ал-Акиб, после /118/ того как наполнил землю справедливостью, так что во всех странах ему не знали в том подобного. В должности кадия он пробыл восемнадцать лет; между его кончиной и кончиною аскии Дауда [прошло] тринадцать месяцев.

А в ночь на понедельник семнадцатое шаабана этого года (5.IX.1583] скончался факих-традиционалист Абу-л-Аббас Ахмед ибн ал-Хадж Ахмед ибн Мухаммед Акит, да помилует их Аллах Всевышний всех вместе.

Полтора года после кончины справедливого кадия ал-Акиба никто не занимал должность кадия в Томбукту, ибо аския посылал по тому поводу к ученейшему факиху Абу Хафсу Омару, сыну факиха Махмуда[570], но тот дважды или трижды не принял этой должности. И тем, кто разрешал споры между людьми смешанной крови и путешественниками, был факих Мухаммед Багайого ал-Вангари, а тем, кто решал разногласия между людьми Санкорей, был муфтий факих Ахмед-Могья. Когда же это положение затянулось, благословенный шейх факих Салих-Такунни тайно послал к аскии, чтобы тот написал Абу Хафсу Омару: если-де он не примет должность кадия, то аския назначит на нее невежду и за все, что последний решит, Аллах наутро спросит только с Абу Хафса. Когда последний прочел письмо, то заплакал и согласился. Он вступил на пост кадия в последний день [месяца] мухаррама, открывавшего девятьсот девяносто третий год [1.II.1585], и пробыл на нем полных девять лет.

В девятьсот девяносто втором году, в [месяце] сафаре [13.II —12.III.1584], курмина-фари ал-Хади выехал из Тендирмы, намереваясь [прибыть] в Гао ради мятежа и захвата царской власти. Говорят, что это его братья, что были в Гао при аскии, тайно послали к нему, [сообщая], что у аскии ал-Хаджа не осталось сил энергично выполнять решения и он, [ал-Хади], сможет вступить на престол. Потом они предали ал-Хади и отступились от него.

Когда ал-Хади прибыл в Кабару, он отправил посланца к факиху Омару для приветствия; сам же он не пошел, как было то в его обычае. Затем пошел он своей дорогой, и его повстречали гонцы /119/ аскии ал-Хаджа раньше, чем он достиг [Гао]. Они потребовали у курмина-фари, чтобы он возвратился, но он отказался. Гонцы вернулись и сообщили аскии известия об ал-Хади. Последний прибыл в Гао в ночь на понедельник четвертого раби ал-аввал [16.III.1584], на нем была кольчуга, а перед ним — его трубы, его барабан и прочее. Аския боялся его великим страхом, ибо был ал-Хадж болен, немощен и ни на что не способен. И сказал ему хи-кой Букар-Тьили-Идье: "Назначь меня правителем Денди, чтобы я тебе захватил его!" Аския его назначил на эту должность, потому что с тех пор, как в свое время скончался денди-фари Бана, он никого на нее не назначал.

Букар взялся за дело и проявил рассудительность. К курмина-фари пришли пешком его братья, бывшие тогда там, в том числе Салих, Мухаммед-Гао, Нух и другие. Они сказали ему: "Что тебя привело сюда? Чего ты хочешь? С кем ты советовался и кто с тобой объединился в этом? Не иначе, как ты считал всех, кто есть здесь, женщинами! Подожди же нас здесь, пока не увидишь, что мы можем!" Они вернулись, препоясались [оружием], сели на коней и собрались, решив сразиться с ним. И люди сказали ал-Хади: "Уходи в дом хатиба, пока не наступит примирение между тобой и аскией!" Тот вошел в дом хатиба; аския же, когда услышал о его приходе туда, немедленно выступил и приказал взять его оттуда и доставить к себе. Он велел снять с курмина-фари то, что на нем было; на том была обнаружена железная кольчуга. И сказал ему аския: "Хади, ты всего лишь неблагодарный!" А фари-мундио ал-Мустафа горько заплакал и сказал: "Не такого желал я для этого главы нашего! А чего я желал бы — так это чтобы ты нас поставил позади него [в походе] на государя моси или на государя Бусы (тут он стал перечислять государей), ты бы увидел, что мы бы сделали им вместе с ним!" Упомянутый фари-мундио был единоутробным братом аскии ал-Хаджа, и если бы не это, он бы не способен был на тот поступок. Потом аския велел привести коня курмина-фари, на котором тот был, /120/ а когда увидел коня и рассмотрел его, то сказал: "Брата моего Хади сделал смелым для мятежа только этот конь..." — [и] велел ввести коня в свою конюшню: ведь Аллах Всевышний отличил его знанием лошадей.

Многие сообщники ал-Хади были выпороты, а что касается его дяди по матери, который был главою мятежа, то он умер под этим битьем. Все, что у них было, было разграблено. Аския приказал выслать ал-Хади в Канато, в заключение. И назначил он кала-тья Мухаммеда-Кайя ибн Данколоко на место хи-коя Букара-Тьили-Идье, и тот стал хи-коем. Ал-Хадж повелел ему назначить на его [прежнее] место, с которого тот ушел, того, кто ему, [Мухаммеду-Кайя], понравится. И последний назначил своего сына Букара, и тот стал кала-тья. А аския назначил своего брата Хамида на должность баламы Мухаммеда-Уао после смерти того.

Тогда султан Мулай Ахмед, хашимитский шериф, отправил своего посла с удивительными дарами к аскии ал-Хаджу. Но целью султана в том было собрать сведения о состоянии страны ат-Текрура; поэтому решил он послать в Гао своего посла. Аския встретил посла с почетом; и отправил он султану при возвращении его посланца вдвое больше даров, чем послал [ему] султан, — слуг, мускусных кошек и прочего; а среди всего, что он отправил, [было] восемьдесят евнухов.

А после того пришли известия, что султан послал войско — а в нем двадцать тысяч человек — в сторону Ваддана, приказал им захватить то, что там есть из областей по обоим берегам Реки, и прочее, пока они не достигнут страны Томбукту. Люди предельно испугались того. Затем Аллах рассеял то войско голодом и жаждой, и они рассеялись во все стороны; те же, кто из них уцелел, возвратились к султану, не выполнив ничего из того, чего он желал, по всемогуществу Всевышнего Творца.

Впоследствии султан отрядил каида и с ним — двести стрелков в Тегаззу и приказал им захватить ее жителей. Но те прослышали об этом до прибытия марокканцев и бежали из нее — кто из них бежал в ал-Хамдийю, а кто — в Туат и другие [места]. И каид и стрелки прибыли только в пустой [город]; в нем было лишь очень мало людей. /121/ А их старшины ушли к аскии и рассказали ему то. И аския согласился с ними в том, чтобы запретить доставку соли из Тегаззы. В [месяце] шаввале девятьсот девяносто четвертого года [15.IX — 13.X.1586] пришло известие о том, чтобы никто не отправлялся в Тегаззу; а кто в нее пойдет — имущество того лишается защиты; тогда люди аза-лая не смогли выдержать без соли и разделились; одни направились в Тинуард и копали там соль в это время, а другие — в прочие места. И на это время они оставили Тегаззу. А каид и стрелки возвратились в Марракеш. И также в этот период ал-Хадж отобрал у своего дяди по отцу, Сулеймана-Канкаго, [должность] бенга-фармы и назначил на нее Махмуда, сына аскии Исмаила.

А в месяце зу-л-хиджжа, завершавшем этот год [13.XI— 11.XII.1586], братья аскии возмутились против него и ушли в Керей, к Мухаммеду-Бани, сыну аскии Дауда. Они привели того с собой, низложили аскию ал-Хаджа и поставили Мухаммеда-Бани аскией четвертого мухаррама, открывавшего девятьсот девяносто пятый год [15.XII.1586].

Аския ал-Хадж пробыл у власти четыре года и пять месяцев. Он скончался немного дней спустя после того.

ГЛАВА 19

Когда воцарился аския Мухаммед-Бани, он поставил брата своего, Салиха, курмина-фари, а Мухаммеда ас-Садика — баламой, уволив с этой должности Хамида. И поспешил он убить двух своих братьев — фарана Мухаммеда-Бенкан и фарана ал-Хади — в Канато; они погребены в нем один возле другого. Когда ал-Хади услышал о его приходе к власти, то сказал: "Да сделает Аллах мерзкой поспешность! Глупейший, кто вышел из чресл нашего родителя, пришел к верховной власти! Ведь что касается ал-Хаджа, то он не убил ни одного из своих братьев, пока /122/ не кончились дни его!"

Братья аскии презирали его [царское] достоинство. Его характер не удовлетворял ни их, ни прочих. И дни его [правления] были [заполнены] несчастьями и голодом. Братья договорились о его смещении и возведении на престол бентал-фармы Нуха. Нух поддержал их в этом, и они условились, что в определенную ночь, в специальном месте он прикажет трубить в свои трубы, а братья соберутся к нему в это место и поставят его государем.

Потом тайна была открыта аскии, но Нух не знал об этом. Аския схватил хи-коя Мухаммеда-Койя, отца кала-тьяга Букара, тьяга-фарму ал-Мухтара и других сановников, которые сошлись на том взгляде, и уволил их в отставку. Нух прибыл в условленное место и приказал трубить в рог, но никого не увидел и бежал. Их настигли [посланные] люди и схватили Нуха вместе с его братом фари-мундио ал-Мустафой; по приказу аскии они заключили Нуха в тюрьму в земле Денди.

Аския отставил кала-тьягу Букара, и тот вернулся в Тендирму. После него Мухаммед-Бани назначил одного из харатин[571] Тендирмы, и тот стал кала-тьяга. Впоследствии умер Карсалла — масина-мундио, и аския поставил на его пост кала-тьяга Букара; тот стал масина-мундио. Он сделал себе хи-коем Соркийю, Али-Тиавинди — тьяга-фармой, а своего брата Исхака ибн Дауда — фари-мундио.

Затем балама Мухаммед ас-Садик, сын аскии Дауда, убил кабара-фарму Алу — притеснителя, развратника — вечером в воскресенье седьмого раби ас-сани девятьсот девяносто шестого года [5.III.1588]. Произошло то в Кабаре; Аллах Всевышний дал мусульманам вздохнуть после зла его. Но балама захватил все, что заключал в себе дворец кабара-фармы из богатств, и возмутился против аскии Мухаммеда-Бани. Он послал к своему брату курмина-фари Салиху, [с тем] чтобы тот прибыл, дабы быть аскией, потому что он-де к этому [сану] ближе всего по возрасту. Салих пришел со своим войском, но, когда он приблизился к Кабаре, советники сказали ему: "Остановись здесь, потому что балама Садик — изменник, [он из] хитрецов и обманщиков. Пошли [сказать] ему, чтобы он отправил к тебе все, что забрал во дворце кабара-фармы. Потому что ты к этому ближе, /123/ раз он тебе говорит о верховной власти. Если он держится истины, то пришлет [это] тебе, если же нет, то не пришлет!". Салих послал к баламе, тот отказался, и ему стало очевидно, что балама неискренен. Между ними обоими начался раздор, они сразились, и вечером в среду двадцать четвертого раби ас-сани упомянутого года [23.III.1588] балама Мухаммед ас-Садик убил Салиха; между его убиением и убиением кабара-фармы [прошло] семнадцать дней.

Оба войска собрались к баламе, и он решил направиться на Гао, дабы сместить аскию Мухаммеда-Бани. Он послал к бенга-фарме Махмуду ибн Исмаилу [сказать], чтобы тот пришел и был бы вместе с ним. Но Махмуд убоялся и бежал из Бенги в Гао. А Мухаммед-Кой-Идье ибн Йакуб был тот, кто метнул дротик первым в фарана Салиха при столкновении и попал в него. Позднее балама вторично пронзил Салиха копьем, и тот сразу умер. А после захода солнца балама велел обрядить его и похоронить.

Случилось, что маренфа ал-Хадж ибн Йаси, [внук] повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда, приехал в Томбукту просить у слуг аскии, что были в городе, предстательства в том, что он задумал относительно женитьбы на дочери аскии Мухаммеда-Бани. Он приехал в Кабару к баламе Мухаммеду ас-Садику, чтобы его приветствовать, [еще] до событий, случившихся при посредстве баламы, в смысле убиения кабара-фармы и убиения курмина-фари. И тот сказал: "Ты видел положение, в котором мы находимся... Я хочу, чтобы ты был с нами!" Маренфа ответил: "О балама, клянусь Аллахом, пока движется хоть один палец, я ни за кем не последую из-за аскии Мухаммеда-Бани..." Балама начал его улещивать ласковыми словами, вплоть до того, что сказал ему: "Если желаешь, чтобы я тебе дал в жены свою дочь, прибавь ее к дочери Мухаммеда-Бани!" Маренфа ответил ему: "О Садик, клянусь Аллахом, пока движется хоть один палец, я ни за кем не последую из-за аскии Мухаммеда-Бани!" Балама обратился к нему по имени, без прозвания, дабы отрезать ему надежду, схватил маренфу и держал его в тюрьме, пока мятеж не стал несомненным и неизбежным. И сказал баламе /124/ кой-идье (а он был из ближайших к нему людей и вернейших из них): "Отпусти маренфу и захвати помыслы его добрыми делами, ибо тот, кто пребывает в мятеже, нуждается в подобных ему!" Балама отпустил того, обошелся с ним добром, подарил ему одного из своих верховых коней и велел снять оковы с его ног. Маренфа сел на коня (на ноге его оставалось еще одно кольцо из пары оковных колец), тотчас же бежал, направился в Гао и рассказал [эту] историю аскии.

Затем балама направился к Гао с большим войском из жителей запада, в том числе были: багена-фари Букар, хомбори-кой Манса, бара-кой Омар, кала-тья Букар и прочие. Из Кабары он выступил во вторник первого джумада-л-ула [29.III.1588] и пошел в соответствии со своим замыслом.

Когда Мухаммед-Бани прослышал о том, он пришел в беспокойство от дела баламы и в субботу двенадцатого [числа] упомянутого месяца [9.IV.1588] вышел из Гао с войском навстречу ему. Но в тот же день он умер в середине дня в своей ставке — говорят, от гнева, потому что на нижней его губе обнаружены были раны от зубов. И люди слышали, как он говорил, когда до него дошла весть о том, что балама идет к нему, чтобы его сместить: "Да сделает Аллах мерзким царствование его! Потому что он низкий, подлый и презренный — если бы не то, как бы выступил против меня Садик, говоря обо мне эти речи!"

Но говорят, и что умер он от жира, ибо был очень тучен, а выступил в сильно жаркий день одетым в железную кольчугу. Во всяком случае, умер он от ярости.

А войско повернуло в Гао; один хуку-корей-кой отделился от них с четырьмя тысячами всадников из евнухов[572]. /125 /

ГЛАВА 20

На следующее утро, в воскресенье тринадцатого джумада-л-ула девятьсот девяносто шестого года [10.IV.1588], к власти пришел аския Исхак, сын аскии Дауда (он был первым из его сыновей, [рожденных] Даудом после его восшествия на престол). Что же касается Мухаммеда-Бани, то он пробыл у власти всего лишь один год, четыре месяца и восемь дней.

В субботу девятнадцатого [числа] этого месяца [16.IV.1588] посланец аскии Исхака прибыл в Томбукту с вестью о его воцарении. Но дело его казалось жителям Томбукту сомнительным, потому что балама находился в пути, и, когда ему стало достоверно известно, что Исхак принял верховную власть, он собрал войско, что было с ним на месте, и они ему присягнули и провозгласили его аскией. И балама отправил гонца к жителям Томбукту, и велел им схватить посланного Исхака. Тот прибыл в понедельник двадцать первого [числа] этого месяца [13.IV.1588]. Жители же, как и приказал им балама, взяли посланца Исхака и бросили его в тюрьму. Многие из людей радовались тому, в их числе — томбукту-кой Букар, магшарен-кой Тибирт-аг-Сейид и ал-Кейд ибн Хамза ас-Сенауи. Они устроили торжества, подняли на террасы домов барабаны и били в них от радости по поводу прихода к власти Мухаммеда ас-Садика. Ибо жители Томбукту очень его любили — он заблуждался сам и ввел в заблуждение их.

Потом прекратилось [движение] новостей между Томбукту и Гао. Передают со слов факиха Бубакара-Ланбаро, катиба и министра пера, будто он сказал, что Гао-де по прошествии недели правления аскии Исхака стал таким, как будто в нем не было души, — по причине страха перед баламой Мухаммедом ас-Садиком и боязни его. И когда-де он, [Бубакар], увидел то (а он знал, что балама бесстыден, что первыми, с кого начнется [проявление] его бесстыдства, будут талибы /126/ и факихи), то, считая себя ученым, пошел в полуденное время к аскии. Он вошел к нему, и аския сказал ему: "Что тебя привело в этот момент?" [Бубакар говорит]: "Я ему сказал: "Да благословит тебя Аллах и да украсит он твои дни! С того времени, как вошел я в этот высокий дворец, мы не слыхивали о втором царе у людей Сонгай..." Он мне ответил: "Аския-альфа, это то, чего я раньше не знал и о чем не слыхивал! Разве есть у людей Сонгай второй царь?" Я ему сказал: "Аллах да благословит твою жизнь, [он] существует: это тот, кто снаружи попирает ногами шеи твоих людей, ты же сидишь внутри!" И я принялся ему перечислять [деяния] того от эпохи его деда до времени аскии Мухаммеда-Бани. А аския мне сказал: "Так ты это имел в виду?" Я ему ответил: "Да, да благословит Аллах твою жизнь..." Он сказал: "Среди этих людей я не знаю такого, кто бы был достойным [противником] этому..." Я ему ответил: "Не говори этого: благодать на лице земли не прекратилась! Есть два твоих сына — Омар-Като ибн Мухаммед-Бенкан и Мухаммед, сын аскии ал-Хаджа; в них [соединилась] вся благодать. Пошли к ним обоим, чтобы они пришли сию же минуту, и обойдись с ними добром, так, чтобы они оба в нем утонули!""

Аския послал сначала за Омаром-Като. Вместе с тем в его доме жил его воспитатель, слуга его отца — Дьебой; и был он более храбр и отважен, чем Омар. Омар испугался великим страхом того вызова в такое время. Он пошел устрашенный и испуганный. Дьебой же, испуганный, остался дома. Когда Омар предстал перед аскией, тот ему сказал: "Сын мой Омар, со дня, когда вы здесь поднимали прах, я тебя не видел до этой минуты. Разве же вы не знаете, что этот дворец — ваш дворец, а я в него вступил только из-за вас? Да не удалится твоя нога от меня!" И одарил он Омара всеми видами многочисленных благ — великолепными одеждами, полями[573], каури и прочим; пожаловал ему коня из числа своих верховых лошадей. Омар посыпал голову прахом /127/ и поспешно вышел к своему дому.

Он застал Дьебоя в печали и горе, какие знает лишь Аллах. Когда Омар вошел к нему, Дьебой сказал: "Что там?" Он ему ответил: "Я умер..." Тот воскликнул: "Я сам — выкуп за тебя, я умру вместо тебя! Скорее же [изложи] мне новости!" Омар ему ответил: "Потерпи, пока не увидишь". И вошли посланные аскии со всеми дарами. И Дьебой сказал: "Уж не от этого ли? От сего ты не умрешь! Так от чего же умрешь ты? Свободный умирает только от добра — так продолжай же умирать от подобного этому, а я тебя в том опережу..."

Потом аския позвал Мухаммеда, сына аскии ал-Хаджа, и сделал для него подобное тому поступку.

Наутро Омар-Като нарядился, сел на своего коня и отправился ко дворцу аскии. Тот был на своей аудиенции, с многочисленным обществом в ней. Омар стал горячить своего коня, [толкая его] вперед и назад, пока не закончил обычный обряд, а потом, после того как было ему предложено, заговорил и сказал уандо: "Скажи аскии: эта группа людей Сонгай говорит то, чего не делает! Они — те, кто удерживает в устах своих и воду и пламя. И всякий, кто здесь к тебе обращался в первый раз, говорил неправду. А вот завтра придет Садик, и, когда мы с ним встретимся, вот это копье, которое вонжу я в сына его матери! И всякий, кто искренен, пусть скажет подобное этой речи!" И общество рассеялось, опоясываясь [оружием], и все говорили подобное этому.

В пятницу восемнадцатого джумада-л-ула [15.IV.1588] балама Мухаммед ас-Садик остановился со своим войском в Комбо-Корей. Был поставлен его шатер, он в него вошел. Первым, кто с ним туда прибыл, был упомянутый маренфа ал-Хадж; когда он увидел шатер баламы, то погнал своего коня и гнал его, пока не приблизился к ним. И, крикнув громко: "Где Садик?!", он метнул дротик в шатер, так что тот чуть не обрушился (балама же находился внутри него), и поскакал обратно. Потом прибыл отряд туарегов, а затем и остальная конница аскии, подобно рою стрекоз.

Балама и его товарищи встали, подняли дротики свои[574] и изготовились для битвы. И погнал балама [коня] /128/ и гнал его, устремясь в сторону аскии Исхака. Но его встретили Омар-Като и Мухаммед, сын аскии ал-Хаджа. Омар-Като метнул дротик в голову баламы, но дротик улетел в небо из-за шлема, что был на его голове. И балама сказал: "Сын мой Омар-Като, это ты метнул в меня железо?!" Но тот ему ответил: "Тункара (а это — слово, которым выражают почтение к баламе и курмина-фари), среди нас нет ни одного, [кто бы], если бы аския его поставил в это твое высокое положение, не поддерживал его достойно!" Сердце баламы разбилось, но он возвратился к своему делу, и продолжали он и его товарищи сражаться с войском аскии на протяжении того дня, пока не был балама обращен в бегство. В бегстве он направился в Томбукту, а аския вернулся в свой дворец. Затем он послал вдогонку баламе людей и велел им схватить баламу, куда бы тот ни направился.

Что до жителей Томбукту, то у них не было вестей о том, что произошло между противниками, как вдруг к ним прибыл сам балама Садик — в среду двадцать восьмого [числа] упомянутого джумада-л-ула [25.IV.1588], сообщил им о разгроме своего войска. И рассказал, что, в то время как в пятницу он был в Комбо-Корей, вдруг поднялось над ними большое [облако] пыли от великого войска аскии Исхака, [что] они встретились, сражались от восхода до захода солнца и [что] среди них погибло множество народа. И тогда-де он обратил спину вместе с хомбори-коем, бари-коем и багена-фари Букаром — и все они ранены, за исключением одного только багена-фари.

Потом Садик пошел в Тендирму и переправился через Реку на сторону Гурмы; и вместе с ним были хомбори-кой Манса и бена-фарма Дако. Их настигли люди, что его преследовали, схватили их и доставили их в Канато. В нем были убиты по приказу аскии Садик и бена-фарма Дако. Их обоих похоронили по соседству с Бенканом и Хади. Эти четыре могилы там известны. Что же касается хомбори-коя, то его доставили /129/ к аскии. Тот его поместил в Сонно-коро; на нем зашили бычью шкуру, и аския [велел] его бросить в яму глубиною в два шага в своей конюшне. Он был заживо засыпан землей и умер от этого. Прибегнем же к Аллаху от людской тирании!

Исхак отправил своих посланцев в Томбукту, чтобы они схватили магшарен-коя Тибирта и томбукту-коя Букара, приказав им убить их там. А что касается ал-Кейда ибн Хамзы, то его аския простил, ибо был тот бедным купцом-портным, не имел влияния и не внушал ему беспокойства. А святой Аллах Всевышнего сейид Абд ар-Рахман, сын факиха Махмуда, говорит: "Если было бы полным прощение его в отношении тех двоих! Они не имели влияния, даже если бы оба были в его власти..." Но когда посланные аскии доставили ему обоих, он обоих убил. И принялся Исхак искоренять сообщников Садика в мятеже: многих из них перебил, многих заточил в тюрьму и многих подверг порке тяжелыми, плотно сплетенными ремнями. Что до Мухаммеда-Кой-Итье, сына Йакуба, то он умер под ударами. А что касается Йакуба Улд Арабанда, то он был доставлен пред аскию и начал говорить глухим голосом. Но уандо сказал ему: "Повысь свой голос, о сын господина! Разве так ты говорил перед Садиком?" Йакуб возвысил голос, так что превзошел [дозволенный] предел (уандо хотел таким образом [сделать] ему зло); тогда его избили так, что он чуть не умер; но срок его еще не настал в тот момент.

Исхак бросил в тюрьму в Кабаре азауа-фарму Букара ибн Йакуба, и того освободил паша Махмуд ибн Зергун. Он заточил бара-коя и кала-тья Букара в одном месте; они оба освободились во время мятежа паши Джудара и возвратились в свои области и в свои управления без чьего-либо повеления.

Затем привели Букара ибн Алфакка-Донко. Когда он предстал перед аскией, тот сказал ему: "Эй ты, кой-тья, который не достиг на протяжении [всей] своей жизни должности, на которой бы [смог] покрыть свои седины тюрбаном"[575]. Потом аския сказал: "Позовите кори-дья!" Того привели, и аския ему сказал: "Возьми его и укрой его — это злобный старик..." Исхак сделал то, чтобы оскорбить и принизить Букара: кори-дья был злоязычник, очень известный поношениями и бранью, и кой-тья оставался для него мишенью.

Потом к аскии привели корка-мундио Сорко Улд /130/ Кала-тья. И он ему сказал: "О старик, ввязывавшийся в мятежи! Ты не выйдешь из моих рук, пока не перечислишь мне один за другим все мятежи, в которых ты участвовал!" Тот ответил: "Ни в одном из них не подвергался я обиде, подобной той, которую испытал в этом..." Аския рассмеялся и сказал: "Уходи, [ты] прощен ради любви к Аллаху Всевышнему!"

Тогда привели Саида-Мара; был он немощен и очень худ, но разговорчив и злоязычен [и] пожирал доброе имя людей. Когда Саид предстал перед аскией, тот сказал: "Взгляни на него: если я его посажу на конец трости, он усядется. Но когда язык его уколет камень, он проткнет его! Где канка-фарма?!" Последний явился, и аския сказал: "Выведи его и огласи о нем с начала города до его конца: [кто] его обнаружит сидящим позади дома Бита или идущим по городу в середине ночи или в конце ее — да метнет в него железо; и пролитие его крови дозволено, а кто его оставит и не убьет его, оставит [в живых] врага Аллаха и его посланника, да благословит его Аллах и да приветствует, и оставит моего врага..." Саида Мара обвели вокруг города, как велел аския, пока не оказалась против него большая соборная мечеть. [Тут] Саид высвободился из пут, которые были [привязаны] к луке седла глашатая, и вбежал в мечеть, чтобы просить заступничества. Весть эта дошла до имама, и он пошел к аскии ради предстательства [за того]. Аския велел привести Саида-Мара, а имаму сказал: "Иди, я ведь простил его..." Но Саид сказал имаму: "Не уходи! Осталось еще одно заступничество, которого я желаю [от тебя] ради святости твоей и святости соборной мечети: чтобы подобно тому, как было обо мне объявлено о законности пролития крови, объявили о прощении, а люди бы все это услышали. Чтобы не убили они меня напрасно: ведь враги мои в городе многочисленны..." Аския расхохотался и отдал для него приказ о том.

Аския разом взялся за этот розыск, пока не завершил то, чего желал в отношении той группы. Затем он назначил Махмуда ибн Исмаила над Курминой и сделал его курмина-фари; брата своего Мухаммеда-Гао он поставил баламой, а Мухаммеда-Хайга, сына фарана Абдаллаха, сына повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда, — бенга-фармой. Аллах Всевышний наделил Мухаммеда-Хайга и его брата, тонки-фарму Тилити, исключительною красотой, которой не /131/ видывали подобной видящие среди всех сонгаев. Когда они прибыли в Томбукту, люди шли за ними ради того, чтобы видеть ту красоту.

Он сделал Йомбу Улд Сай-Йоло фари-мундио, ал-Хасана — томбукту-коем, а Аг-Умадола, брата Тадегмарта, — маг-шарен-коем. Он и ал-Хасан были у народов своих последними султанами при державе сонгаев. Что касается ал-Хасана, то он покорился арабам (т. е. марокканцам. — Л. К.), что же до Аг-Умадола, то он не подчинился до самой кончины.

Затем аския убил своего брата Йасиборо-Биру, сына аскии Дауда, — несправедливо и незаконно. Об этом постарался его придворный — йайя-фарма Бана-Итье. Он рассказал, будто Йасиборо желает верховной власти — а тот был из числа лучших детей Дауда, прекраснейший из них характером и величайший из них целомудрием; он совершенно не предавался излишествам — а это у царевичей полностью отсутствовало.

Что касается багена-фари Букара, то он вернулся в Тендирму и вступил под покровительство факиха кадия Махмуда Кати, дабы последний вступился за него перед аскией Исхаком. Но его сын Марба порицал его за то, и намерение Букара переменилось. Они выехали, направившись в Калу, и прожили в городе, который называется Медина, до прихода отряда паши Джудара.

Позднее, во времена Исхака, скончался денди-фари Букар-Тьили-Итье, и аския поставил после него денди-фари ал-Мухтара. Скончался и кала-тья, которого назначил аския Мухаммед-Бани. Кунти-мундио ал-Хасан явился в Сонгай просить это наместничество и оставался на нем, пока не пришел паша Джудар и не рухнула династия.

В девятьсот девяносто седьмом году [20.XI.1588 — 9.XI.1589] аския предпринял поход на немтаноко — неверующих Гурмы. И умер из участников похода бенга-фарма Мухаммед-Хайга. Когда Исхак возвратился в Гао, то назначил после него Усмана-Дорфана, сына Букара-Кирин-Кирини,/132/ сына повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда. Усман был тогда очень стар и сказал аскии: "Если бы не то, что от твоей милости не отказываются, я не принял бы это назначение из-за преклонности лет моих. Потому что я был в числе [тех] сорока всадников, которых отобрал аския Исхак-Биру в Кукийе, чтобы доставить его сына Абд ал-Малика в дом хатиба в Гао, когда он, [Исхак], отчаялся в жизни своей во время болезни, приведшей его к смерти. Да, ведь он сказал правду, ибо этот аския Исхак не получил потом никогда [хорошего преемника]".

Затем, в девятьсот девяносто восьмом году [10.XI.1589 — 29.X.1590], аския ходил походом на Тинфину — также [на] неверующих Гурмы. В начале же [месяца] зу-л-хиджжа, завершавшего упомянутый год [1.X—29.X.1590], скончалась моя бабка, мать родителя моего, Фатима, дочь сейида Али, сына Абд ар-Рахмана, родом из соратников [пророка]; и была она похоронена по соседству со своим мужем, моим дедом Имраном, да помилует их Аллах Всевышний! Аминь!

В девятьсот девяносто девятом году [30.X.1590—18.X.1591] Исхак решил совершить поход в Калу — он был озабочен ее делами, тогда пришла весть об отряде паши Джудара, и аския беспокоился из-за него. Но Джудар забыл о Кале и оставил ее у себя за спиной.

С момента, когда воцарился аския Исхак, до дня, когда его войско обратил в бегство при столкновении паша Джудар, [прошло] три года и тридцать четыре дня. А от разгрома до сражения с пашой Махмудом ибн Зергуном при Дьендьене — шесть месяцев и семь дней. И история о том еще последует, если пожелает Аллах.

А в начале /133/ года, завершавшего тысячу [19.X.1591— 7.X.1592], Исхака низложил его брат Мухаммед-Гао и захватил верховную власть над сонгаями. Но пробыл он на царстве всего лишь сорок дней. Его схватил паша Махмуд, и он был отстранен. Мы, однако, не знаем, сколько продержался Исхак после столкновения при Дьендьене до дня, когда его сместил Мухаммед-Гао.

Дополнение. Что касается повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда ибн Абу Бекра, то дети его, мужского и женского пола, были многочисленны. Среди них были те, кто назывались одним и тем же именем. В их числе были аския Муса, Муса-Йонболо и керей-фарма Муса. У него было три Усмана — курмина-фари Усман-Йубабо, Мори-Усман Сейид и Усман-Конко-ро; три Мухаммеда — Мори-Мухаммед Комбо, Мухаммед-Кодира и Мухаммед-Корей; три Сулеймана — Сулейман-Катенга, бенга-фарма Сулейман-Канкага (он был последним из его детей, [родившимся] во время его заточения на острове, называемом Канкага) и Сулейман Ганда-Корей; было у него три Омара — Омар-Кукийя, Омар-Туту и Омар-Йобого; у него было и три Букара — Букар-Гуро, Букар-Сонфоло и Букар-Кирин-Кирини; и три Али — Али-Уайе, Али-Касира и бенга-фарма Али-Биру-Кини. Были также и другие из числа его детей — хари-фарма Абдаллах и фаран Абдаллах, единоутробный брат Исхака-Биру; аския Исмаил; аския Исхак; аския Дауд; курмина-фари Йакуб; ат-Тахир; Махмуд-Донкоро; Махмуд-Денди; бенга-фарма Хабибуллах; балама Халид; Иаси; Ибрахим; Фамао; Йусуф-Кой и другие.

/134/ В числе его дочерей были: Уэйза-Бани; Уэйза-Итье-Хани; Уэйза-Айша-Коро; Уэйза-Хафса; Айша-Бенкан — мать баламы Мухаммеда-Корбо; Айша-Коро — мать баламы Мухаммеда, Ао, Бентьи; Хаудакой — мать хомбори-коя Мансы; Хава-Адама, дочь Танбари; Мага-Мори; Мага-Масина; Фураса — мать дирма-коя Маненки; Киборо, единоутробная сестра аскии Исмаи-ла; Софо-Кара; Дадал; Йана-Хосор; Фати-Хиндо — мать Абд ар-Рахмана Фати-Итье; Фати-Уэйна; Кара-Тутьили, мать Сейида-Кара.

Что касается его отца, то имя его было Абу Бекр, а называли его Бар; говорили, что он был торонке (но говорили, и что силанке)[576]. Мать аскии ал-Хадж Мухаммеда была Касай. Его братьями были курмина-фари Омар Комдьяго и курмина-фари Иахья. А что касается его брата Омара, то у него среди сыновей были аския Мухаммед-Бенкан; курмина-фари Усман-Тинфаран; бенга-фарма Али-Дьялил; Мухаммед Бенкан-Кума и Алфага-Донко.

Мать аскии Мусы была Диара-Коборонке. Сначала она была невольницей коборо-коя и родила ему сына, и последний стал государем. Затем повелитель аския ал-Хадж Мухаммед захватил ее в полон раньше, чем стал государем, — и она ему родила аскию Мусу. Затем ее взял у аскии в бою между ними босо-кой; она родила ему сына — и был тот султаном в Босо.

Мать аскии Исмаила, Мариам-Дабо, была вангара; аскии Исхака — Биру-Кулсум — из Дирмы; мать аскии Дауда, Сана-Фарио, была дочерью фара-коя; мать аскии Мухаммеда-Бенкан — Амина-Кореи; мать аскии ал-Хаджа ибн Дауда — Амина-Ваи-Барда; мать аскии Мухаммеда-Бани — Амиси-Кара; матерью же Исхака-Дьогорани была Фатима-Босо,/135/ дьогорани.

Матерью ал-Хади была Диа-Биру-Бенда; матерью курмина-фари Усмана-Йубабо — Камса-Мименкой; матерью Усмана-Тинфарана — Тати-Дьяанки; матерью курмина-фари Хамаду-Арьяо — сестра аскии ал-Хадж Мухаммеда, повелителя, отцом же его был балама Мухаммед-Корей; брат последнего, Масосо, был отцом Мухаммеда-Бентьи.

Что касается первого курмина-фари, то им был Омар Комдьяго; затем был Йахья; потом Усман-Йубабо; потом Мухаммед Бенкан-Кириа; затем его брат Усман-Тинфаран; затем Хамаду-Арьяо, сын баламы Мухаммеда-Кореи; затем Али-Кисира; потом Дауд; потом Катийя; затем Йакуб; затем Мухаммед-Бенкан; потом ал-Хади; затем Салих; наконец, Махмуд ибн Исмаил.

Первым баламой[577] был Мухаммед-Корей — его убил аския Муса, когда он уехал в Мансур. Затем были: Махмуд-Дандумийя, сын повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда; затем Хамаду Улд Арьяо; затем Али-Касира; затем Котийя; затем Хамид; потом Мухаммед Улд Далла; затем Мухаммед Уао Улд Даанка-кой; потом Хамаду, сын аскии Дауда (аския Мухаммед-Бани его уволил и сослал в Дженне, так что умер он там); затем Мухаммед ас-Садик и, наконец, Мухаммед-Гао.

Первый бенга-фарма был Али-Йомро. Затем был Балла; потом Бара-Коро, отец Амины-Кайя, матери аскии ал-Хаджа (а он не соответствовал тому сану); потом Али-Бендикони, сын повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда, — его матерью была рабыня Аджеро из жителей Кисо, а он не смог выполнять свои обязанности, аския Исхак его сместил, и он жил у хозяев своей матери[578]. /136/ Затем был Букар-Биро, сын Мори Мухаммеда, сына аскии ал-Хаджа; его Исхак продержал в этой должности долго. Потом был справедливый Али-Дьялил; затем Сулейман-Канкаго (аския ал-Хадж сместил его и выслал в Дженне, так что там он и умер). Затем — Махмуд ибн Исмаил; затем Мухаммед-Хайга; наконец, Усман-Дарфоно.

Что касается аскии Дауда, то у него было множество детей мужского и женского пола. Из мужчин были шестеро, имя всех их было Мухаммед: Мухаммед-Бенкан, ал-Хадж Мухаммед, Мухаммед-Бани, Мухаммед ас-Садик, Мухаммед-Гао и Мухаммед-Сорко-Идье. Двое были Харунами — Харун-Денкатайя и Харун-Фати-Тора-Идье. Затем были: Хамаду; ал-Хади; Салих; Нух; ал-Мустафа; Али-Тонди; Махмуд-Фарарадье; Ибрахим (а он поехал в Марракеш); Дако; Ильяс-Кума; Сахнун; Исхак; Идрис; маренфа Анса; ал-Амин; Иаси-Боро-Биру; Сан; Сулейман-Диао; Зу-л-Кифи и другие.

Из женского же пола были: Бита, супруга магшарен-коя Махмуда-Биро ал-Хаджа ибн Мухаммеда ал-Лима; Каса, супруга дженне-коя Иомба-Али — она поехала в Марракеш; Фати, супруга сатонке; Уэйза-Хафса; Уэйза-Акайбоно и Хафса-Кимара. И многих из их числа взяли в жены ученые, факихи, купцы и начальники войск.

Что касается сына Дауда, курмина-фари Мухаммеда-Бенкан, то, насколько нам известно, у него среди детей было четверо мужского пола: Омар-Биро; Омар-Като; Йомба-Койра-Итье и Саид; последний ездил в Марракеш и там сделан был аскией — в этом сане он и поныне[579].

Что же до сына Дауда, аскии ал-Хадж Мухаммеда, то, сколько мы знаем, у него детей было трое — двое мужского пола: Мухаммед и Харун ар-Рашид (этот был аскией при правлении арабов[580]). Третий [ребенок] был женского пола; имя ее было Фати-Туре. Она поехала в Марракеш и в нем же умерла подобно тому, как умерли остальные [двое].

/137/ ГЛАВА 21

Прибытие паши Джудара в Судан. Был он молодец невысокого роста и голубоглазый. А дело было в том, что на Улд Киринфила (а это был человек из числа слуг повелителей Сон-гай) разгневался повелитель аския Исхак, сын Дауда, сына повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда, и послал его в Тегаззу, имея в виду заточить его там (а Тегазза была из числа их стран, которыми аския обладал и правил). Но волею Аллаха и решением его оказалось, что Улд Киринфил освободился из той тюрьмы и бежал в красный город Марракеш, к его повелителю шерифу Мулай Ахмеду аз-Захаби, но не застал того — он удалился в город Фес, дабы наказать шерифов, что были в нем. Мулай Ахмед выколол им глаза, и от того многие умерли из них — все мы принадлежим Аллаху, и к нему мы возвратимся. Сделал то Мулай Ахмед, ища благ сей жизни, — прибегнем же к Аллаху!

Улд Киринфил написал письмо и послал его Мулай Ахмеду. Он сообщал ему о своем прибытии и об известиях относительно сонгаев, о том, что те-де находятся в положении зиммиев, имея низкую натуру и слабые силы[581]. Он побуждал шерифа забрать эту землю из их рук.

Когда Мулай Ахмед получил письмо Улд Киринфила, он написал послание повелителю аскии Исхаку, сообщая тому в нем о своем [предстоящем] прибытии к сонгаям и что-де в эти дни он выехал в город Фес; но чтобы, если Аллах пожелает, аския увидел его [дополнительное] письмо в пакете с посланием его. И среди всего, о чем в нем говорил Мулай Ахмед, было [предложение], чтобы аския передал ему харадж с россыпи в Тегаз-зе[582], ибо на нее у него больше прав, чем у аскии, так как он, [шериф], оградил и оборонил сонгаев от неверующих христиан, и прочее[583].

Мулай Ахмед послал это письмо со своим посланцем к аскии, в город Гао. Сам же он продолжал быть в Фесе в период месяца сафара девятьсот девяносто восьмого года хиджры пророка [10.XII.1589 — 7.I.1590], да будут молитва и привет над благороднейшим, совершившим ее! Я собственными глазами читал это послание.

Затем Мулай Ахмед возвратился из Феса в Марракеш. По дороге на него обрушился снег, так что он чуть не умер /138 /от него. Многие из его людей лишились рук и ног; в свой город они прибыли в плохом состоянии — попросим же у Аллаха Всевышнего защиты от его бед!

Повелитель аския Исхак не дал ему согласия на то, чего он просил в отношении передачи той россыпи. Напротив, в ответе своем он осыпал Мулай Ахмеда худыми словами и вместе со своим ответом отправил ему дротики и пару железных сандалий. Когда то прибыло к шерифу, он решился послать в поход на аскию отряд. И в наступившем месяце, священном мухарраме, открывавшем девятьсот девяносто девятый год [30.X — 28.XI.1590], Мулай Ахмед отправил на Сонгай, чтобы их повоевать, большой отряд; в последнем было три тысячи стрелков, конных и пеших, и двойное число сопровождающих всякого рода и вида — ремесленников, врачей и прочих. Над этим отрядом он поставил пашу Джудара, а вместе с ним девятерых каи-дов: каида ал-Мустафу ат-Турки; каида ал-Мустафу ибн Аскара; каида Ахмеда ал-Харуси ал-Андалуси; каида Ахмеда ибн ал-Хаддада ал-Омари, каида махзена[584]; каида Ахмеда ибн Атийю; каида Аммара ал-Фата ал-Илджи[585]; каида Ахмеда ибн Йусуфа ал-Илджи; каида Али ибн ал-Мустафу ал-Илджи (он был первым каидом, назначенным над городом Гао, и умер вместе с пашою Махмудом ибн Зергуном, когда тот был убит в ал-Хаджаре). Затем были каид Бу-Шейба ал-Омари и каид Бу-Гейта ал-Омари и двое кахийев — кахийя Ба-Хасан Фарид ал-Илджи над правым крылом и кахийя Касим-Уардун ал-Андалуси над левым. Это — те, кто шел с Джударом из числа каидов и кахийев.

Мулай Ахмед сообщил им о [предстоящем] выходе той земли из-под владычества черных и об объеме того, чем должно завладеть то его войско из благ, по его подсчетам[586]. И те отправились на жителей Сонгай.

Когда до сонгаев дошло известие /139/ об этом отряде, повелитель аския Исхак собрал для совета об их мнении и о линии поведения своих военачальников и сановников своего царства. Но всякий раз, когда аскии подавался верный совет, они его отбрасывали за спины свои. Ибо опередило спешащего знание Аллаха Всевышнего, чье решение не может быть отвергнуто, а веление отложено, о гибели царства сонгаев и пресечении династии их.

Случилось так, что Хамму ибн Абд ал-Хакк ад-Драи находился в то время в Гао, намереваясь путешествовать; повелитель аския Исхак приказал шейху Ахмеду-Тувейригу аз-Зубейри схватить его и бросить в тюрьму (а Хамму был управляющим сонгаев в Тегаззе). Аския утверждал, будто он приехал в Гао лишь для того, чтобы шпионить в пользу повелителя Ахмеда аз-Захаби. И повелитель Исхак заточил Хамму, Рафи, Ахмеда Нин-Биру и ал-Харруши, отца Ахмеда ал-Амджеда.

Тем временем марокканцы достигли Реки возле селения Карабара[587] и остановились там. Паша Джудар устроил большой пир от радости по случаю достижения ими Реки невредимыми, ибо то [считали] они знаком достижения ими желаемого и их успеха в их усилиях для повелителя их. И было то в среду четвертого джумада-л-ула, в [девятьсот] девяносто девятом году хиджры [28.II.1591], как было сказано.

Марокканцы не шли через город Араван; напротив, они прошли мимо него с восточной стороны, наткнувшись на верблюдов Абдаллаха ибн Шайна ал-Мухаммеди. Джудар взял из них столько, сколько марокканцам было нужно. Абдаллах же сел верхом и отправился в Марокко, к повелителю Мулай Ахмеду в Марракеш, принеся ему жалобу на то, что его, [Абдаллаха], постигло из несправедливости с их стороны. Он был первым, кто сообщил Мулай Ахмеду о достижении Реки тем отрядом. Абдаллах сказал: "Первый, о ком спросил, был кахийя Ба-Хасан". Он ответил: "Может быть, Ба-Хасан в добром здравии..." Потом Мулай Ахмед спросил о каиде Ахмеде ибн ал-Хаддаде и о паше Джударе и написал последнему, чтобы он выплатил Абдаллаху стоимость того, что они взяли из его верблюдов[588].

Потом они снялись с этого места и направились /140/ к городу Гао. В местности, называемой Тенкондибугу (а это близ Тондиби), их встретил повелитель аския Исхак с двенадцатью тысячами пятьюстами конных и тридцатью тысячами пехоты. Войско не собиралось к нему, так как сонгаи не верили известию о марокканцах, пока те не остановились на Реке.

Там они сразились во вторник семнадцатого [числа] указанного месяца [13.III.1591] — и во мгновение ока войско аскии было разгромлено. Из начальников конницы, кто умер в тот момент, были: фанданке Бубу-Марьяма, смещенный правитель Масины; сао-фарма Али-Тиауенда; бенга-фарма Усман-Дарфоно, сын Букара-Кирина-Кирини, сына повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда ибн Абу-Бекра (он был к тому дню очень стар годами, но повелитель аския Исхак поставил его бенга-фармой, когда умер бенга-фарма Мухаммед-Хайга, в походе на Немнатоко, как было сказано).

И умерло множество начальников пеших в тот день; когда войско было разбито, они бросили свои щиты на землю и сели на них, скрестив ноги. Так что войско Джудара застало их и перебило их без сопротивления в том положении. Ибо их должность [требовала] не бежать при поражении. И марокканцы сняли золотые браслеты, что были на их руках[589].

Повелитель аския Исхак и войско его обратили спины и бежали. Он послал к жителям Гао [сказать], чтобы они бежали из города за Реку, на сторону Гурмы. С тем же послал он также и к жителям Томбукту. В этом состоянии своем он, минуя Гао, проследовал в Керей-Гурма и остановился там с тем войском. В войске же были плач и стенания, и голоса с этим поднимались очень высоко. Они начали выступать и переправляться через Реку в челнах, с трудом и давкой. Многие из людей погрузились в ту Реку и умерли. /141/ А из богатств потеряли столько, что один Аллах, слава ему, может счесть.

Что касается жителей Томбукту, то им невозможно было выйти и бежать за Реку по причине трудности [этого]. Положение было тяжелым; выехали лишь томбукту-мундио Йахья Улд Бурдам и те, кто был вместе с ним в городе из слуг аскии. Они остановились в ал-Киф-Иенди, местности близ города Тойя. Паша Джудар прошел с тем отрядом на Гао. В последнем из числа его жителей остались только хатиб Махмуд Драме (он был тогда глубоким старцем), и талибы, и те из купцов, кто не смог выехать и бежать. Упомянутый хатиб Махмуд встретил марокканцев приветствием и почетом, оказав им великое и прекрасное гостеприимство. Между ним и пашой Джударом произошли долгая беседа и разговор, и хатиб старался изо всех сил проявить к паше уважение и почтение.

Джудар очень хотел войти во дворец повелителя аскии Исхака. Он велел привести свидетелей, они явились к нему, и он вместе с ними вступил во дворец. Но когда Джудар внимательно его разглядел и увидел воочию и узнал, что в нем есть, то счел его жалким.

Повелитель Исхак послал к Джудару с [предложением], чтобы тот с ним заключил мир на условии выплаты повелителю Мулай Ахмеду через посредство Джудара ста тысяч золотом и тысячи прислужников, а войско [Джудара] чтобы возвратилось в Марракеш, а ему бы оставило его землю. Но паша послал ему [сказать], что он, паша, подначальный раб, располагающий свободой лишь в том, что ему прикажет его господин, султан. Джудар и каид Ахмед ибн Хаддад написали о том Мулай Ахмеду с согласия всех купцов страны аскии, сообщив ему в своем письме, что дом погонщика ослов в ал-Магрибе лучше, чем дворец аскии, который они осмотрели. Паша послал это письмо с Али ал-Аджами — он в то время был баш-ода, и возвратился в Томбукту с тем войском, чтобы подождать ответа. В Гао он задержался только семнадцать дней — а Аллах Всевышний лучше знает.

Они прибыли в Моса-Бенго в /142/ среду, в последний день [месяца] джумада ас-санийа [24.IV.1591], потом выступили оттуда в четверг, первый день [месяца] раджаба единственного [25.IV.1591], и остановились вне города Томбукту со стороны киблы[590]. Там паша задержался тридцать пять дней.

Факих кадий Абу Хафс Омар, сын святого Аллаха Всевышнего факиха кадия Махмуда, послал Йахью, муэдзина, чтобы тот приветствовал пашу от его имени, но не оказал марокканцам никакого гостеприимства, как то сделал хатиб Махмуд Драме при их прибытии в город Гао. Джудар был тем сильно разгневан, но [все же] послал ему разные фрукты — финики, миндаль и много сахарного тростника — и надел на него красное, ярко-алое покрывало. Разумные люди не одобрили то предзнаменование — а дело стало таким, как они предполагали.

Наконец в четверг шестого шаабана блистательного [30.V.1591] марокканцы вступили внутрь города. Они обошли город, осмотрели его, нашли, [что] самый населенный в нем — квартал гадамесцев, и избрали его для касбы. И они приступили к ее постройке, выгнав людей из их домов в том квартале.

Паша Джудар выпустил из тюрьмы Хамму ибн Абд ал-Хакка ад-Драи и поставил его управителем от имени султана Мулай Ахмеда. А что касается Рафи и Ахмеда Нин-Биру, то оба они умерли до прихода Джудара в Гао.

Паша дал гонцу, баш-ода Али ал-Аджами, сорок дней, чтобы обернуться туда и обратно.

Этот [марокканский] отряд в то время нашел землю Судана одной из величайших земель Аллаха Всевышнего благосостоянием и достатком, безопасной и спокойной со всех сторон и [во всех] местах благодаря благодати правления счастливейшего, благословенного повелителя верующих аскии ал-Хадж Мухаммеда ибн Абу Бекра, и из-за его справедливости и твердости его всеобъемлющего закона, который как исполнялся в его царском дворце, так исполнялся и на окраинах царства его — от предела земли Денди до предела земли ал-Хамдийя и от предела, земли Бендугу до Тегаззы и Туата и того, что лежит на их землях. Но теперь все переменилось, и стала /143/ безопасность страхом, благосостояние — мукой и тягостью, а спокойствие — бедой и насилием. Люди начали пожирать друг друга повсеместно, вдоль и вширь, завидуя и воюя за богатства, за людей и за рабов. Эта порча была всеобщей, она распространилась, стала известной и увеличилась.

Первым, кто ее начал, был Самба-Ламду, правитель Денке. Он многих погубил в стране Рас-эль-Ма, захватил все их богатства; он убил тех, кого убил, и захватил в полон тех, кого захватил из числа свободных.

Подобно тому и дьогорани разорили страну Бара и подобным же образом — страну Дирма.

Что же касается земли Дженне, то ее разорили страшным и омерзительным разорением неверующие бамбара на востоке и на западе, на юге и на севере. Они опустошили все области, захватили все богатства, делали свободных женщин наложницами и рождали от них детей, а потомков воспитывали магами[591]. Прибегнем же к Аллаху! Все то совершалось при посредстве тья-макоя Касима, сына бенга-фармы Алу-Дьялиля ибн Омара Комдьяго (он был сыном дяди багана-фари по отцу) и Бухумы, сына фанданке Бубу-Марьяма масинского.

А в числе главарей тех неверующих, которые тогда вели этих разрушителей и разбойников, были: манса Сама в земле Фадого; Кайя-Бабо в земле Кукири — эти были со стороны Калы. Что касается стороны Тьили и стороны Бендугу, то там были Салти-Самба-Кисо ал-Фулани с племенем урурба; Салти-Йоробара, отец Хамаду-Суло ал-Фулани, с племенем диаллаби, пребывающим в области Фороман; манса Мага-Уле, отец киньи-коя, одного из двенадцати султанов Бендугу, подобно тому как были они в подобном же числе в земле Калы; Бенкона-Кинди и прочие.

Смута та все возобновлялась и увеличивалась вплоть до сего времени. А ведь со времени воцарения повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда на царстве земли сонгаев на них не нападал /144/ ни один из повелителей краев, чтобы их повоевать, — из-за силы, твердости, отваги, доблести и уважения, которыми отличил сонгаев Аллах Всевышний. Напротив, сонгаи приходили к повелителям в их страны, и Аллах даровал им обычно победу над теми, как говорилось в сообщениях и рассказах о них.

[Так было] до прекращения династии сонгаев и конца их царства. [Но тогда] они променяли благо Аллаха на неверие, не оставив ничего из не дозволенного Аллахом Всевышним, что бы не совершалось в открытую: питье вина, мужеложство. А что касается прелюбодеяния, так оно было распространеннейшим их деянием, так что превратилось среди них как бы в незапрещенное. И слава и украшение у них были лишь через него — до того, что некоторые сыновья их государей совершали прелюбодеяние со своими сестрами. Говорят, что это началось в конце правления справедливого государя, повелителя верующих аскии ал-Хадж Мухаммеда, а тем, кто это придумал, был его сын Йусуф-кой. Когда аския услышал это, он сильно разгневался и проклял его, с тем чтобы не сопровождал Йусуф-коя в тот мир его мужской член. И Аллах Всевышний услышал молитву аскии об этом, и царевич потерял свои гениталии из-за некоего недуга — прибегнем же к Аллаху! Впоследствии проклятие это распространилось на сына Йусуф-коя, Арбанду, отца бана-коя Йакуба: в конце жизни последнего его мужской член был потерян таким же образом от той болезни.

И за это Аллах, да будет он славен, покарал их этим победоносным отрядом[592]; он бросил его в сонгаев из-за далекого расстояния и сильных страданий. Он оторвал корни сонгаев от ствола их, и они присоединились к предостерегающим, людям [дурного] примера.

Возвратимся же к речи о завершении того мира. Когда посланный баш-ода Али ал-Аджами добрался к султану Мулай Ахмеду, то был он первым, кто привез тому весть о завоевании земли Судана. Султан прочел то письмо, разгневался великим гневом, сразу же сместил Джудара и послал пашу Махмуда ибн Зергуна с восемьюдесятью стрелками. Катибом их был Мами ибн Беррун, а чаушем — Али ибн Убейд. Султан повелел Махмуду прогнать Исхака из земли Судана и убить каида Ахмеда ибн Хаддада ал-Омари, поскольку тот согласился с Джударом относительно того мира. И с Махмудом он писал это войску. Но женщины шерифского происхождения и главные /145/ придворные султана ходатайствовали за каида Ахмеда ибн ал-Хаддада, и Мулай Ахмед согласился его не убивать. Они же попросили его написать это — и султан также написал и это.

Письмо о помиловании первым пришло к каиду Ахмеду ибн ал-Хаддаду. Он устроил пир, созвал на него кахийев и баш-ода, сообщил им о том, что произошло, и раздал каждому из кахийев по сто мискалей, а баш-ода подарил то, что подарил. И они все пообещали каиду, что его не постигнет недоброе, раз письмо о помиловании пришло первым. Вечером пришло письмо об убиении, но они заступились за каида перед пашой Махмудом ибн Зергуном и спасли от него Ахмеда ибн ал-Хаддада по правилам обычая.

Паша Махмуд прибыл в город Томбукту в пятницу двадцать шестого шавваля девятьсот девяносто девятого года [17.VIII.1591]. Вместе с ним были каид Абд ал-Али и каид Хамму-Барка. Махмуд немедленно же сместил Джудара и принял командование войском на себя. Понося Джудара и порицая его, он дошел до того, что сказал ему: "Что тебе помешало настигнуть Исхака?!" Джудар оправдывался перед ним отсутствием судов; и потому Махмуд приступил к постройке челнов. Когда Махмуд не нашел способа убить каида Ахмеда ибн ал-Хаддада, он сместил того и вместо него назначил каида Ахмеда ибн Атийю по причине вражды, бывшей между теми двумя. А каид Ахмед ибн ал-Хаддад был другом паши Джудара. И то, что сделал с ним паша Махмуд ибн Зергун, он сделал из гнева против Джудара.

Затем Махмуд решил двинуться на Исхака-аскию и занялся постройкой судов, потому что начальник гавани мундио Альфа Улд Диарка угнал все суда в область Бенга, когда Исхак-аския послал [сказать] жителям Томбукту об уходе. Марокканцы срезали все крупные деревья, что были внутри города Томбукту, и распилили их на доски. Они сорвали толстые створки /146/, которые были в дверях домов, и собрали из них два челна. Первый они спустили в Реку в пятницу третьего зу-л-када священного упомянутого года [23.VIII.1591]. Затем спустили на воду второй, также в пятницу семнадцатого [числа] помянутого месяца [6.IX.1591]. И паша Махмуд со всем войском выступил в понедельник двадцатого [числа] указанного месяца [9.IX.1591]. С ним были паша Джудар, отставленный, и все каиды, за исключением каида ал-Мустафы ат-Турки — его Махмуд оставил наместником над Томбукту вместе с амином Хамму ибн Абд ал-Хакком ад-Драи.

Махмуд стал лагерем вне города, со стороны киблы, и задержался там остаток месяца. Затем он выступил оттуда в субботу второго зу-л-хиджжа священного, завершавшего девятьсот девяносто девятый год [21.IX.1591], и остановился в Моса-Бенго. Потом он из нее вышел, остановился в Сихинка и задержался в ней, пока не совершил молитву в праздник жертвы [29.IX.1591]. Тут он послал к кадию Абу Хафсу Омару, чтобы тот отправил к нему того, кто бы совершил с марокканцами праздничную молитву. Кадий выслал к нему имама Саида, сына имама Мухаммеда-Кидадо, и он там руководил этой их праздничной молитвой. И Махмуд его поставил имамом; Саид совершал молитву в соборной мечети касбы до самой своей кончины — да будет над ним милосердие Аллаха.

Потом Махмуд направился на аскию Исхака, чтобы сразиться с ним. Аския (он в то время находился в Борно) прослышал об этом и пошел навстречу паше. Они встретились в Бамбе в понедельник двадцать пятого [числа] упомянутого месяца [14.X.1591] и сразились в тот же день около холма Дьярадиан. И снова паша Махмуд разгромил аскию, и тот показал спину, обращенный в бегство. Среди тех, кто умер в тот день в войске аскии, был фари-мундио Йомба Улд Сай-Ула (его мать была из числа дочерей повелителей); и аския назначил после него Сана Улд Аския Дауда — и это было его последнее назначение. Исхак направился в сторону земли Денди и остановился в Керей-Гурма.

Во время атаки в баламу Мухаммеда-Гао, сына аскии Дауда, попала пуля и причинила ему болезнь. Исхак-аския приказал ему устроить рибат в некоем месте, а бара-кою /147/ Малику велел [сделать] подобное в другом месте. И приказал он Малику совершить набег на фульбе, пребывающих в Ансао; и Малик совершил на них набег.

С упомянутым бара-коем Маликом была группа братьев упомянутого Исхака, в том месте, [где находился] рибат. Аския сместил их с их постов в походе на Тонфину из-за трусости, которую они тогда проявили. Исхак написал бара-кою, чтобы тот их схватил, боясь их бегства к врагам, но они узнали о том и бежали в направлении Гао. В их числе были: Али-Тонди, Махмуд-Фираро-Идье, Бурхум, Сулейман и прочие из детей повелителя аскии Дауда. Паша Махмуд ибн Зергун со своим войском преследовал войско Исхака, пока не достиг Кукийи; и остановился он там.

Когда Исхак-аския обратил спину при втором разгроме, он послал своего гонца в город Томбукту. Тот приехал в Томбукту в ночь на субботу, в первую ночь [месяца] мухаррама, открывавшего год, завершавший тысячу [лет] от хиджры пророка [19.X.1591], — да будут молитва и полнейшее приветствие над благороднейшим, совершившим ее. Он сообщил о том, что произошло между Исхаком и пашой Махмудом. И случилось, что томбукту-мундио Йахья Улд Бурдам вместе с теми, кто был у него из сотоварищей [его] и дьогорани — жителей Йуруа, пришел, чтобы сразиться с каидом ал-Мустафой ат-Турки. Они достигли Томбукту в четверг двадцать первого зу-л-хиджжа священного, завершавшего девятьсот девяносто девятый год [10.X.1591]. Говорят, что Йахья поклялся войти в касбу через ворота Кабары и выйти из ворот Рынка. А был он глупейший из людей и невежественнейший из них. Когда он приблизился под башню касбы, его ударила пуля — и он умер вечером того же дня. Его голова была отрублена, и ее на шесте сразу же пронесли по городу. И глашатай возглашал, [идя] с нею: "Эй, жители Томбукту! Это голова мундио, принадлежавшего вашему городу. И кто не будет сидеть спокойно — с тем поступят подобным же образом!" А стрелки, с лицами, раскрасневшимися от злости, стали бить /148/ людей своими мечами каждую минуту. И вспыхнуло пламя мятежа.

Вернемся же к речи о том, что произошло между пашой Махмудом ибн Зергуном и сонгаями в той области. Когда паша остановился в городе Кукийя, с ним было сто семьдесят четыре шатра, по двадцать стрелков в каждом шатре — всего их было около четырех тысяч стрелков. То было большое войско; противостоять ему и обратить его в бегство [мог бы] лишь тот, кому бы помог Аллах Всевышний и кого бы он поддержал.

Повелитель аския Исхак отправил тысячу двести всадников из числа лучших своих воинов, которые не поворачивались спиной [к врагу], и назначил над ними хи-коя Лаха-Соркийю. Последний достиг уже крайнего предела отваги и доблести. Аския приказал ему напасть на марокканцев, когда застанет он их врасплох.

Немного спустя после их расставания с аскией воинов догнал балама Мухаммед-Гао с примерно ста всадниками. Хи-кой спросил его: "Из-за чего это соединение?" Балама ответил: "Это аския послал меня вдогонку за тобою..." Но Лаха сказал: "Это ложь и клевета! И знати, и простому народу ведомо, что балама не следует за хи-коем — напротив, далеко не так! И то — только ваш, о сыновья Дауда, мерзостный обычай и отвратительная натура ваша с жадностью к власти!" И хи-кой Лаха с несколькими человеками своей свиты отъехал от них. Тогда Дауда-Гуро, сын баламы Мухаммеда-Далла Кабранкони, выехал из той группы и двинулся в сторону хи-коя. Но Лаха сказал: "Эй, Дауда, ты хочешь меня убить, как отец твой убил Мусу, хи-коя аскии Дауда? Этого ты не сможешь. А не сможешь ты этого потому, что я сильнее хи-коя Мусы, а твой отец был получше тебя! Клянусь Аллахом, если ты ко мне приблизишься, я проволоку по земле твои внутренности!" И Дауда вернулся обратно в ту группу. А люди еще больше узнали силу хи-коя Лахи и его отвагу, когда рассказ [сделал] его равным хи-кою Мусе в /149/ отваге. Ибо тот был из доблестнейших людей своего времени.

Лаха вернулся к аскии Исхаку и сообщил ему о том, что произошло. А немного времени спустя та группа присягнула Мухаммеду-Гао; они сделали его аскией. Исхак же приготовился к отъезду в область Кебби. А когда он решился [на это], начальники войска, которые его сопровождали, захватили все, что было у него из знаков царского сана и его принадлежностей. Они проводили Исхака до места, называемого Тара, и там с ним расстались. Он попросил у них прощения — и они просили прощения у него. Заплакал Исхак — заплакали они. Это была их последняя встреча.

Потом Исхак направился в Тонфини, к неверующим Гурмы — по всемогуществу Всевышнего Творца, чье веление не может быть отвергнуто и изменено решение. А в предыдущем году аския сражался с ними. За ним не последовал никто из сонгаев, кроме йайя-фармы Бана-Идье и немногих его придворных.

Он лишь недолго пробыл у неверующих, и они убили его и его сына, и всех, кто с ним был. Они умерли мучениками — да помилует их Аллах и да простит им!

В числе черт его характера были благородство и [склонность к] раздаче милостыней больших богатств. Он просил ученых и бедняков молиться, чтобы Аллах Всевышний не дал ему смерти в царском сане. И Аллах Всевышний исполнил ему эту надежду. Смерть его произошла — а Аллах лучше знает — в [месяце] джумада-л-ахира, в год, завершавший тысячу [15.III— 12. IV.1592].

ГЛАВА 22

Затем войско возвратилось к аскии Мухаммеду-Гао и закончило присягу ему. Тогда он послал освободить двух своих братьев — фари-мундио Тафу и бентал-фарму Нуха, сыновей аскии Дауда; а бросил их в тюрьму их брат, аския Мухаммед-Бани, в земле Денди. Братья же их из числа детей аскии Дауда /150/ бежали к марокканцам. Первый, кто к ним сбежал, был отставленный даай-фарма Сулейман, сын Дауда-аскии. Он явился к паше Махмуду, и тот его принял. Аския Мухаммед-Гао испугался того и послал к Махмуду, прося [принять его] присягу султану Мулай-Ахмеду. И его катиб Букар-Ланбаро был тем, кого он послал к паше. Последний же ответил ему согласием.

Потом в войске Махмуда наступил голод, так что марокканцы съели своих вьючных животных, и Махмуд послал к аскии Мухаммеду-Гао, с тем чтобы тот, где бы он ни был, помог им продовольствием. Аския велел сжать то, что созрело там из злаков на стороне Хауса (это было белое просо), и послал это марокканцам.

А затем паша Махмуд послал к нему [сказать], чтобы аскии приехал к нему для принятия присяги. Аския решился на это, но разумные люди из его окружения отговаривали его от этого. В их числе был хи-кой Лаха; он заявил: "Я им не доверяю. А уж если ты решился поехать к ним, то обязательно сделаем то поодиночке. Если вы хотите, я поеду к ним один раньше вас — если они меня убьют, вам это ничем не повредит, я буду выкупом за вас. А если я спасусь, то остальная часть [нашего] общества отправится подобным же образом, пока ты не поедешь последним из них. Тогда марокканцы не смогут причинить тебе зло, ибо то ничем не будет им полезно..." Но упоминавшийся катиб Букар-Ланбаро не счел этот совет правильным, и они отправились к марокканцам все вместе.

Когда они к ним приблизились, аския Мухаммед-Гао отправил того, кто попросил для них приема. Паша Махмуд выслал около сорока человек из числа начальников войска и сановников без оружия и без снаряжения, чтобы встретить сонгаев. Хи-кой Лаха посоветовал аскии перебить их, сказав: "Если мы истребим этих начальников, то из марокканцев не останется никого, кто был бы силен!" Аския Мухаммед-Гао склонялся к тому, но когда катиб Букар-Ланбаро упомянутый увидел это, то поклялся аскии, что [тому] у паши Махмуда не будет [ничего], кроме полнейшей безопасности под прикрытием Аллаха и гарантий его. Аския послушался его в том и поступил по этому [совету].

Когда марокканцы приблизились к аскии, они приветствовали его и передали ему привет паши Махмуда и то, что последний желает аскии благополучного прибытия. И поехали они вперед перед аскией и его спутниками.

Махмуд же уже расставил на сонгаев сети обмана и измены. Он приготовил им прекрасные яства, но, когда те начали есть, марокканцы схватили аскию и тех, кто вошел вместе с ним /151/ к паше Махмуду в шатер, и обезоружили их.

Когда те из сонгаев, кто был позади шатров, поняли [это], они обратились в бегство. И те, чье спасение предопределил Аллах Всевышний, остались невредимы и достигли безопасного места у своих товарищей. Те же, чей срок завершился, были убиты свинцом и мечом. В числе тех, кто в тот момент спасся, был Омар-Като, сын курмина-фари Мухаммеда-Бенкан, сына повелителя аскии Дауда; он вскочил на коня аскии Мухаммеда-Гао, бежал и спасся по всемогуществу Аллаха Всевышнего, хотя в него выпустили много пуль. Харун-Денкатайя, сын повелителя аскии Дауда, бежал и спасся; он был ранен двенадцатью ударами меча, но бросился в Реку и пересек ее вплавь. [Спаслись и] Мухаммед-Сорко-Идье, сын повелителя аскии Дауда, и другие.

Что же касается аскии Мухаммеда-Гао, то он был закован в железа, и вместе с ним были закованы восемнадцать человек из вождей сонгаев, в том числе: хи-кой Лаха; курмина-фари Махмуд, сын повелителя аскии Исмаила, сына повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда; фари-мундио Сано, сын повелителя аскии Дауда; денди-фари ал-Мухтар; кума-кой и прочие. Махмуд послал их в Гао к каиду Хамму-Барка (он оставил его своим заместителем в том городе) и приказал ему заточить их в [одном из] строений царского дворца. А потом, после этого, велел каиду их перебить. Каид обрушил на них то строение, и оно стало их могилой — кроме хи-коя Лаха одного, ибо, когда они вошли в город, хи-кой препятствовал сонгаям спешить навстречу смерти — и был он убит там и распят.

А что до Али-Тенди и Махмуда-Фараро-Идье, сыновей повелителя аскии Дауда, то они в бегстве своем достигли Гао, явились к хатибу Махмуду Драме и приветствовали его. Он их спросил о причине их приезда, и они ответили: "Вступление в повиновение паше Махмуду..." Хатиб не советовал им этого и рекомендовал им обоим вернуться к их братьям и их народу. Но оба ответили: если бы-де родитель их был жив, /152/ они бы не последовали [такому] его совету — а уж тем более совету другого. Они пришли к каиду Хамму-Барка и сообщили ему о том. Каид написал сообщение о них паше Махмуду, и тот велел ему захватить их обоих. И когда был схвачен аския Мухаммед-Гао, паша послал к каиду Хамму [с приказом] их убить, и последний убил их обоих.

Что касается Сулеймана, сына повелителя аскии Дауда, то марокканцы заковали его вместе со схваченными. Потом опытные люди поговорили с Махмудом, и тот его освободил; и Сулейман остался у марокканцев с немногочисленными людьми. Среди них были бара-кой Малик, Мухаммед Улд Бентьи и Мухаммед-Маура-кой (его мать была дочерью повелителя аскии Дауда). Что до Мухаммеда Улд Бентьи, то последнее — имя его матери из числа потомков Омара Комдьяго; а отцом Мухаммеда был Мухаммед, сын Масусо, сына баламы Мухаммеда-Кореи. [А также были с ним] и другие. Паша Махмуд оказывал Сулейману величайшее почтение, вплоть до того, что назначил его аскией над сонгаями.

Всего паша Махмуд схватил вместе с аскией Мухаммедом-Гао восемьдесят три человека из числа царевичей и прочих. Отряд [его] был в тот день в Тентьи (это — название местности близ города Кукийя). Говорят, что повелитель аския ал-Хадж Мухаммед ибн Абу Бекр, когда победил сонни Али и захватил верховную власть, схватил в этой же местности и подобное же число детей сонни и его слуг, которым именем Аллаха обещана была безопасность. Впоследствии же Аллах Всевышний, Всесильный, Всемогущий отмстил ему подобным же образом — в воздаяние и по соответствию.

Говорят, будто аския Мухаммед-Гао после кончины аскии Исхака задержался в сей жизни лишь сорок дней; и они встретились в жизни той — слава Вечно живущему, чьему царству нет конца и нет предела его длительности!

Когда Мухаммед-Гао послал освободить двух своих заточенных в тюрьму братьев — фари-мундио ал-Мустафу и бентал-фарму Нуха (а он был младший из них двоих годами, Нух был моложе ал-Мустафы), они оба испытали сильную радость и оба решили: когда они прибудут к аскии, то почтят его сан вплоть до того, что пойдут перед ним пешком, когда он будет ехать верхом. Но по дороге их застала весть об этом несчастье (т. е. о захвате его вместе с его людьми), и они оба вернулись /153/ обратно в землю Денди.

К ним собрались все, кто был из сонгаев, и договорились с Нухом, что поставят во главе своего дела фари-мундио ал-Мустафу, дабы был он аскией. Но ал-Мустафа не согласился и сказал им: "Нух достойнее и более благословен. Благодать повсюду, куда ее помещает Аллах; она не принадлежит исключительно ни старости, ни молодости!"

И сонгаи присягнули Нуху, и все беглецы, кто направился было в другую сторону, вернулись назад, к нему. Нуху осталось желать [прибытия] только Мухаммеда-Мори и Мухаммеда Улд Бентьи. А они оба продолжали находиться у паши Махмуда, пока Аллах не освободил их обоих. Оба они бежали к Нуху; бежал и бара-кой Малик. Аския Нух сильно им обрадовался и возблагодарил Аллаха Всевышнего за благополучное прибытие их обоих к нему, сказав: "У меня не осталось более желаний, раз эти два мужа соединились с нами!"

Паша же Махмуд назначил Сулеймана аскией над теми сонгаями, что остались с марокканцами.

Люди рассказывали, будто катиб Букар-Ланбаро — тот, кто предал Мухаммеда-Гао и его товарищей и продал их паше Махмуду, так что тот смог их захватить. Но Букар сказал одному из своих приятелей в Томбукту, когда жил в нем после всех [этих] событий: "Клянусь Аллахом Великим, того, что возводят на меня относительно предательства, не было! Я сообщил Мухаммеду-Гао лишь то, что мне внушил посоветовать Аллах, полагаясь и доверяя тому в чем мне поклялся относительно того [дела] Махмуд. Это только он предал — предал меня и предал Мухаммеда-Гао! Все мы завтра возвратимся, представ перед Аллахом Всевышним!"

Затем паша Махмуд снарядил свое войско и последовал за аскией Нухом в землю Денди. Там он его настиг, так что однажды жители земли канты услышали звук марокканских ружей из-за столкновения между противниками. Нух со своими товарищами поначалу поселился в городе Корао на окраине страны — это земля Мали до пределов земли канты. Но паша Махмуд не переставал преследовать его походами, так что построил касбу в городе Колени и поселил в ней двести стрелков, назначив над ними начальником /154/ евнуха каида Аммара.

Махмуд пробыл, воюя в той области, полных два года. Между ними там произошли многочисленные сильные стычки. Однажды паша преследовал Нуха, пока не достиг со своим войском обширного и очень большого заболоченного участка. Марокканцы шли по дороге и дошли до большого густого леса, дорога входила в тот лес, и кахийя Ба-Хасан-Фарид (а он был пытлив и осторожен) натянул поводья своей лошади, остановившись. Паша Махмуд послал к нему: что-де это за остановка? Он разгневался, кричал и поносил кахийю за трусость и испуг. Но когда тот к нему приблизился, то сказал паше: "Клянусь Аллахом, если б я знал на своем теле единственный волосок со страхом и испугом, я бы вырвал его из тела! Однако я не гоню вслепую войско господина нашего султана, да поможет ему Аллах, к опасности и соблазнам..." И приказал кахийя, чтобы в лес выстрелили тяжелыми стрелами[593]. Когда же марокканцы метнули их, из леса стали выскакивать бегущие люди; и многие из них умерли от пуль. Это аския Нух спрятал их в засаде против марокканцев, где, как он знал, для марокканцев не было пути, кроме той дороги, чтобы они внезапно атаковали последних. Но Аллах Всевышний спас марокканцев от хитрости аскии и его обмана по причине проницательности упомянутого кахийи Ба-Хасана-Фарида. Тогда марокканцы вступили в [этот] лес и прошли его невредимыми.

В той земле между противниками были многочисленные страшные бои. И аския Нух при всей малочисленности своих последователей добился от марокканцев того, чего от них не добился Исхак-аския при всем множестве его сторонников, даже если бы [их было больше] в десятью десять [раз]. В день [боя при] Борни из числа товарищей паши Махмуда умерли восемьдесят человек из лучших пехотинцев. И тот, кому я доверяю, рассказал мне, что Махмуд пошел осматривать мертвецов, после того как противники разошлись, и велел /155/ развязать их пояса, бывшие под их животами. Все чеканенные динары были вынуты из их поясов, и паша Махмуд все забрал себе.

Но от длительности того пребывания в той земле марокканцы потерпели великий и тяжкий ущерб из-за большой усталости, распространения голода и наготы и болезней от нездорового характера земли. Вода ее поражала их желудки болезнью; из-за последней умерли многие из марокканцев помимо убитых в бою.

Вначале аския Нух лично водил свое войско в сражение, но впоследствии поручил это Мухаммеду Улд Бентьи, и на его плечи легло руководство битвой; о нем есть относительно того известные сообщения и многочисленные рассказы.

Когда трудности для паши Махмуда в той стране затянулись, он написал повелителю Мулай Ахмеду, жалуясь на то, что постигло марокканцев из тяжких невзгод, и на то, что все их лошади пали. И тот послал один за другим около шести отрядов; и все они соединились с марокканцами в тех областях. В их числе были: отряд каида Али ар-Рашиди; отряд трех каидов — каида Бен Дахмана, каида Абд ал-Азиза ибн Омара, каида Али ибн Абдаллаха ат-Тилимсани; отряд каида Али ал-Мишмаша и другие. Но и после всего того Махмуд вернулся в Томбукту — и не победил Нуха, как [того] хотел.

Возвратимся же к окончанию речи относительно усобицы, которая возникла между жителями Томбукту и каидом ал-Мустафой ат-Турки после смерти томбукту-мундио Йахьи. Когда у людей умножились раны, нанесенные стрелками, старшины принесли на то жалобу факиху кадию Абу Хафсу Омару, сыну святого Аллаха Всевышнего факиха, отца благословений, кадия Махмуда — Махмуда ибн Омара. Он посовещался о том с опытными людьми. Среди последних одни советовали отражать марокканцев боем, если положение дойдет до того; другие же рекомендовали воздержаться и сдерживаться — ведь их беды лишь возрастут числом [из-за сопротивления].

Кадий Омар послал Аммара, привратника (он был из числа самых порочных людей своего времени, но не знал /156/ о том кадий Омар), к шейху мувалладов[594] Омару аш-Шерифу, внуку шерифа Ахмеда ас-Сакли, ночью, дабы тот тогда же громко объявил, чтобы жители не были беспечны в отношении себя и принимали [меры] предосторожности от этих людей. Но Аммар подменил его слова, сказав: "Кадий вам приказывает восстать на джихад против них!" О том было объявлено в ту же ночь, и люди встали утром, снаряженные для сражения с каидом ал-Мустафой. И оно началось в начале [месяца] мухаррама священного, открывавшего год, завершавший тысячу [19.X— 17.XI.1591], а продлилось до начала [месяца] раби ал-аввал [17.XII.1591 — 15.I.1592]. Среди них в те дни умерли те, чей срок предопределил Аллах. В их числе был Улд Киринфил, который был причиною прихода Джудара. Он пришел вместе с Джударом в том отряде и остался в Томбукту с каидом ал-Мустафой. И жители Томбукту его убили в тех боях.

На помощь ал-Мустафе прибыл Аусемба ат-Тарги, магшарен-кой, со своими товарищами. Они сожгли весь город; и было то в пятницу четырнадцатого [числа] этого месяца. Потом они вновь принялись за то наутро — и было то тяжким днем для жителей Томбукту. Туареги приблизились к домам кадия Омара с поджогом. Одна из его дочерей прибежала и сказала кадию: "Аусемба со своим нападением достиг ворот дома Альфы Абду!" — это был брат кадия, факих Абдаллах, сын факиха кадия Махмуда. И Омар ей ответил: "Аллах Всевышний дарует ему набег в дверях дома его, и Аусемба будет опозорен им, как [сам] он опозорил нас!"

Аллах услышал его молитву: поход туарегов кель-амини достиг двери шатра Аусембы, один из них вошел к нему и убил его внутри шатра — и был это самый низкий из них. Это произошло в воскресенье двадцать второго шавваля пятого года после тысячи [8.VI.1597]. А ведь Аусемба воспитывался в домах семьи кадия, учился у них и у них вырос, так что был он одним из их детей. А потом стал тем, [кто совершил то], что сделал он кадию из предательства и измены, — прибегнем же к Аллаху от лицемерия /157/ и недоброго конца.

Стычка у большой соборной мечети произошла в четверг четвертого [числа] доброго сафара [21.XI.1591]. Люди вышли для слома домов в ночь на среду двадцать четвертого числа упомянутого месяца [11.XII.1591], а в пятницу двадцать шестого этого же месяца [13.XII.1591] прибыл барай-тьиго по делу о богатствах, за которые аския заключил мир с Джударом. Из Амадьяги в Тинбехун он выехал в четверг девятого раби пророческого [25.XII.1591].

К паше Махмуду дошла весть о том, что произошло между жителями Томбукту и каидом ал-Мустафой из боев и что жители города осадили каида с его товарищами в касбе. [Сообщение] о том каид послал с Маликом, отцом Мухаммеда-Дара, Махмуд послал каида Мами ибн Берруна с тремястами двадцатью четырьмя стрелками — [по] двое из каждого шатра; ни один из них о том не знал до их прибытия в Томбукту. Паша приказал Мами уладить дело относительно жителей города, пусть бы даже ему пришлось их перебить до последнего. Каид был человек умный, тактичный и вдумчивый. Они достигли города ночью двенадцатого раби ал-аввал — в ночь рождения [пророка], — и в городе был великий страх, а многие из людей выехали и бросились в пустыни и безводные местности.

Но каид Мами уладил то, что было между каидом ал-Мустафой и жителями Томбукту. И было [это] большой радостью для людей, и в город возвратились все, кто из него бежал. Вернулся и начальник гавани — мундио Альфа Улд Диарка со всеми судами. Они приняли присягу султану Мулай Ахмеду по причине этого мира. Дорога во [все] края открылась, и стали люди заниматься своими надобностями. И кто желал [проделать] путешествие в Дженне или в другое место, ехал туда.

Затем каид Мами двинулся на дьогорани, жителей Иуруа, прорвался к ним, перебил их мужчин, а женщин и детей их привел в Томбукту; и марокканцы их продали /158/ [по цене] от двухсот до четырехсот раковин. Потом каид ал-Мустафа послал одного чауша в челне [шкипера] Дьонке-Дарадье в Дженне для принятия присяги от его жителей. Чауш прибыл как раз к кончине дженне-коя Уайбо-Али. Вместо него городом стали править дженне-мундио Бенкарна (он был наместником аскии над городом), кадий Бемба Конате, Тиам и Такоро — два военачальника из числа военачальников дженне-коя, и старшины города из числа факихов и купцов. Они написали каиду ал-Мустафе и каиду Мами о принятии присяги. Затем эти двое отправили командира Абд ал-Малика и семнадцать стрелков для назначения дженне-коя. Те поставили дженне-коем Исмаила ибн Мухаммеда. Он пробыл у власти семь месяцев и умер.

Аллах Всевышний дал марокканцам овладеть сквернейшим негодяем Бенкуна-Кенди; он был тогда в числе смутьянов в [этой] земле. Его привели к марокканцам, они его убили во дворце дженне-коя и возвратились в Томбукту.

Что касается упоминавшегося Уайбо-Али, то имя его было Абу Бекр ибн Мухаммед. Он пробыл у власти тридцать шесть лет. Женился он на Касе, дочери повелителя аскии Дауда, и она была под его покровительством, пока он не скончался.

Позднее каид Мами сам приехал в Дженне и остановился во дворце дженне-коя. И назначил он Абдаллаха ибн Усмана на должность султана Дженне. Мами уладил то, что уладил из дел города, и вернулся в Томбукту. При отъезде своем в Дженне он повстречался с ал-Хадж Букаром ибн Абдаллахом-Корей ас-Санауи, ехавшим в Томбукту просить у кадия Омара, с согласия старшин города, смещения кадия Мухаммеда-Бембы Конате. Но кадий Омар строжайшим образом ему это запретил, и он вернулся в Дженне. В нем ал-Хадж Букар застал каида Мами и принес ему жалобу на кадия Мухаммеда-Бембу, обвиняя последнего в несправедливости. Упомянутый Мами сместил кадия; его поместили в какой-то дом и забили дверь последнего, исключая окошечко, в которое подавали ему воду и пищу — в виде наказания ему. Но те из числа людей разумных, кто знает истину о тогдашних делах в том городе, говорят, что то обвинение было ложно. На должность кадия назначил /159/ каид Мами одного из марокканцев по имени Ахмед ал-Филали.

После того как каид Мами возвратился в Томбукту, в Дженне из земли Кала приехал багена-фари Букар, сын аскии Мухаммеда-Бенкан; с ним были его сын Марба, сын его брата — Тьитьи, бендугу-йао Улд Карсалла, и уфо-мундио с небольшим числом людей. Они остановились со стороны ворот Дьоборо. Вода в те дни была под крепостью, и они попросили у жителей города разрешения вступить в него. Но дженне-кой и дженне-мундио не согласились, боясь, что те принесут им смуту. Те настаивали, прося доступа в город. Они утверждали, что пришли лишь ради того, чтобы принять присягу повелителю Мулай Ахмеду.

Жители Дженне послали к ним Хабиба-Торго с Кораном и [книгой] "Сахих" ал-Бухари, дабы те поклялись на них обоих, что они приехали только за этим. Они в этом поклялись и вступили [в город]. Но когда они провели в городе первую ночь, к ним собрались глупцы, и сонгаи переменили слово свое и заключили с ними союз относительно возврата к присяге аскии. Среди них называли Мухаммеда Улд Банайате, Сори-Сигири и Канкан-Дентура.

Через два или три дня они захватили дженне-мундио Букарну и разграбили все, что в его доме было из имущества. Они схватили марокканского кадия, заковали их обоих и послали обоих в город Балад из числа городов земли Кала. Восставшие разрушили дом, в котором находился факих кадий Мухаммед-Бемба, выпустили его и велели ему уходить, куда он пожелает в стране. Кадий ушел к султану Табы и оставался там до самой кончины — да помилует его Аллах Всевышний и да простит его ради милости своей и своего благородства! Говорят, в той тюрьме у него не было [другого] занятия, кроме как чтение /160/ книги Аллаха Всевышнего днем и ночью. В день, когда он вышел из тюрьмы, у него явилось чудо — ибо в том доме не видно было следа отправления нужды ни мочой, ни калом.

На должность кадия они назначили тогда Мори Мусу-Дабо (а люди махзена его утвердили [в ней] после бегства повстанцев). Затем мятежники решили схватить друзей людей махзена из числа купцов и захватить их богатства. В их числе они бросили [было] в тюрьму Хами Сан-Сокара ас-Санауи. Утверждают, что он был самым уважаемым и старейшим из купцов. Решились они на то в конце ночи в своем доме. Но когда Мухаммед Улд Банайате и Сори-Сигири вышли от них, то пошли к Фадьи-Мабе, наложнице упомянутого Хами, и по секрету ей о том сообщили, велев ей, чтобы она сообщила про то Хами. Она рассказала последнему об этом, а он известил об этом своего брата ал-Хадж Букара, хитростью раздобыл челнок, тайком выехал ночью и бежал, направляясь в Томбукту.

Наутро весть о нем обнаружилась, и багана-фари послал своих людей вдогонку за ним на судне фанфы Бамойо-Фири-Фири, чтобы они вернули Хами к нему. Но ал-Хадж Букар призвал упомянутого фанфу в свой дом и подарил ему денег, дабы тот не торопился в пути, пока его брат не прибудет в безопасное место. Фанфа согласился. И когда они приблизились к городу Уандьяга на [расстояние] видимости, помянутый Хами (а он стоял на якоре) увидел их судно. Тогда он тут же поспешно оттолкнулся и быстро двинулся в путь. Когда люди Бухара прибыли туда, они спросили о Хами. И один житель Томбукту, которому Хами тогда сделал много добра, сообщил им, что челн последнего только что отчалил оттуда; если-де вы пойдете дальше, то настигнете его поблизости. Но то услышал уандьяга-мори; он подошел к ним и сказал им: "Возвращайтесь, потому что стрелки услышали весть о вас и задержались в городе Кона, дожидаясь вас, чтобы вас перебить. Скажите багана-фари, что это я велел вам вернуться!" И они возвратились, и спас Хами Аллах по причине упомянутого уандьяга-мори от их злобы /161/, относительно которой желал тот житель Томбукту, чтобы постигла она Хами.

В те дни мятежники совершили в Дженне то, что совершили из опустошений и притеснений, вплоть до того, что в одну пятницу, во время полуденной молитвы, когда собрались люди, они явились в соборную мечеть на своих конях снаряженные и с оружием в руках и поклялись, что никто не совершит молитву, пока не присягнут аскии, а имам не упомянет имя последнего в проповеди с мимбара[595]. Старейшины ответили им: "Это бессмысленно, не подобает, божественным законом не дозволено!" Но те только увеличили [свое] возмущение и упрямство — [и так] до предзакатного солнца; и старейшины сказали им: "Подождите, пока мы услышим, что произошло между пашой Махмудом и аскией. Быть может, он победил пашу и дело возвратится к исходному состоянию". Тогда злоба мятежников улеглась, и люди совершили пятничную молитву.

Потом Хами прибыл в Томбукту и сообщил каиду ал-Мустафе весть о них. И тот решил двинуться на них в Дженне, но каид Мами ему сказал: "Оставайся в своей касбе, а меня тебе для этого хватит..." И пошел на мятежников с тремястами отборными стрелками. Когда марокканцы приблизились к городу, дженне-кой Абдаллах выслал к ним Салха-Тафини и Такоро-Анса-Мани; их дары состояли из [орехов] гуро. Абдаллах велел гонцам отправляться срочно. За ними последовал сангара-кой Бубу-Уоло-Биро, а в Дженне марокканцев встретил масина-кой Хамади-Амина. А говорят, что это Хабиб Улд Мухаммед-Анбабо написал последнему через кадия Омара, чтобы он шел с каидом Мами, куда бы тот ни шел, и был бы ему помощником и надежным советником. Потому-то Хамади-Амина и встретил их спешно сам.

Багана-фари прослышал весть об этих посланцах и поставил у ворот [городской] стены стражу, чтобы они схватили тех, когда они возвратятся. Салха-Тафини вошел через ворота Тьима-Андиума — а Аллах отвратил от него злобу стражников, и они его не увидели. Но Такоро вошел через большие рыночные ворота — и его они схватили и бросили в тюрьму, чтобы убить. Но каид Мами поспешил с прибытием, багана-фари и его товарищи занялись /162/ самими собою, поторопились выехать и бежать и забыли Такоро. Бежали они в сторону города Тира.

Каид Мами оставил в городе Дженне сорок стрелков и начальником над ними назначил Али ал-Аджами. А он [сам] по-прежнему пошел на мятежников. С ним вместе были: дженне-кой Абдаллах со своим войском, султан Масины и султан Сангары с их войсками. Они настигли беглецов в городе Тира и там сразились. Марба, сын багана-фари, метнул дротик в челн каида Мами на Реке (а каид был в нем), и судно раскололось от носа до кормы. Но гребцы сшили его на той же реке и исправили его в мгновение ока.

Затем, после всего этого, Мами обратил мятежников в бегство, и они рассеялись во все стороны. Багана-фари и его сыновья бежали в Бендугу и достигли города таринди-коя, но он их схватил, перебил и послал в Дженне головы багана-фари, бендугу-йао и уфо-мундио и кисть Марбы. Жители же Дженне, отправили головы в Томбукту, к каиду ал-Мустафе, а кисть привязали позади замка, на дороге в Доборо.

Дженне-кой Абдаллах послал к жителям города [узнать] о деле дженне-мундио Букарны и марокканского кадия. Они возвратили дженне-кою мундио Букарну, что же касается кадия, то оказалось, что он скончался там, да помилует его Аллах Всевышний.

Когда каид Мами решил выступить из Томбукту в этот поход, каид ал-Мустафа велел Хами, который доставил марокканцам известие, чтобы он возвращался с Мами. Хами отправился с двумя судами соли, обнаружил, что соль в Дженне полностью кончилась, продал ее и получил за нее большую прибыль.

Затем каид Мами возвратился в Томбукту, обстановка уже исправилась, и в той области не осталось такого, что причиняло бы беспокойство, — хвала Аллаху Великому, Возвышеннейшему. А Али ал-Аджами остался правителем над хранимым городом Дженне. И был он в нем первым правителем со стороны людей махзена.

ГЛАВА 23

/163/ Замечание. Упомянутый дженне-кой Абдаллах оставался у власти десять лет (говорят [также, десять лет] и два месяца). Затем, после его кончины, к власти пришел дженне-кой Мухаммед ибн Исмаил; он оставался в этом сане шестнадцать лет и пять месяцев. Паша Али ибн Абдаллах ат-Тилимсани сместил его и велел посадить его в тюрьму. В тюрьме он пробыл один год в Дженне и два года в Томбукту. Вместо него у власти три года был дженне-кой Абу Бекр ибн Абдаллах. Впоследствии паша Ахмед ибн Йусуф в свое правление выпустил Мухаммеда из тюрьмы и возвратил ему верховное правление в Дженне. В этом звании он пробыл еще три года и скончался в полуденное время в воскресенье пятнадцатого шавваля года двадцать девятого после тысячи [13.IX.1620].

Затем пришел к власти дженне-кой Абу Бекр ибн Абдаллах, упоминавшийся [ранее], после его кончины. И оставался он у власти семь лет, а скончался в тысяча тридцать шестом году [22.IX.1626—11.IX.1627] во время правления в Томбукту каида Йусуфа ибн Омара ал-Касри.

Потом к власти пришел дженне-кой Мухаммед-Конборо ибн Мухаммед ибн Исмаил. Он пробыл в должности восемнадцать месяцев и был смещен, а власть перешла к дженне-кою Абу Бекру ибн Мухаммеду. Тот пробыл, в сане три года, но потом каид Маллук ибн Зергун убил его, беззащитного, вечером в четверг тринадцатого джумада-л-ула года тысяча сорок второго [26.XI.1632].

Затем в город возвратился смещенный [было] дженне-кой Мухаммед-Конборо. Он оставался у власти два года без трех месяцев. Но паша Сауд ибн Ахмед Аджруд сместил его по прибытии своем в Дженне в последний день священного [месяца] зу-л-хиджжа, завершавшего тысяча сорок третий год [26.VI.1634], и поставил над городом дженне-коя /164/ Абдаллаха ибн Абу Бекра, [прозванного] ал-Мактул, в первый день священного [месяца] мухаррама, открывавшего тысяча сорок четвертый год [27.VI.1634]. Тот пробыл в должности восемь лет без двух месяцев и скончался утром в день окончания поста, в пятницу, одного из месяцев года тысяча пятьдесят первого [3.I.1642]. Молитву по нем совершили в молельне.

Тогда на должность дженне-коя снова возвратился смещенный [было] Мухаммед-Конборо. Он пробыл в сане год и три месяца и был смещен, а пост занял его брат дженне-кой Исмаил ибн Мухаммед ибн Исмаил в начале понедельника — третьего дня уже упоминавшегося священного [месяца] мухаррама, открывшего тысяча пятьдесят третий год [24.III.1643]. Этот пребывал в должности девять лет, но в священном мухарраме, начинавшем тысяча шестьдесят второй год [14.XII.1651 — 12.I.1652], был смещен. К власти пришел его брат дженне-кой Ангаба-Али ибн Мухаммед [ибн] Исмаил, и он — тот, кто пребывает в звании дженне-коя сегодня.

После того как каид Мами возвратился из похода против багана-фари, туарег Абу Бекр Улд ал-Гандас выступил из Рас-эль-Ма, дабы сразиться с каидом ал-Мустафой в Томбукту. Когда он приблизился к городу, ал-Мустафа пришел в сильное замешательство по причине отсутствия конницы: у марокканцев тогда был лишь один конь, принадлежавший [самому] каиду. Мустафа пребывал в скорби из-за этого обстоятельства, когда к нему пришла весть о прибытии к колодцу Тахунат (а он находится в дневном переходе от города) каида Али ар-Рашиди и с ним полутора тысяч стрелков-пехотинцев и пятисот всадников; с ним также было пятьсот заводных лошадей. Их послал [султан] из-за письма к нему паши Махмуда о падеже всех марокканских лошадей в земле Денди.

Каид ал-Мустафа сразу же послал /165/ Амнира Улд ал-Газзали, дабы он немедленно, со всею поспешностью доставил марокканцам лошадей. Тот привел их в назначенное время, и для марокканцев [в Томбукту] это было радостью после горя.

Каид выступил навстречу упомянутому туарегу, а тот уже достиг колодца аз-Зубейр вечером того [же] дня; с ним были его товарищи из числа туарегов, многие из санхаджа — обладателей косиц, и дьогорани. С ним были также Мами Улд Омар Улд Кобори и его брат Ахмед — они жили у туарега после того, как бежали из Томбукту после столкновения с каидом ал-Мустафой.

Противники встретились возле упомянутого колодца, и первым, кто умер [в бою] между ними, был помянутый Мами Улд Омар. А был он в дни их (сонгаев — Л. К.) державы — да сохранит нас Аллах! — великим притеснителем, нечестивцем и гордецом; его сразу же поразила пуля, и он умер.

Абу Бекр, туарег, стал отступать перед марокканцами, и они его преследовали до холма Нана-Заргунан. [Тут] туарег обратился против каида ал-Мустафы, и в руке его был обнаженный меч. Но когда он хотел поразить им ал-Мустафу, Идрис ал-Абьяд разделил их щитом. И туарег рассек его щит тем мечом, так что поразил один из пальцев Идриса и отрубил его.

Тут Аллах Всевышний поддержал каида ал-Мустафу против туарегов. Они обратились в бегство и бежали, а марокканцы перебили многих из сторонников Абу Бекра, туарега. Но когда туареги достигли Рас-эль-Ма, они убили Ибн Дауда и всех, кто с ним был из стрелков, которые там построили крепость. А было тех семьдесят один стрелок, и оставались они для обороны [крепости].

Затем каид Али ар-Рашиди со своим отрядом прошел к паше Махмуду, в землю Денди. Позднее с четырьмястами стрелков, которых они объединили, прибыли каид Ибн Дахман, каид Абд ал-Азиз ибн Омар и каид Али ибн Абдаллах ат-Тилимсани /166/. В [этом] состоянии своем они прошли к паше Махмуду, так что у него в той земле собралось около шести отрядов, как было сказано.

Что касается каида Али ибн Абдаллаха ат-Тилимсани, то его отец Абдаллах принадлежал к виднейшим каидам султана в городе Фесе; а когда он скончался, сын его Али ибн Абдаллах стал на его место в командовании. Он был в то время юношей и предавался порокам — питью вина и прочему, так что пало его достоинство [во мнении] людей. Однако у него была сильная опора при султане — а он был сын его сестры, что была замужем за каидом Аззузом. Потому-то имя его и не исчезло совершенно.

Затем государь послал его в Судан, и был он третий [по старшинству] из трех каидов, и командование перешло к нему одному лишь после смерти обоих его товарищей. А после того явил он удивительные деяния, так что брали его себе в пример в бедах и трудностях. В скольких походах был он участником, скольких отважных теснил, сколько врагов погубил, сколько разорил и очистил жилищ, завоевал стран, усмирил мятежей, оборонил границ, сколько самообольщений преодолел и успокоил! Он усердствовал в том годы и годы, пока не замирил землю, [так что] слышны были лишь слова: "Мир, мир!"

Наконец, паша Махмуд ибн Зергун (а он безвыездно пребывал в земле Денди) послал к каиду ал-Мустафе [с приказом], чтобы тот убил двух шерифов: Мухаммеда аш-Шейха — Мухаммеда ибн Османа и Баба ибн Омара, внуков шерифа Ахмеда ас-Сакли по матери. И ал-Мустафа их убил на рынке жестокой смертью при содействии правителя Али ад-Драуи. Чауш ал-Камил был тем, кто выполнил убиение; он отсек топором руки их и ноги и оставил там их обоих изувеченными, пока оба они не умерли в том положении; воистину, мы принадлежим Аллаху и к нему мы возвратимся! Было то в четверг девятого мухаррама /167/ священного, открывавшего год первый после тысячи [16.X.1592], ибо он начался со среды, а это был пятый день октября[596]. Оба шерифа были похоронены в одной могиле по соседству с [могилой] господина нашего Абу-л-Касима ат-Туати. Небо тогда заволоклось тучами, воздух наполнился красной пылью. Эти шерифы были из семьи пророка, да благословит его Аллах, и да пребудет доволен ими Аллах, и да помилует Он их. Рука же помянутого убийцы отсохла, так что он скончался, и Дева[597] — истец против них[598] завтра перед Аллахом Всевышним.

В месяце сафаре упомянутого года [7.XI — 5.XII.1592] факих кадий Абу Хафс Омар, сын святого Аллаха Всевышнего, факиха кадия Махмуда ибн Омара, да помилует их Аллах Всевышний и да облагодетельствует нас их благодатью, послал Шамс ад-дина, сына брата своего кадия Мухаммеда, с письмом к благословенному шейху, господину нашему Абдаллаху ибн Мубараку ал-Айни, а вместе с ним — альфу Мухаммеда Улд Идидера и альфу Конба-Али, дабы они испросили у повелителя Мулай Ахмеда прощение для жителей Томбукту за раздор, проявившийся у них с каидом ал-Мустафой. Ибо люди-де его — это те, кто начал раздор, жители же пребывают в повиновении Аллаху и посланнику его, а затем — в повиновении повелителю. Они выехали из Томбукту после полуденной молитвы в среду двадцатого упомянутого месяца [26.XI.1592]. И когда прибыли они к названному сейиду, он вместе с ними направился в Марракеш к повелителю; а он к нему [раньше] никогда не ездил.

Посланцы передали повелителю письмо кадия, в коем тот приносил извинения в том, в чем приносил. А сейид ходатайствовал перед ним, и государь принял его ходатайство относительно жителей Томбукту. Сейид возвратился в свой город, государь же почтил посланных высшими почестями и дал им удивительный, великолепный прием. Он продержал их [у себя]; год, а затем отправил их вместе с каидом Бу Ихтийаром.

ГЛАВА 24

/168/ Вернемся же к рассказу о возвращении паши Махмуда в Томбукту. Уже было раньше сказано, что он задержался два года в земле Денди, воюя с аскией Нухом. Но возвратился он, не добившись того, чего желал; а ранее своего прибытия написал каиду ал-Мустафе, чтобы тот схватил кадия Омара и его братьев, пока он, [Махмуд], не прибудет. Каид же написал ему, что он этого не может: "Повремени-де, пока не придешь ты сам..."

А когда Махмуд пришел и пожелал это [сделать], советники ему сказали: "Воздержись от этого, пока не отомстишь Абу Бекру Улд Гандасу и его пособникам, что убили Ибн Дауда и его товарищей!" И паша с ними согласился; но Абу Бекр бежал и был далеко от него. Тогда Махмуд совершил губительнейший набег на санхаджа и множество их перебил, так что люди полагали, что из тех никого не осталось; и взял он добычею в той стороне большие богатства, и возвратился в Томбукту.

Позади себя, в городе Гао, паша Махмуд, когда возвращался из Денди, оставил своим преемником пашу Джудара. В пути он задержался, пока не построил замок Бенба и не поселил в нем стрелков, назначив над ними каида ал-Мустафу ибн Аскара.

Когда же Махмуд прибыл в Томбукту при своем возвращении из Рас-эль-Ма, [где он был] ради сражения с санхаджа, то начал принимать меры для захвата факихов — сыновей Сиди Махмуда, да помилует его Аллах и да облагодетельствует нас им. Хабиб Улд Махмуд-Анбабо был в ту пору в числе главных пособников и советчиков паши. Первое, с чего они начали после совета своего, это то, что провозгласили по городу, что-де наутро паша войдет в дома людей и владелец того дома, в котором он найдет оружие, пусть пеняет только на себя — и это за исключением лишь домов факихов, сыновей Сиди Махмуда. И люди со своими богатствами бросились к ним в их дома ради сохранения [этих богатств], полагая, что марокканец, когда увидит богатство в каком-либо /169/ доме в момент обыска, захватит его насильно и несправедливо. А такова и была сущность желания Махмуда и его советников в том их совете.

Наутро марокканцы вошли в дома и все их обыскали. Затем было провозглашено, чтобы все люди собрались на [следующее] утро в соборной мечети Санкорей для принесения присяги государю Мулай Ахмеду.

Все люди собрались, и принесли присягу жители Туата, Фаззана, Ауджилы и их земляки в первый день — и был это понедельник, двадцать второй день священного [месяца] мухаррама, открывавшего год второй после тысячи [18.X.1593]. Затем во вторник двадцать третьего этого месяца [19.X.1593] присягнули жители Валаты, Ваддана и их земляки. И сказал паша: "Остались только факихи. Завтра люди будут присутствовать, пока они не присягнут..."

Но когда назавтра люди собрались в мечети, двери были заперты, а людей вывели — за исключением факихов, их друзей и сопровождающих, которых в тот день схватил паша Махмуд ибн Зергун (а была это среда, двадцать четвертое мухаррама, открывавшего год второй после тысячи [20.X.1593]); он полонил их и приказал доставить их в замок двумя группами. Одну группу повели посреди города, а [другую] группу вывели из города со стороны киблы. И были среди последних мученики, которые оказались убиты в тот же день.

Они шли, пока не достигли квартала Дьимгунда. И один из пленников — а это был вангара, коего звали Андафо, — выхватил из ножен меч одного из стрелков и ударил того им. И тотчас же были перебиты четырнадцать человек из пленников: девять — из людей Санкорей: ученейший факих Ахмед Могья; факих аскет Мухаммед ал-Амин, сын кадия Мухаммеда ибн Сиди Махмуда; факих ал-Мустафа ибн Сиди Махмуд; факих ал-Мустафа, сын факиха Масира-Анда-Омара; Мухаммед ибн Ахмед-Биро,/170/ сын факиха Махмуда; Будьо ибн Ахмед аг-Осман; Мухаммед ал-Мухтар ибн Могья-Ашар; Ахмед-Биро, сын Мухаммеда ал-Мухтара, сына Ахмеда, брата альфы Салиха-Такунни (а тот был сыном брата Масира-Анда-Омара); Мухаммед-Сиро ибн ал-Амин, родитель Сонны; Махмуд Кираукоре — из жителей квартала Кабир; Бурхум Бойдоли ат-Туати, кожевник — а он был из жителей Койра-Кона; двое вангара — Андафо, который послужил причиной этого горестного события, и его брат; двое "хартани", принадлежавших потомкам Сиди Махмуда, — Фадл и Шинун, оба портные.

Убиение остановилось на Мухаммеде ибн ал-Амине Кано — а он [тоже] был в той партии, но его освободил от веревок брат каида Ахмеда ибн ал-Хаддада. Он поднял Мухаммеда на своего коня и бежал с ним к его дому; и тот остался невредим.

Известие это достигло паши Махмуда (а он продолжал пребывать в мечети), и он сказал: "Я не приказывал этого!" И он послал к стрелкам запрещение повторять подобное этому.

Что же касается кадия Омара, то в тот день был он глубоким старцем. У него болела спина[599], и он не мог ходить. И марокканцы посадили его верхом на молодого мула — его и аскета Сиди Абдаррахмана, его брата, в составе группы, что прошла через город. Все, кого схватил паша Махмуд, были во время перехода связаны, кроме этих двоих.

Это убиение произошло близ дома Амрадошо — а это был один из "харатин" города, и ему было приказано похоронить этих покойников в своем доме. И собрал он в одной могиле факиха Ахмеда Могья, факиха Мухаммеда ал-Амина и факиха ал-Мустафу. А ученейший факих Мухаммед Багайого был тем, кто занимался их снаряжением [в последний путь]. Упомянутый же Амрадошо выехал из Томбукту и жил в городе Тьиби, пока не скончался. А когда услышал [об этом событии] отшельник Сиди Абдаррахман, то сказал: "Из членов этой семьи сегодня этот призыв постигнет [всех], кроме Мухаммеда ал-Амина!" Когда же услышал он о смерти в их числе Фадла, то сказал: /171/ "Фадл попал в этот призыв; он уже спасся!"

Потом паша Махмуд вошел в дома убитых и забрал все, что было в них богатств, товаров и мебели — что сочтет лишь Аллах из числа собственности убиенных и собственности [других] людей, бывшей на хранении.

Соратники же паши разграбили то, до чего добрались. Они обнажали срамные места людей, оголяли их свободных женщин и совершали над теми насилия, уводя их в крепость вместе с мужчинами; и [всех] их марокканцы продержали в заточении шесть месяцев.

А паша Махмуд расточил все богатство. Он его разбрасывал как попало и осыпал им стрелков. Государю же Мулай Ахмеду он послал лишь сто тысяч золотом.

Затем прослышал паша Махмуд — а был он в Томбукту, — что евнух каид Аммар и его товарищи, которых оставил паша в крепости Колени, застигнуты великими бедами со стороны аскии Нуха. И паша послал к ним каида Мами ибн Берруна на судах, дабы тот их доставил в Томбукту. И когда тот прибыл к ним, то не смог войти к ним со стороны ворот крепости из-за того, что товарищи аскии Нуха [сильно] теснили осажденных. А Мами подошел к ним по реке на судах с тыльной стороны крепости; они сломали [ограду] крепости с той стороны, в пролом вошло судно, каид Аммар сел в пирогу фанфы[600] Саида Дуга, и [все] они достигли Томбукту невредимыми.

Упомянутый фанфа сказал: когда жители Дженне прогнали государя Мали после возвращения паши Джудара в Марракеш, а помянутый каид Аммар был тогда пашою, к нему послали поздравление через чауша Масуда ал-Лаббана на его, [фанфы], судне. Говорит он: "Когда предстали мы перед Аммаром, он спросил: "Ты не тот ли, кто вез меня на своей пироге, когда мы уходили из крепости Колени?" Я ответил: "Да, это я!" И узнал я тогда, что он тверд памятью и проницателен глазом..."

В ответ на прибытие посланцев кадия Омара в Марракеш повелитель государь Мулай Ахмед в сафаре — а Аллах лучше знает! — тысяча второго года [27.X—25.XI.1593], вскоре после захвата факихов, послал в Томбукту каида Бу Ихтийара; а тот был принявший ислам христианин, /172/ смуглый цветом и красивый телосложением, сын государя христиан. Мать его была невольницей, и братья ему завидовали из-за его матери. И когда их зависть многократно проявилась, каид бежал к мусульманам в Марракеш — к Мулай Ахмеду. Его отец послал выкупом за него большие деньги; но когда деньги пришли к Мулай Ахмеду, тот их передал [Бу Ихтийару]. И сказал султан: "Это — твоя доля целиком, законная и по праву". Обычай же их в подобных случаях таков, что они не возвращают деньги тому, кого выкупают.

Коротко говоря, государь написал кадию Омару письмо о помиловании и отправил посланцев [того] с каидом Бу Ихтийаром, повелев ему сказать паше Махмуду, чтобы тот не причинял факихам зла. Ранее же он уже писал паше, чтобы тот их схватил и отправил к нему в железах; но никто из слуг султана этого не знал.

Когда они прибыли в город Тегаззу, каид Бу Ихтийар прослышал о том всем, что претерпели факихи от руки Махмуда ибн Зергуна. Он ночью призвал Шамс ад-дина и сказал ему: "Мулай Ахмед обманул меня и обманул вас!" И он рассказал тому, что произошло с его семьей, и велел ему что-нибудь придумать ради спасения своей жизни. Шамс ад-дин же бежал к Исе ибн Сулейману ал-Барбуши, шейху [племени] улед абдаррахман — а их шатры тогда находились позади Тегаззы. Он вступил под покровительство шейха и просил у того, чтобы он его доставил в область Уада. Иса сам доставил его туда, как он желал, и Шамс ад-дин жил в этой области до возвращения ученейшего факиха Ахмеда Баба в Томбукту. Тот послал к нему, Шамс ад-дин приехал, немного пожил с ним в Томбукту и умер, да помилует его Аллах.

Что же касается Махама [Мухаммеда?] Улд Идидера, то он получил охранную грамоту от Мулай Ахмеда с тем, чтобы он сам доставил ее паше Махмуду вместе с каидом Бу Ихтийаром, когда они прибудут в Томбукту с отрядом, который был с каидом, — а это тысяча двести стрелков: шестьсот из числа жителей Массы[601] под началом Бу Ихтийара и шестьсот — из людей [племени] Хаха[602] с ал-Хасаном ибн аз-Зубейром. Султан повелел им обоим разделиться в пути, дабы не создавалось толкотни около колодцев по приходе к ним. И там, где /173/ днем находился Бу Ихтийар, затем проводил ночь ал-Хасан ибн аз-Зубейр, пока они не достигли Томбукту; и Бу Ихтийар вступил туда первым. Это был первый раз, когда султан призвал на службу жителей Массы и людей Хаха взамен выплаты [ими] повинностей и подати. Вместе с ними обоими был и каид Абд ал-Малик, но он проследовал в город Гао и [остался] жить там. Затем паша Махмуд вознамерился отослать факихов в Марракеш после содержания их в тюрьме около пяти месяцев. И вышли они большой группой отцов, детей, внуков, мужчин и женщин, плотной толпой, как стрелы в колчане, в субботу двадцать пятого джумада-л-ухра упомянутого года [18.II.1594]. А вместе с ними шли кахийя Ба Хасан-Фарид, каид Ахмед ибн Йусуф ал-Улджи и другие. Что касается Ба Хасана-Фарида, то он умер в дороге. Причина же этого [такова]: в день его смерти караван начал готовиться к выступлению, а кахийя пошел к святому Аллаха Всевышнего факиху отшельнику сейиду Абд ар-Рахману, сыну святого Аллаха Всевышнего, отца благословений, факиха Махмуда, а тот совершал ритуальное омовение. И пнул его кахийя ногой и приказал ему встать, не закончив омовение. Но факих [остался] сидеть, пока не завершил омовение свое, потом сел на своего верблюда[603]. Сел верхом и помянутый Фарид; но очень скоро [его] верблюд взбрыкнул, сбросил его на землю, и переломилась шея его, и кахийя умер в то же мгновение.

Когда узники увидели город Марракеш при прибытии своем к нему, проклял жителей его факих кадий Абу Хафс Омар, сын факиха Махмуда, сказав: "Боже! Как они разорили нас и угнали нас из страны нашей, так и ты разори их и выгони их из их страны!" И исполнил Аллах проклятие его против них, и вступление факихов в эту страну открыло в ней врата бед.

А после того как вышли факихи из Томбукту, паша Махмуд ибн Зергун перенес рынок города к воротам касбы, и произошло это в четверг шестого шаабана помянутого года [27.IV.1594], согласно тому, что сообщает ученейший Ахмед Баба, да помилует его Аллах; а почерпнули мы это в книге "Зайл ад-дибадж".

Ахмед Баба говорит в ней: "Затем подвергся он испытаниям вместе с кучкой своих домочадцев /174/ — захвату их в своем же городе в мухарраме тысяча второго года [27.IX — 26.X.1593] — пашой Махмудом ибн Зергуном, когда захватил тот власть над их страной; увел он их пленниками в оковах, и достигли они Марракеша в первый день рамадана сказанного года. И оставались они вместе с семьями их заключенными силой, пока не кончилось страдание и не были освобождены в воскресенье двадцать первого рамадана тысяча четвертого года [12.VIII.1596]; и возрадовались сердца верующих от этого! Аллах сделал то искуплением грехов их". Закончено.

Каид же Ахмед ибн ал-Хаддад возвратился из Томбукту в Марракеш тайком, так что не знал об этом паша Махмуд. Он пошел по дороге [через] Валату и сообщил султану Мулай Ахмеду о том, что совершил Махмуд из беззаконий, так что сказал, будто тот ничего не признает, кроме своего меча — до того, что, если кто желает оказать государю службу[604], паша-де слегка вытягивает [из ножен] свой меч, приговаривая: "Вот он!" И государь разгневался великим гневом и сказал: "Стало быть, я победил в Судане лишь мечом этого негодяя?" Когда же к нему прибыли посланные паши с факихами и прослышал он, какие богатства тот собрал в их домах — богатства бессчетные! — а ему из того отправил лишь сто тысяч мискалей золота, то разгневался еще более.

И написал султан амину[605] каиду Хамму [Абд ал-] Хакку ад-Драи, чтобы тот явился к нему и повелел, дабы Наффас ад-Драи занял место амина. Когда каид Хамму [Абд ал-] Хакк прибыл к государю, то представил ему счета, в которых Мулай Ахмед увидел многие богатства. После того как каид вручил ему то из них, что у него было с собою, султан спросил его о них. А Хамму ответил, что паша Махмуд расточил и растратил их. Но султан прослышал от сведущих людей, что Хамму [Абд ал-Хакк] передал ему не все, что у него было, — наоборот, он украл из этих сумм двадцать тысяч золотом и зарыл их в землю в своих садах в Драа. И схватил его султан, заключил в тюрьму, а каиду ал-Хасану ибн аз-Зубейру написал в Томбукту, чтобы тот был амином и чтобы Наффас отправился в город Дженне /175/ и был амином там. Хамму же Абд ал-[Хакк] оставался в тюрьме, пока не скончался в ней. А украденное золото было обнаружено у него после его смерти, и пришло оно к султану по могуществу Аллаха и воле его.

Потом паша Махмуд подготовился и вновь обратился к войне с аскией Нухом — повторно. А тот уже выступил из земли Денди и обратился против земли ал-Хаджар. И паша взял у каида Бу Ихтийара всех стрелков, что были с ним, и повел их с собою; и встретился он с пашой Джударом в Конкоробо — а тот шел из города Гао. Махмуд потребовал, чтобы Джудар отправился вместе с ним, но тот просил у него [разрешения на то], чтобы пойти в Томбукту и немного отдохнуть в нем, а тогда-де он соединится с Махмудом. Махмуд достиг страны ал-Хаджар и завоевал Хомбори, Даанку[606] и то, что к ним прилегает.

Затем султан Мулай Ахмед послал в землю черных каида Мансура ибн Абд ар-Рахмана, имея в виду схватить Махмуда ибн Дергуна с позором и убить его. Сын же государя, Мулай Бу Фарис, отправил к паше посланца, поспешно и торопясь, дабы сообщил он Махмуду, с чем едет каид Мансур ибн Абд ар-Рахман, и приказал паше, чтобы он поберегся, [принял меры] раньше, чем тот к нему явится. Когда известие дошло до паши — а он знал, что оно правдиво, ибо он служил Мулай Бу Фарису, предпочитая его [прочим] сыновьям Мулай Ахмеда, — то он отправился со своим войском к скале Алмина-Вало; среди них был и аския Сулейман. Они остановились под скалой, а когда наступила темная ночь, паша решил подняться на скалу и [напасть] на неверующих. Аския Сулейман возражал против этого. Он сказал: "На скалу ночью не поднимаются для боя!", но не знал, что Махмуд желал погибели себе самому и всем им. Когда наступили последние часы ночи, паша вышел против неверующих с сорока стрелками и десятью человеками из мувалладов — жителей Томбукту. Войско [о том] не знало, как вдруг услышало звуки мушкетных выстрелов, загремевшие на горе вверху на восходе солнца. Люди заторопились и заспешили к [тому] месту, где был шатер паши, но не нашли Махмуда в нем. Они направились в сторону горы и повстречали [тех], кто /176/ спасся из числа соратников его; и те рассказали им, что Махмуд умер и умерли каид Гао — каид Али ибн ал-Мустафа — и те, чью смерть избрал Аллах, вместе с ними обоими. Когда в Махмуда выпустили стрелы и он упал на землю, люди Томбукту подняли его на плечи, чтобы отнести к войску. [Но] неверующие теснили их, и они бросили его. Враги же отрубили ему голову и послали ее аскии Нуху, а аския Нух — канте, государю Кебби, и тот долгое время держал ее на шесте на рынке [в] Лика. Аския же Сулейман поспешно возвратился с войском, боясь быть настигнутым неверующими, пока войско не прибыло к озеру Бенга.

А до того [еще], как умер Махмуд, магшарен-кой Аусемба привел к нему своего сына аг-Назара и просил пашу, чтобы он назначил аг-Назара вождем над их племенем в Рас-эль-Ма, а его бы, Аусембу, назначил править остальными, теми, что [живут] в южной стороне. И Махмуд дал ему на это согласие и разделил их подать (а это с давних времен составляло тысячу мискалей) на две части: пятьсот мискалей с того и пятьсот мискалей — с другого. И дело утвердилось подобным образом.

Потом войско пришло к Джудару, и жил он с ними на острове Зинта, пока каид Мансур не достиг города Томбукту и не вступил в него в четверг первого раджаба единственного тысяча третьего года [12.III.1595], а паша Джудар встретился с ним в Абрадьи. Мансур со своей ставкой поселился в садах Джафара и созвал здесь совет. Затем он двинулся в ал-Хаджар, дабы отмстить за кровь Махмуда, со своим отрядом в шаввале помянутого года [9.VI— 7.VII.1595]. А отряд этот — три тысячи стрелков, конных и пеших. С аскией Нухом он встретился в земле ал-Хаджар; с тем было все сонгайское воинство. Но каид Мансур его победил, добившись над ним такого успеха, какого не достигал Махмуд ибн Зергун. Аския бежал со своим войском, и оставили они мирных жителей, а каид Мансур брал в полон мужчин и женщин, больших и малых, слуг и прислужниц. Со всеми ими он возвратился в Томбукту и назначил властителем над ними аскию Сулеймана. С этого времени ему служили и ему повиновались люди /177/ Сонгай.

Каид Мансур поселился в Томбукту, а был он мужем благословенным, справедливым, рассудительным, сильным в войске. Он удерживал от мусульман руки притеснителей и развращенных; и возлюбили его слабые и бедняки, а распутники и угнетатели его возненавидели.

Позднее между ним и пашой Джударом возникли разногласия, поскольку Мансур вознамерился отобрать у того всех стрелков, какие с ним были, дабы управление землей было бы в его, [Мансура], руке. Ибо Джудар был отставлен со времени прибытия Махмуда ибн Зергуна. Разногласие их дошло до того, что написали [они оба] государю Мулай Ахмеду. И он написал им обоим и разделил [власть] между ними, сказав: управление землей — за Джударом, раз он ее завоевал, управление же войском — за каидом Мансуром; и ни один из них пусть не становится на пути другого.

После [этого] Мансур тоже подготовился к тому, чтобы снова воевать землю Денди. Он остановился в Карабаре и пробыл там несколько месяцев, болея. Затем он возвратился в Томбукту и поселился со своим отрядом в обычном месте. И настал срок его из-за этой болезни, и скончался он в пятницу на закате семнадцатого раби-ал-аввал тысяча пятого года [8.XI.1596]. И говорят, будто Джудар накормил его ядом и убил; подобное этому говорят и о каиде Бу Ихтийаре — будто отравил его Джудар. Бу Ихтийар после своего прибытия в землю черных прожил недолго до своей кончины, а погребен он был в мечети Мухаммеда Надди. Что же до каида Мансура, то его похоронили не [сразу] после кончины, а лишь поздним утром в субботу; над ним прочли молитвы, и был он погребен в мечети Мухаммеда Надди по соседству с Сиди Йахьей. Впоследствии из Марракеша приехал его сын и перевез его [прах] в этот город и там захоронил его.

Затем султан Мулай Ахмед послал пашу Мухаммеда-Таба с отрядом, в коем была тысяча стрелков, как конных, так и пеших. Паша прибыл в Томбукту в понедельник девятнадцатого джумада-л-ула тысяча шестого года [28.XII.1596] и стал позади касбы, с восточной стороны. Он был глубоким старцем из числа каидов султана Мулай Абд ал-Малика[607], опытным, разумным и умелым. Султан Мулай Ахмед при воцарении своем бросил его в тюрьму и продержал там двенадцать лет.

По прибытии паша приготовился отправиться из своего лагеря в поход на ал-Хаджар и отобрал у Джудара войско, какое у того было. /178/ С Мухаммедом ушел каид ал-Мустафа ат-Турки. Но когда паша достиг Анганды, то умер в ней в среду пятого шавваля [11.V.1597]. Говорят, будто это Джудар дал ему яд при посредстве Нана-Туркийи (а Джудар остался в Бенге, оберегая [владения]).

Каид ал-Мустафа возвратил войско [назад] после того, как случилось между ними и жителями ал-Хаджара то, что случилось. Но говорят, что и его тоже отравили[608]. Когда каид прибыл к Джудару в [ту] местность, где тот стоял прикрытием, последний потребовал у него передать вновь [ему, Джудару], войско. Но ал-Мустафа отказал в этом. Они оба вынесли спор на рассмотрение начальников войска, и Джудар возобладал над каидом, поскольку был им известен своим командованием в пути [из Марокко], ибо войско тогда было в его руках.

Затем все они отправились в Томбукту, но, когда достигли гавани Корондьофийя, Джудар приказал каиду (а тот был болен) двинуться в город и оставаться в касбе. И когда ал-Мустафа расстался с ним, паша послал вслед за ним тех, кто должен был убить его до приезда в город. И они — в их числе был Ибрахим ас-Сахави — удавили каида в селении Кабара, и он умер, а убийцы доставили его в город и похоронили в первую ночь зу-л-хиджжа, завершившего год тысяча шестой [4.VIII.1598], на кладбище мечети Мухаммеда Надди.

В этом же году — я имею в виду год тысяча шестой [14.VIII.1597—3.VIII.1598] — амин каид ал-Хасан ибн аз-Зубейр возвратился в Марракеш с большими деньгами, состоявшими из хараджа на землю за три года с небольшим. А на его место, на время его отсутствия, стали каид Абдаллах ал-Хайуни и Саид ибн Дауд ас-Суал — пока амин не вернулся вместе с пашой Сулейманом в конце тысяча восьмого года [24.VII.1599 — 12.VII.1600]; [тогда] оба они ушли в отставку. Ал-Хасан же пробыл в отсутствии неполных три года.

После того как паша Махмуд ибн Зергун схватил потомков сейида Махмуда, Хамади-Амина, правитель Масины, явился /179/ в Томбукту, чтобы предстательствовать за них перед пашой с [большой] настойчивостью. Паша отказал и подумывал схватить и его из-за того, что понял упорство Хамади-Амины в защите [факихов], невзирая на отказ; но его удержал от этого один из его советников из числа черных, паша отступился от Хамади-Амины, и тот возвратился на родину свою.

Впоследствии Джудар послал за Хамади-Аминой, [требуя] приезда его к себе, но тот отказался. Паша послал за каидом ал-Мустафой ат-Турки (а тот в это время управлял Тендирмой) и приказал ему совершить набег на Хамади-Амину. И каид выступил против того с семьюстами стрелков, четырьмястами пеших и тремястами конных. А Джудар написал и каиду Али ибн Абдаллаху ат-Тилимсани, чтобы он сопровождал ал-Мустафу в этом [походе]; Али в это время находился в области Узнза с прикрытием. Они направились против Хамади-Амины вместе с лучшими из людей Сонгай, подобно, [например], курмина-фари Букару-Конбо, кала-тьяга Букару и подобными им обоим. Хамади-Амина обратился в бегство с одними только своими домочадцами. Но каиды настигли их за городом Дьяга в местности, называемой Суло-Фина. С Хамади-Аминой были многочисленные неверующие-бамбара, но он бежал со своими товарищами и бросил неверующих сражаться с ал-Мустафой [одних]. И перебили марокканцы множество тех неверующих после того, как обложили их в большом лесу. И пленили они семью помянутого Хамади-Амины. И в том числе — жену его, Айшу-Фоло, и нескольких малых детей его. Хамади-Амина же отправился со своими военачальниками в страну Диара, к ее государю фарану-сура. А каид ал-Мустафа поставил на его место сына его дяди по матери — Хамади-Айшу, а ту семью Хамади-Амины заключил в тюрьму в Дженне. Позднее, пробыв в Диаре два года, Хамади-Амина возвратился в свою землю.

Каид ал-Мустафа, закончив сражение с неверующими, выступил по следам Хамади-Амины и преследовал его своим походом, пока тот не вошел в область Кайяга[609]. Потом он двинулся обратно, пока не прибыл в страну кукири-коя, а в ней жил кала-тьяга, и простоял здесь со своим отрядом несколько дней. Затем /180/ они выступили и двинулись к области Тьининко и остановились на берегу ее за Рекой. И отправили они посланцев к тем [людям], и явились к марокканцам их старейшины, дабы их приветствовать. Затем последние возвратились [к себе] за дарами гостеприимства. Тогда каид велел им предоставить пироги для переправы на их берег. Но когда марокканцы добрались туда, они начали набег, и между ними вспыхнуло большое сражение. И каид Али ибн Абдаллах ат-Тилимсани был поражен отравленной стрелой и очень страдал от этой [раны]; тогда он [стал] курить табак, его вырвало, и весь яд [вышел], и каид этим исцелился. Отсюда и его пристрастие к табаку — он не отказывался от него ни при каких обстоятельствах до самой кончины. Жеребец под кала-тьяга Букаром был поражен стрелой и пал. Букар же, достигший границы и предела отваги, доблести и рыцарства, остался сражаться пешим, но немногого добился. Его увидел на поле боя некий махазни[610] (а он увидел в этом строю подтверждение известного ему [о Букаре]). Махазни сошел ради него со своего коня и велел ему сесть на него; но Букар отказался, страшась недостойного [поведения]. И марокканец поклялся Букару, что убьет коня, если тот на него не сядет; и кала-тьяга сел на коня. А махазни сказал Букару после того, как они окончили сражение: "Видел я, как ты ничего не мог добиться, и подумал, что ты умрешь напрасно. Но ведь все, что совершу я на коне, я совершу и пеший — из-за этого в конце концов и я заставил тебя так поступить!"

Они убили из жителей этой области тех, кого убили, и полонили множество — мужчин и женщин, факихов и благочестивых. Что касается каида Али ибн Абдаллаха, то, когда наступила ночь этого дня боя, он отпустил всех, кто попал в его руки и в руки товарищей его, и освободил их всех. Что же до каида ал-Мустафы и его товарищей, то они угнали всех, кто попал им в руки, в Томбукту, продали тех, кого продали, и выручили [за них] то, что выручили.

Говорят, будто причина несчастий этих людей [заключалась в том, что] когда в область Дженни пришел тьяга-макой с неверующими бамбара и последние разоряли страну, гнали перед собой ее жителей и причинили ей большой ущерб, то через Реку их переправили лишь жители /181/ этой области [Тьининко]. И за это каиды и наказали их. Впоследствии Бу Ридван, в то время каид города Дженне, ходил на них походом вторично сам, но жители Тьининко обратили его и его войско в бегство и прогнали их. И марокканцы после [этого] к ним не возвращались до сего времени.

Упомянутый же тьяга-макой был человеком из жителей Калы, слугой людей махзена в Дженне в самом начале их правления. Но когда он узнал их [военные] хитрости[611], то сбежал от марокканцев, возвратился в свою страну и сделался для марокканцев великим бедствием. Он многократно бросал язычников на землю Дженне, так что разорил ее и опустошил.

ГЛАВА 25

Затем султан Мулай Ахмед повелел паше Джудару явиться к нему в пределах тысяча седьмого года [4.VIII.1598 — 24.VII.1599]. Джудар же написал ему, [прося], чтобы он прислал того, кто будет управлять землей и станет уполномоченным его над войском. И государь послал каида ал-Мустафу ал-Фи-ля и каида Абд ал-Малика ал-Португали. Тогда Джудар поспешно ответил ему вторично, [говоря], что эти двое не справятся с этой землей, ибо-де государь Мали выступил уже в поход и намеревается вступить в эту землю. И подобным же образом правитель Масины Хамади-Амина собирается в нее возвратиться. Так пусть-де султан назначит пашу, чье звание пользуется большим почетом, а не каидов.

И султан послал евнуха Аммар-пашу в дорогу одного, без войска; а до этого раза с ним уже пришла в Сонгай тысяча стрелков — пятьсот ренегатов и пятьсот андалусийцев. Когда они добрались до Азавада, то выступили [оттуда], разделившись: ренегаты пошли в правильном направлении и [дошли] невредимыми, а остальные пошли [в другую] сторону, заблудились и все умерли. Вместе с ними был ал-Махи, посланец кадия Омара в Марракеш после отправления первых послов, — и умер он вместе с ними.

А Мулай Ахмед повелел Джудару явиться тогда же — с немедленным исполнением, /182/ даже если бы вся эта страна горела в огне. Вся эта переписка и пересылка курьеров произошли за короткое время.

Что касается каидов ал-Мустафы и Абд ал-Малика, то они оба прибыли в город Томбукту в месяце джумада-л-ула тысяча седьмого года [30.XI — 29.XII.1598]. Что же до паши Аммара, то он приехал в раджабе помянутого года [28.I — 26.II.1599], а паша Джудар приготовился выехать обратно в Марракеш в четверг двадцать седьмого шаабана сказанного года [25.III.1599].

Затем султан Махмуд, правитель Мали, выступил в поход на людей[612] города Дженне. Он отправил своего посланца к кала-тьяга Букару, сообщая ему об этом и прося его о содействии в этом нашествии; а Букар в это время находился в области Кунти. И спросил кала-тьяга посланного: "А с ним ли санфара-дьома с фараном-сура?" Тот ответил, [что] нет. И Букар сказал: "Доставь ему от меня приветствие и скажи ему: я его дождусь здесь, если Аллах пожелает!" А когда посланный отвернулся, сказал своим товарищам: "Это ничего не стоит, раз за ним не следуют эти двое главнейших слуг его!" Но когда султан Махмуд приблизился, кала-тьяга выступил впереди него к Дженне. А на призыв султана не откликнулись из числа государей Калы и Бендугу [никто], кроме фадого-коя, ома-коя и Хамади-Амины, правителя Масины.

Хаким[613] сейид Мансур, управлявший Дженне, послал донесение о Махмуде паше Аммару, прося у него помощи, и паша отправил к ним отряд с каидом ал-Мустафой ал-Филем и каидом Али ибн Абдаллахом ат-Тилимсани. Когда они достигли Дженне утром в пятницу, последний день рамадана упомянутого года [14.IV.1600][614], то обнаружили лагерь Махмуда с его войском, [бывший] в тот момент в песках Сануна и [занимавший] их пространство целиком из-за многочисленности войска, так что заканчивался он у протоки, по которой не проходили к городу суда. Противники сразились у этой протоки, и спасло марокканцев от поражения только множество ружейных выстрелов, и пирогам удалось пробить дорогу для достижения города.

Хаким сейид Мансур совещался с опытными людьми. И кала-тьяга Букар сказал ему, [чтобы] он вышел на противника сейчас. А если хаким проведет эту ночь [в бездействии], то против него объединится весь народ этой страны. И сказал им сейид Мансур: /183/ "Время, назначаемое для сражения с ними, — после утренней молитвы в пятницу!" И выступили марокканцы против тех в это время, а с марокканцами был дженне-кой Мухаммед-Канба, сын Исмаила. Во мгновение ока малли-кой и его войско обратились в бегство, а марокканцы многих из них перебили.

Малли-кой бежал на своем жеребце, а за ним следовали кала-тьяга Букар и Сорья-Мухаммед. Когда они догнали его в безопасном месте, то приветствовали приветствием, [подобающим] государю, сняли свои шапки в знак почтения к нему, по их обычаю, и сказали ему: "Тебе надлежит поспешить с движением, дабы не настигли тебя те, кто тебя не знает, и не совершили над тобою недостойного!" Они простились с малли-коем и возвратились.

Когда сражение и погоня за малли-коем закончились, все каиды и войско возвратились в полночь в субботу — а это была праздничная ночь[615]. И когда совершили праздничную молитву, то решили совершить поход на Хамади-Амину; его шатры находились в области Суа, в селении неподалеку от столицы [ее]. Но курмина-фари Букар ибн Якуб сказал им: "Ведь он — кочевник, и дело его не сильно. А силен своим делом только ома-кой, который не кочевник и сумел поддержать малли-коя, так что примкнул к тому против вас!" Марокканцы приняли его суждение и двинулись на ома-коя. Они опустошили область Соо и захватили добычей большое богатство, ибо она тогда была рынком для товаров.

(Потом] они возвратились в Дженне и заключили мир с Хамади-Аминой, вернув ему его семью, которую полонили в том бою, сместили Хамади-Айшу, привели его в Томбукту и держали там в тюрьме, пока он не умер во времена паши Махмуда-Лонко. Что же касается упомянутого мирного договора, то заключен он был лишь после битвы с Сулейманом-чаушем (он был тогда кахийей). Было это так: когда марокканцы вернулись из похода на Соо, фанданке Хамади-Амина собрал вместе со своим войском великое множество неверующих-бамбара и отправился походом на восток. Люди Дженне отправили навстречу ему отряд и поставили во главе его кахийю Сулеймана-чауша; с ним был и фанданке Хамади-Айша. Они встретились в области Тья, сразились, и все стрелки были перебиты. Из всего [этого] отряда спаслись лишь два человека. Хамади-Амина пришел со своей ставкой к болотам Диби и поставил здесь шатры на несколько дней. Люди же лагеря Хамади-Айши бежали /184/ в землю Бара и прожили там долгое время. Позднее фанданке Хамади-Амина отправился в путь и возвратился в Суа. И задержался он здесь, пока не был заключен этот мир. Ему вернули всю его семью, среди них — жену его, Айшу-Фоло, его младшего сына Калиля и Амину, дочь фанданке Бубу-Марьяма, жену его старшего сына Бубу-Йама, который был его будущим наследником. А Хамади-Айша был смещен и посажен в тюрьму. Когда к власти пришел Мима, он отправился в Кайягу к фарану-сура с жителями Масины, всеми ими, за малым исключением. Он пробыл там год, затем возвратился в Боргу. И не осталось у него соперника. Он изъявил покорность людям махзена, но до сего времени — лишь на словах.

ГЛАВА 26

Пояснение. Корень государей Масины — из Кома, а это — местность в стране Кайяга; ее также называют Того и Тирмиси. В ней был государь, коего звали Дьядье, сын Сади, а у него — единоутробные братья Маган и Йоко. Йоко умер, оставив свою жену, и султан Дьядье пожелал на ней жениться. Но она воспротивилась, не желая [никого], кроме Магана; последний же ее не желал и не мог этого, боясь своего брата-султана. Люди долго рассказывали об этом, пока однажды Маган не вошел к ней, браня ее за это и говоря ей: "Как это ты противишься женитьбе государя? Кто имеет на это право, помимо него? И как быть /185/ с детьми твоими, которые с тобой?" Он повторял это так и этак, пока не устал, но ничего не добился. Но когда его увидели в момент выхода из ее дома сплетники, они сказали государю: "Разве же то, что мы сказали тебе о Магане, не правда? Мы ведь видели его в момент, когда он выходил из дома женщины!" Маган пришел приветствовать государя, но, когда он предстал перед ним, тот сказал ему: "Да благословит тебя Аллах! Вот чем ты занимаешься, вот [твои] деяния! Я желаю жениться на женщине, а ты возбуждаешь ее против меня!" И обвинял и поносил его в речах.

Маган вышел разгневанный, вскочил на коня и бросился прямо вперед, лишь бы уехать. За ним последовали четыре или пять всадников и группа пеших. Когда скрылось солнце, они остановились и развели огонь. И вот перед ними оказалось несколько заблудившихся коров; они схватили одну из них, зарезали и съели ее на ужин. Когда же наступило утро, они двинулись своим путем — а коров гнали перед собою, пока не пришли к холму, именуемому Масина, а он находится в земле багана-фари. На холме они обнаружили санхаджа, носящих заплетенные в косы волосы; этот холм был местом их обитания. Люди Магана прожили вместе с ними [до того времени], пока к ним не подошли те, кто отстал из членов их семей.

Тогда Маган отправился к багана-фари, предстал перед ним, приветствовал его и рассказал ему свою историю и о том, чего он желает. Багана-фари поздравил Магана с благополучным прибытием, почтил его и велел ему свободно поселиться в любом месте, где тот пожелает, на его земле. Потом он сделал Магана государем над его народом, что были вместе с ним. И фульбе стали приходить к Магану и селиться вместе с ним — из его племени и из племени сангаре, а они в то время пасли свои стада между берегом реки и Мемой.

Впоследствии у Магана родились многочисленные дети. Старшим из них был Бухума-Маган, [затем] Али-Маган, Демба-Маган, Куба-Маган и Харенда-Маган; эти пятеро мужей — единоутробные братья, а мать их — Димму бинт Ядала. Далее — Йалила-Маган, единственный его сын от другой жены, затем Хамади-Бемба и Самба, единоутробные братья [от третьей]. Когда скончался султан Маган, сын Сади, наследником его власти стал старший его сын Бухума. Он женился на женщине по имени Йаданке; от нее он родил Накиба-йаданке. /186/ И к ней же возводит свое происхождение Воро-Йаданке. Потом Бухума взял в жены также другую женщину, по имени Каффа, и родил от нее [сына] Канта-Али, от которого произошел Урардо-Али. Впоследствии Бухума женился еще на одной женщине, которую звали Тедди, и родил от нее Хаммади-Тедди; к ней также возводят себя Воро-Тедди, Загаки-Тедди и Додо-Тедди.

Когда же скончался султан Бухума-Маган, то наследовал ему его брат Али-Маган. И к нему возводит себя Воро-Али. Но, кроме них двоих, никто из детей помянутого Магана не получал царской власти. Когда же скончался Али, ему наследовал сын брата его, Канта-[Али] ибн Бухума. Он взял в жены женщину из племени сангаре по имени Дарама-Сафу, и от нее родились Дьядье-Канта, Аньяйя-Канта, Демба-Демби, Йоро-Кан-та, Ланбуро-Канта и Кони-Канта. Потом Канта женился на другой женщине, которую звали Бонка, и от нее родил одного только Мака-Канту; к последнему и возводит себя Воро-Мака. Что касается Дьядье-Канты, то он женился на Бембе, дочери Хамади-Тедди; он родил от нее Суди, а от того произошли многочисленные потомки, в том числе Воро-Боки и Воро-Дебба — от последнего произошел факих Ахмед-Биро ал-Масини.

Когда же скончался Канта (его убили дьогорани в битве между ним, и дьогорани были победителями над фульбе во времена помянутого Канты; и подобно этому победили их и моси в это время), то наследовал ему на царстве его брат Али. И даровал ему Аллах победу над дьогорани и моси; он победил их всех. Али родил Дембу-Али, Дьенке-Али и Тьиммо-Али. И когда умер Али, стал преемником его на царстве Аньяйя-Канта; он был тот, кто переселился из Масины в Дьянбал во время правления повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда. Он пробыл у власти тридцать лет — двадцать в Масине и десять, лет в Дьянбале.

Затем верховную власть наследовал за ним сын его брата — Суди, сын Дьядье-Канты. Он пробыл у власти десять лет, взяв в жены Йабкано, дочь Аньяйя-[Канты], и родив от нее Ило-Суди и Хамади-Фулани.

Но когда скончался /187/ Суди, начался спор между его сыном Ило и его дядей по отцу Хамади-Сири, а они оба оспаривали друг у друга верховную власть, так что завершился спор в присутствии повелителя аскии Исхака, сына повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда. Он разделил между ними власть, облачил Ило-Суди в царские одежды и пожаловал ему коня, потом подобным же образом [обошелся] с Хамади-Сири. И вернул он их обоих к их народу, сказав: "Кто из вас двоих больше люб народу, за тем пусть и следуют!" Но народ разделился на две части: большинство последовало за Ило, остальные же пошли за Хамади Сири. Претенденты завязали сражение; Ило одержал победу и изгнал Хамади-Сири из земли его. Тот отправился к сангаре, попросил у них помощи и вернулся в Масину для сражения, но Ило снова его победил. И Хамади-Сири отправился к аскии в Гао. Тот послал к Ило, повелевая ему явиться к нему. Ило повиновался его призыву и выехал к аскии на пироге. Но Исхак повелел убить его до прибытия того к нему. И пробыл Ило у власти лишь один год, а дело осталось за Хамади-Сири [на протяжении] четырех лет. Хамади-Фулани же пребывал в течение этого срока в Гао у аскии.

А некоторые жители Масины отказались повиноваться Хамади-Сири; и аския поставил Хамади-Фулани на это царство. Тот возвратился в Масину [с отрядом] слуг аскии, и Хамади-Сири бежал. И Хамади-Фулани тогда получил всю полноту верховной власти и остался хозяином племени родителя своего. Он совершил набег на стада Суди-Кахми (тот происходил от Дьядье, сына Сади). Те бежали из Масины все целиком и направились под покровительство аскии, платя [тому] подать. У Мухаммеда-Фулани же не осталось соперника во всей Масине, за исключением одного только племени Аньяйя-[Канты].

Хамади-Фулани совершил также набег на племена Урардо-Али и Воро-Маки. Они вместе пришли из Кайяги в Дьянбал во времена правления Аньяйя[-Канты]. А из-за этого похода [Хамади-Фулани] они бежали в землю Каха и поселились там.

Хамади-Фулани оставался у власти двадцать четыре года. Его прогнал с правления Демба-Лагаро, а он был внуком Суди-Дьядье; и пробыл Демба у власти пять месяцев (но говорят, и шесть месяцев). Потом же его прогнал упомянутый Хамади-Фулани и оставался у власти, пока не умер. По повелению аскии его преемником стал Бубу-Ило. /188/ Он пробыл у власти семь лет и скончался в области Гао. Ему наследовал на царстве Бурхума-Бой, сын Хамади-Фулани. Он и Бубу-Ило были [сыновьями] одной матери, а сестра Боя — дочерью Бубу[616]; пробыл он у власти восемь лет, а умер в городе Дженне, когда туда пришел повелитель аския Дауд, возвращаясь из похода в землю Мали. Аския послал за Бурхума-Боем, чтобы он явился, и тот умер там.

Ему наследовал на царстве его брат Бубу-Марьяма, сын Хамади-Фулани. Он оставался у власти двадцать четыре года. Курмина-фари Мухаммед-Бенкан, сын аскии Дауда, совершил набег на него, и Бубу-Марьяма бежал в землю Фай-Сенди. Когда он вознамерился бежать, Дьядал отобрал у него его жеребца, прозванного Семба-Дай, и сказал, что конь — собственность аскии. Потом Бубу-Марьяма возвратился в свою ставку в Масине, но аския ал-Хадж, сын аскии Дауда, отстранил его после того, как [ранее] назначил. Преемником его стал Хамади-Амина, сын Бубу-Ило, а назначил его помянутый аския ал-Хадж. Он пребывал у власти [уже] шесть лет, когда пришел корпус паши Джудара, и оставался у власти после этого тринадцать лет; так что общая продолжительность времени, что он пробыл у власти до и после [вторжения], девятнадцать лет, считая в них и два года [правления] фанданке Хамади-Айши. После того как умер помянутый Хамади-Амина, его преемником стал сын его Бубу-Айша, прозванный Йами. Он пробыл у власти десять лет, а когда скончался, наследовал ему его брат Бурхума-Бой. Он оставался у власти двенадцать лет. Когда же Бурхума-Бой умер, наследовал ему в ней Силамоко-Айша. Он был справедлив, боролся с притеснителями и угнетателями из числа своих слуг, своего окружения и потомков государей, удерживая руки их от слабых и бедных — до того, что не слыхивали никогда о подобном ему на их царстве.

Силамоко-Айша оставался у власти два года. А когда он скончался, преемником его стал сын его брата — Хамади-Амина ибн /189/ Бубу-Йами. И он пребывает сегодня у власти двадцать пять лет, считая в них и два месяца [правления] фанданке Хамади-Фатимы.

Что же до Харенда-Магана, то от него произошел Воро-Харенда, а от Йоро-Канты — Воро-Йоро. Когда племя Аньяйя [-Канты] отказалось последовать за Хамади-Фулани, Хамади-Сири вернулся в него государем. И верховная власть [его] осталась в этом племени до сего времени, подобно тому как она остается в племени Бубу-Ило. И оказалась верховная власть в Масине разделена между четырьмя племенами: племенем Аньяйя [-Канты], племенем Бубу-Ило, племенем Мака-Канты и племенем Али-Ардо-Магана. А что касается племени Мака-Канты, то оно когда обитало в Боргу, когда возвращалось в Кайягу. Житье их в Боргу без возвращения [в Кайягу] не прерывалось вплоть до [правления] фанданке Кидадо, а он пробыл у власти тридцать лет. Закончено.

ГЛАВА 27

Вернемся же к окончанию рассказа о паше Аммаре. Он пробыл правителем [один] год, два месяца и несколько дней; но в течение этого времени над ним возобладал каид ал-Мустафа ал-Фил, так что стало так, будто [именно] он распоряжается властью. Каид был деспотичен, непокорен и несдержан и ни с кем не считался. До государя дошла весть о том, что происходит между ними двумя, он разгневался на обоих вместе: разгневался на Аммара за слабость, так что оседлал его ал-Мустафа, а на того — за деспотичность и непокорность, так что [как бы] сделал он пашу оседланным. Султан отставил Аммара с его должности и послал пашу Сулеймана, дабы стал он начальником; и повелел он Сулейману бросить в тюрьму их обоих, особенно же по отношению к ал-Мустафе проявить презрение и принизить его, и послать их обоих к нему в Марракеш (а каида — в железах).

Сулейман прибыл в Томбукту в четверг пятого зу-л-када священного тысяча восьмого года [19.V.1600]. И обнаружилось ему при его приезде в отношении ал-Мустафы /190/ упомянутого [именно] то, что о том рассказывали. Он собрался было схватить каида, еще пока ехал верхом [по городу], но благоразумные люди отговорили его от этого из-за беспорядков, которые в тот момент могли бы произойти. Но когда паша Сулейман поселился [в резиденции], вошел в зал совета и воссел на возвышении, ал-Мустафу схватили на пороге (а он входил), разорвали на нем его парадные одежды и наложили на него очень тяжелые железа и оковы. И отправил его Сулейман к государю в таком состоянии: Аммара же он посадил в тюрьму с полным уважением по слову государя; затем Аммар по повелению его возвратился в Марракеш.

Упомянутый Сулейман пришел с пятьюстами стрелков (но говорят, и более): он построил за городом дом и жил в нем как бы в ставке, а жить в касбе отказался. Паша был человеком высоких помыслов, возвышенных суждений, удивительным в управлении и сильным властью. И он проявил это в отношении всего этого войска, так что никто из воинов не ночевал [иначе], как при паше в этой ставке; тот же, кого заходящее солнце заставало внутри города, неизбежно получал за это то [количество] ударов палкой, какое судил ему Аллах. Сулейман не проводил ночи без бодрствования, охраняя как лагерь, так и город: и в них обоих не раздавалось крика или вопля, который бы он не услышал и о коем бы не знал. И не случалось кражи в какой бы то ни было стороне без того, чтобы он ее расследовал, пока не раскроет и не распорядится относительно ее, как подобает.

Паша тщательно рассмотрел дело амина каида ал-Хасана ибн аз-Зубейра, и явилось ему, что тот — расточитель, обкрадывающий казну государя, ибо он забрал себе около трехсот невольниц, притом что они были [еще] слабы для службы. Сулейман отобрал у него государеву казну и перевел ее в [один из] домов султанской резиденции в касбе. Затем он обратился за советом к баш-ода по поводу того, как ему поступить в деле амина. Но баш-ода сказали ему: "[Нет] у нас слов относительно этого: ведь султан близок к вам [обоим] — так напишите ему!" Каждый из них [двоих] написал государю, а он ответил паше Сулейману, повелев ему, чтобы он оставил амина в покое и тот бы делал с этими деньгами то, что [уже] начал: "Ибо эта казна — наша казна, он же — наш амин. А что, что между тобою и им произошло по поводу нее, [оно] лишь оттого, что, когда ты нуждался примерно в трех /191/ тысячах мискалей, он их тебе одолжил, так что ты [должен] их ему вернуть!" Однако помощником амина и его защитником перед государем был каид Аззуз.

Паша Сулейман пробыл правителем четыре года и два месяца; и был он последним пашой из тех, кого султан Мулай Ахмед отправил в Судан. Говорит ученейший факих Ахмед Баба, да помилует его Аллах Всевышний: рассказал-де ему повелитель султан Мулай Зидан[617], сын повелителя Мулай Ахмеда, что общее число, людей, которых отправил родитель его с отрядами, начиная с паши Джудара до паши Сулеймана, — двадцать три тысячи человек из отборного его войска. Это записано в списке, а список-де тот отец ему показал. Мулай Зидан сказал: "Погубил их родитель впу-стую — ни один из них не вернулся в Марракеш, за исключением пятисот человек, которые здесь умерли. Все они умерли в земле черных!" Закончено.

Затем скончался повелитель Мулай Ахмед. Паша Сулейман прослышал об этом, но скрывал от людей [целый] год, пока не пришла весть о воцарении Мулай Абу Фариса[618], сына Мулай Ахмеда. Он воцарился после смерти отца своего, в начале года двенадцатого после тысячи [11.VI.1603— 30.V.1604], и послал в землю черных пашу Махмуда-Лонко. Тот прибыл в Томбукту в месяце сафари тысяча двенадцатого года [11.VII—8.VIII.1603]; пришел он с тремястами стрелков (но говорят, и больше), большинство из которых было из жителей Массы. Кахийей с ним пришел Мухаммед ал-Масси; он сидел в тюрьме в Марракеше за беспрестанные смуты, но Махмуд попросил за него каида Аззуза, тот отдал его ему, и паша сделал его кахийей. Приезд Махмуда в Томбукту совпал [по времени] с погребением аскии Сулеймана; и говорят, паша велел открыть лицо покойного, чтобы увидеть его.

Государь повелел паше Сулейману и каиду Ахмеду ибн Йусуфу (а он в то время управлял городом Дженне) явиться к нему. Каид написал паше Сулейману, прося, чтобы тот немного подождал, пока он не приедет, и они отправятся вдвоем. Сулейман ждал его; когда же ожидание затянулось, он двинулся до приезда каида и пошел, а тот догнал его [в пути]. Каид же Али Ибн Абдаллах ат-Тилимсани послал с каидом Ахмедом письмо свое государю Мулай /192/ Бу Фарису. Он сообщил султану в этом письме о своих обстоятельствах и относительно того, чем он занят из походов и охраны границ, и об отсутствии достаточных [возможностей], к которым он бы мог прибегнуть в своих затруднениях. По этой-де причине он не посылает государю подношения через помянутого каида Ахмеда.

Когда последний возвращался, султан отправил с ним письмо каиду Али, жалуя тому область Тендирмы, дабы он воспользовался тем, что с нее собирается из хараджа. Прибыв в Томбукту, каид Ахмед послал это письмо каиду Али в область Уэнза, потому что тот стоял там прикрытием. Но оказалось, что амилем в Тендирме был каид Али ат-Турки; и каид Али ат-Тилимсани послал [передать] ему, что-де он, Али, идет в эту область, и если того в ней застанет, то непременно отрубит ему голову. Ат-Турки испугался и бежал в Томбукту, амин же каид ал-Хасан разгневался на него, порицал его и поносил яростно.. Амин послал амина мукаддама Хадду ибн Йусуфа, но каид Али ат-Тилимсани собрался явиться к нему, и Хадду убоялся и ушел в Мори-Койра. А Али ат-Тилимсани явился в Тендирму, захватил власть и остался в этой области. Хадду же вернулся в Томбукту.

Затем начался спор между амином и Али ибн Убейдом, а тот был амилем в Кисо. Последний бежал в Тендирму к помянутому каиду Али, собираясь у него обосноваться. Марокканцы в Томбукту послали к каиду, требуя выдачи того, но Али ат-Тилимсани отказал в этом. Отправился сам амин, каид ал-Хасан, но каид Али не вернул беглеца. Разговор об этом тянулся долго, так что амин [наконец] сказал каиду: ведь это пожалование государя не подлежит исполнению, ибо это-де он, ал-Хасан, амин султана и его доверенный уполномоченный, и ему принадлежат ответ и исполнение. К тому же ведь было только переслано письмо. Но каид Али сказал ему в ответ: "Ежели не исполняется пожалование по пересланному письму, то недействительно и назначение твое амином, раз пересланное письмо — то, что пришло от государя [по этому поводу]!" В конце концов амин ничего от него не добился и вернулся в Томбукту.

Он и паша Махмуд заставили все войско присягнуть, что ни один из них не сбежит /193/ к каиду Али после этого; и те присягнули в этом. Затем к Али отправился сейид Али ат-Туати. Он призвал того к терпению, уговаривал его и сказал ему: "Не губи дело этого войска, ибо оно завтра перейдет к тебе, если пожелает Аллах!"[619]. Тогда каид смягчился и выдал помянутого Али ибн Убейда.

Потом амин каид ал-Хасан приступил к изменению организация войска. Он сменил знамена, отряд фесцев сделал правым крылом, отряд марракешцев — левым крылом, а ренегатов и андалусийцев поставил ниже обоих этих отрядов. Он утверждал, что это было по повелению государя Мулай Бу Фариса. И поставил он Муаллима Сулеймана ал-Арфауи кахийей над фесцами, а Хадду ибн Йусуфа ал-Аджнаси — кахийей над марракешцами.

Амин каид ал-Хасан скончался в середине тысяча пятнадцатого года [9.V.1606—27.IV.1607]. На его место стал талиб Мухаммед ал-Белбали по распоряжению главноначальствующего паши Махмуда-Лонко. Талиб купил то, что купил из наследства амина из числа прислужников и прочего, но в должности этой пробыл семь дней. А на восьмой день его [управления] прибыл сын покойного — каид Амир ибн ал-Хасан, которого послал государь Мулай Бу Фарис амином; каид занял упомянутую должность и отобрал у талиба Мухаммеда все, что он скупил из того наследства [оставшегося от каида ал-Хасана].

А в шестнадцатом после тысячи [году] [28.IV.1607— 16.IV.1608] воцарился государь Мулай Зидан, сын государя Мулай Ахмеда, и вернул он в Судан пашу Сулеймана, дабы был тот главноначальствующим. Но после того как паша выехал из Марракеша и отдалился от него, его убил Саид Ибн Убейд. И государь даровал [разрешение] на карательную экспедицию против племени последнего — аш-шерага; и убили воины многих из аш-шерага, и вместе с теми был убит и помянутый Сайд ибн Убейд.

А затем возмутился и проявил непокорство кахийя Муаллим Сулейман; он ничем не занимался, кроме как противодействием паше Махмуду и беспрестанными возражениями ему. Тот /194/ собрался [потребовать] выезда из Тендирмы каида Али ибн Абдаллаха и прибытия его к себе, так, чтобы они вдвоем противостояли друг другу: может быть, [удастся] сломить враждебность и непокорство кахийи. Но отвратил его от этого каид Мами ибн Беррун, который сказал паше: "Подобные Муаллиму Сулейману — как собака. Если она на тебя лает, а ты бросил ей кость, она грызет ее и занята ею, оставив тебя в покое. А он, если явится, не захочет ничего, кроме этого твоего места!" Но когда паша увидел, что поведение кахийи — лишь возрастающие наглость и излишество, послал он за каидом, [чтобы] явился тот. Али приехал, но семью свою оставил позади себя. Паша пожаловался ему на дело кахийи и приказал того убить. И каид убил кахийю ночью в четверг девятого мухаррама священного, открывавшего год семнадцатый после тысячи [25.III.1608]. Но он не занимался убиением [сам]; напротив, товарищи его, которые убили кахийю, нашли того, сидящим в дверях его дома вместе с каидом Ибрахимом-Ашханом и рубили его мечом, пока он не умер. Упомянутый же Ашхан был ранен и умер от этой раны.

В ту ночь в городе [это] было великим страхом, и люди запирали двери свои. Но потом этой же ночью паша и каид призвали через глашатаев не бояться, и люди успокоились. Паша Махмуд приказал каиду Али поселиться в Томбукту, перевез к нему его семью и доверил ему власть. И оставался тот [у власти] четыре года с половиной, и ничего не делали иначе как по его приказу. В конечном счете каид Али ибн Абдаллах сместил пашу, завладел его должностью — и стало дело таким, как говорил помянутый проницательный Мами.

В этом же году пришел походом хи-кой сейид Керей-Идье от аскии Харуна-Денкатайя, сына повелителя аскии Дауда, повелителя Денди. Он хотел повоевать [жителей], покорных людям махзена, на Реке. Когда марокканцы услышали весть о нем, каид Али ибн Абдаллах ат-Тилимсани в месяце раби ас-сани [15.VII—13.VIII.1608] выступил с отрядом, дабы сразиться с хи-коем. В отряде этом находился и аския Харун, сын аскии /195/ ал-Хаджа, сына упомянутого повелителя аскии Дауда. На эту должность назначил его паша Махмуд после кончины аскии Сулеймана, сына повелителя аскии Дауда. Харун в тот момент был баламой — ему велел это паша Сулейман, когда был он отставлен.

Каид Али отправился на хи-коя, не приближаясь к Реке. Он дошел до горы Дой и возвратился в страну врага. А когда фанданке Бубу-Ило-Кейна, правитель Сангары, услышал о движении каида в том направлении — а он находился на пути его, — то убоялся и бежал к фанданке Бубу-Йами, правителю Масины, ибо он в то время был во враждебных отношениях [с марокканцами]. Каид преследовал Бубу-Ило-Кейну с отрядом, пока не достиг области Анкаба, остановился в ней и послал к правителю Масины, приветствуя его и [требуя], чтобы тот выдал им беглеца. Фандание ответил, что последний вступил под его, Бубу-Йами, покровительство, но что он заключит мир между тем и марокканцами; пусть каид отступится от Бубу-Ило-Кейны и возвратит его к его племени на условии немедленной передачи двух тысяч коров. Каид Али согласился, и правитель Масины отдал то количество коров из своих, [и] немедленно. И Бубу-Ило явился в ставку к каиду; а каид Ахмед ал-Бурдж сопроводил его к его племени, чтобы тот выплатил две тысячи коров "правом шашийи" — как будто он заново вступает в [права] государя[620]. Бубу-Ило передал их каиду и отдал еще две тысячи, на условии выплаты коих был заключен этот мирный договор повторно. И составило [то] шесть тысяч коров, которых выплатили срочно и сразу же.

В этом походе люди Сонгай возмутились против аскии Харуна, сына ал-Хаджа[621], в Анкабе. Каид Али призвал их к терпению, и они успокоились; однако, когда пришли в Томбукту, выступили против него [вновь], пока не был аския смещен. Амин каид Амир перевез Харуна по соседству с собою, был к нему добр и оказывал ему почет — наибольшими добротой и почетом, пока тот не скончался. Он оставался у власти четыре года, а после нее прожил восемь лет.

А в наступившем [году], в году восемнадцатом после тысячи [6.IV.1609—26.III.1610], двинулся денди-фари Бар с большим войском, направляясь в землю города Дженне от имени аскии в Денди. Он переправился через большую Реку[622] и остановился в Тирфой — это произошло в месяце сафаре упомянутого года [6.V—3.VI.1610]. Утверждают, будто [именно] дженне-кой Мухаммед-Бемба послал к аскии /196/ в Денди, чтобы тот отправил это войско, а он-де им поможет, чтобы они освободили землю от владычества людей махзена. Дженне-кой тайно сговорился с Сорья-Мусой относительно этого дела и, как говорят, с кала-тьяга Мухаммедом. Он просил примкнуть к ним и фанданке Бурхуму, правителя Масины, но тот отказался, сказав, что он-де пастух, а всякий, кто берет царскую власть над землей, тот ее слуга и пастырь. Дженне-кой же утаил это от крупнейшего из своих слуг мужеством и умением командовать — отставного сорья Анса-Мана.

Затем денди-фари послал к дженне-кою, известив его, что он стал лагерем в этом месте, дожидаясь его. Но дженне-кой отправил в ответ [своего] посланца, веля денди-фари идти к замку города Дженне, и там-де он выйдет к нему навстречу для соединения с ним. Когда Анса-Ман об этом узнал, он отправил тайком своего посланного к денди-фари, самым решительным образом отговаривая того от прибытия к дженне-кою. Он ему [велел] сказать, что жители Дженне — люди, не заслуживающие доверия и не советчики, нельзя им доверять войско аскии. Денди-фари принял его совет, тотчас же ушел, переправился через Реку и пошел назад в направлении Гурмы. Но получилось так, что каид Ахмед ибн Йусуф выступил из Томбукту, возвращаясь в город Дженне — он в то время был над ним каидом, и обычай его на этой должности был [таков, чтобы] жить несколько месяцев в году в Дженне, а несколько месяцев — в Томбукту. Когда сообщение об этом отряде оказалось достоверным, кура-кой послал передать его жителям области Кобби, считая дело войска денди-фари весьма серьезным. К нему пришел упомянутый каид Ахмед, а с ним было некоторое число стрелков. Он устроил здесь [свою] ставку и послал в Томбукту к паше Махмуду-Лонко, настаивая, чтобы он со всей поспешностью и срочностью отправил [ему] отряд. Паша приказал каиду Али ибн Абдаллаху выйти к Ахмеду, и Али вывел все войско, исключая тех, кто, по обычаю марокканцев, выходит лишь вместе с главнокомандующим, когда тот трогается с места, например каида махазни /197/ и прочих. Они выступили в сторону Гурмы. Потом каид Али прослышал, что денди-фари с большим войском, и послал к паше за подкреплением. И вышли [к нему] каид [Хадду] и те, кто остался в городе из стрелков; а среди них был и аския Харун — он в то время был [уже] смещен. Они достигли области Анкаба и остановились в ней.

Тогда денди-фари дошел до области Кобби, где устроил ставку свою каид Ахмед ибн Йусуф. И каид бежал от него со своим отрядом; и они укрылись внутри касбы Кобби. А сонгаи захватили шатер каида и то, что осталось после марокканцев из имущества. И захватили они несколько судов, вышедших из города Дженне, и завладели на них многочисленными богатствами — золотом и прочим. Сонгаи осадили этот отряд, а марокканцы сидели внутри касбы.

Новость эта дошла до каида Али ибн Абдаллаха, а он со своим отрядом был в Анкабе. Он выступил с теми, кого отобрал из стрелков, на выручку осажденным. Каид же Хадду, аския Букар, аския Харун, каид Ахмед ибн Саид и их отряды остались в том лагере. Когда денди-фари услышал о приходе каида Али, он ночью снялся с лагеря, направившись в землю Дирмы, что позади горы Кора, пока не подошли сонгаи близко к области Дъондьо, Денди-фари с войском стал лагерем и послал к жителям Дьондьо, требуя от них [даров в знак] гостеприимства, а те выслали их сонгаям.

Потом [подошло] войско, которое выступило из Анкабы для сражения с сонгаями, и они сразились возле упомянутой горы. Это была сильная битва, и на поле боя между сторонами пали многие из отборных людей махзена. В их числе был Абд ал-Азиз ал-Катиб из воинов-махазни и из отважных людей, известных доблестью. Сонгаи — я имею в виду соратников денди-фари — захватили баламу Исхака, сына бенга-фармы Мухаммеда-Хайга, и увели его к аскии в Денди. Битва не прекращалась, пока почти что не зашло солнце. Испугал марокканцев в том месте, где они остановились, [всего] только звук щитов, которые были привязаны к ногам коней. И все войско, большие и малые, обратилось в бегство в сторону озера Дебо, пока не вошло в воду до бедер. Потом они уразумели, после этого, причину [звука] и вышли /198/ из озера. Они испытали крайнюю степень боязни и страха. Помогли им лишь звуки рожков каида Али ибн Абдаллаха, [который был] над озером, пересекая его по направлению к воинам. Те, кто в этом походе участвовали, говорили: "Мы не слышали ушами своими никогда более сладкого [звука], чем эти звуки!" И были они для них облегчением после тягости.

Когда Али ибн Абдаллах достиг Кобби, каид Ахмед ибн Йусуф рассказал ему, что произошло между ними и сонгаями. А именно что он-де отправился в землю Дирмы, но возвратился сюда к товарищам своим; но подошел, когда они уже кончили битву. Денди-фари же, когда услышал о подходе к тем каида Али, обратился вспять, вернувшись в свою землю. А сражение [это] случилось в начале [месяца раби] пророческого[623] в упомянутом году [4.VI—3.VII.1609]. Каид Хадду и его товарищи возвратились в Томбукту и надели на тела свои колючки по отношению к жителям его и облачились в шкуру пантеры относительно их[624]. Они разгоняли их собрания и общества, и долгое время город оставался [таким], что в нем [даже] двое не сходились для беседы. А [еще] раньше прихода в город этого отряда главноначальствующий приказал обходить его патрулям во время вечерней молитвы, а иной раз и раньше нее, со строжайшим и настоятельным приказанием, чтобы ночами великого месяца маддахи славили [Пророка] лишь после молитвы на заходе солнца; обычай же, известный и установленный, был [таков], чтобы это происходило только после вечерней молитвы.

А что до каида Али ибн Абдаллаха, то он со своими соратниками пошел в город Дженне, и с ним аския Букар. В движении к Дженне его опередил каид Ахмед бен Йусуф, ибо вся земля Дженне восстала и возмутилась, и все обитатели всех селений по берегу Реки бежали в ал-Хаджар. Первая же пирога, которая прибыла в область Сага, подверглась нападению конницы страны Сатонка, они разграбили то, что в ней было, и ушли. Но каид Али прошел и не обратил на них внимания. Он обнаружил, что жители города Куна возмутились и бились со стрелками, что находились в касбе. Но Аллах помог марокканцам, и мятежники те бежали в ал-Хаджар. Каид проследовал своим путем. Когда его суда пришли в гавань города Канбага и причалили, а у каида не было намерения сражаться, к ним подошли товарищи Сорья-Мусы и сразу же завязали с марокканцами бой. Те вступили в бой, и сразились они — а было это в /199/ субботу одиннадцатого раби пророческого в помянутом году [14.VI.1609].

Битва между ними была жестокой; и горячий бой дошел до [времени], когда солнце потускнело [перед закатом]. И опытные люди сказали каиду Али: "Если ты проведешь эту ночь и не добьешься победы, потом ты ее не достигнешь!" Каид вышел пеший, вступил в крепостную ограду города, пока не стал в воротах дома сорьи со своими людьми, сражавшимися с товарищами того. Сам сорья был слеп и сидел в своем доме, а бара-кой находился на возвышении над навесом [дома] с воинами. И сорья ежеминутно посылал ему приветствия, спрашивая о здоровье его и говоря: "Пока он живой, арабы не добьются от него [своей] цели". Но когда явился мужчина и сказал, что бара-кой только что поражен свинцом и умер, сорья сказал: "Теперь сбылось желание их относительно этого!" И через небольшое время марокканцы разбили ворота его дома, ворвались к нему и схватили его. Они перебили жителей и разграбили весь город, за исключением квартала неверующих-бобо, и угнали Сорья-Мусу в железах.

А дженне-кой Мухаммед-Бемба собрал в своем доме мужчин, выкопал в нем колодец и рассчитывал на сражение и осаду. Когда каид Али пришел к городу Дженне, он стал со своим войском в Сибири, отправил Сорья-Мусу внутрь города и убил его худшей из смертей. И послал он к дженне-кою, чтобы тот явился; тот явился к нему в этот лагерь, и каид не особенно его бранил — и Аллах повел его [в том] лучшим из советов. Никто из стрелков, кои стояли гарнизоном в Дженне, не сомневался, что каид убьет дженне-коя. Когда же они увидели того возвращающимся в свой дом невредимым, то поносили каида Али и проклинали его от гнева и ярости. Потом Али возвратился в Томбукту, Затем марокканцы в Дженне послали к жителям всех областей, что лежат по берегам Реки, предложение о помиловании, если те вернутся на свои места. Часть из них поспешила вернуться, часть же помедлила, но потом возвратилась [тоже].

В следующем же [году], в девятнадцатом после тысячи [26.III.1610—15.III.1611], в начале высокой водил /200/ в Реке, каид вернулся в город Дженне вместе с аскией Букаром, чтобы уладить [дела] царской власти. Когда он прибыл туда, никто из стрелков, которые были в гарнизоне города, не сомневался, что каид отомстит дженне-кою, да и сам дженне-кой в этом не сомневался. Каид стал за городом возле садов; они послали за кала-тьягой Мухаммедом, и тот явился. Потом каид снова подумал, что схватить дженне-коя не означало бы замирения, а было бы вредным для земли, которую было бы не умиротворить. И он наложил на дженне-коя большой штраф. А тот собрал для этого очень большие деньги со своих подданных; они же выплатили их быстро и поспешно, радуясь, что дженне-кой невредим — а они его чтили и любили в сердцах своих. Аския же Букар в то время завидовал кала-тъяге Букару, так как видел, что власть того превышает его, [аскии], власть; между ними обоими была большая неприязнь. Потом они возвратились в Томбукту, и паша Махмуд вышел из себя по поводу [отказа от] захвата дженне-коя из-за того, что за тем было известно из большого вреда. Когда каид Али по прибытии предстал перед пашой, тот его спросил, схватил он дженне-коя или нет. Каид ответил: "Нет, напротив, он выплатил штраф!" — и воззвал к Аллаху за дженне-коя, сказав: "Да не покажет им Аллах Всевышний мгновения, когда его не будет в Дженне!" И передал каид Али паше весь штраф.

Что же касается аскии Букара, то он доносил на кала-тьягу паше Махмуду и умножал у него свои клеветы против того. Он говорил, что кала-тьяга — голова раздора, что это он послал к аскии, дабы пришел денди-фари. И паша написал каиду Ахмеду ибн Йусуфу и приказал ему убить того. Каид Ахмед изо всех сил защищал кала-тьягу, говоря, что выплатит он, каид, пятьсот мискалей за того, чтобы он не умер. Но паша ни на что не соглашался, кроме как на смерть того. И был кала-тьяга убит несправедливо и из ненависти [к нему].

Когда каид Али ибн Абдаллах собрался возвратиться из Дженне, он сместил каида Ахмеда ибн Йусуфа с должности каида и по прибытии в Томбукту передал ее талибу Мухаммеду ал-Белбали; он уладил его дела, и талиб уехал к нему хакимом.

Каид Али ибн Абдаллах оставался у этой власти и в высоком положении до тысяча двадцать первого года [4.III.1612—20.II.1613]. Он находился с прикрытием в Исафай, в /201/ свое время известной [местности], когда пришла к нему весть о сейиде Керей-Идье (а тот в то время был денди-фари) — что он направляется на них большим походом по повелению аскии ал-Амина, правителя Денди. Каид обратился на него с большим войском, в котором был и шейх Ахмед-Турик[625] аз-Зубейри, в месяце раби ас-сани [1.VI—29.VI.1612], а Аллах лучше знает. Он встретился с войском денди-фары в Тьирко-Тьирко — местности в дальней части страны Бенга, с восточной стороны. Оба войска остановились напротив соперника, потом они разошлись без сражения и повернули назад — одни туда, другие сюда. И говорят об аскии Букаре, будто сказал он: "Не видывал я двух отрядов, от каждого из которых ушла бы их мощь [разом], кроме этих двух!" Говорят, будто каид Али через посредство аскии Букара послал денди-фари сейиду золота, чтобы тот возвратился без боя; а денди-фари был сыном сестры помянутого аскии Букара. Об этом прослышал аския ал-Амин; и когда денди-фари прибыл к нему, он разоблачил его на своем приеме, очень на него гневался и стыдил его за то, что он взял взятку за то, чтобы отступиться от боя.

И когда денди-фари вошел в свой дом, то выпил сок аль-халас[626] и умер; золото же нашли в его имуществе. Но о нем ранее никто не знал, и укрепилось [от того] подозрение. Каид же Али возвратился с войском в Томбукту и сместил пашу Махмуда-Лонко, взяв власть утром в среду пятнадцатого шаабана блистательного помянутого года, в месяце июле — а Аллах лучше знает. Каид тотчас же объехал верхом вокруг города, а когда сошел с коня, вошел к нему паша Махмуд, приветствовал его, пожелал ему долголетия и призвал на него милость Аллаха. И сказал он каиду среди [прочих] слов: "Ты построил ворота — как вошел ты в них, так и выйдешь!", намекая ему на [свою] отставку. И дело произошло именно таким образом. А немного времени спустя паша умер; а оставался, он у власти восемь лег и семь месяцев. Он был последним их пашой, [посланным] из Марракеша. И говорят, будто умер он отравленный. /202/

ГЛАВА 28

Уже было сказано ранее, что вступление в красный город Марракеш факихов, потомков сейида Махмуда, открыло для этого города врата бедствий. И упоминают в сообщениях, будто факихи застали в городе христианских полоняников, которых жители держали в услужении, — они ходили взад и вперед, а среди них был один, коего с момента, как он был пленен, никогда не видели ни довольным, ни улыбающимся, кроме как в день прихода факихов. Они остановились перед ним возле ворот в [городской] стене, и когда этот пленник их увидел, то рассмеялся и возрадовался величайшей радостью; и прекратилось у него то, что было из суровости лица и замкнутости поведения. Люди дивились ему, и рассказ о нем распространился по городу и достиг государя Мулай Ахмеда. Тот повелел расспросить полоняника по этому поводу. А полоняник ответил: "Так как же мне не радоваться, ведь исполнилось желаемое нами относительно этого вашего города! Ибо нам рассказывали из [письменных] сообщений наших, что его запустение — от вступления в него носителей лисама. А эти люди — того облика, какой был нам нарисован".

Первым, с чего начались для государя бедствия, [сделалось] восстание Мулай Насра, сына султана Мулай Абдал-лаха[627]. Жители всего ал-Гарба[628] присоединились к нему из-за любви к его родителю, бывшей в их сердцах. Мулай Ахмед боялся Мулай Насра великим страхом и выступил в поле с большим и сильным войском. Он освободил схваченных факихов и помиловал их — и Аллах дал ему справиться с Мулай Насром, и государь того убил и послал с [известием] о радости своей в страну /203/ черных.

Впоследствии несчастья одно за другим обрушились на Мулай Ахмеда со всех сторон. Говорят, что он раскаивался в том, что произошло из-за него с учеными Судана. Тогда восстал против него его сын, бывший радостью глаз его и его наследником, Мулай аш-Шейх, в городе Фесе. Государь сам повел на него войско, схватил его и повелел паше Джудару, чтобы он отвез царевича в Мекнес и заточил там. И повелел он присягнуть [заново] своему сыну Абу Фарису и известил об этом Джудара после возвращения того из Мекнеса; а Абу Фарис был единоутробным братом помянутого Мулай аш-Шейха.

Затем отравила Мулай Ахмеда жена его, Айша, дочь Абу Бекра аш-Шабани, мать его сына Мулай Зидана; оба они, [мать и сын], были с государем во время этой отлучки [из столицы]. Яд [содержался] в фигах, которые съели Мулай Ахмед и внучка его, дочь аш-Шейха; она была маленькой, съела одну [только] фигу. И как только она ее проглотила, в тот же миг подпрыгнула, упала на землю и сразу же умерла. Государь пересилил было себя и поспешил с отъездом из города Феса и с возвращением в красный город Марракеш, но умер в дороге в середине [месяца] раби пророческого в году двенадцатом после тысячи [9.VIII—7.IX.1603]. Джудар скрывал это от людей, пока они не достигли города [Марракеша], и государь не был в нем похоронен. И исполнил Джудар завещание его относительно присяги Мулай Абу Фарису, и тому присягнули. Но в Фесе верховную власть захватил сам Мулай Зидан, и жители города ему присягнули.

Между ними двумя началась усобица. Мулай Абу Фарис отрядил в Фес для войны с Мулай Зиданом войско и командующим над ним сделал Джудара. Когда тот подошел к [расположению] Мулай Зидана, то узнал, что последний сам вышел для боя с марракешским войском. И послал Джудар гонца к Мулай Абу Фарису, сообщая ему, что Мулай Зидан вышел-де с войском лично, направляясь к ним, а он, [Джудар], никак не может с тем воевать и отбросить его. Пусть же Мулай Абу Фарис прикажет выпустить Мулай аш-Шейха, и тот пускай будет у них командующим войском, пока сражаются с Мулай Зиданом. Мулай Абу Фарис удовлетворил эту его просьбу, и Джудару было послано [повеление] об освобождении царевича. Затем, по возвращении послаганого от Мулай Абу Фариса, тот повторно написал Джудару, говоря ему: "Когда ты ударишь этим мечом, верни его в его ножны!" Но письмо это попало в руки Мулай аш-Шейха раньше, чем дошло до Джудара; он его прочел и уразумел смысл намека этого: Они сразились, и одолел Мулай аш-Шейх Мулай Зидана. Тот бежал в землю Суса, а Мулай аш-Шейх возвратился в Фес и воцарился в нем. Затем /204/ он снарядил войско против Мулай Абу Фариса в Марракеше для войны с ним и поставил над ним командующим Мулай Абдаллаха ас-Сагира, сына своего. Тот победил Абу Фариса, и он бежал в горы. А Мулай Абдаллах сам завладел царской властью в Марракеше, но оставался у власти лишь [один] год и девять месяцев, и точно так же не был у власти Мулай Абу Фарис, кроме как год и девять месяцев. Когда Мулай Абдаллах пришел к власти, к нему приехала его мать и велела ему перебить высших начальников, слуг его деда Ахмеда, дабы [мог] он пользоваться этой царской властью. И Мулай Абдаллах всех их перебил, а было их одиннадцать каидов, в том числе и паша Джудар, и послал их головы своему родителю в Фес. Но когда тот их увидел, сердце его разбилось из-за дела мира сего и пожалел он, [что взял] царскую власть.

Потом Мулай Абу Фарис вышел из гор и отправился в Фес к своему брату Мулай Абдаллаху аш-Шейху и поселился у него. Тогда Мулай Зидан со всяческими хитростями снарядил войско против Мулай Абдаллаха в Марракеше и поставил над ним командующим Мулай Абу Хассуну, сына дяди своего по отцу (а его звали также Бу-ш-Шаир). Последний сразился с Мулай Абдаллахом, одолел его, и тот бежал в Фес, к своему родителю Мулай аш-Шейху, убил дядю своего по отцу, Абу Фариса, и захватил [власть] у помянутого своего родителя. А последний опечалился из-за этого и бежал к христианам и поселился у них. Потом он им продал [город] ал-Араиш, а это было место ценное и очень важное в царстве мусульман. И христиане им овладели, и город находится в их руках до сего времени. Мулай аш-Шейх оставался у них, пока не умер, и, говорят, умер он отвергнувшим ислам — прибегнем же к Аллаху!

Мулай же Абдаллах остался в Фесе, предаваясь злым деяниям — несправедливости, притеснениям и прочему, пока ему в том не воспрепятствовали и не удержали [от того] руки его, так что он умер. И жители города остались сами по себе, без правителя и эмира, за исключением старейший в каждом квартале, до сего времени.

Что же касается Мулай Абу Хассуны, то он завладел верховной властью в Марракеше для себя самого /205/ примерно на сорок дней. Он нашел его жителей в крайней нужде из-за стесненности дороговизной [продовольствия]. Абу Хассума выдал им из царских амбаров все виды хранившегося продовольствия и раздал жителям; за это он и был прозван Бу-и-Шаир[629]. Потом явился Мулай Задан, убил его и завладел верховной властью.

К числу этих бедствий, появившихся впервые, относится в Марракеше моровая язва; ее не бывало раньше. Жители города почти все от нее погибли из-за ее размаха и длительности. От болезни погибли те, чье число сочтет лишь Аллах Всевышний. И не прекращается тягость эта в Марракеше до нашего времени.

Я узнал, что повелитель султан Мулай Ахмед начал строительство соборной мечети. Он создал для нее удивительный проект, и назвали ее поэтому "мечетью благополучия". Но потом он был от нее отвлечен этими несчастьями, следовавшими одно за другим, и не завершил ее до своей кончины. И прозвали ее "мечетью тления"[630].

Затем было восстание сейида Ахмеда ибн Абдаллаха ас-Саури. Это была большая усобица и великая беда, которая внесла раздор и губила старого и малого; Аллах Всевышний наслал ее на марокканцев карою и отмщением, и по велению его она полностью свершилась. Ахмед восстал в Вади-ас-Саур в месяце мухарраме священном, открывавшем год девятнадцатый после тысячи, в день ашуры[631] (Вади-ас-Саур — область между Туатом и Тафилелтом). На его призыв откликнулся всякий сброд, и он двинулся на повелителя Мулай Зидана в Марракеше, после того как посылал ему письма в стихах и в прозе, поминая в них великие грехи, какие совершили они против веры Аллаха Всевышнего, изменяя обычай пророка его, да благословит его Аллах и да приветствует.

Мулай Зидан выступил против него и атаковал его, но свинец попадал в товарищей Ахмеда — и не причинял им никакого вреда. И войско Мулай Зидана обратилось в бегство и бежало к горам, а товарищей мятежника вошли в город, разорили его, вошли во дворец государя и разграбили то, что в нем было. Они срывали шелковые завесы женской половины дворца, срывали с женщин одежды и совершали над ними гнусные поступки, /206/ подобные тем, какие Махмуд ибн Зергун совершал в домах потомков сейида Махмуда — подобное за подобное, соответствующей мерой. Хвала царю всемогущему, который не пропускает того, что совершают притеснители! Мятежники забрали все, что было в домах из богатств, имущества и движимости, и разнесли это по разным странам света и областям. Многое из него пришло и в город Томбукту посредством торговли, и люди перекупали [эти вещи] друг у друга и получали их в собственность. Некоторые из этих товаров попали в дом потомков сейида Махмуда, дабы те на них смотрели из-за их украшений и красоты их устройства. И было это для имеющих зрение великим уроком из числа деяний Господа, чья сила и могущество — единственные [в мире].

Пояснение. Что же касается повелителя султана Мулай Ахмеда аз-Захаби, то был он сыном Мулай Мухаммеда аш-Шейха, сына Мулай Мухаммеда Амгара, шерифа, сына Абд ар-Рахмана. Мать его была невольница по имени Лалла-Ауда — отец ее был фульбе. Шериф Амгар приехал с востока и направился в землю Суса в ал-Магрибе. Он там поселился и жил. Жители Суса встретили его с возвеличением, почетом, уважением и бережением и в конце концов поставили управлять собою; он был [их] повелителем, и срок его правления [составил] тридцать три месяца. Амгар скончался, оставив троих сыновей: Мулай Ахмеда ал-Аареджа (он был старшим), Мулай Мухаммеда аш-Шейха[632] и Мулай Абдаллаха[633]. От Мулай Мухаммеда аш-Шейха произошли Мулай Абд ал-Малик[634] и Мулай Ахмед аз-Захаби; от Мулай же Абдаллаха произошло множество детей, в том числе Мулай Мухаммед[635] и Мулай Наср.

Что до Мулай Ахмеда ал-Аареджа, то он был повелителем в красном городе Марракеше; затем клеветники настроили его против брата его Мухаммеда аш-Шейха, говоря Мулай Ахмеду, будто тот претендует на царство его. Между ними двумя произошла усобица, так что [дошло] до битвы, и Мулай Мухаммед аш-Шейх победил государя и держал его в заключении, пока тот не умер. А Мулай Мухаммед аш-Шейх оставался [обладателем] этой верховной власти, пока не скончался. От него ее унаследовал брат его Мулай Абдаллах, пробыл /207/ он у власти семнадцать лет. Он проявил себя справедливым к людям Марокко, и они его очень любили. Он сослал сыновей своего брата на окраины царства; те говорили с ним об этом, но Мулай Абдаллах ответил им: "Я вам желаю жизни и долгого существования, а если вы будете жить среди моих детей, они вас убьют!" И царевичи оставались в таком положении, пока он не умер. Наследовал Мулай Абдаллаху его сын Мулай Мухаммед ал-Маслух; он пробыл у власти [один] год и девять месяцев. Сыновья его дяди по отцу — Абд ал-Малик и Ахмед аз-Захаби разгневались [на него] и отправились к повелителю верующих, османскому[636] правителю ал-Кустан-тиньг[637]. Абд ал-Малик просил у османа, чтобы тот помог ему силами войска, дабы добыть ему царство Марракеша. Тот выполнил его желание и помог ему соответствующей [силой] из войска турок. Мулай Абд ал-Малик победил сына дяди своего Мулай Мухаммеда ибн Мулай Абдаллаха. Тот бежал к христианам, а Мулай Абд ал-Малик захватил верховную власть. Он пробыл у власти тоже [один] год и девять месяцев, Обычаи предков своих он заменил манерами турок — и в облике одежды, и в еде, и в титуловании обладателей должностей из числа [своих] слуг. В его правление все обстоятельства марокканцев стали [как бы] обстоятельствами турок! Он пользовался из оружия разными видами огнестрельного, из одеяний — кафтанами ал-фараджийя, ширхух и прочими[638], а из званий слуг — баш-ода, ода-баши, олдаш и прочими.

Мулай же Мухаммед ибн Мулай Абдаллах попросил у государя христиан, чтобы помог он ему войском для войны с Мулай Абд ал-Маликом. Король дал ему на это согласие, поставил командовать войском своего сына, и они отправились против марокканцев. А в день встречи двух воинств по воле Аллаха умерли три человека — Мулай Мухаммед, Мулай Абд ал-Малик и сын государя христиан — не участвуя лично в битве и в военных действиях[639]. И было это из числа удивительных совпадений — это воля /208/ Великого, Всеведущего. Оба войска продолжали сражаться, но никто в обоих воинствах не ведал о кончине государя Мулай Абдаллаха, ибо каид Мухаммед-Таба скрыл это и не сообщил о нем никому. Он приходил повторно к шатру, в котором находился султан, обращался к нему, восхвалял ему, кого желал, из его воинов, а затем возвращался к ним, говоря людям: "Государь приветствует [вас], он видит вас и то, что вы делаете, и благодарит вас!" И обращался он к воинам [таким образом], пока не обратили они в бегство войско христиан и те не показали спину.

Когда кончина государя обнаружилась, Мулай Ахмед аз-Захаби убежал и спрятался из страха, как бы его не убили. Турки подумали посадить на царство Мулай Исмаила, сына Мулай Абд ал-Малика, но жители Марракеша не согласились на это; они привели Мулай Ахмеда оттуда, где он был в тот момент, Поставили его к власти, и Мулай Ахмед стал тогда повелителем. Затем он распорядился перебить каидов своего старшего брата из-за ненависти, какую он и раньше к ним питал за их поступки. Среди них были каид ад-Дагали, каид Ридван, каид Джафар, и каид Али ал-Джунавни — [все], за исключением каида Джудара и каида Мухаммеда-Таба. Однако он все же продержал Джудара в своей тюрьме двенадцать лет — в тюрьме, находившейся в садах; и Джудар в ней имел все виды добра и благ. Потом он его освободил и отправил в Судан пашою.

Мулай Ахмед[640] пробыл повелителем двадцать семь с половиной лет. Он проявил в управлении чудеса и диковины проницательности, знания обо всех вещах и высокие помыслы. Его удачливость в делах мира сего и успех, приходивший к нему ночью и днем, [были таковы, что] говорят, будто он никогда не думал о чем-нибудь без того, чтобы оно к нему пришло — он получал, что желал, нет — даже сверх того, на что рассчитывал. Затем он скончался в начале тысяча двенадцатого года [11.VI.1603—30.V.1604]. И наступило потрясение династии, и тянется упадок ее до сего времени..

ГЛАВА 29

/209/ Вернемся же к завершению речи о деле Мулай Зидана вместе с ас-Саури. Сам ас-Саури вовсе никогда не входил в город; напротив, он в дни своей победы оставался за его пределами, пока не выступил против него сейид Йахья ас-Суси. Ас-Саури встретил его за стеной города в начале рамадана в году двадцать втором после тысячи [15.X— 1.XI.1613], но ас-Суси победил его [и] убил. А жители Марракеша отрубили его голову, и дети [их] играли ею.

Сейид Йахья послал к государю Мулай Зидану, дабы приехал тот в свою страиу и принял верховную власть. Тот же отправил Йахье [ответ]: он-де пойдет в свой город, когда Йахья раньше уйдет в свою область, какую он пожелает. Он не доверял Йахье и боялся с его стороны предательства. Когда же тот действительно ушел назад, Мулай Зидан возвратился на царство. Он оставался у власти, пока не скончался в году тридцать седьмом после тысячи [12.IX.1627— 31.VIII.1628], пробыв обладателем верховной власти двадцать два года.

Потом воцарился его сын Абу Марван Мулай Абд ал-Малик[641]. Он был кровожаден и расточителен и занимался мерзкими деяниями, так что делался обременителен для людей, и его убила его же родня. Он скончался в середине года тридцать девятого после тысячи [21.VIII.1629—10.VIII.1630], пробыв государем два года и восемь месяцев. Затем на престол вступил его брат Абдаллах Мулай ал-Валид[642]. В управлении своем он себя вел так же, как и брат его, и людям он так же надоел. Шерифа Лалла-Сафийя, его тетка по отцу, сговорилась с дворцовыми слугами-невольниками относительно убиения Мулай ал-Валида. В него выстрелили из мушкета, и он умер в середине года тысяча сорок пятого [17.VI.1635—5.VI.1636], а пробыл у власти пять лет. Тетка же посадила на престол его брата, младшего годами, — выдающегося, счастливого, /210/ благословенного Мулай Мухаммеда аш-Шейха, сына Мулай Задана[643]. Он стал повелителем верующих и халифом мусульман, отличался прекрасным образом жизни и блестящим поведением, был любим недостаточными и бедняками, почитал ученых и праведников. Сегодня его нахождению у власти [уже] девятнадцать лет, да удлинит Аллах его жизнь и да увековечит [свою] поддержку ему, его могущество и его очевидную проблему. Ибо Он обладает для того мощью и может удовлетворить просьбы, [обращенные к Нему].

ГЛАВА 30

Рассказ о кончинах и событиях в связи с некоторыми из воинов, факихов, лучших людей, братьев и близких [автора] от прихода паши Джудара до тысяча двадцать первого года [4.III.1612—20.II.1613] и сообщение о некоторых событиях в это время в [хронологическом] порядке.

Среди них — смерть тьяга-фармы Али-Дьявенда и бенга-фармы Усмана-Дарфоно, фанданке Бубу-Марьяма и других в сражении между пашой Джударом и аскией Исхаком на поле боя, и было это во вторник семнадцатого джумада-л-ула девятьсот девяносто девятого года [13.III.1591].

А в четверг двадцать первого зу-л-хиджжа священного, завершившего помянутый год [10.X.1591], скончался томбукту-мундио Йахья Улд Бурдам. Его убили пулей воины каида ал-Мустафы ат-Турки под стеной касбы. В понедельник же двадцать пятого этого месяца [14.X.1591] скончался фари-мундио Йенба Улд Сай-Вулли также на поле боя между пашой Махмудом ибн Зергуном и аскией Исхаком.

В году, завершившем тысячу, в месяце джумада-л-ула [14.II—14.III.1592], а Аллах лучше знает, скончались аския Исхак и его спутники /211/ в Немтаноко, а аския Мухаммед-Гао и его товарищи умерли в Гао, и между кончиною их обоих [прошло] сорок дней. В этом же году скончался хатиб Махмуд Драме в Гао, да помилует его Аллах Всевышний. А в четверг девятого мухаррама священного, открывавшего год первый после тысячи, скончались мучениками два шерифа — Баба аш-Шериф и Омар аш-Шериф, внуки по матери шерифа Ахмеда ас-Сакли. Их обоих убил паша Махмуд ибн Зергун на рынке Томбукту, и были погребены они оба в одной могиле на кладбище (большой соборной мечети [8.X—6.XI.1592].

В ночь на понедельник, первую ночь мухаррама священного, открывшего год второй после тысячи [27.IX.1593], около рассвета скончался в Аркийе ученейший факих кадий Махмуд Кати ибн ал-Хаджж ал-Мутаважкил-ала-ллах[644]. Его перенесли в Томбукту, прочли над ним молитву после второй вечерней молитвы во вторник, и он сразу же был похоронен рядом с могилой факиха Ахмеда ибн ал-Хадж Ахмеда, да помилует его Аллах и да воспользуемся мы Его благодатью. Аминь!

В среду двадцать четвертого этого же месяца [20.X.1593] скончались ученый факих кадий Ахмед-Могья, факих аскет Мухаммед ал-Амин, сын кадия Мухаммеда, и факих ал-Мустафа, сын факиха Масира-Анда-Омара. Они убиты были мученической смертью вместе с [еще] двадцать одним человеком среди плененных[645], когда схватил их в тот день в мечети Санкарей паша Махмуд ибн Зергун, — да помилует их Аллах Всевышний и да вознесет местопребывание их в наивысший рай. Аминь!

В субботу девятнадцатого сафара помянутого года [9.XI.1593] должность кадия занял факих кадий Мухаммед ибн Ахмед, внук кадия Абд ар-Рахмана, по приказу упомянутого паши Махмуда и при посредстве Хабиба ибн Мухаммеда-Баба, после того как предлагал это место паша ученейшему факиху Абдаллаху ибн Ахмеду-Борьо. Хабиб пригласил [было] для кадия десять чаушей[646], но тот отказался, прося у него извинения, и попросил от него отмены уговора. И тот дал ему письменное обязательство, в коем обязывался отец Хабиба, Мухаммед-Баба, выплатить золотом четыреста мискалей кадию; и Хабиб отказался тогда от договора.

В месяце же джумада-л-ула этого года [23.1—21.II.1594] /212/ скончался факих Мухаммед-Баба Масира, сын факиха Анда-аг-Мухаммеда, известного под прозванием ал-Мусалли ибн Ахмед ибн Маллук ибн ал-Хаджж ад-Дулейми, в городе Дженне. Он был ученым и славным факихом; и ученейший факих Абдаллах ибн Ахмед-Боръо всякий раз слушал его уроки, [оставаясь] вне [своего] дома, когда бывал в Томбукту, да помилует его Аллах благостью своей.

А в пятницу девятнадцатого шавваля [8.VII.1594] после послеполуденной молитвы скончался шейх ал-ислам, благодетель созданий [господних], благочестивый, святой, добродетельный, замечательный, ученейший факих Мухаммед, сын факиха кадия Мухаммеда Багайого ал-Вангари; похоронили же его в ночь на субботу на кладбище Санкорей, да помилует его Аллах — прибегнем же к Нему! Аминь!

Восемнадцатого зу-л-хиджжа священного, последнего из месяцев года второго после тысячи [4.IX.1594], в город Томбукту пришло письмо факиха кадия Абу Хафса Омара, сына факиха кадия Махмуда, с радостной вестью о приезде их в Марракеш невредимыми. И в этом же году, я имею в виду второй после тысячи [27.IX.1593—15.IX.1594], скончался в Томбукту каид Бу Ихтийар; и погребли его в ограде мечети Мухаммеда Надди.

В ночь на пятницу первого [числа] месяца мухаррама священного, открывшего год третий после тысячи [16.IX.1594], скончался в Марракеше кадий Абу Хафс Омар, вестник истины, сын кадия сейида Махмуда ибн Омара — шейх, факих благочестивый, превосходивший [прочих знаниями] в хадисе, [изучении] деяний пророка и истории и битв людей, достигший предельных высот в фикхе — настолько, что один из шейхов, современников его, сказал, что если бы-де оказался Омар во времена Ибн Абд ас-Салама[647] в Тунисе, то был бы он достоин того, чтобы быть в нем муфтием; погребен он был по соседству с [могилой] кадия Абу-л-Фадла Ийяда, да помилует того Аллах Всевышний. Омар многократно говаривал при жизни своей во время упоминания Абу-л-Фадла Ийяда: "Нет беды тому, кого похоронили рядом с ним!" И Аллах по милости своей даровал ему это. Говорят, что, когда кадий Омар умирал, он послал за сейидом Али ибн Сулейманом Абу-ш-Шакви, чтобы тот пришел к нему, и вручил ему свернутую в трубку грамоту. И сказал он Али, чтобы тот ее отдал государю в такое-то время — а время это наступило после его кончины. Сейид Али доставил грамоту государю, и тот ее развернул, а в ней стояло: "Ты — притеснитель, я же притесняемый; но встретится притеснитель /213/ с притесняемым завтра, пред судьей справедливым!" И говорят, что государь сожалел о том, что сделал он факихам, так что даже сказал: "Если бы кто-либо поддержал меня в том решении, я бы его стер с лица земли без следа!"

Во вторник двадцать второго джумада-л-ула года четвертого после тысячи [23.I.1596] скончался факих Абу Бекр ибн Махмуд-Аида, имам, да помилует его Аллах Всевышний. А в ночь на среду — ночь окончания поста, когда наступило новолуние, а люди не переставали радоваться по случаю окончания поста, родился составитель этой книги Абд ар-Рахман ибн Абдаллах ибн Имран ибн Амир ас-Сади, да внушит ему Аллах прямоту пути своего и да укрепит его в списке счастливцев, [пребывающих] у него. И произошло это в году четвертом после тысячи [28.V.1596]. В ночь же на вторник двадцать восьмого [числа] помянутого месяца [24.VI.1596] скончался в Йендибого праведный шейх, святой Аллаха Всевышнего факих Ибрахим, сын факиха Омара — да помилует его Аллах Всевышний и да воспользуемся мы его милостью! Аминь!

Ночью в среду — в первую ночь сафара года пятого после тысячи [23.IX.1596] — скончалась в Томбукту Умм-Сельма, дочь факиха Махмуда ибн Омара; она умерла последней из его дочерей. А в пятницу, при заходе солнца, семнадцатого раби ал-аввал этого года [8.XI.1596] умер в Томбукту каид Мансур ибн Абд ар-Рахман; над ним прочли молитву утром в субботу и похоронили его [рядом с могилой сейида Йахьи, да помилует того Аллах, в соборной мечети Мухаммеда Надди. Впоследствии из Марракеша приехал его сын и перевез его туда.

В пятницу девятого рамадана помянутого года [26.IV.1597] в земледельческом поселке Корбага[648] скончался имам Ахмед, сын имама Садика. Его перенесли в Томбукту, прочли над ним молитву после пятничной молитвы и похоронили на кладбище Санкорей, да помилует его Аллах Всевышний. В последние дни священного зу-л-када помянутого года [16.VI—15.VII.1597] в Марракеше скончалась Айша-Исири, дочь кадия ал-Акиба. А ночью во вторник /214/ шестого зу-л-хиджжа священного, завершившего год пятый после тысячи [21.VII.1597], между заходом солнца и наступлением ночи, в Марракеше скончался Мухаммед Сейф ас-сунна, сын кадия ал-Акиба. Тринадцатого же этого месяца [28.VII.1597] в нем же скончался Сейид, сын Османа, сына факиха кадия сейида Махмуда, да помилует их Аллах Всевышний. Аминь!

В пятницу шестого сафара года шестого после тысячи [18.IX.1597] скончалась Сайда, мать факиха Абдаллаха, сына факиха Махмуда ибн Омара. Над нею прочли молитву после пятничной молитвы, а умерла она последней из жен Махмуда.

Утром в четверг пятого [числа] помянутого месяца помянутого года [17.IX.1597] в городе Марракеше скончался шейх, факих, праведный святой, благословенный проповедник Сиди Абу Зейд Абд ар-Рахман, сын святого Аллаха Всевышнего факиха кадия Сиди Махмуда ибн Омара. Он похоронен вместе с Ибн ал-Каттаном[649] напротив соборной мечети Али ибн Йусуфа[650], да помилует их Аллах Всевышний и да приобщимся мы к благодати их в сей жизни и в будущей. Аминь!

В пятницу двадцатого того же месяца [6.X.1597] после утренней молитвы скончался Мухаммед, муэдзин [мечети] Санкорей в Томбукту; над ним прочли молитву поздним утром и сразу же похоронили.

В месяце раби ас-сани этого же года [11.XI—9.XII.1597] скончался шейх, маддах, праведный факих Омар ибн ал-Хадж Ахмед ибн Омар, известный под прозванием Баба-Керей, в городе Марракеше, да помилует его Аллах Всевышний. А в первый день шаабана этого года [9.III.1598] скончался в городе Марракеше шейх факих Абу Мухаммед Абдаллах, сын факиха кадия Махмуда ибн Омара, да помилует его Аллах Всевышний.

В среду же пятого шавваля этого же года [11.V.1598] скончался паша Махмуд-Таба в Анганде; [умер] он, и молитва над ним была прочитана на том же месте[651]. И в первую ночь священного зу-л-хиджжа, завершившего год шестой после тысячи [4.VII.1598], в гавани Кабары скончался каид ал-Мустафа ат-Турки, и похоронили его в /215/ соборной мечети Мухаммеда Надди, рядом с Сиди Йахьей, да помилует того Аллах.

Утром пятого раджаба года восьмого после тысячи [21.I.1600] скончался факих, выдающийся добром, аскет, наставник, брат матери отца [моего] сейид Абд ар-Рахман, сын факиха славного, имама сейида Али ибн Абд ар-Рахмана ал-Ансари ал-Миснани. Он похоронен на кладбище большой соборной мечети, да помилует его Аллах Всевышний и да воспользуемся мы благодатью его. Аминь!

В этом же году скончался ученый факих Усман ибн Мухаммед ибн Мухаммед ибн Демба-Саль ал-Фулани, имам мечети Мухаммеда Надди, да помилует его Аллах Всевышний.

А в месяце раджабе единственном года десятого после тысячи [26.XII.1601—24.I.1602] скончался ученый факих, ученейший Абу Мухаммед Абдаллах, сын факиха Ахмеда-Борьо ибн Ахмеда, сына факиха кадия Анда-аг-Мухаммеда, да помилует его Аллах благостью своей.

В ночь на четверг двенадцатого раджаба единственного тысяча одиннадцатого года [3.I.1603] после захода солнца скончался ученый факих, выдающийся добром Махмуд ибн Мухаммед ад-Дьогорани ат-Томбукти — [томбуктиец] родом и происхождением. Молитву над ним прочли утром в четверг и похоронили его у двери гробницы факиха Махмуда. Говорят, что и отец его [лежит] здесь, и подобным же образом и брат Мухаммед. Он умер шестидесяти четырех лет, как он [сам] рассказывал; учился он, да помилует его Аллах, у факиха Ахмеда ибн Мухаммеда-Саида фикху, а после него — у Абдаллаха, сына факиха Махмуда. Он преуспел в грамматике и в начале дела своего преподавал. Но потом одолела его болезнь [в виде] кашля, и Махмуд ибн Мухаммед вынужден был годами находиться в своем доме. Из-за этого он отказался от собраний и от [чтения] пятничной молитвы — а он был имамом соборной мечети туатцев.

В ночь на пятницу четвертого шаабана в помянутом году [17.I.1603] Река поднялась до Мадого (а это — седьмое января) в дни паши Сулеймана. Впоследствии она так же поднялась еще раз в его же время — в ночь на восьмое раджаба единственного в году двенадцатом после тысячи, а это — второе декабря[652] [12.XII.1603].

Поздним утром тринадцатого раби пророческого года, /216/ двенадцатого после тысячи [21.VIII.1603], скончался ал-Мансур би-л-лах Абу-л-Аббас, государь наш Ахмед аз-Захаби, выйдя из города Феса на обратном пути в Марракеш. Он умер в дороге, его отнесли в Марракеш и в нем похоронили.

В субботу около полудня в предпоследний[653] день шаабана упомянутого года [31.I.1604] скончался ученый факих, выдающийся, последний в роду, наставник талибов Абу Хафс Омар ибн Мухаммед ибн Омар, брат факиха Могья, да помилует их Аллах и да воспользуемся мы их благодатью. Аминь.

А в конце этого года [май 1604] скончался дядя наш по отцу, Баба Амир ибн Имран ас-Сади, да помилует его Аллах Всевышний, да простит его и да поселит его милостью своей в просторном раю своем. Его похоронили поблизости от родителя его, на кладбище большой мечети.

В году тринадцатом после тысячи в месяце сафаре [29.VI-27.VII.1604] в Альфа-Гунгу скончался аския Сулейман, сын аскии Дауда. Сюда приехал из-за него кадий Мухаммед ибн Ахмед, внук кадия Абд ар-Рахмана. Он возглавил, подготовку погребальной процессии, и аскию отнесли в Томбукту и похоронили на кладбище Санкорей.

В месяце зу-л-када этого же года [21.III—19.IV.1605] скончался праведный святой, богобоязненный, выдающийся, обладатель чудес, факих Али-Сили ибн Абу Бекр ибн Шихаб ал-Валати, томбуктиец родом и происхождением, внук по матери святого Аллаха Всевышнего Баба Масира-Биро. Был он другом родителя моего и рассказывал ему, что шейх, погребенный под минаретом большой мечети в Томбукту, — дед его. Да, это так. И этот дед точно так же был сыном дяди упомянутого Масира-Биро, и имя его было Аммар, а кунья его — Абу Самм; прозвали его этой куньей арабы Валаты, потому что он прикидывался глухим к тому из речей, что ему не нравилось. Когда кадий ал-Акиб восстанавливал старую мечеть, могилу Абу Самма разрыли, не зная, что она там, и открылся покойник, но ни на теле его, ни на саване его не было никаких изменений. И ученейший шейх ал-ислам факих Мухаммед Багайого ал-Вангари положил на него свой бурнус, пока не вырыли такую же могилу и не закрыли ее. Затем, после этого, в Томбукту приехал паломником один из святых Марокко. Он пришел к традиционалисту факиху хафизу Абу-л-Аббасу Ахмеду ибн ал-Хадж Ахмеду ибн Омару к нашел того в обществе факиха Мухаммеда Багайого ал-Вангари и факиха Ахмеда Могья. Гость приветствовал их и рассказал им, что приехал в этот город единственно из-за праведного человека, погребенного под башней соборной мечети; он-де того уже видел, и тот ему рассказал, что его могила здесь, и просил, чтобы марокканец ее посетил. /217/ И вот он к нему приехал и посетил могилу. Факих Мухаммед Багайого или кто-то из бывших там спросил гостя о цвете кожи погребенного. И паломник сказал Мухаммеду Багайого: "Ты — чернее его!", а Ахмеду Могья сказал: "Ты его светлее!" И сказал [еще]: "Цвет кожи его подобен цвету этого человека" — и указал на ученейшего факиха Ахмеда ибн ал-Хадж Ахмеда, а затем ушел — да помилует Аллах их всех и да воспользуемся мы их благодатью! В ночь на воскресенье четырнадцатого шаабана года четырнадцатого после тысячи [25.XII.1605] Река поднялась в Мадого — пятнадцатого декабря, в дни паши Махмуда-Лонко.

А двадцать пятого этого месяца и этого года [5.I.1606] скончался ученый факих, ученейший, выдающийся добром, превосходный наставник Абу Абдаллах Мухаммед Баба, сын Мухаммеда ал-Амина, сына Хабиба, сына факиха ал-Мухтара, — в четверг после утренней молитвы. Родился же он тоже в четверг после утренней молитвы в [месяце] джумада-л-ахира года тридцать первого после девятисот [26.III—23.IV.1525]. И жизни его было восемьдесят два года и два месяца[654], да поселит его Аллах Всевышний милостью своей в наивысшем раю [своем]. Мухаммед Баба, да помилует его Аллах, был разносторонен в науках; он явил в них превосходный выбор [поприща] и новые толкования. Он превосходил [прочих] в науке, преподавании и сочинений. Учился он у факиха Абд ар-Рахмана, сына факиха Махмуда; присутствовал в собраниях [у] факиха Мухаммеда ал-Вангари, [обучаясь] фикху, грамматике и каламу; но он не учился у того непосредственно, а переписывался с ним, задавая вопросы. И Мухаммед ал-Вангари соединил его с его отцом, факихом ал-Ам'ином, [таким же, как и у того], письменным свидетельством [о прохождении курса наук]. Мухаммед Баба старательно изучал грамматику у шейха Сиди Ахмеда, пока не усвоил ее твердо. С факихом Могья он читал целиком "Ал-Мухтасар" Халиля, а остальное прослушал у факиха Мухаммеда ибн Мухаммеда-Керей, когда тот стал читать в мечети Санкорей. Он прослушал у него "Ат-Таудих" /218/ Ибн ал-Хаджиба и читал с ним "Джам ал-джавами"[655]. От факиха Абд ар-Рахмана ибн Ахмеда ал-Муджтахида он слушал "Ал-Мудаввану" и "Ал-Муватта". Он учился двум версиям "Уараш" и "Калун"[656] у носителя знамени их в его время — Сиди ибн Абд ал-Маула ал-Джилали[657]. От Абдаллаха, сына факиха Ахмеда Борьо, он получил курс [по] "Аш-Шифа" и ал-Бухари. Ему принадлежит несколько сочинений, да помилует его Аллах: комментарий к "Алфийе" ас-Суйюти[658] и к "Такмиле" ал-Бухари на "Ал-Ламийю"[659], комментарий к "Малафикат шавахид" ал-Хазраджи[660], есть у него и отрывок о "Макамах" ал-Харири. Ему принадлежат также глоссы к ал-Биджаи[661], которые он не закончил. И есть у него прекрасные касыды — красивые, прославляющие пророка. За пять лет до своей кончины или даже раньше он стал старательно писать по красноречивой касыде к каждому дню рождения пророка — да воздаст ему за них Аллах! Наставника своего факиха Мухаммеда ал-Вангари и факиха Абд ар-Рахмана он оплакал в двух касыдах. Закончено.

В ночь на вторник 15 шаабана года пятнадцатого после тысячи [15.XII.1606] скончался амин, каид ал-Хасан ибн аз-Зубайр; его похоронили в мечети Мухаммеда Надди рядом с сейидом Йахьей, да помилует того Аллах. А в день кончины его скончался и Абу Бекр ибн ал-Гандас, туарег, в Рас-эль-Ма; убил его некий тарги из племени кель-амини — он бросил в него дротик, [попав] ему в рот, а тот [тоже] бросил дротик в Абу Бекра, и оба они умерли. Абу Бекр и Аг-Назар, сын Аусембы, были двоюродными братьями по женской линии.

Во вторник десятого зу-л-када священного в году шестнадцатом после тысячи [18.IV.1607] возвратился в город Томбукту ученый шейх, ученейший, единственный в свое время, исключительный в свою эпоху факих Ахмед Баба, сын факиха Ахмеда ибн ал-Хадж Ахмеда ибн Омара. Его отпустил в Томбукту повелитель Мулай Зидан по обещанию своему, [данному] при жизни отца его, что, когда Аллах дарует царевичу дворец его отца, он отпустит факиха, дабы отправился тот в дом своего отца. После того как сдержал он это данное тому обещание и удалился Ахмед Баба из города, уезжая, Мулай Зидан пожалел о том, что /219/ он сделал. Но Аллах все же судил, что могила Ахмеда Баба будет на родине его.

Во вторник же семнадцатого этого месяца [15.IV.1607] скончался факих кадий Мухаммед ибн Ахмед, сын кадия Абд ар-Рахмана. И в этот же день в должность кадия вступил по приказу главноначальствующего в то время, паши Махмуда-Лонко, факих, праведный святой Мухаммед ибн Анда аг-Мухаммед ибн Ахмед-Борьо.

В месяце зу-л-хиджжа, завершившем [год] шестнадцатый после тысячи [30.III—2.IV.1607], а Аллах лучше знает, скончался факих имам Абдаллах, сын имама Усмана ибн ал-Хасана ибн Ал-Хаджа ас-Санхаджи, да помилует его Аллах Всевышний, в городе Дженне.

А в начале раби пророческого в году девятнадцатом после тысячи [24.V—22.VI.1610] скончалась шерифа Нана-Биро, дочь шерифа Ахмеда ас-Сакли. На седьмой же день после ее кончины скончалась дочь ее — шерифа Нана-Айша. Да помилует их Аллах Всевышний и да обратит Он на нас благодать их обеих! Аминь!

В четверг пятнадцатого джумада-л-ула этого года [5.VIII.1610] скончался шейх факих Абд ар-Рахман ал-Муджтахид, да помилует его Аллах Всевышний. А в воскресенье двенадцатого джумада-л-ахира того же года [1.IX.1610] скончался факих Салих, сын святого Аллаха Всевышнего факиха Ибрахима. Этот его родитель творил чудеса и распространял благодать. Из его чудес: ограда мечети Санкорей раздалась перед ним ночью, он прошел через нее и горячо молился в мечети. Прах с его гробницы благотворен при зубной боли, если его положить на зуб. Говорят, что это подтверждается, да помилует их Аллах Всевышний и да воспользуемся мы ими. Аминь.

В ночь на понедельник седьмого шавваля года двадцатого после тысячи [13.XII.1611] скончался кадий факих Мухаммед ибн Анда-аг-Мухаммед, сын Ахмеда-Борьо ибн Ахмеда, сына кадия факиха Анда-аг-Мухаммеда. И в эту же ночь скончался давний его товарищ и друг шейх Абд ан-Нур ас-Сенауии; молитву по ним обоим прочли поздним утром понедельника и похоронили их обоих на кладбище Санкорей, да помилует их Аллах Всевышний. Аминь.

А в субботу двенадцатого этого же месяца [18.XII.1611] должность кадия занял его брат ученый факих Сиди Ахмед ибн Анда-аг-Мухаммед ибн Ахмед-Борьо также по распоряжению паши Махмуда-Лонко.

ГЛАВА 31

/220/ Ранее уже рассказывалось о приходе к власти паши Али ибн Абдаллаха ат-Тилимсани. Он взял власть поздним утром в среду пятнадцатого шаабана блистательного в году двадцать первом после тысячи [11.X.1612]. И со времени прихода его к власти менялись дела и видоизменялись обстоятельства, и только и видно тебе неожиданности и новшества до сего времени. Когда восставший Абу Махалли сейид Ахмед ибн Абдаллах ас-Саури послал свое письмо жителям Томбукту, после того как прогнал повелителя Мулай Зидана, сына повелителя Мулай Ахмеда, паша Али ибн Абдаллах потребовал от войска, какое находилось в Томбукту, чтобы оно присягнуло мятежнику, дабы стал он повелителем. Они согласились на это и поддержали в том пашу; но затем, когда вышли от него, рассудок их к ним вернулся, и они раскаялись в том, что они сделали из согласия и поддержки, — и они отказались и воспротивились [этому]. Но паша, не получив от марокканцев желаемого в этом [отношении], отказался от присяги повелителю Мулай Зидану и присягнул мятежнику ас-Саури. И войско присягнуло тому [вслед] за присягой паши, а за ними последовали с этой присягой и люди Дженне, и прошло [так] шесть месяцев. Но [вот] пришло известие о выступлении против ас-Саури сейида Йахьи ас-Суси и об убиении мятежника и отправлении послов к повелителю Мулай Зидану, чтобы возвратился он во дворец свой и к верховной власти. И люди Дженне поспешили с порицанием людей Томбукту за то, что [те] напрасно отвергли присягу, бывшую на них с прежних времен. Между людьми Томбукту и Дженне начались ожесточенные споры, и последних поддержали люди Гао (а они не переставали оставаться под присягой повелителю и не отвращались от нее никоим образом). Жители Томбукту убоялись этого и вернулись к отвергнутой было присяге, возобновив ее. Это оставалось тяжким проступком помянутого паши, так что в конце концов повелитель взялся за пашу из-за этого /221/ очень строго. А в дни Али ибн Абдаллаха управители стали притеснителями, несправедливыми и разорителями земли в любой стороне и [любом] месте.

В дни паши Али в Томбукту появился белый ворон, явление его людям случилось двадцать второго раби ал-аввал года тысяча двадцать четвертого [21.IV.1615], и видели его люди [собственными] глазами до среды двадцать восьмого джумада-л-ула этого же года [26.VI.1615]; его поймали дети и убили.

В году двадцать пятом после тысячи [20.I.1616—8.I.1617] Река поднялась [настолько] выше обычного, как еще никто не видел подобного никогда. И все старики, наделенные долголетием, согласились в тот день, что не видели они половодья, подобного этому, и не видели того, кто бы видывал такое. Вода залила поля и погубила посевы на них, она затопила значительную часть страны на западе, в области Дженне, и погибли там многие твари [господни] из числа людей и животных. В этом же году в ночь на понедельник одиннадцатое зу-л-када [21.XI.1616] (а это было одиннадцатого ноября) Река поднялась до Мадого.

В месяце мухарраме священном, открывшем тысяча двадцать шестой год [9.1—7.II.1617], между пашой Али и каидом Хадду ибн Йусуфом ал-Аджнаси случилась ссора и разногласие. Паша выселился из касбы, вышел из нее и поселился снаружи нее с отборными людьми из марракешского отряда [в количестве] около восьмидесяти трех человек. Все они были одного взгляда и единого мнения в искренней преданности паше и охраняли его днем и ночью. Но власть его начала спадать и уменьшаться, пока не был он свергнут в понедельник пятого раби пророческого в помянутом году [13.III.1617]; а у власти Али ибн Абдаллах оставался пять лет без двух месяцев.

В день его свержения должность [паши] занял с единодушного согласия всего войска паша Ахмед ибн Йусуф ал-Улджи. И марокканцы написали повелителю Мулай Зидану об Али ибн Абдаллахе, после того как посадили его в тюрьму и наложили железа, объясняя государю злоупотребления и скверные деяния бывшего паши и что тот захватил из денег государевых, минуя амина. А повелитель послал [повеление] по делу Али в следующем году, как будет рассказано, если пожелает Аллах Всевышний.

А неожиданности все увеличивались, и в наступающем времени ты видел лишь то, что еще тяжелее, чем предшествовавшее ему. В этом году не было дождя. Люди вышли для моления о дожде /222/ и предавались ему около четырнадцати дней, но небо только увеличивало [свою] ясность. Потом прошел маленький дождь.

В этом году цены были необычайно высоки в земле Томбукту. И умерли от голода многие, и люди поедали трупы животных и людей. А обменный курс опустился до пятисот раковин.

Потом пришла моровая язва, и от нее и без голода умерли многие из людей. Дороговизна продолжалась два года; богатство ушло из рук людей, и они продавали утварь и имущество свои. И старики сошлись во мнении, что не видывали никогда подобного этому и не слышали о подобном от стариков, бывших до них.

В четверг, в последний день зу-л-хиджжа, завершавшего помянутый год [28.XII.1617], Река поднялась до Мадого (а это было восемнадцатого декабря).

В воскресенье двадцать второго [числа] месяца сафара года двадцать седьмого после тысячи [18.II.1618], после полудня, жители Томбукту услышали в воздухе, с восточной стороны, звук, подобный грому, раздающемуся вдали; из-за его громкости на слух некоторые люди были уверены, что [это] землетрясение. На людей на рынке напали страх и испуг, они убежали и рассеялись. Человек, коему я доверяю, из числа собратий, рассказал мне, что в это время он находился вне города, примерно в дне пути от него, и сидел под деревом. И земля под ним зашевелилась, деревья согнулись, и мелкие животные выскочили из своих нор; потом дрожание успокоилось, деревья вернулись в [обычное] положение, а звери — в норы.

Во вторник, последний день раби пророческого этого же года [27.III.1616], от повелителя Мулай Зидана приехали евнух паша Аммар и каид Мами ат-Турки с отрядом, в котором было около четырехсот /223/ стрелков, и амин каид Мухаммед ибн Абу Бекр. Они остановились поздним утром этого дня в Абарадьи. А вечером этого дня к ним явился с приветствием паша Ахмед ибн Йусуф, и подобным же образом [явились] факихи и видные люди жителей города; и появилась [в это время] новая луна, начав месяц раби ас-сани.

Что касается паши Аммара, то он вступил в город наутро, что же до каида Мами и стрелков, то они вошли в него лишь утром в субботу. И прочли они письмо государя и исполнили то, что тот в нем повелел относительно Али ибн Абдаллаха. Каид Мами допросил его по поводу богатств государевых и подверг его из-за этого тяжкой пытке, так что тот умер под нею.

Каид же Хадду выступил в Исафай с отрядом три дня спустя после вступления их в город. Стрелки, которые пришли с помянутым каидом Мами, уже рассеялись по берегам [Реки], и каждая группа среди них уже присоединилась к подразделениям ренегатов и андалусцев. Мами же они отправили в город Гао, и он оставался здесь, пока не умер.

Причиною выступления каида Хадду с этим отрядом была пришедшая к марокканцам весть о денди-фари, который-де пришел походом от имени аскии ал-Амина, направляясь в сторону города Кобби. Затем хомбори-кой отправил к нему посланца, веля денди-фари, чтобы он увел обратно войско аскии, ибо он-де, [хомбори-кой], болен странной болезнью. И денди-фари возвратился, а каид Хадду остался там с прикрытием, пока не поднялась вода Реки.

В месяце джумада-л-ахира [26.V—23.VI.1618] паша Аммар вместе с амином каидом Амиром ибн ал-Хасаном возвратился в Марракеш могущественным и уважаемым, без невзгод и бедствий, которые обрушивались на каждого, кто занимал эту должность после него. Каид же Мухаммед ибн Абу Бекр остался амином в Томбукту. А в месяце раджабе [24.VI—23.VII.1618] войско свергло пашу Ахмеда ибн Йусуфа; и пробыл он правителем полный год и четыре месяца. И в этом месяце с согласия войска того пришел к власти паша Хадду ибн Йусуф ал-Аджнаси.

В этом же месяце скончался упомянутый аския ал-Амин и вступил на царство в Денди вместо него аския Дауд, сын аскии Мухаммеда-Бани, сына повелителя аскии Дауда. Тогда паша Хадду возвратился в том же месяце из этого места в Томбукту. Хадду был благословенным и счастливым правителем. Дни его были [как бы] /224/ блистающей звездой. Он освободил людей от побочных десятин в этом году по причине ущерба от этой дороговизны; и было это великим облегчением для мусульман.

В начале месяца шавваля этого же года [21.IX—19.X.1618] появилась звезда с хвостом. Сначала она поднималась с рассветом, но затем продолжала восходить, пока не оказалась в середине неба между закатом и темнотою — и так, пока не исчезла[662].

В ночь на вторник двадцать первого мухаррама священного тысяча двадцать восьмого года [8.I.1619] Река поднялась до Мадого (а это было двадцать девятого декабря). В конце же этого месяца скончался паша Хадду, и его похоронили в мечети Мухаммеда Надди; а правителем он пробыл семь месяцев.

В это время с единодушного согласия войска к власти пришел паша Мухаммед ибн Ахмед ал-Масси. Он сместил аскию Букара-Гумбу ибн Йакуба, внука повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда, а тот оставался у власти двенадцать лет, и назначил сразу же, как началось его правление, аскию ал-Хаджа, сына Абу Бекра-Кой-тьяга, [который сам был] сыном Ал-Факки-Денди, сына Омара Комдьяго. Он схватил пашу Ахмеда ибн Йусуфа и заточил его в тюрьму; и тот оставался в тюрьме, пока не умер. Паша Мухаммед назначил Йусуфа ибн Омара ал-Касри на должность каида Дженне, после того как [раньше] взял его и бросил в тюрьму в Томбукту. Затем паша назначил сына своей сестры, Мубарака, каидом отряда марракешцев. Но тот, когда утвердился на должности, вознамерился убить своего дядю по матери. Паша об этом узнал и опередил того, он напоил Мубарака сильным ядом, и тот тут же умер.

Мухаммед возвысил Хамму ибн Али ад-Драи на должность каида подразделения фесцев — он был тогда баш-ода. Но Аллах Всевышний избрал того орудием для унижения и погубления паши его посредством. Упомянутый Хамму ибн Али схватил пашу Мухаммеда вместе с везиром его кахийей Мухаммедом-Канбакули ал-Масси, заточил их обоих в тюрьму, пока не были они убиты тягчайшей из смертей, после того как Мухаммед пробыл правителем три года без одного месяца, а в тюрьме — три месяца. Продолжительность его правления оказалась равна продолжительности [царствования] аскии ал-Хаджа.

К власти пришел каид Хамму ибн Али ад-Драи в [соответствии с] рангом в день захвата паши Мухаммеда; а это была /225/ среда девятнадцатое зу-л-хиджжа священного, завершившего год тысяча тридцатый [4.XI.1621]. Он не принял звания паши и не жил в высоком дворце. Нет, он себе построил в касбе другой дом и поселился в нем.

В последние дни сафара года тридцать первого после тысячи [16.XII.1621 —13.I.1622] он послал к каиду Йусуфу ибн Омару ал-Касри в город Дженне, приказав тому явиться к нему в Томбукту; паша желал свести счеты с каидом из-за дела, что между ними произошло раньше. Каид выехал из Дженне утром в понедельник пятого раби пророческого [18.I.1622] в ответ на приглашение Хамму и в четверг десятого этого же месяца [23.I.1622] прибыл в Томбукту. Но Хамму отказался его увидеть, пока не скажет тот через посланного [своего], каков размер суммы, которую бы каид преподнес ему, [Хамму], за благоприятный прием. Каид же Йусуф [на то] не согласился. А в ночь на пятницу шестнадцатого этого месяца [29.I.1622] по воле Того, кому принадлежат воля, согласие, могущество и сила, помянутый каид Хамму был убит в мечети, совершая вторую ночную молитву; он находился позади имама, делал второй поклон, и, когда коснулся земли лбом, в него выстрелил из мушкета один из жителей Массы, товарищей паши Мухаммеда ал-Масси. Последние были многочисленны и тайно сговорились с пашою Мухаммедом через посланца, [ездившего] между пашой и ими, об убиении каида Хамму этой ночью. Что касается убийцы, то он убежал и спасся, а схватили одного из тех, кто присутствовал при [этом] событии, и был он убит у двери мечети с наружной стороны[663]. Но начальники войска единодушно порешили убить пашу Мухаммеда ал-Масси и кахийю Мухаммеда-Канбакули, и оба они тут же были убиты, а их головы наутро выставлены на базаре. И они согласились также на упомянутого каида Йусуфа и сразу же назначили его на место Хамму. Хвала Аллаху Всесильному, Всемогущему, который рассчитывается с рабом своим, как желает и чем пожелает! А в эту ночь в мир иной переселились вместе три человека.

Когда каид Хамму ибн Али пришел к власти, он сместил аскию ал-Хаджа и поставил аскию Мухаммеда-Бенкан, сына баламы Мухаммеда ас-Садика, сына повелителя аскии Дауда, послав за тем в Тендирму, /226/ дабы он явился, и Мухаммед-Бенкан приехал сразу же, как был назначен. Каид же Хамму пробыл у власти три месяца.

В пятницу шестнадцатого раби пророческого в тысяча тридцать первом году [29.I.1622] стал правителем каид Йусуф ибн Омар ал-Касри, [поднявшийся] на высшую ступень по единодушному решению всего войска. В отношении титулования, сана каида и резиденции (дома, который построил каид Хамму) он вел себя так же, как Хамму. Это был благословенный правитель, а время его было благодатной звездой, [порой] счастья, богатства, изобилия и плодородия. Как только он пришел к власти, он послал Маллука ибн Зергуна в Дженне, [дабы] тот был там каидом; Маллук оставался там в этой должности целый год; [потом] Йусуф его сместил и послал в город каида Ибрахима ибн Абд ал-Керима ал-Джарари, и тот пробыл в Дженне два полных года. И увеличилась оттого подать, и собрал он в Дженне большие богатства, взимая все, что полагалось, из налогов обязательных и обычных наилучшим образом. А потом каид Йусуф назначил над Дженне хакима Али ибн Убейда.

В субботу двадцать третьего рамадана года тридцать второго после тысячи [21.VII.1623] в Томбукту вступил каид Абдаллах ибн Абд ар-Рахман ал-Хинди — а был он в те дни каидом в Бембе. Он вошел в город на заре вместе со своими сторонниками, стремясь к должности правителя (это шейх Али ад-Драуи, амин государя над сбором пошлин Тегаззы, призвал его и подбил на это). Но его не поддержали амин каид Мухаммед ибн Абу Бекр и начальники войска и сразу же выгнали его из города против его воли.

Абдаллах ушел, и [ушел] шейх ад-Драуи вместе со своим подразделением из ренегатов, а за ним последовали люди и из других частей. Они стали в гавани Кабары и послали за собратьями своими, которые были в Дженне. Те прибыли и решились на битву. Правитель каид Йусуф послал к ним факихов и шерифов, чтобы договориться о мире, но они отказались. И каид Йусуф, и амин каид Мухаммед ибн Абу Бакр отправили против них войско, которое с ними было. Противники сошлись в среду двадцать пятого шавваля помянутого года [22.VIII.1623] и сразились. И умерли с обеих сторон те, кому судил Аллах кончину /227/ в их срок. Каид Абдаллах не добился желаемого и возвратился в Бембу, и за ним последовал шейх Али ад-Драуи.

Тогда каид Мухаммед ал-Калавви ал-Масси (в то время — каид войска в Гао) отправился к святому Аллаха Всевышнего шейху ал-Муниру[664] и попросил его, чтобы тот поехал с ним в Томбукту к каиду Йусуфу и уладил миром дело между Йусуфом и каидом Абдаллахом. Они оба поехали и заключили мир между теми двумя. Упомянутый каид Абдаллах сам присутствовал при заключении мира; они замирились, и Абдаллах вернулся в свой город Бембу. Шейха же Али после этого постигла смерть — говорят, будто он сам выпил яд и умер, да сохранит нас Аллах! А каид Абдаллах продолжал жить там вплоть до отъезда в Туат паши Али ибн Абд ал-Кадира. За Абдаллахом послал доверенный паши каид Мухаммед ал-Араби; Абдаллаха обманом доставили в Томбукту, в ночь рождения Пророка отрубили ему голову и выставили на рынке. А говорят, будто это паша Али приказал каиду Мухаммеду его убить.

По прошествии двадцати дней шаабана в тысяча тридцать шестом году [6.V.1627] каид Йусуф был смещен с должности правителя; а пробыл он в ней пять лет и пять месяцев. А занял ее с единодушного согласия всего войска каид Ибрахим ибн Абд ал-Керим ал-Джарари. Он поселился в резиденции каида. В том самом месяце, когда он пришел к власти, каид Ибрахим сместил хакима Али ибн Убейда с поста хакима Дженне и назначил в Дженне хакимом сейида Мансура, сына паши Махмуда-Лонко.

А в месяце джумада-л-ула в году тысяча тридцать седьмом [8.1—6.II.1628] прибыл посланец государя Мулай Абд ал-Малика, сына Мулай Зидана, с известием о его воцарении и о кончине отца его. Копия же его манифеста, который прибыл с посланцем государя, пришла в город Дженне в четверг четвертого джумада-л-ахира [10.II.1628] [того же года].

В четверг же одиннадцатого этого месяца [17.II.1628] каид Ибрахим ал-Джарари-паша отправился в Томбукту и водворился в высокой резиденции. Он был презираем и слаб в своей должности. Последний стрелок мог делать с подданными, что хотел, гонял их туда и сюда, но ты не увидел бы ни запрещающего, ни одобряющего. И марокканцы совершали беззакония, переходя любые границы, и заполнила порчей землю.

В ночь на вторник тринадцатого шаабана помянутого года [17.IV.1628] скончался в Дженне хаким сейид Мансур ибн Махмуд. А в /228/ последний день этого месяца [4.V.1628] был смещен паша Ибрахим ал-Джарари; он пробыл в сане правителя один этот год, и этот же год оставался Мансур в должности своей хакима. Веревка его смещения начала сплетаться в Гао, когда к ним приехал кахийя Али ибн Абд ал-Кадир, дабы примирить людей Гао и ал-Джарари. Ибо паша передал деньги, которые получил в Дженне, войску, какое было в Томбукту, людям же в Гао не дал из них ничего. Они рассердились на пашу, а Али ибн Абд ал-Кадир отправился к ним, чтобы помирить их с Ибрахимом. Но люди Гао сговорились с ним относительно назначения [его] пашою, и Али ибн Абд ал-Кадир возвратился в Томбукту. Он желал, чтобы жители Томбукту поддержали его в этом. Они приняли его и поставили пашой четвертого рамадана помянутого года [8.V.1628]. И был он мечом Аллаха, обнаженным на притеснителей и несправедливых в дни паши Ибрахима ал-Джарари; он их ослабил, унизил и убивал. Они стали искать убежища в соборных мечетях и в домах праведников, прячась от страха и испуга, ибо земля стала для них тесна в том, в чем была [раньше] просторной.

Али оставался правителем четыре года и пять месяцев. В его время скончался в Марракеше паша Аммар ибн Абд ал-Малик, да помилует его Аллах благостью своей. Когда он скончался, паша назначил снова уже упоминавшегося Али ибн Убейда на должность хакима Дженне в этом же рамадане [5.V—3.VI.1628]. Тот пробыл на ней семь месяцев, а в месяце раби пророческом тысяча тридцать восьмого года [29.X—27.XI.1628] паша его отставил из-за случившейся между ними ссоры и велел смещенному [ранее] каиду Йусуфу ибн Омару, чтобы он занял должность хакима в Дженне. Но последний не принял назначения, а указал паше на Маллука ибн Зергуна, и Али ибн Абд ал-Кадир поставил того на пост каида в Дженне в это время.

Потом он назначил [бывшего] пашу Ибрахима ал-Джарари амилем над племенем сафантир, и тот отправился к ним. Ибрахим собрал налог-дьянгал с их имуществ, стремясь этим их ослабить и унизить[665]. Когда Ибрахим возвратился, паша уволил Маллука ибн Зергуна с этой должности каида и поставил на нее Ибрахима, но последний вскоре умер от приступа гнева; говорят, будто Ибрахим проклял себя, пожелав [себе] гибели в ограде гробницы святого факиха Махмуда Фодио-Саива, и мольба его была исполнена — да помилует его Аллах и да прибегнем мы к нему! Причина же этого в том, что паша Али послал ему меч, украшенный золотом, и сказал ему: "Только ты достоин этого меча, [ты], любящий [блага] жизни сей!" Ибрахим же заплакал и призвал на себя смерть, сказавши: "Это — не что иное, как злорадство с его стороны и насмешка!"[666]. Тогда вернулся на должность помянутый Маллук ибн Зергун и пробыл в ней, [пока] не был смещен /229/ и убит. В субботу седьмого джумада-л-ула года тысяча тридцать восьмого [2.I.1629] паша убил амина каида Мухаммеда ибн Абу Бекра связанным на рыночной площади и выставил на ней его труп по повелению государя Мулай Абд ал-Малика; после того как амин пробыл в тюрьме два дня, он был убит на третий день. На его место стал амин каид Йусуф ибн Омар ал-Касри по повелению государя. Ибо Мулай Абд ал-Малик написал относительно амина Мухаммеда, чтобы его убили наихудшей смертью за то, что открылось из его обмана и измены. А паша Али уж собирался убить каида Йусуфа, когда вместе с ним проверял счета по поводу тех денег, которыми тот распоряжался во время его управления. Он подверг амина жестоким пыткам в тюрьме и хотел уже убить его, как вмешались в это люди из числа марракешцев отряда амина и разделили их, пока-де они не напишут государю. И когда пришел к ним ответ Мулай Абд ал-Малика, повелел он об убиении амина лютой смертью и [о том], чтобы на его место стал каид Йусуф ибн Омар И каид Йусуф присутствовал тогда же при казни Мухаммеда на рыночной площади посредством удушения, сидя на своем коне. Приговоренный выказал боязнь и ужас, и каид Йусуф сказал ему: "О сейид Мухаммед, обрати заботу свою к Аллаху, ведь остается тебе лишь терпение!" А когда Мухаммеду отрубали голову, он крикнул: "О мать моя"! — и скончался. Его тело повесили, потом сняли и совершили погребальный обряд и прочли по нем молитву. А похоронили его на кладбище большой соборной мечети.

А в конце шаабана помянутого года [26.III—23.IV.1629] паша Али совершил поход на Масину. Было это потому, что, когда скончался около этого же временя фанданке Си-ламоко (а к власти пришел сын его брата, Хамади-Амина, в этом рамадане [24.IV—23.V.1629]), паша послал к нему, чтобы явился тот в Томбукту, дабы он, [паша], назначил его правителем. А тот отказался и воздержался. И потому-то и совершил паша поход на него и пришел к ним внезапно. Фанданке Хамади-Амина со всеми своими людьми бежал, а Али не мог его преследовать, ибо было летнее время и выступил он без [крупных] сил и [без] опоры. И возвратился он в этом своем положении в город [Дженне] и достиг его поздним утром в субботу /230/ двадцать пятого упомянутого месяца [19.IV.1629]; и в нем же застало его в среду начало рамадана. Утром же в четверг второго [числа] этого месяца [25.IV.1629] он вновь отправился в Масину и вернулся против них, но не обнаружил врага. Тогда паша возвратился в Томбукту в помянутом месяце без военных действий. А затем он и фанданке замирились.

В понедельник, последний день мухаррама священного, открывавшего год тысяча тридцать девятый [19.IX.1629], к Томбукту подошел Омар ибн Ибрахим ал-Аруси. Паша Али ибн Абд ал-Кадир вышел ему навстречу. Противники встретились в полях, немного позади ал-Фандарийи, и был убит помянутый Омар вместе с рабом своим Билалем, а товарищи его обратились в бегство, показав спину. Труп Омара был приведен на верблюде и в этот же день выставлен на рынке; кисть его паша послал в Гао, а голову раба — в Дженне. Затем вновь пришел его отец, Ибрахим ал-Аруси, с остальными своими сыновьями и народом своим к холму, который лежит позади города с западной стороны. Они стали на нем лагерем, Ибрахим разбил на холме свои черные шатры и дал [марокканцам] те бои, какие дал; затем они удалились и возвратились в Валату, потерпев неудачу и не получив поддержки. Тогда Али ибн Абд ал-Кадир послал в Дженне к каиду Маллуку [сказать], чтобы тот разрешил Хамади-Амине, правителю Масины, желаемое [им] в отношении взимания налога-дьянгаля по причине этого мира.

ГЛАВА 32

В середине священного зу-л-када этого года [22.VI— 21.VII.1629] я отправился к господину собрату возлюбленному, выдающемуся факиху кадию Мухаммеду-Самбе, кадию Масины, чтобы навестить его. А он уже годы просил меня об этом, [но] Аллах сделал сие возможным, слава Ему, лишь в это время. И было то впервые, что я увидел эту область. Когда мы достигли жилища /231/ упомянутого сейида, то обнаружили, что он в отъезде, в ставке государя Хамади-Амины. Туда к нему было послано сообщение о нашем прибытии, и посланный вернулся ко мне с [предложением] выбирать между тем, чтобы я присоединился к кадию Самбе там, увидел бы государя и его приветствовал, или чтобы мне остаться в доме сейида, пока он сюда ко мне не приедет, и тогда мы вместе возвратимся к государю — приветствовать его и повидать.

И я избрал первое, дабы не возлагать на хозяина тяготы двойной поездки. И двинулся я к ним, уважаемый и почитаемый, но лишь наутро следующего дня мы добрались [к ним]. Когда мы приблизились к ставке государя, сейид кадий известил о том султана, и тот отправил ко мне посланца своего для встречи. Мы прибыли в ставку и вошли в [предназначенное нам] жилище поздним утром, когда начался дождь. Но никто из нас никого [из них] не увидел ранее, как после полуденной молитвы. В это время я пошел к сейиду кадию в его жилище; он, меня поздравил с приездом и радовался мне большой радостью и с восторгом. Он пожелал мне всяческих благ и отправился вместе со мною к государю во дворец его.

Государь приветствовал меня подобным же образом; а мой приход совпал с приходом к нему амиля дьянгаля[667]. Присутствовали все их начальные люди, и им прочли письмо каида Маллука относительно того, что ему велел паша Али по поводу прощения Хамади-Амины и взимания с него зенкаля. Они возрадовались этому великой радостью. И сказал государь во время аудиенции своей после того, как говорил конб'омага Дауд первым (а он — царский глашатай): "Теперь моя верховная власть утверждена, коль скоро разрешил нам паша собирать дьянгал!" Затем он сказал вождям, в руки которых переходил сбор дьянгаля: "Аллах, Аллах! Поспешайте и усердствуйте в собирании его, и да будет он добрым и отборным! А я боюсь паши Али!"; 'И сказал он [это] три раза. Потом заговорил конбомага: "Ныне все мы боимся тебя, раз ты сказал, что боишься паши!" Они прочли фатиху и на том разошлись.

Мы провели эту ночь там, наутро же они завершили дело, ради которого приехал к ним сейид кадий, и он вознамерился возвратиться к себе домой и послал [сказать] государю, что я еду обратно вместе с ним. Хамади-Амина ответил, что он-де хотел бы лучше со мною познакомиться, так что пусть бы кадий отправлялся с благословением Аллаха Всевышнего, а я его догоню, ежели он хочет. Но Мухаммед-Самба не согласился и решил возвращаться вместе со мной.

/232/ Вечером этого же дня государь пришел к нему в его жилище, а я присутствовал [там] вместе с ним. И сказал ему сейид кадий: "Это его посещение Аллах, слава Ему, допустил лишь в твое время и сделал его твоей наградой. Ведь я долго просил его об этом — со [времени] правления дяди твоего Ибрахима, но Аллах Всевышний дал на то соизволение лишь в это время! А я обязательно собираюсь, если пожелает Аллах Всевышний, возвратиться завтра в свой дом, и я не оставлю его за собою. Попроси [его] побыть с тобой эту ночь, дабы ты лучше с ним познакомился". И государь так и поступил. Он пожаловал мне десять коров — а ведь дарение у них не в обычае, ибо богатства жизни сей ценны в сердцах их!

А мы возвратились в дом кадия, и оказал он нам прекрасный прием, почтил нас и был прекрасен по отношению к нам в гостеприимстве и во всех обстоятельствах наших множество дней. Затем я собрался возвращаться в свой дом в Дженне, и кадий подарил мне двадцать быков и десять баранов. Он выехал верхом вместе со мною, провожая, в день отъезда моего из его дома. И когда распрощались мы с ним, отъехав на большое расстояние, он сказал мне: "Это твое посещение нас для меня дороже чего бы то ни было. И если Аллах Всевышний дарует нам сохранение жизни на будущий год, повтори ради нас это посещение!" И я повторил это посещение подобным же образом, и не переставало это быть моей привычкой — [общение] с ним при доброжелательности и прекрасных манерах его, пока не завершилось его время и не присоединился он к наивысшему товарищу, да помилует его Аллах Всевышний, да простит его и будет к нему снисходителен и да соберет Он нас и его в тени трона [своего] в самом высоком раю милостью и благостыней своей.

ГЛАВА 33

В этом же мухарраме, я имею в виду открывшем [год] тысяча тридцать девятый [21.VIII—19.IX.1630], паша Али приступил к строительству соборной мечети благоденствия; закончил он его в месяце сафаре [20.IX—18.X.1630]. Затем он отправил войско в Денди и отправился с ним туда сам. /233/ Когда он достиг Кукийи, то стал в ней лагерем и отправил посланцев своих к аскии Дауду, сыну аскии Мухаммеда-Бани, сына повелителя аскии Дауда, с предложением мира и прося у него в жены его дочь; послал он аскии с ними и многочисленные подарки. Аския согласился на этот мирный договор и дал паше в жены одну из дочерей своих приближенных. Он назначил вместе с посланными паши своих посланцев в момент отъезда первых к паше Али. Эти посланные доставили паше послания аскии относительно согласия на этот мир и на женитьбу. И открылся между ними обоими путь добра, любви и искренности [на все время], что пробыл Али в сане паши.

Затем паша возвратился в Томбукту и выслал пирогу для встречи своей [будущей] жены, и она приехала в Томбукту, как он и желал. Тогда Али решил отправиться в хаджж, как утверждал он, и начал улаживать дело свое; он назначил из числа стрелков войска Томбукту тех, кто пойдет вместе с ним, и послал к марокканцам в Гао, чтобы они отправили ему назначенное число, а именно пятьдесят стрелков из них, которые бы пошли с ним сверх тех, кого он назначил из жителей Томбукту. Но те отказались и воздержались [от этого], и это вызвало гнев паши на них из-за унижения его.

Кадий сейид Ахмед и факихи города отговаривали пашу от этого отъезда; они предостерегали его в соборной мечети Санкорей, собравшись там все вместе с ним, и говорили ему о том, что может случиться, если исполнится его намерение по поводу этого путешествия. Но паша настоял на своем и отказал [им]. И четырнадцатого сафара года тысяча сорок первого [11.IX.1631] он простился с людьми и с войском, назначил своим заместителем над ними своего брага каида Мухаммеда ал-Араба и двинулся по дороге на Туат. Спутниками его были благословенный сейид, богобоязненный аскет сейид Ахмед ибн Абд ал-Азиз ал-Джарари и факих сейид Мухаммед, сын ученейшего факиха Ахмеда Баба. И новолуние месяца раби пророческого [27.IX.1631] наступило для них в городе Араване.

Когда они добрались до Туата, их догнал там ал-Филали ибн Иса ар-Рахмани ал-Барбуши со своими товарищами. Они напали на караван ночью, желая убить пашу, но он убежал к [тем] двум сейидам, вошел в их шатер и попросил у них убежища. Берабиши[668] оставили его самого под защитой факихов, но запретили ему [продолжать] хаджж, после того /234/ как перебили среди его спутников тех, кого перебили, и вернули их в Томбукту. Паша выплатил им большую сумму за сохранение своей жизни, караван же с двумя сейидами ушел в хаджж.

Когда Али добрался до Томбукту в месяце раджабе упомянутого года [23.I—21.II.1632], то послал слугу своего Мухаммеда ибн Мумина ас-Сабаи сразу же в Дженне со своим письмом, а брата своего каида Мухаммеда ал-Араба отправил к жителям Гао, дабы был тот каидом над ними. Паша хотел им отомстить по причине того гнева, какой он испытал, [будучи] ими унижен по поводу отказа ему с их 'стороны в пятидесяти стрелках. Но когда Мухаммед приехал к ним и начал сводить счеты, те восстали против каида, схватили его, заковали в железа, расхитили его богатство и подумывали об его убиении. Он попросил покровительства у. виднейших шейхов из их числа, и воины отказались от его убиения.

Когда же паши достигла весть об оскорблении, какому подвергли его брата жители Гао, он отправился на них сам, желая сразиться с ними. Однако он не обнаружил этого жителям Томбукту: он вышел [так], как будто собирался в поля, [лежащие] по этой дороге, в месяце зу-л-хиджжа священном в помянутом году [20.V—18.VI.1632]. Он шел таким образом, и к нему присоединились те, кто присоединился, из войска. Но когда об этом прослышало то войско, которое стояло в Дженне, они по суше отправили одного за другим двух посланцев к людям Гао [с тем], что-де будут они с ними едины в намерении и в слове при выступлении против паши. Жители Гао это приняли, и они сошлись на том. И когда паша прибыл к ним [в Гао], они немедленно завязали с ним битву и во мгновение ока обратили в бегство, и он и товарищи его бежали. А мятежники захватили судно с казной паши Али, а на нем была и невольница-[наложница] его; и он печалился о ней великой печалью. Они схватили и аскию Мухаммеда Бенкан, но возвеличили: его и почтили и попросили его, чтобы он у них поселился, а они могли бы воспользоваться его благодатью. Тогда ас-кия вступился за брата паши, помянутого каида Мухаммеда ал-Араба, и жители Гао того помиловали и оставили под покровительством аскии. Затем Мухаммед-Бенкан уладил дело между ними и пашой Али; и они вернули упомянутую невольницу.

Но когда паша возвратился в Томбукту, он снарядил отряд для нового похода на них и полного их истребления. Он послал каиду Маллуку в Дженне семьсот мискалей золотом, дабы раздал он их пожалованием и подарком войску, которое было там. Паша хотел этим смягчить их сердца /235/ по отношению к нему. Потом он послал в Дженне по следам первого второго гонца — к своему слуге Мухаммеду ибн Мумину ас-Сабаи. Он ему писал, чтобы тот схватил Салти-Ури Мухаммеда-Кали, разграбил все, что накоплено в его доме, продал его семью и детей, а его послал к нему в Томбукту в железах. Паша хотел убить Мухаммеда-Кали из-за его денег, которые тот не отдал паше, когда последний вознамерился отправиться в хаджж: он его ждал, но ожидание оказалось для него долгим, и паша выступил, а Мухаммед-Кали [так и] не послал ему ожидаемое. Второй гонец опередил первого и приехал в город Дженне утром в понедельник, на второй день праздника жертвы ([28.VI.1632]. Когда Мухаммед ибн Мумин прочел письмо (а он в этот момент был у каида в совете), он послал к упомянутому Салти (тот находился, по обычаю их, в доме дженне-коя, развлекаясь по случаю праздника). Последний явился, и Мухаммед ибн Мумин схватил его и бросил в тюрьму в касбе закованным в железа. И призвал он меня вместе с другим свидетелем для подсчета того, что находилось в тот день в доме Салти-Ури.

Мы подсчитали то, что в доме было из имущества, за исключением невольников. И слуга паши велел нам вернуться наутро и их сосчитать. А после того как мы утром сочли их, он велел, чтобы мы пошли с ним в тюрьму, чтобы заключенный нам подтвердил, что это — все его достояние. Мы вошли к Салти-Ури в тюрьму днем во вторник и нашли его в жалком состоянии. Я прочел ему список, он подтвердил, что это — его состояние полностью, и мы засвидетельствовали это на списке.

Затем приехал первый гонец — в четверг четырнадцатого [числа] священного зу-л-хиджжа, завершившего тысяча сорок первый год [2.VII.1632]. Когда люди прочли письмо и увидели ласковое начало, они убедились без сомнения и неуверенности в том, что паша стал слаб и немощен. Гонец обнаружил, что они закончили уже постыдное дело неповиновения и соединились для него; они тут же восстали, схватили Мухаммеда, сына Мумина, и заточили его в тюрьму, в которой находился упомянутый Салти-Ури. Они сбили железа, что были на ногах последнего, и наложили их на ноги Мухаммеда ибн Мумина. Каид и все начальники войска вызвали меня /236/ тут же в дом последнего вместе с другим свидетелем для подсчета того, что в доме было из имущества. Мы подсчитали это списком, исключая невольников и невольниц, и каид с начальниками приказали нам возвратиться наутро для их подсчета. И после того как утром в пятницу десятого [числа] упомянутого месяца [3.VII.1632] мы их сочли, нам велели пойти к Мухаммеду ибн Мумину в тюрьму и его допросить относительно его богатства. И нашли мы его в таком состоянии, в каком нашли Салти-Ури во вторник, — слава же царю Всемогущему, который делает с собственностью своей, что пожелает, облегчающему [участь] страждущих быстрее, чем во мгновение ока.

Мухаммеда ибн Мумина оставили [было] в тюрьме таким образом, но потом сговорились относительно убиения его — и был он убит в ночь ашуры священного мухаррама, начавшего тысяча сорок второй [год] [27.VII.1632].

Возвратимся же к окончанию рассказа о [деле] паши Али ибн Абд ал-Кадира с жителями Гао. Последние позднее отпустили аскию Мухаммеда-Бенкан, и тот возвратился: в Томбукту, а приехав, нашел пашу старательно и усердно собирающимся в новый поход на людей Гао. Али приготовил для них различные орудия наказания. И в воскресенье второго мухаррама [20.VII.1632] упомянутого приказал он судам своим сняться из гавани Кабары. Но когда они дошли до селения Бури, войско взбунтовалось против паши Али ибн Абд ал-Кадира — в ночь на понедельник. Они поставили пашою Али ибн Мубарака ал-Масси и привели суда обратно в гавань. Али ибн Абд ал-Кадир утром в понедельник вышел вдогонку за ними сушей и не имел вестей об этом мятеже и смещении [своем]. Он направился в их сторону, но по дороге услышал это известие и обратился назад, к Томбукту. Все его спутники от него сбежали, за исключением каида Мухаммеда ибн Масуда ал-Марракуши — а тот был из людей надежных и верных [уговору]. Паша провел в Томбукту ночь на вторник, а утром во вторник велел кадию сейиду Ахмеду, чтобы тот отправился к мятежникам в гавань и уладил дело между ними и пашой.

Но когда кадий к ним приехал [и] изложил это им, /237/ то обнаружил их лишь еще более склонными к отказу и выходу из повиновения. Кадий возвратился в город, но не пошел [сам] к паше, а послал рассказать ему о том, что произошло; сам же проследовал в дом свой.

Наутро в среду мятежники выступили из гавани в город. Али ибн Абд ал-Кадир же выехал [оттуда] и направился к ал-Филали ибн Исе ал-Барбуши (лагерь того был поблизости от города), прося того помочь ему бежать. Он переночевал у него в шатре в ночь на четверг, но ал-Филали не согласился на то, чего он просил, и вернул его в город поздним утром в четверг. Ал-Филали въехал в город вместе с ним и явился в дом кадия, [прося] о заступничестве [за пашу]. Кадий послал с этим к паше Али ибн Мубараку, и тот направил человека, который бы принял у Али ибн Абд ал-Кадира те регалии, что у того были; он их отдал полностью. Но поздним вечером к нему пришел отряд стрелков; паша Али ибн Мубарак приказал, они схватили Али ибн Абд ал-Кадира, доставили того, связанного, в касбу, и в конюшне Али ибн Мубарак отрубил ему голову, вместе с каидом Мухаммедом ибн Йусуфом Масудом. Труп Али ибн Абд ал-Кадира проволокли за ногу по улицам города на рынок и повесили его там. Потом его сняли, совершили над ним погребальный обряд и похоронили его на кладбище большой соборной мечети, рядом со святым Аллаха Всевышнего Сиди Абу-л-Касимом ат-Туати, да помилует того Аллах Всевышний. И произошло это в четверг, шестой день упомянутого мухаррама [24.VII.1632].

ГЛАВА 34

Рассказ о кончинах и событиях от года двадцать первого после тысячи [4.III.1612—20.II.1613] до года сорок второго после тысячи [19.VII.1632—4.VII.1633].

Среди этого: паша Махмуд-Лонко скончался в месяце шаввале в году тысяча двадцать первом [25.XI—23.XII.1612]. Он похоронен в соборной мечети Мухаммеда Надди; говорят, будто умер он отравленным. А вскоре после его кончины скончался каид Мами ибн Беррун.

В ночь на седьмое, /238/ после второй вечерней молитвы, в [месяце] раби пророческом года двадцать второго после тысячи [26.IV.1613] скончался факих Мухаммед ибн Мухам-мед-Такунни[669]. Молитву по нем прочли поздним утром, и похоронен он на кладбище Санкорей.

В месяце джумала-л-ула в году тысяча двадцать четвертом [29.V—27.VI.1615] в городе Дженне скончался превосходный, праведный верой аскет, справедливый судья факих Абу-л-Аббас Ахмед ат-Тарави, да помилует его Аллах и да будет Он им доволен! И занял после него должность кадия имам большой соборной мечети кадий Саид в месяце джумада-л-ахира, который следует за этим месяцем, после совещания с управляющим делами в Томбукту пашой Али ибн Абдаллахом ат-Тилимсани. Хакимом Дженне был в этот момент ал-Белбали, а его суданским государем[670] — дженне-кой Абу Бекр Сагаро.

В месяце мухарраме священном, открывшем год двадцать пятый после тысячи [20.I—18.II.1616], а Аллах лучше знает, скончался аския Харун, сын аскии ал-Хадж Мухаммеда ибн Дауда. А в месяце сафаре [19.II—18.III.1616] скончался наш собрат и наставник факих Мухаммед-Салих ибн Али ибн Зийяд, да помилует его Аллах Всевышний и да простит его.

В среду между полуднем и заходом солнца, по истечении пяти ночей раби пророческого года двадцать пятого после тысячи [23.III.1616], скончался факих имам ал-Мустафа ибн Ахмед ибн Махмуд ибн Абу Бекр Багайого и был погребен в этот же день. Был он, да помилует его Аллах Всевышний, мягок, спокоен, терпелив к беспокойству, причиняемому людьми, молчалив. Учился он у своего великого дяди по отцу — факиха Мухаммеда Багайого; тот читал ему "Рисалу" и "Ал-Мухтасар" и прочие труды, но "Ал-Мухтасар" он с ним не закончил. [Учился ал-Мустафа] и у факиха Усмана ал-Филали, факиха Мухаммеда ибн Мухаммеда-Керей и у факиха Абд ар-Рахмана ибн Ахмеда ал-Муджтахида. С последним он занимался "Ал-Мудавваной" и "Ал-Муватта". В начале учения своего, при жизни его дяди по отцу, ал-Мустафа выучился у факиха Ахмеда Бабу, сына факиха Ахмеда, немногому из арабского языка, "Ал-Мухтасар" и прочему, а у сына своей тетки по отцу, факиха Махмуда, [штудировал] /239/ "Ал-Алфийю" и прочее. Некоторое время он присутствовал на лекциях факиха Ахмеда Баба после приезда того из Марракеша. Ал-Мустафа занял должность имама соборной мечети Мухаммеда Надди в шаабане года восьмого после тысячи [15.IV—13.V.1600] и [был на ней], пока не скончался, да помилует его Аллах Всевышний. Он заместил [и] хатиба соборной мечети с шестнадцатого года после тысячи [28.IV.1607—1.IV.1608]. Родился же ал-Мустафа, да помилует его Аллах Всевышний, в семьдесят третьем [году] десятого века [29.VII.1565—19.VII.1566], да помилует его Аллах Всевышний.

В [месяце] зу-л-када священном этого же года [10.XI— 9.XII.1616] скончался в городе Дженне наш собрат факих Саид, известный под прозванием Санкомо, сын друга родителя нашего и дорогого его товарища Баба-Керей, да помилует его Аллах и да простит милостью своей. А похоронен он на кладбище в садах[671].

В священном мухарраме, открывшем [год] тысяча двадцать шестой [9.I—7.II.1617], скончался выдающийся наставник, праведный аскет Мухаммед ибн ал-Мухтар, старейшина маддахов, прозванный Сан. Я усердно посещал его с детства до его смерти и приобрел от него множество полезного, да помилует его Аллах Всевышний и да простит его милостью своей. Прожил он восемьдесят четыре года; а в день, в который скончался, скончалась рабыня Аллаха Всевышнего Хадиджа-Вайджа, дочь ал-Хаджа ибн Ахмеда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита. Жизни ее было девяносто четыре года, и между ними обоими [разница] в десять лет, да помилует Аллах их обоих и да простит их. Аминь.

В ночь на четверг второе сафара этого же года [9.II.1617] после второй вечерней молитвы скончался родитель мой — Абдаллах ибн Имран ибн Амир ас-Сади. И прочел над ним молитву выдающийся наставник наш, аскет, святой Аллаха Всевышнего факих ал-Амин ибн Ахмед, брат факиха Абд ар-Рахмана ибн ал-Муджтахида, в соответствии с завещанием покойного утром в четверг. Погребен он был в это же время рядом со своим отцом на кладбище большой соборной мечети, и упомянутый шейх, также по завещанию, был тем, кто опустил его в могилу. При обмывании его присутствовал превосходный, выдающийся, праведный святой, наставник наш факих Мухаммед Багайого ал-Вангари, а при молении по нем и погребении его присутствовало великое множество начальных людей, шейхов, факихов, праведников и избранных, знати и простых людей. И не остался в стороне [от церемонии] никто в городе, кроме тех, кого удержала серьезная причина, или тех, кого не привлекает присутствие в добром месте — да извинит [такого] Аллах и да простит Он его по милости и благородству своим! Отец мой скончался (а Аллах лучше знает!) шестидесяти семи /240/ лет; родился он в [году], завершавшем шестой десяток [века] [18.XII.1552—6.XII.1553]. Да возвысит Аллах ступень его в райских садах!

В этом же месяце скончался в городе Дженне имам кадий Саид. В должности кадия он пробыл один год и восемь месяцев; и в этом же месяце занял после него должность кадия кадий Ахмед, сын кадия Мусы-Дабо.

В середине раби пророческого этого же года [9.III—7.IV.1617] в Дженне скончался товарищ родителя моего и его добрый друг Баба-Керей ибн Мухаммед-Керей, да помилует его Аллах Всевышний, да простит и извинит его. А в середине зу-л-хиджжа священного, завершившего год тысяча двадцать шестой [30.XI—28.XII.1617], скончалась Нана-Сири, дочь дяди родителя моего по матери, факиха, аскета, чтеца Корана сейида Абд ар-Рахмана, сына сейида Али ибн Абд ар-Рахмана, [происхождением] из ансаров. И в этом же месяце скончалась шерифа-хашимитка, хасанийка Фатима, дочь шерифа Ахмеда ас-Сакли, да помилует их Аллах Всевышний и да воспользуемся мы благодатью их! Аминь.

В ночь на пятницу, последний день священного мухаррама, открывавшего год двадцать седьмой после тысячи [27.I.1618], на заре, скончался святой Аллаха Всевышнего, господин откровений факих Мухаммед Урьян ар-Рас. Молитву над ним прочли поздним утром в погребальной молельне в пустыне, но при этом присутствовали знать и простонародье. И был он погребен тогда же по соседству с факихом Махмудом — снаружи [его] гробницы, с восточной стороны. Шейх факих Мухаммед ибн Ахмед Багайого ал-Вангари говорит относительно него: "Это был Мухаммед ибн Али ибн Муса, известный как сейид Мухаммед Урьян ар-Рас. Был он из праведников; учился у факихов своего времени, таких, как два брата — факихи Абдаллах и Абд ар-Рахман, сыновья факиха Махмуда, как факих Мухаммед Багайого и факих Ахмед Могья. В начале своей деятельности он преподавал, потом оставил это и пребывал только в доме своем, не выходя даже ради пятничной молитвы, однако по серьезной причине — Аллах же лучше знает это! Сделался он известен среди людей святостью, и навещали его паши и прочие. Благодать его прославилась среди арабов, и они к нему приходили с благопожеланиями и подношениями. Урьян ар-Рас не покидал своего дома, [пребывая] в жалком состоянии и босым; /241/ у него даже не было привратника, кроме как в последние годы жизни. Он прославился благородством и щедростью, да помилует его Аллах Всевышний. Родился он, как я слышал, в девятьсот пятьдесят пятом году [11.II.1548—29.I.1549]. И был он твердым, терпеливым и выдержанным в делах". Закончено.

В начале раби ас-сани этого же года [28.III—25.IV.1618] скончался паша Али ибн Абдаллах ат-Тилимсани под пыткой [по приказу] каида Мами ат-Турки; его зарыли в конюшне, без обмывания и молитвы.

А в последний день священного мухаррама, открывшего год тысяча двадцать восьмой [17.I.1619], скончался паша Хадду ибн Йусуф ал-Аджнаси, и был он погребен в мечети Мухаммеда Надди. И в шаабане этого года [14.VII—11.VIII 1619] скончался паша Ахмед ибн Йусуф ал-Улджи.

В этом же году, а Аллах лучше знает, скончался в городе Дженне факих Махмуд, известный как Альфа Сири, сын Сулеймана, сына Мухаммеда-Карамоко ал-Вангари, да помилует его Аллах Всевышний.

А в пятницу, за три ночи до конца мухаррама, открывшего год двадцать девятый после тысячи [3.I.1620], скончался шейх, факих, ученый, имам Мухаммед ибн Мухаммед-Керей, да помилует его Аллах Всевышний и да простит его. А в воскресенье пятнадцатого шавваля этого же года [13.IX.1620] около полудня скончался в городе Дженне дженне-кой Йенба, сын дженне-коя Исмаила.

В конце рамадана года тридцатого после тысячи [20.VII—18.VIII.1621] скончалась тетка наша по отцу Зухра, дочь Имрана. В субботу же десятого джумада-л-ула [23.III.1622][672], а Аллах лучше знает, скончался имам большой соборной мечети имам Махмуд, сын имама Садика ибн Мухаммеда Таля. Он пробыл в сане имама двадцать шесть лет; жизни его в день вступления в должность было семьдесят лет, да помилует его Аллах Всевышний и да простит его благостью своей. По кончине его утвердился сан имама за имамом Абд ас-Саламом ибн Мухаммедом-Даго ал-Фулани, ибо он долгое время был заместителем Махмуда — в среду четырнадцатого /242/ [числа] помянутого месяца [27.III.1622].

В ночь на пятницу шестнадцатого раби пророческого этого же года [29.I.1622] скончались каид Мухаммед ибн Али, паша Мухаммед ибн Ахмед а л-Мааси и кахийя Мухаммед ибн Канбакули ал-Масси, как было уже сказано. А в начале шавваля этого года [9.VIII—6.IX.1622] в городе Дженне скончалась Хафса, мать детей родителя моего[673], и похоронили ее в большой соборной мечети, да помилует ее Аллах.

Поздним утром в среду двенадцатого мухаррама священного, открывшего год тысяча тридцать второй [16.XI.1622], скончался достойный собрат любезный, верный, возлюбленный и искренний друг Мухаммед ибн Абу Бекр ибн Абдаллах-Керей ас-Санауи. Его похоронили на кладбище в садах в городе Дженне в тот же день. Обмыли его я и кадий Ахмед-Дабо по завещанию его. Он был любим недостаточными, бедняками и талибами, был добрым к ним, отвращавшимся от сынов жизни сей[674] и притеснителей, обладателем человечности и спокойствия, надежным и твердо помнящим обещания свои — и известен он был этим знати и простонародью. Я не видел подобных ему нигде под сводом небесным обязательностью, откровенностью и красотою нрава. Мы с ним были в дружеских отношениях при его жизни и расстались со смертью его без изменения и перемены [с его стороны] хотя бы на одну минуту. Да простит ему Аллах, да помилует его и извинит; и да соберет Он нас, одного и другого, в тени трона Своего и в наивысшем раю, без кары и тягости, милостью и щедростью своей — ведь Он в этом властен и, способен удовлетворить мольбу!

В пятницу двадцать первого этого месяца [25.XI.1622] скончалась моя тетка по отцу — Умм Хани, дочь Имрана, да помилует ее Аллах, да простит и да смилостивится над нею по благости своей. А в воскресенье одиннадцатого зу-л-хиджжа священного, завершавшего год тысяча тридцать второй [6.X.1623], скончалась моя тетка по отцу — Умм Айша, дочь Имрана, да помилует ее Аллах, да простит ее и да смилостивится над нею.

В начале года тысяча тридцать пятого [3.X.1625—21.IX.1626] скончался достойный, превосходный, праведный ученый факих Абу-л-Аббас Ахмед ибн Мухаммед ал-Фулани ал-Масини. Он заболел страшной болезнью в своем жилище в области Анкам [и] велел доставить себя в столицу — Томбукту, но когда доехал до гавани Кабары, то скончался там. Тело его принесли в Томбукту, прочли по нем молитву, /243/ и похоронен он был на кладбище большой соборной мечети, да помилует его Аллах Всевышний и да простит его — и да воспользуемся мы благодатью его. Аминь.

А в воскресенье десятого джумада-л-ула этого года [7.II.1626] скончался выдающийся шейх, традиционалист, факих имам Мухаммед Саид, сын имама Мухаммеда-Кидадо ибн Абу Бекра ал-Фулани; погребен он на кладбище большой соборной мечети, да помилует его Аллах и да воспользуемся мы Его благодатью. Аминь.

В четверг двадцать первого этого же месяца [18.II.1626], около полудня, скончался Али ибн Зийяд; молитву над ним прочли после полуденной молитвы и похоронили рядом с имамом Саидом, да помилует его Аллах Всевышний.

Утром в пятницу двадцатого джумада-л-ахира [19.III.1626] скончался Абд ал-Керим ибн Ахмед-Даго ал-Хахи, да помилует его Аллах. А в воскресенье двадцать второго этого же месяца скончался факих имам Абд ас-Салам Мухаммед-Дого ал-Фулани. Молитву по нем прочли после полуденной молитвы, а похоронен он рядом с имамом Саидом; в должности имама он пробыл четыре года, да помилует его Аллах Всевышний. А занял должность имама после него имам сейид Али ибн Абдаллах-Сири, внук имама сейида Али ал-Геззули — в правление каида Йусуфа ибн Омара ал-Касри, с разрешения кадия сейида Ахмеда ибн Анда-аг-Мухаммеда, да помилует их Аллах Всевышний. Утром в четверг шестого раджаба единственного этого же года [3.IV.1626] в городе Дженне скончалась шерифа Умм Хани, дочь шерифа Бойя, сына шерифа-хасанита ал-Мудьявира, жена брата моего Мухаммеда ас-Сади, да помилует ее Аллах Всевышний.

В месяце раби пророческом в году тысяча тридцать шестом [20.XI—19.XII.1626] скончался факих ал-Мухтар, внук по женской линии кадия ал-Акиба ибн Мухаммеда Дьянкан ибн Абу Бекра ибн Ахмеда ибн Абу Бекра Биро, служитель пророка[675], да благословит того Аллах и да приветствует. Он был тем, кто привез в Томбукту рукопись "Ал-Ишринийат". Служил он пророку хвалою и сыновним благочестием в день его рождения и сам занимался доставкой из Дженне того, что в этот праздник приносят жертвой, каждый год, пока не состарился и не одряхлел. Дети его просили его [позволить], чтобы они заменили его /244/ относительно этих приношений, когда он одряхлел, но ал-Мухтар отказался и воспротивился [этому]. Умер он в городе Куна, когда выехал из Дженне, и похоронен во дворе тамошней мечети, да помилует его Аллах Всевышний и да обратит Он на нас свою благодать в этой жизни и в будущей. Аминь!

В пятницу, второй день джумада-л-ахира того же года [18.II.1627], скончался в городе Бена наставник наш, выдающийся благословенный факих имам Мухаммед ибн Мухаммед ибн Ахмед Халил. Его тело доставили в столичный город Дженне и похоронили в нем на кладбище в Садах. Он в высшей степени любил меня, и много я слышал от людей его хвалы мне в отсутствие мое, да помилует его Аллах и да будет им доволен, да наделит Он его за меня добром и да воспользуемся мы его благодатью в жизни этой и в будущей. Аминь.

Он было назначил меня своим заместителем на молитве, но я от этого отказался по занятости [иными] обстоятельствами. Но в пятницу двадцать третьего упомянутого месяца [11.III.1627] был я назначен на его место на должность имама мечети Санкорей в упомянутом городе по единодушному решению всех его видных людей и с разрешения кадия Ахмеда Дабо, а он в тот момент соединял [в себе] высшие достоинства.

Поздним утром в четверг шестого шаабана этого же года [22.IV.1627] скончался господин своего времени и благословение его, ученый шейх, ученейший, единственный в свою эпоху, неповторимый в свой век факих Ахмед Баба ибн Ахмед ибн Омар ибн Мухаммед Акит, да помилует его Аллах Всевышний, да будет Он им доволен и да воспользуемся мы благодатью Его в жизни сей и в будущей. А похоронен он радом с родителем своим. В среду двенадцатого этого месяца [28.IV.1627] родилась Сафийя, дочь моего брата Мухаммеда Сади.

А в конце этого года скончался дженне-кой Абу Бекр-Сагаро, сын факиха Абдаллаха, в городе Дженне. Был он из самых достойных их государей образом действий и верой, да помилует его Аллах. И подобным же образом скончался в Марракеше в конце того года каид Амир, сын каида ал-Хасана ибн аз-Зубейра.

На утренней заре в пятницу шестого мухаррама священного, начавшего год тысяча тридцать седьмой [17.IX.1627], скончался в Марракеше государь [наш] А|бу-л-Маали Мулай Зидан /245/, сын господина нашего Ахмеда, — да помилует его Аллах Всевышний по благости своей. Погребен же он был лишь после закатной молитвы в ночь на субботу.

В среду восемнадцатого этого же месяца [29.IX.1627] в городе Дженне скончался сын сестры моей Умм Нана — Абд ар-Рахман ибн ат-Талиб Ибрахим ан-Насрати. Я поехал туда к нему в обществе родительницы нашей, отправившейся в гости, да помилует его Аллах Всевышний.

Поздним вечером в субботу двадцать первого этого месяца [2.X.1627] скончался мой зять шейх ал-Мухтар Тамта ал-Вангари. Я руководил обрядом погребения его; молитву по нему прочли между заходом солнца и наступлением темноты. И похоронен он в большой соборной мечети в городе Дженне, да помилует его Аллах Всевышний и да простит его по благости своей.

В среду четырнадцатого шаабана этого года [19.IV.1628], около полудня, скончался шериф Зейдан, сын шерифа Али, сына шерифа ал-Мудьявира, да помилует его Аллах Всевышний и да воспользуемся мы благодатью Его в сей жизни и в будущей.

В ночь на вторник тринадцатого этого же месяца [18.IV.1628] в городе Дженне скончался хаким сейид Мансур, сын паши Махмуда-Лонко. Он был похоронен той же ночью в большой соборной мечети. Я, трое свидетелей и четверо баш-ода провели эту ночь у дверей его дома для охраны его по приказу кахийев, после того как внимательно осмотрели все, что в домах содержалось. Наутро следующего дня мы описали наследство Мансура в присутствии кахийев, испросив разрешение ведающего законностью. Было это во время паши Ибрахима ибн Абд ал-Карим а ал-Джарари.

Во время послеполуденной молитвы в среду двадцать седьмого рамадана того же года [31.V.1628] скончался возлюбленный собрат, достойный, добрый факих Мухаммед ибн Бадара ибн Хаммуд ал-Фаззани; по нем прочли молитву после закатной молитвы, и был он тут же похоронен на кладбище большой соборной мечети, да помилует его Аллах, да простит его и извинит его по благости своей.

В субботу седьмого джумада-л-ула в году тридцать восьмом после тысячи [2.I.1629] скончался главный амин каид Мухаммед ибн Абу Бекр. Его убил паша Али ибн Абд ал-Кадир по повелению государя Мулай Абд ал-Малика, как было рассказано.

В понедельник, последний день мухаррама, открывшего год тысяча тридцать девятый [19.IX.1629], скончались Омар ибн Ибрахим /246/ ал-Аруси и его невольник Билал; оба были убиты на поле боя между Омаром и пашою Али ибн Абд ал-Кадиром, как было рассказано.

В середине ночи на воскресенье двенадцатое шаабана блистательного этого года [27.III.1630] скончался в городе Марракеше Абу Марван Мулай Абд ал-Малик, сын господина нашего Зидана, да помилует их Аллах Всевышний. А в среду шестнадцатого раджаба того же года [1.III.1630], при восходе солнца, скончался выдающийся шейх, аскет факих Абу Бекр, сын Ахмеда-Биро, сына святого Аллаха Всевышнего кадия факиха Махмуда ибн Омара ибн Мухаммеда Акита, да помилует их Аллах и, да воспользуемся мы благодатью их. Аминь.

В начале года тысяча сорок первого [30.VII.1631 — 18.VII.1632] скончался амин каид Йусуф ибн Омар ал-Касри; его похоронили в мечети Мухаммеда Надди. Пробыл он в этой должности амина два с половиной года. А вместо него ее занял амин каид Абд ал-Кадир ал-Имрани с разрешения главноначальствующего паши Али ибн Абд ал-Ка-дира.

В ночь на двенадцатое раби пророческого этого года [7.X.1631], в ночь рождения пророка, скончался каид Абдаллах ибн Абд ар-Рахман ал-Хинди — его убил каид Мухаммед ал-Араб на рынке по приказу своего брата паши [Али ибн] Абд ал-Кадира; когда тот доехал до Аравана, то послал Мухаммеду этот приказ.

В середине шаабана того же года [22.II—21.III.1632] в городе Дженне скончался каид Ибрахим ибн Абд ал-Керим ал-Джарари. Еще до того кахийи и Мухаммед ибн Мумян ас-Сабаи позвали меня и еще одного свидетеля для завещания.

И завещал Ибрахим то, что завещал. А похоронили его в большой соборной мечети, наследство же его отослали паше [Али ибн] Абд ал-Кадиру. И тот написал каиду Маллу-ку ибн Зергуну, чтобы он занял место Ибрахима. Маллук в этот момент был в Дженне; и это — последнее пребывание его в должности каида Дженне.

А во вторник двадцатого шавваля этого же года [10.V.1632] скончался выдающийся наставник наш, праведный, богобоязненный аскет, святой Аллаха Всевышнего факих ал-Амин ибн Ахмед, брат факиха Абд ар-Рахмана ибн Ахмеда ал-Муджтахида от [одной] матери. Молитву над ним прочел достойный праведный шейх факих Мухаммед Багайого ал-Вангари. /247/ Он говорит в записке о нем: "Ал-Амин ибн Ахмед ибн Мухаммед — шейх наш и друг наш. Увлажнял он [свой] язык упоминаниями [Аллаха]. Был он брат наставника нашего факиха Абд ар-Рахмана, да помилует их обоих Аллах Всевышний, брат его по матери. [Это был] факих, грамматист, морфолог и лексикограф; он обладал счастливыми познаниями о сахибах пророка. Скончался он, да помилует его Аллах Всевышний, утром во вторник двадцатого шавваля сорок первого [года] в возрасте более восьмидесяти [лет], а родился в девятьсот пятьдесят седьмом [20.I.1550—8.I.1551]. Молитву по нем прочли в погребальной молельне начальных людей и праведников в пустыне". Закончено. [Так] да помилует его Аллах Всевышний и да будет им доволен, да возвысит Он ступень его в высший из миров и обратит на нас благодать его и благодать познаний его по милости и щедрости своей! Закончен [перечень] кончин в эти годы.

ГЛАВА 35

Что касается паши Али ибн Мубарака ал-Масси, то пробыл он правителем лишь три месяца, был свергнут в месяце раби ас-сани [16.X—13.XI.1632] и сослан в Тендир-му. Позднее, [поскольку] дела между ним и его собратьями в Тендирме не ладились, его вторично изгнали, в область Тьяба, и он остался там, пока не скончался. Ведь в день его провозглашения [пашой] назначили его только потому, что войско не нашло, кроме него, никого, кто бы в тот день подставил шею, из страха перед пашою Али ибн Абд ал-Кади-ром и внушаемой тем боязни.

В день свержения Али ибн Мубарака все войско единодушно сошлось на Сауде ибн Ахмеде Аджруде аш-Шерги. И они поставили его пашой в среду второго раби ас-сани года тысяча сорок второго [17.X.1632]. Но как только он пришел к власти, встал над лагерем и уселся для принятия присяги, /248/ [в город] въехал посланец государя Абд ал-Вахид ал-Марагди ал-Джарар. Он привез грамоты каидам, но утверждал, будто письмо государя у него украли. [В это время] уже произошло возмущение войска Дженне против паши Али ибн Абд ал-Кадира ибн Ахмеда; а каид Хамму ибн Али в то время находился там: он явился в Дженне, имея в виду купить для себя зерна. Каид завершил эти свои дела, окончил их и стал готовиться к возвращению в Томбукту. И выступил он из Дженне второго раби ас-сани [17.X.1632].

В понедельник десятого джумада-л-ула [23.XI.1632] с единодушного согласия всего войска каид Маллук схватил дженне-коя Букара и бросил его в тюрьму. Утверждали, будто он разорвал согласие жителей Дженне относительно возмущения против паши Али, ибо они с ним договорились об этом [возмущении] и дали друг другу клятву в этом.

Говорят и [так], будто это Букар послал паше сообщение о мятеже и о том, что они схватили Мухаммеда ибн Мумина и присвоили все, что было в его доме. Гонец Маллука прибыл к паше Сауду на четвертый день после ареста дженне-коя, [застав пашу] в пути в сторону ал-Хаджара. И поздним вечером в четверг тринадцатого того же месяца [26. XI.1632] дженне-кой был убит в касбе мучительной смертью, а голова его была посажена на шест и установлена на рынке. Для суданских соплеменников Букара это было весьма омерзительным и отвратительным новшеством, и они все восстали, и взбунтовались.

Главой бунта был Йусоро-Мухаммед ибн Усман, а за ним последовали Сасоро, Караму, Матого и прочие из числа слуг дженне-коя, кто находился в западной стороне. Йусоро осадил купцов, жителей Бены. Известие [это] достигло жителей Дженне, и каид Маллук отправил для боя с мятежником отряд, поставив над ним двух главных кахийев: Мухаммеда ибн Руха и Салима ибн Атийю. Но Йусоро их отбросил, а они ничего не добились против него и бежали, бросив покинутым в гавани, один из своих шатров; /249/ а принадлежал он кахийи Салиму. Они показали спину, [убежав] до селения Сорба, высадились там и послали к каиду Маллуку, чтобы тот усилил их подкреплением. С подкреплением выступил кахийя Мухаммед ат-Тарази — с теми из стрелков, кто оставался в городе [Дженне]. Но он встретился с отрядом, возвращавшимся в Дженне, и вернулся с ними вместе, и не принес никакой пользы.

[Еще] до прихода отряда в Бену помянутый Йусоро разослал призыв к тем, кто был за ним из числа государей, — дага-кою, ама-кою и прочим. Все они откликнулись на его обращение, и каждый из них отправил отряд людей в подкрепление ему, так что Йусоро пришлось спорить с ними, чтобы те не бросились на стрелков всеми наличными силами.

Люди Дженне оставались в затруднительном положении четыре месяца, [не имея возможности] к кому-то обратиться и от кого-нибудь получить ответ. Каждый день слышали лишь такие дурные вести, что почти разрывали сердце. Ибо это убиение [дженне-коя] довело до крайности и до предела ярость в сердцах суданцев. Те поклялись, что если люди Дженне не выдадут им каида Маллука, чтобы они его убили за убиенного своего, то они непременно придут в Дженне и перебьют всех, кто в нем будет, из белых, принадлежащих к людям махзена, но не остальных.

Люди из-за этого печалились и страшились, пока в конце джумада-л-ахира помянутого года [14.XII.1632—11.I.1633] не явился к ним каид Ахмед ибн Хамму-Али[676]. Паша Сауд назначил его на должность каида города, а Маллука с нее сместил. Это было началом облегчения и милосердия; люди сообщили суданцам, что это убиение исходило от одного только Маллука и за это его и сместил главноначальствующий. От этого гнев суданцев смягчился. Каид же Ахмед продолжал ими управлять и успокаивать подарками и добрыми словами, пока не ушла и не исчезла враждебность их. Однако же это обстоятельство оставило у суданцев презрение и пренебрежение к марокканцам.

А в конце священного зу-л-када [того же года] [10.V— 8.VI.1633] я отправился в Масину к другу [моему] сейиду кадию Мухаммеду-Самбе [и к] государю Хамади-Амине для обычного посещения. Во время этой поездки взошла надо мною новая луна священного зу-л-хиджжа, /250/ завершавшего год тысяча сорок второй [9.VI.1633]. Днем в день напоения[677] [16.VI.1633] приехал я в Дженне. Государь Хамади-Амина вручил мне послание к каиду Хамму ибн Али по поводу своего слуги Тьерно-Кудьо — тот был [его] конюшим. Хамади-Амина на него разгневался, а тот убоялся его вспыльчивости и убежал в землю Дженне к Дьядье, сыну Хамади-Айши. А между последним и упомянутым Хамади-Аминой существовала давняя наследственная вражда. Я доставил это послание каиду Ахмеду. Дело в том, что Хамади-Амина просил его воспользоваться любыми хитростями, чтобы завладел он беглецом, схватил его, забил в железа и послал бы сообщение о том ему, Хамади-Амине. Каид не один раз посылал к беглецу, предлагая ему явиться, но тот не согласился, как будто он понял, в чем дело.

Затем Хамади-Амина, по известному их обычаю, направился на возвышенности[678], чтобы там определенное время пасти [свой] скот, пока это время не кончилось, а затем он возвратился в Сахель. Я ему написал, что произошло у каида с Тьерно, и он задержался до ночи на второе шавваля года тысяча сорок третьего [13.III.1634], [а потом] снялся со своим войском, направляясь против помянутого Дьядье в его ставке. Ко мне в этот момент приехал гонец Хамади-Амины, прося, чтобы я его встретил в дороге раньше, чем он доберется к своей цели, а место для встречи [предлагает он] за озером Какоро[679], и чтобы приехал со мною один из свидетелей кадия, дабы добились мы мира между ним — Хамади-Аминой и Дьядье (тот был сыном дяди его по отцу, и Хамади-Амина не желал раздора между собою и ним). Посланный пришел ко мне, я отправился с ним вместе к кадию л рассказал ему о послания. Кадий ответил: "Во имя Аллаха и с благословением Аллаха — однако же после того, как будет спрошено согласие каида!" Каид разрешил это и велел нам отправиться к Хамади-Амине. О том прослышал кахийя Мухаммед ибн Рух, явился к каиду и сказал ему: "Этот наш путь — не путь талибов!" И каид приказал ему отправляться, а он пошел вместе с кахийей Мухаммедом ал-Хинди [и] с группою стрелков /251/ и сопровождающих.

Когда посланец Хамади-Амины увидел это, то сказал: "Это — дурной совет; Хамади-Амина на это никогда не даст согласия!" Он не мог [допустить], чтобы кахийи его опередили у вождя в том, что ему было велено, и помчался перед марокканцами. Он их опередил и нашел Хамади-Амииу стоящим лагерем в условленном месте. Гонец рассказал ему весть, и Хамади-Амина разгневался великим гневом. Он сказал: "Что их несет вступать на путь, который не их путь? Это — не дело людей власти, а лишь дело талибов! Ибо оно — примирение между людьми..." — и велел гонцу повторно отправиться к кадию, дабы тому сказать: "Пусть ко мне не приезжает никто, кроме Абд ар-Рахмана с другим свидетелем!" И чтобы гонец также сказал кадию: разве же не отец его, кадий Муса Дабо, и его свидетели были теми, кто приехал к его, Хамади-Амины, деду в город Сога, тогда вспыхнула усобица между тем и его братом, Хамади-Айшей, родителем этого Дьядье, ради их замирения?

Посланный возвратился, а Хамади-Амина двинулся вместе с войском своим и отклонился от маршрута кахийев. Когда же кадий услышал его слова, то ответил: "То, что он говорит, чистая правда!" И он снова послал к каиду по этому поводу. А каид велел нам отправляться, и мы договорились отправиться после послеполуденной молитвы.

Когда Хамади-Амина изменил маршрут, кахийи прослышали об этом и пошли другой дорогой, чтобы с ним встретиться. Добрались они до него лишь после тягот и затруднений; но тот не пожелал, чтобы они его видели вплоть до Вабо. Он остановился здесь, для него поставили его шатер, и он вошел в него. Кахийи же и их свита остановились на солнце и просили разрешения войти к нему. Но Хамади-Амина не дал им согласия на то, чтобы они его увидели, пока не совершил послеполуденную молитву. Тут он вышел, сел на коня и проехал мимо них, сидящих, не приветствовав их.

Хамади-Амина послал своего брата Силамоко с большим отрядом к замку города. Кахийя Мухаммед ал-Хинди, который был смелым [человеком], поскакал к государю, подъехал к нему и сказал: "О фанданке, по тому, что видим мы, ты явился для того лишь, чтобы сразиться с людьми Дженне. Но если это так, то ты не уйдешь с этого места, пока не начнешь с нас первых!" И с этого момента Хамади-Амина заговорил с ними, приветствовал их, и. отвел к /252/ своему шатру, и усадил их.

Мы же совершили полуденную молитву и собирались выехать к Хамади-Амине, как он хотел. Но когда мы вышли из ворот замка, то повстречали конницу Силамоко, развернутую справа и слева ради убиения и бросания дротиков и нападения, притом что они дошли [уже] до ворот замка. Мы вернулись, испугавшись их; и народ города убоялся великим страхом, полагая, что те поступают так лишь после того, как покончили с обоими кахийями и их свитой. В такой заботе и беспокойстве жители пребывали до захода солнца, [когда] к каиду явились гонцы кахийев и доложили ему, что кахийи ночевали у Хамади-Амины на холме Ваба и [просят], чтобы каид выслал им продовольствие в знак гостеприимства. И он отправил им это на мулах и ослах.

Что же касается Дьядье, та он бежал за Реку, боясь Хамади-Амины, а что до Тьерно, то он бежал в другую сторону.

Кахийи переночевали вместе с Хамади-Аминой в том самом месте. Но в конце ночи он сел на коня, (а они о том не ведали) и въехал в жилище Дьядье упомянутого; он вошел в его дом и объехал его кругом верхом на жеребце своем. Потом он вышел, доехал до стены замка, возложил на нее руку, выполняя свой обет, а ранним утром следующего дня попрощался с кахийями и обратился к стране своей. За ними он отрядил своих братьев — Силамоко, Али ат-Тллимсани и Абу Бекра-Амину — до самых стен замка. Они простились, и кахийи въехали в замок, а те уехали догонять своего брата-государя в своей стране.

Впоследствии упомянутый Тьерно прислал ко мне своего сына, чтобы мы выпросили у Хамади-Амины прощение для него, и он со своими детьми возвратится-де в свои места, в Масину. Я сказал о том кадию, а он написал об этом Хамади-Амине; и тот их простил, и это было сказано, однако с условием, что мы тех заставили поклясться в соборной мечети, что они никогда не будут пытаться ему изменить. И мы послали человека, который привел семейство Тьерно к присяге в соборной мечети селения Куфаса. Мы отправили к государю гонца с сообщением об исполнении того, что он повелел.

Хамади-Амина с этим же гонцом написал нам, что он слышал, будто паша Сауд вышел с войском лично, намереваясь на него напасть. Он-де не знает, что тому причиной, ибо он не бунтовал, не отклонялся от [правильного] пути, не задерживал дьянгал или /253/ обычные выплаты. И он-де вступает под защиту ислама и под наше покровительство и под покровительство факихов — [он и] все они, бедняки, лодочники и земледельцы, исключая тех, кто оставил его, Хамади-Амины, путь.

Я отнес это письмо к кадию. Когда тот его прочел, то сказал: "Правда, мы не знаем ни о чем из тех [грехов], что он упоминает. Однако у нас нет и свидетельств о походе. Сходи же сейчас, этой ночью, к городским купцам и спроси у них подтверждения этому. Потому что их богатства спускаются и поднимаются по этой Реке, и они лучше знают, каково положение. И если услышишь ты свидетельства двоих из них, этого будет довольно!" Этой же ночью он послал к каиду Ахмеду, сообщая ему об этом происшествии, а я-де, если пожелает того Аллах, приду к нему наутро относительно предстательства перед пашой. Все дела я завершил так, как кадий мне велел, и мы провели ночь, [собираясь] рано утром пойти к каиду.

Как вдруг ранним утром к нему прибыл посланец паши с письмом его; паша его написал в городе Тендирма, в своей ставке. Он не забыл употребить ни одно из поносных слов и гневных обращений в отношении каида, войска Дженне и тех, кто вместе с ним. Как-де это явился к ним под стены замка мятежный Хамади-Амина, а они еле [успели] закрыть перед ним ворота, и он осаждал их семь дней, обратясь вспять лишь после большой взятки! Но вот уж идет он, паша Сауд, и не избегнут они и помянутый Хамади-Амина кары, которую увидят, ежели пожелает Аллах.

После того как они прочли письмо, каид послал ко мне, чтобы я сказал кадию, чтобы тот к нему не приходил совсем. Он получил письмо паши со злыми словами относительно их дела с Хамади-Аминой, которых они не заслужили; они-де забыли о самих себе, не говоря уж о нем. И кадий воздержался от того, что хотел [сделать].

А когда о том, что произошло, прослышал Тьерно, он взволновался, но не нашел в себе терпения [дождаться] до прибытия этого разрешения, и возвратились он и дети его в Масину, к Хамади-Амине, и тот их простил и оставил их [в покое].

В последние дни священного зу-л-када [29.IV—28.V.1634] паша Сауд достиг города Дженне, остановился в Сануне и построил ставку свою на тамошнем песчаном холме. Затем второго зу-л-хиджжа священного, завершившего год, тысяча сорок третий [30.V.1634], он ушел и направился к Бене для отмщения Йусоро. Все жители этого города бежали от него, а Йусоро убежал неподалеку от города и скрывался там, пока не возвратился[680] [в него].

К паше Сауду не пришел /254/ никто из правителей тех областей, за исключением лишь тьили-коя и уорон-коя, что же до дага-коя и ома-коя, то они оба отправили к марокканцам своих гонцов, приветствуя их. Паша оставался там, пока не совершил молитву в праздник жертвы [7.VI.1634]. А на второй день праздника он ушел оттуда, возвратясь в Дженне. Он стал на прежней своей стоянке и начал притеснять рабов [Аллаха]. Люди же доносили друг на друга, и интриганы оклеветали перед ним двух моих братьев — Мухаммеда Сади и Абд ал-Мугиса, перед тем как паша отбыл в Томбукту. Он велел им обоим явиться к себе в ставку (несправедливо забрав у Мухаммеда Сади двести мискалей предварительно) и, когда они предстали перед ним, сказал: "О альфа Сади, нет тебе занятия, кроме как собирать каждый день в своем доме купцов вместе с каидом Ахмедом ради разговоров о наших пороках и презренных деяниях наших. Однако мы не слышали, чтобы ты принимал в этом участие вместе с ними. А ты, Абд ал-Мугис, такой-то и такой-то, ты — тот, кто притесняет людей: ты незаконно брал у людей товары их для каида Ахмеда. Уезжай из этого города и возвращайся в Томбукту!" Потом он велел им обоим вернуться в свои дома.

Сауд предполагал задержаться здесь до конца мухаррама [26.VII.1634], но однажды в Дженне[681] приехали баш-ода повидать там товарищей и друзей своих. И услышали они обо всем, что паша незаконно отбирал у людей. Баш-ода сделали вид, будто это не доходило до их ушей в ставке, и сказали: "Это же разорение страны!" Когда же поздно вечером этого дня они возвратились к паше, то сказали ему: "Собирайся выступить завтра обратно в Томбукту!" Паша объяснил им, что этого он не может, покуда не вернутся его гонцы, которых направил он к государям этих областей. Баш-ода ответили ему: "Необходимо уходить, потому что для дальнейшего нашего пребывания в этом городе нет возможностей у его жителей. А если ты этого не желаешь, то государю и войску это угодно!" И паша решил выступать, и распределил между шкиперами судов буксирные концы.

Когда паша Сауд стал лагерем при /255/ своем прибытии из Томбукту, он спросил каида Ахмеда об их отношениях с правителем Масины, когда тот стоял у них в Дженне. Каид ответил ему: "Он пришел не ради жителей, а только из-за своего слуги, который от него сбежал и осел у его врагов. Люди[682] же [наши] не ведали, что он вышел из повиновения". Паша сказал: "А если было так, то почему же его посланцы не явились нас посетить и приветствовать нас?! И не послал он нам дары гостеприимства?" Каид Ахмед тут же послал от него ко мне, чтобы я послал к Хамади-Амине и чтобы тот непременно выслал паше дары вместе со своим гонцом — срочно и поспешно. И чтобы не являлся по этому поводу никто, кроме конбомаги. Хамади-Амина сделал так; конбомага доставил дары гостеприимства, приветствовал пашу, пожелал ему добра и возобновил договор; он прошел вместе с пашою до города Куна и там с ним простился.

Затем паша послал к факиху Мухаммеду Сади, чтобы тот приехал к нему в ставку, дабы им помириться; они помирились, и паша ему подарил парадное одеяние.

В последний день зу-л-хиджжа [26.VI.1634] был отстранен дженне-кой Мухаммед-Конборо, сын дженне-коя Мухаммеда-Йенбы. А в первый день мухаррама, открывшего год тысяча сорок четвертый [27.VI.1634], был назначен [его] преемником дженне-кой Абдаллах, сын дженне-коя Абу Бекра. Второго же мухаррама паша Сауд отправился обратно в Томбукту. Брата [моего] Абд ал-Мугиса он увел с собой, поместив его на судно с казной и поручив его своему казначею шейху Боса. Я отплыл в тот день вместе с ними, чтобы проводить брата до селения Дабина[683].

На него же, т. е. на пашу Сауда, поздним утром в день его выезда из Дженне обрушилась смертельная болезнь; она не дала ему ехать верхом, и он взошел на судно (а я возвращался [в это время] в Дженне). В городе Куна его застало известие о бегстве амина каида Абд ал-Кадира ал-Имрани (он сбежал в середине зу-л-хиджжа [29.V— 26.VI.1634]). Известие это стало болезнью, усилившей болезнь [прежнюю] /256 / из-за забот и беспокойства.

Бегство амина произошло в середине зу-л-хиджжа из-за того, что он увидел среди жителей из порока, разложения и низости. Он направился к марабуту сейиду Али, господину Сахеля[684]. Тот его встретил добром и почтением, и амин поселился у него, уважаемый и в безопасности.

А паша прибыл в Томбукту с этой болезнью. Когда он достиг гавани, то приказал [моему] брату Абд ал-Мугису идти в дом родителя его и жить в нем. Он назначил хакима Ахмеда ибн Йахъю на место ал-Имрани, и стал тот каидом-амином в тринадцатый день упомянутого мухаррама [9.VII.1634], в день приезда паши в Томбукту. Сауд продолжал болеть подобным образом, пока не скончался в начале раби пророческого [25.VIII—23.IX.1634]. И похоронили его в соборной мечети Мухаммеда Надди.

Преемником его в этот срок на [высшей] ступени власти по единодушному решению войска был паша Абд ар-Рахман, сын каида Ахмеда ибн Садуна аш-Шазали.

В воскресенье двадцать седьмого джумада-л-ахира этого года [18.XII.1634] я выехал из города Дженне в Томбукту для рассмотрения положения брата [моего] Абд ал-Мугиса, чтобы испросить ему прощение, дабы возвратился он (в свой дом в Дженне. Новолуние месяца раджаба единственного [21.XII.1634] наступило для нас при движении нашем к озеру Дебо, а в Кабаре мы причалили поздним вечером второго [22.XII.1634]. В родной же свой город Томбукту я выехал в воскресенье, пятый [день] помянутого месяца [25.XII.1634], и встретил в нем добрый прием и почтение. Я пришел к паше, приветствовал его, а он мне пожелал благополучного прибытия и порадовал меня относительно брата. Он сказал: "От всего, что возводили на него, клеветники из злого, он свободен; это ложь и выдумка!" И пообещал мне отпустить его на свободу и [позволить] вернуться домой, если пожелает Аллах. И заметил [еще]: "Те, кто его оклеветал перед пашой Саудом, совершили это лишь по моему указанию. И это именно я распорядился о высылке его из Дженне. И не Сауд, да помилует его Аллах, преследовал его, [будучи] в своем сане, а только я. И будет недостойно, если я стану принижать его дело [столь] скоро после его кончины!" /257/ Я призвал да него благословение и прочел ему фатиху. Аллах же разоблачил нам этого клеветника, и мы его узнали. И судил ему Аллах Всевышний худшее, нежели то, что он сделал помянутому брату [моему]. Аллах ломает хребет тем людям, что творят беззаконие, — слава же Аллаху, господину миров!

Вечером в понедельник двадцать седьмого [числа] этого же месяца [16.I.1635] был смещен аския Мухаммед-Бенкан, а в среду, последний день упомянутого раджаба единственного [19.I.1635], паша поставил на его место аскию Али-Самбу. В пятницу второго шаабана [21.I.1635] после послеполуденной молитвы я выехал из Томбукту, возвращаясь в Дженне. А приехал я туда в середине этого месяца здоровым и невредимым — слава Аллаху, господину миров!

Поздним утром в пятницу тринадцатого мухаррама священного, открывшего год тысяча сорок пятый [29.VI.1635], скончался шейх, ученейший факих кадий Абу-л-Аббас Сиди Ахмед ибн Анда-аг-Мухаммед ибн Ахмед, да помилует его Аллах и да воспользуемся мы благодатью Его. И занял должность кадия факих кадий Мухаммед, сын факиха имама Мухаммеда ибн Мухаммеда-Корей.

В начале сафара этого года [17.VII—14.VIII.1635] скончался паша Абд ар-Рахман. Похоронен он был на кладбище большой соборной мечети, а правителем пробыл одиннадцать месяцев. К власти пришел в это время паша Саид ибн Али ал-Махмуди: он отстранил аскию Али-Самбу (тот оставался в сане пять месяцев и несколько дней) и вернул вместо него аскию Мухаммеда-Бенкан.

В дни паши Саида в Томбукту явился тира-фарма Исмаил, брат аскии Дауда, сына аскии Мухаммеда-Бани, сына аскии Дауда, из страха перед помянутым своим братом, что тот-де его убьет. Он попросил у паши Саида, чтобы тот его подкрепил войском из стрелков, дабы он сместил своего брата с верховной власти и воцарился вместо него. Аския Мухаммед-Бенкан отговаривал его, давая искренний совет. Но Исмаил не согласился, разгневался на него и заявил, что люди-де ему рассказали, что [никто], помимо того, не портит его дела перед людьми махзена. И когда аския Мухаммед-Бенкан услышал это, он помог ему перед /258/ пашой Саидом, так что тот удовлетворил его желание; однако он написал об этом жителям Гао и велел им дать Исмаилу необходимое тому количество войска. Исмаил повел их в Денди, прогнал твоего брата и воцарился вместо него; стрелков же он прогнал и оскорбил их, распустив относительно них свой язык поносными и обидными словами. И в их сердцах до правления паши Масуда осталась злоба.

Тут каид Ахмед ибн Хамму ибн Али начал разного рода беззакония и притеснения по отношению к знати и простонародью — купцам, факихам, слабым и беднякам, так что все купцы перебрались из Дженне в город Бена. Он незаконно и насильно сместил меня с должности имама, и я уехал в Томбукту. В начале года тысяча сорок шестого [26.II— 26.III.1637] я туда прибыл, и жители города встретили меня добром и уважением — как люди махзема, так и прочие. На каида же они разгневались великим гневом, и ты слышал о нем только проклятия и поношения.

Я пришел к факиху кадию Мухаммеду ибн Мухаммеду-Корей, чтобы его приветствовать, а он, когда меня увидел, встал со своего ковра, пожелал мне благополучного прибытия, взял руку мою и усадил меня на этот ковер. Он опередил меня речью о том, что каид Ахмед совершил в отношении меня из дурных поступков, и сказал: "Слышал я, что обернулся каид Ахмед лицемером, интриганом и завистником!" Потом пожалел он о соединении трех этих порочных черт в [одном] правителе, а затем проклял его — чтобы подверг того Аллах воле своей.

Потом люди Томбукту просили меня, чтобы вернулся я на этот пост имама, но я отказался и не дал согласия. Среди них были большой [мой] друг сейид шериф Фаиз и советник Масуд ибн Саид аз-Заари (в его руках в это время была власть смещать и назначать). [Так было], пока паша Саид ибн Али ал-Махмуди не написал каиду по моему поводу — слава Тому, кому принадлежат власть и воля! — и это письмо осталось в моих руках. К паше поступали жалобы на действия каида Ахмеда, наперебой утверждавшие, что он-де относится к разорителям, которые разоряют землю, а не устраивают ее, — жалобы от купцов города, от старейшин племени улед-салим[685] и прочих. /259/ И в субботу шестнадцатого зу-л-када священного в упомянутом году [11.IV.1637] паша Саид его сместил; а оставался он в должности каида четыре года и шесть месяцев. Послали в Дженне за кахийей Мухаммедом ибн ал-Хасаном ат-Тарази, чтобы он приехал [в Томбукту], и помянутый паша Саид в начале священного зу-л-хиджжа, завершавшего тысяча сорок шестой год [26.IV—25.V.1637], поставил его на должность каида Дженне. И в начале мухаррама священного, начавшего год тысяча сорок седьмой [26.V—24.VI.1637], он возвратился в Дженне каидом.

В среду второго джумада-л-ахира этого года [22.X.1637] был отстранен паша Саид, и к власти вместо него пришел с единодушного согласия войска паша Масуд ибн Мансур аз-Заари. Отставленный же пробыл у власти два года и пять месяцев. А в священном месяце зу-л-када этого же года [17.III—15.IV.1638] освободил [новый] паша брата [моего] Абд ал-Мугиса, и тот возвратился в дом свой в Дженне.

Четвертого священного зу-л-хиджжа, завершившего год тысяча сорок седьмой [19.IV.1638], я выехал из Дженне и отправился в Томбукту ради путешествия. Праздник жертвоприношения [25.IV.1638] мы провели в городе Куна, а цели своей — своей родины — достиг я в конце упомянутого месяца. Здесь для меня начался священный месяц мухаррам года тысяча сорок восьмого [15.V—13.VI.1638]; я сделал свои дела и в конце раби пророческого выехал из Томбукту, возвращаясь в Дженне. В него я приехал в начале раби ас-сани [12.VIII—9.IX.1638].

В месяце джумада-л-ахира [10.X—7.XI.1638], а Аллах лучше знает, скончался паша Саид; Говорят, будто был он отравлен. В месяце же шаабане этого года был смещен с должности каида каид Мухаммед ат-Тарази; он оставался на ней один год и восемь месяцев. И занял ее каидом Али ибн Рахмун ал-Мунаббихи; в конце рамадана этого же года он вступил в город Дженне и назначил кала-тьягу Абд ар-Рахмана, сына /260/ кала-тьяги Букара, вместо покойного его дяди по отцу — нашего собрата, друга и благодетеля кала-тьяги Мухаммеда-Асина. Тот скончался, да помилует его Аллах Всевышний, в ночь на четверг пятнадцатого [числа] этого рамадана [20.I.1639]. Каид послал, по обычаю, своих гонцов с парадным одеянием к Абд ар-Рахману и послал [также] ко мне в Бену, прося меня, чтобы я предстал перед тем вместе с гонцами, дабы уладить дело между ними, пока кала-тьяга и гонцы не разойдутся друг с другом наилучшим образом. Я посредничал между ними, и они разошлись по-доброму; но я опередил гонцов, [возвратись] в Дженне в начале шавваля [5.II—5.III.1639], и сообщил каиду о том, что произошло. Он же обрадовался величайшей радостью и подарил мне отрез кумача, велев одеть в него детей моих.

В этом месяце в Дженне начались беды и небывалый голод, подобных которому не встречали; он непрерывно распространялся, пока не охватил все края и области. Голод достиг такой силы, что некая женщина съела свое дитя. От него умерло столько людей, сколько может счесть лишь Аллах Всевышний. Тяготы настолько одолели людей, что они не могли выполнять погребальные обряды по умершим, так что, где бы ни умирал человек, его зарывали — в домах и на улицах, без обмывания и молитвы. Голод продолжался около трех лет, а затем прекратился — слава же Аллаху, господину миров!

Затем каид Али ибн Рахмун отправил обратно гонцов паши Масуда, которые вместе с ним приехали в Дженне. Вместе с ними он по приказу паши отослал к нему и каида Мухаммеда ат-Тарази. И когда гонцы отдалились от города, то по распоряжению паши забили каида в железа и в таком состоянии доставили в зал совета в резиденции паши. Тогда последний велел выслать каида в город Анганду — а он был местом казни для тех, на кого паша прогневается; каид был там убит и брошен в Реку. И было это в конце священного зу-л-хиджжа, завершавшего год тысяча сорок восьмой [5. IV—3.V.1639].

В этом же месяце паша Масуд отставил амина каида Ахмеда ибн Йахью и велел кинуть его в Реку в местности, именуемой Бура-Йенди. И тот умер от этого через три года после своей отставки, а пробыл он в ранге каида пять лег без двадцати дней. А в воскресенье двадцать седьмого день сказанного месяца [1.V.1639] Масуд назначил амина каида Белкасима ибн Али ибн Ахмеда ат-Тамли вместо него.

/261/ В начале сафара в году тысяча сорок девятом [3.VI— 1.VII.1639] скончался в Томбукту каид Маллук ибн Зергун; он похоронен был на кладбище большой соборной мечети. А в ночь на среду седьмое [число] этого же месяца [9.VI.1639] скончался каид Ахмед, сын каида Хамму ибн Али; его по приказу паши бросили в Реку неподалеку от селения Кона, и он от того умер. А предварительно Масуд велел разграбить его дом и долгое время продержал его в тюрьме в городе Коби.

В понедельник двенадцатого [числа] того же месяца [14.VI.1639] паша выступил с войском в землю Денди, чтобы сразиться с аскией Исмаилом, сыном аскии Мухаммеда-Бани, сына повелителя аскии Дауда, из-за того, как тот обошелся со стрелками, которые пошли вместе с ним для изгнания его брата — тех дурных поступков, о которых ранее говорилось. И [также] из-за тех обидных речей, какие тот держал, особенно относительно самого паши Масуда. Паша скрывал от войска основную свою цель, пока не дошел до города Бамбы, и в этот момент объявил о ней. Он задержался в Бамбе десять дней для подхода судов, потом снялся [и пошел] к городу Гао. Здесь он задержался на десять дней, а затем двинулся в Кукийе. В ней он отпраздновал ночь рождения пророка [11.VII.1639], потом направился на Лолами, город аскии.

Он подошел к нему со своим войском, сразился с аскией и обратил в бегство того с его войском. Те рассеялись во все стороны. Паша же Масуд стал лагерем в упомянутом городе вместе с аскией Мухаммедом-Бенкан (последний был советником и опытным человеком). Масуд послал объявить пощаду тем из сонгаев, кто были поблизости, и велел им явиться. Они явились и выразили покорность, а паша вручил дело их Мухаммеду ибн Анасу, внуку повелителя аскии Дауда, и сделал его аскией над ними.

Масуд захватил богатства бежавшего Исмаила, его женщин и детей — а их была большая группа. Затем он ушел со своим войском, возвратясь в Томбукту. Но когда марокканцы удалились, через короткое время сонгаи вернулись в свой город, сместили помянутого Мухаммеда, сына Анаса, и вручили дело свое Дауду, сыну Мухаммеда-Сорко-Идье, сына повелителя аскии Дауда...

/262/ Паша Масуд пришел в гавань Корондьофийя лишь во вторник, последний день раджаба единственного [26.XI.1639], Новолуние шаабана наступило в среду [27.XI—25.XII.1639], а в Томбукту он вступил в четверг второго этого месяца [28.XI.1639] посреди этого голода. Последний продолжал увеличиваться, пока не дошел до крайнего предела, так что невозможно его описать.

Масуд распределил детей Исмаила между вождями Судана, дабы они их содержали: бара-коем, дирма-коем, дженне-коем и начальными людьми Судана Тъима, Такоро, Салти-Ури и прочими.

Впоследствии каид Али ибн Рахмун не смог выплатить пайки и оклады [войску] по причине тяготы, постигшей всех рабов [Аллаха] и страну, так что [даже] не карал преступления — в том не было бы пользы. Но паша Масуд уволил его в начале мухаррама священного, открывшего год тысяча пятьдесят первый [12.IV—11.V.1641]. Али пробыл в должности правителя два года и три месяца с немногими днями. Паша назначил на нее хакима Абд ал-Керима ибн ал-Убейда ибн Хамму ад-Драи, и тот оставался в должности год и десять месяцев, но не добился ничего.

В ночь на воскресенье двадцать первого рамадана в году тысяча пятьдесят втором [13.XII.1642] скончался любезный друг [мой] и благодетель аския Мухаммед-Бенкан, сын баламы Мухаммеда ас-Садика, сына повелителя аскии Дауда, да помилует его Аллах Всевышний, да простит его и извинят по благости своей, пробыв у власти двадцать один год и девять месяцев (в том числе и пять месяцев [царствования] аскии Али-Сембы). Сан его был передан вместо него его сыну ал-Хадж Мухаммеду, а он в тот момент был бенга-фармой. Кроме него, ни один бенга-фарма с начала их державы не достигал сана аскии. И он — тот, кто носит этот сан сегодня, я имею в виду ал-Хадж Мухаммеда, сына аския Мухаммеда-Бенкан.

В середине священного зу-л-када этого помянутого года [21.I—19.II.1643] был смещен хаким Абд ал-Керим с должности хакима Дженне, и паша Масуд назначил на нее каидом Абдаллаха, /263/ сына паши Ахмеда ибн Йусуфа; он въехал в город Дженне поздним утром в пятницу седьмого зу-л-хиджжа, завершавшего сказанный год [26.II.1643].

В воскресенье девятого [числа] того же месяца [28.II.1643], в день Арафы, войско Дженне восстало и взбунтовалось против паши Масуда. Они описали его богатства, какие были в этом городе, и из них выплатили оклады и пайки; бросили в тюрьму гонцов паши, которые там оказались; перекрыли дорогу на Томбукту и препятствовали путникам, отправлявшимся туда от них. Потом в воскресенье пятнадцатого мухаррама священного, открывавшего год тысяча пятьдесят третий [5.IV.1643], они отправили два судна, чтобы сообщить марокканцам в Томбукту истинные сведения о своих обстоятельствах: может быть, те взбунтуются против Масуда, как взбунтовались они. Когда паша услышал это известие, он стал придумывать хитрости, чтобы пойти на них с отрядом, и вознамерился выступить в понедельник, первый день прекрасного сафара [21.IV.1643]. Но войско Томбукту взбунтовалось против него, группа их отделилась в тот же день и ушла к каиду Мухаммеду ибн Мухаммеду ибн Осману в его дом. Когда эта весть дошла до паши, он собрался на них с отрядом из состава войска (большинство его последовало за пашой без [всякой] склонности к нему). Настигнув ушедших у дверей дома каида Мухаммеда, Масуд бросился в бой с ними. Но мятежники приняли бой, паша был разбит, и они преследовали его до ворот касбы. Там они [вновь] сразились, и из их числа умерли те, кому судил Аллах срок их в этот день. Паша ввел в касбу тех, кто был с ним, и закрылись ворота за ним и за ними.

Каид Мухаммед и его товарищи сразу же вышли в гавань, переночевали [там], а потом забрали все бывшие там суда и удерживали их. К ним здесь присоединились многие из бывших в касбе той ночью: они вышли, перелезши через стену.

Паша отрядил к ним шерифов, чтобы те уладили дело между ними, но мятежники отказались. Тогда он вышел с отрядом конницы и направился в западную сторону, рассчитывая на бегство. Он провел одну ночь в зарослях, не найдя к этому возможности, и возвратился в город, предавшись тому, что судил [ему] Аллах Всевышний и предусмотрел. Ибо дни [его] /264/ уже были безнадежны, а власть окончилась и угасла. Те, кто оставались в касбе, боясь наказания себе, схватили Масуда, заключили его в тюрьму и послали с этой вестью к своим товарищам в гавани. Это случилось в начале сафара упомянутого года [21.IV—19.V.1643].

Люди тут же присягнули паше Мухаммеду ибн Мухаммеду ибн Осману полной присягой по единодушному решению того войска, а затем ушли из гавани в Томбукту. Они обыскали резиденцию, но не нашли в ней из денег ничего, •кроме четырехсот мискалей в украшениях. Масуда спросили о деньгах (а он сидел в тюрьме), но он ни в чем не сознался. Его допросили строже, и он поклялся, что когда закончился бы этот месяц, а он бы еще был у власти, то открылась бы нищета его и обнаружились бы его обстоятельства, так что знали бы об этом знать и простонародье. Потом он просил пощады у паши Мухаммеда ради жизни своей. И ответил тот, что дарует он ему пощаду [ради] Аллаха, ради своей души, пощаду, которая не такова, как его, Масуда, пощада, обещание которой он нарушал и предавал. Потом он его отослал закованного к правителю Кирау, чтобы тот его там содержал в тюрьме. И оставался Масуд в подобном положении, пока не умер во времена ал-Хайуни. У власти он пробыл пять лет, восемь месяцев и несколько дней.

В понедельник двадцать второго этого же сафара [12.V.1643] я отправился из города Уандьяга в Масину, чтобы выразить соболезнование домочадцам друга [моего] факиха Мухаммеда-Самбы по поводу его смерти, постигшей их, а [также] соболезнование государю фанданке Хамади-Амине по поводу постигшей его смерти его брата Силамоко. В ставку государя я приехал поздно вечером во вторник, последний день сказанного месяца [19.V.1643]. Я приветствовал его и пожелал ему благополучия. А месяц раби пророческий наступил для меня, когда был я у государя, в ночь на среду [20.V.1643]. И рассказал мне Хамади-Амина, что в эту же минуту услышал он, что против него идет военная экспедиция паши и что они дошли до города Тьиби.

Из-за этого сообщения я простился с государем в эту [же] ночь, /265/ рассказав ему, что я ухожу в дом покойного собрата, дабы выразить сочувствие его семье. А Хамади-Амина велел мне сказать брату покойного, кадию Али-Сири, чтобы выехал тот к нему по причине этой новости.

Я выехал от государя ранним утром, а к родственникам умершего добрался поздно вечером в среду. Я выразил им соболезнование, передал кадию послание государя и провел у них ночь на четверг. На следующее же утро, на заре, выехал я от них, направляясь в Йуваро. Переночевал я в шатрах санхаджа — жителей Масины, после того как заезжал в город Канкора по некоторой надобности. Когда совершил я утреннюю молитву, то отправился от них, направляясь к дому собрата факиха Бубакара-Моди, а он находился близ горы Сороба, в земле озера Дебо, во время сухого сезона. Ко времени поздней утренней молитвы я повстречался с убегающими людьми, гнавшими свои богатства [в виде] коров по (пастбищам в разные стороны — из-за вести об этом походе. К полудню я доехал до этого собрата, сообщил ему известие, и он тут же выслал разведчика. Когда же совершали мы закатную молитву, разведчик возвратился с подтверждением этой новости и сказал, что слышал, будто это аския идет тем походом. Мы сами и их семьи сразу же выехали со своими быками, бросив поставленные шатры с утварью и имуществом своим. И бежали все, кто был по всей той области, разрозненными группками, испуганные и устрашенные; слышал ты лишь плач и вопли ужаса. Друг друга не дожидались, и никто не заботился о другом. Таким образом провели [всю] ночь, [только] поздним утром следующего дня немного остановились, но затем [снова] пришли в смятение из-за сильного страха и бросились бежать. В этот день многие из людей умерли от жажды.

Я был с ними вместе, пока мы не оказались против города Каганья. [Здесь] мы от них отделились, и направился я в город и задержался в нем, пока не пришло уточнение известия. А поход этот случился из-за фанданке Усмана, правителя Денке[686], ибо паша на него разгневался, а тот бежал. Марокканцы двинулись в погоню за ним, пока он не вступил в Масину. /266/ Экспедиция достигла Анкабы, но оттуда они возвратились в Томбукту. Аскии же среди них не было, хотя так думали.

Затем из Каганьи я выехал на судне к своему другу мансе Мухаммеду, сыну мансы Али, правителю Фадого. Он уже присылал за мною, чтобы я привел [к нему] судно за подарками [в виде] зерна, когда прослышал, что я собираюсь поехать в Томбукту. И я отправился в путь из этого города в субботу пятнадцатого джумада-л-ула [1.VIII.1643], а в среду двадцать шестого этого месяца [12.VIII.1643], в полдень, прибыл в город Кукири и задержался в нем у его государя Маири три дня: четверг, пятницу и субботу. В субботу же днем я из Кукири выехал к фадого-кою, и месяц джумада-л-ахира начался для меня в ночь на воскресенье [17.VIII.1643] в селении Фулава. А поздним утром в среду четвертого [числа] этого месяца [20.VIII.1643] я приехал в город Комино, а это — гавань города Фадого. В нем я высадился и послал к Мухаммеду сообщение о своем прибытии. Поздним вечером того же дня он сам явился верхом встретить меня — а шел дождь — со своими приближенными, слугами своими и братьями. Он мне пожелал благополучного прибытия и почтил меня высшими почестями. В ночь на понедельник шестнадцатое [число] этого же месяца [1.IX.1643] после второй вечерней молитвы в помянутом городе родилась у меня дочурка от наложницы моей Тинан; я ее назвал Зейнаб. Жатва не наступила еще, однако была [уже] близко, и по такой причине я у них задержался, но поздним утром в пятницу одиннадцатого раджаба единственного [25.IX.1643] я выехал из этого города в город Шибла, дабы посетить ее государя сана-коя Усмана и факиха Абу Бекра, известного по прозванию Мори-Кийаба. Я приехал к ним обоим около полудня, и они пожелали мне благополучного прибытия, и оба почтили меня высшими почестями. Упомянутый факих подарил мне парадное одеяние; а сана-кой пожаловал невольницу. В понедельник двадцать первого [числа] этого месяца [5.X.1643] вернулся я в Комино. В четверг же двадцать восьмого шаабана [11.XI.1643] я возвратился к упомянутому факиху для чтения принадлежащей ему "Китаб аш-шифа". Рамадан начался у меня в этом городе [Шибла] в ночь на пятницу [13.XI.1643]. Чтение мы начали с помощью Аллаха Всевышнего /267/ и волею Его; и в конце этого месяца я его завершил. Факих ухаживал за мною, как мог — да вознаградит его за это Аллах Всевышний! Он меня попросил, чтобы я прокомментировал книгу его детям. Мы приступили к этому и завершили ее милостью Аллаха Всевышнего и с прекрасною помощью его.

Поздним вечером в понедельник шестого зу-л-хиджжа священного, завершившего год тысяча пятьдесят третий [15.II.1644], скончался [мой] собрат возлюбленный и благодетель — упомянутый факих. Я обмыл его и прочел над ним молитву; а после молитвы, но до погребения дети его подарили мне двух слуг и муслиновый тюрбан — садакой за покойного. А султан Усман пожаловал по рабу всем талибам, которые присутствовали при молитве, садакой за покойного. Таков их обычай относительно своих умерших. И похоронили мы его в ту ночь, да простит его Аллах и да помилует его и извинит по благости и щедрости своим. Покойный уже дал мне в жены дочь свою Халиму; но Аллах судил женитьбу на ней лишь после кончины его. Договор относительно Халимы состоялся в ночь на понедельник двенадцатого мухаррама, начавшего год пятьдесят четвертый после тысячи [21.III.1644], но ввел я ее к себе в ночь на пятницу шестнадцатого [числа] этого месяца [25.III.1644]. Государь велел мне поселиться у него — с большой твердостью и настойчивостью — и рассказал об этом людям. Но я в глубине души своей не согласился [на это].

Поздним утром в пятницу двадцать восьмого сафара [6.V.1644] прибыл к нам посланец паши Мухаммеда ибн Мухаммеда ибн Османа и аскии ал-Хадж Мухаммеда с письмом их обоих фадого-кою и сана-кою. Оба они сообщали, что они намереваются выступить с войском, дабы повоевать бунтовщика и мятежника, непокорного насильника и наглеца Хамади-Амину, правителя Масины. Они приказывали обоим, чтобы, когда они, [паша и аския], обратят воинов Хамади-Амины в бегство с согласия Аллаха Всевышнего и силою Его и те побегут — а у них не будет [иной] дороги, как мимо фадого-коя и сана-коя, — последние бы его убили и захватили бы их богатства, какими пожелает, чтобы воспользовались они, Аллах Всевышний. Подобное же написали они кукири-кою Маири и йара-кою Букару. Но фадого-кой придержал послание к Букару и не показал тому его; /268/ а к Маири послал предназначенное ему письмо с одним из слуг аскии. Правители через гонцов прислали им ответ, [говоря], что они-де в послушании и повиновении и, как только прослышат о вступлении паши и аскии в землю Масины, непременно явятся к ним туда для приветствия и посыпания голов прахом [для выражения покорности]. Это я написал для них этот ответ; я приветствовал пашу и аскию в этом письме и сообщал им, что я приеду к ним вместе с фадого-коем и сана-коем по воле щедрого подателя благ. Это дело я так им обоим приукрасил, что они прекрасно его приняли и приступили к подготовке и приготовлениям.

В понедельник второго раби пророческого [9.V.1644] я выехал из Шиблы в Сана-Мадого для закупок на рынке, а поздно вечером возвратился. А в четверг двенадцатого [числа] этого месяца [19.V.1644] паша и аския выступили с войском из Томбукту в Масину. Паша Мухаммед написал жителям Джейке, чтобы двое кахийев и дженне-кой встретили его по дороге, а местом, условленным для встречи, была Анкаба. И кахийя Мухаммед ибн Рух, кахийя Мухаммед ибн Ибрахим Тьимирро и дженне-кой Исмаил явились к ним в то условленное место.

Они вступили в Масину, а Хамади-Амина был готов сразиться с ними. Они встретились в полдень понедельника тринадцатого [числа] сказанного месяца [20.V.1644]; между ними вспыхнула ожесточенная битва и упорная борьба. Но вот в разгар битвы на них пал дождь, и противники разошлись. В тот момент Хамади-Амина достиг против марокканцев крупного успеха: он послал в их тыл один из своих конных отрядов, и те перебили многих стрелков, которые были с казною, слугами и свитой, и забрали все, что было с теми из продовольствия и имущества, причинив огромный ущерб, в то время как люди сражались.

Когда стороны разошлись в момент выпадения того дождя, оба войска провели ночь, стоя друг против друга. Утром же /269/ они возобновили сражение, и Аллах Всевышний даровал войску паши победу над людьми Масины утром этого понедельника — пятнадцатого [этого] месяца [21.V.1644]. Марокканцы с соизволения Аллаха Всевышнего обратили тех в бегство и перебили их великое множество.

Тогда Хамади-Фатима, сын фанданке Ибрахима, послал к паше Махмуду, прося пощады, с тем, чтобы он к нему явился и вступил в повиновение ему. Паша разрешил ему то, и Хамади-Фатима к нему явился впереди [своего] войска, с тем чтобы настигнуть Хамади-Амину, где бы тот ни был. Он пришел к ставке Хамади-Амины, и марокканцы внезапно на них напали, а те бежали и бросили богатства свои и шатры, рассеявшись во все стороны, и совершенно разбежались.

Войско захватило добычею их достояние, а Хамади-Фатиме передали тех, кого он просил, из их семейства. Вожди же бамбара[687] принялись захватывать все, что направлялось в их сторону из семей людей Хамади-Амины и их богатств, — возмездием Аллаха Всевышнего тем за множество притеснений их, мятежей, тиранства и разорения земли во всех местностях и областях. [Ведь] скольких они [там] убили из людей Аллаха Всевышнего, недостаточных и бедняков, и забрали именно их беззаконно и насильно!

Во вторник седьмого джумада-л-ула [12.VII.1644] сана-кой Усман и фадого-кой Мухаммед вышли из города Накира на тринадцати малых судах, направляясь навестить пашу Мухаммеда и аскию во исполнение своего обещания. Я был вместе с ними на одном из судов. Мы вошли в озеро Дьяга, но в городе Кикин их встретил помянутый Хамади-Амина. Он долго с ними беседовал, пока не спросил их, из-за чего они едут в ставку [паши]. Они ответили: "Навестить его и попросить у марокканцев замирения с тобой". Хамади-Амина сказал им: "Мы и вы с давних времен, от поры отцов и дедов, были добрыми соседями. Если вы держитесь уз этого добрососедства, то возвращайтесь в свою страну. Ведь те — государи, а у того, кто обращается к государю, нет воли и нет власти над делом своим. И ежели они велят вам пойти на меня походом, вам останется лишь выполнить их распоряжение, нравится это вам /270/ или не нравится!" Но сана-кой и фадого-кой возразили: "Ничего не случится худого, если пожелает Аллах. Раз уж мы приехали сюда,[нам] не избежать появления к ним..." Хамади-Амина попрощался с ними и велел им подождать за рекою Калинко, пока он им не пришлет дары гостеприимства, [состоящие] из коров. Он их прислал, и сана-кой с фадого-коем двинулись в путь. А я им сказал в качестве доброго совета: "Когда вы приедете к паше и аскии, непременно им расскажите обо всем, что произошло между вами и им, дабы были вы искренними в повиновении!" И они этому совету последовали.

В понедельник тринадцатого [числа] сказанного месяца [18.VII.1644] мы приехали в город Каран и встретились в нем в тот день с дженне-коем Исмаилом, кахийей Мухаммедом ибн Рухом и кахийей Мухаммедом Тьимирро, с фанданке Хамади-Фатимой и отставными кахийями из жителей Томбукту, бывшими в походе против упомянутого Хамади-Амины. Они обрадовались сана-кою и фадого-кою, выразили им уважение и почтили их высшими почестями. А фадого-кой сразу же рассказал им все, что случилось в дороге между ними и Хамади-Аминой. Те ответили фадого-кою: "Да ведь мы на него идем!" И фадого-кой сказал им: "Так с благословения Аллаха и прекрасною помощью Его мы вместе с вами в том, чего вы желаете и к чему стремитесь!"

Кахийя Мухаммед ибн Рух и все кахийи тут же написали [письмо] с сообщением о прибытии к ним в город Каран жителей Калы и о том, что они-де рады прибытию тех в тех обстоятельствах, в каких они явились. Кахийи просили пашу, чтобы он усилил их людьми и чтобы большинство последних было пешими. Я был тем, кто писал это их письмо паше.

То, что сана-кой и фадого-кой привели паше и аскии из конницы, они послали к тем обоим туда, написав им послание с приветом и благопожеланиями — они-де оба, когда свершится желаемое в отношении достижения бунтовщика Хамади-Амины, приедут к тем двоим повидать их лично. Я же написал [и] свое письмо; в нем я говорил паше, что отправился в эту дорогу для того лишь, чтобы его посетить и приветствовать; но не нахожу возможности к тому в этот момент из-за /271/ следования за людьми Калы в этой экспедиции.

Ставка паши в те дни была в Йуваро. Он послал людей, которыми просили его подкрепить их кахийи, и поставил над ними аскию Мухаммеда и кахийю Ахмеда, сына паши Али ибн Абдаллаха ат-Тилимсани. Они пришли к нам в Каран в пятницу семнадцатого [числа] сказанного месяца [22.VII.1644]. А в ночь на воскресенье девятнадцатого [числа] того же месяца [24.VII.1644] к марокканцам пришло сообщение о том месте, в котором пребывал Хамади-Амина. Что же до мирного договора, о котором говорил Хамади-Амине фадого-кой, то о нем пришлось забыть, поскольку застал он Хамади-Фатиму назначенным государем Масины. И утром в то воскресенье войско снялось с лагеря против него, а мы тут же сели на свои суда, чтобы возвратиться в Калу. Товарищи же наши велели нам дожидаться их в городе Дьяга, пока они туда не придут. Они отправились — и отправились мы; и в Дьягу мы пришли поздним вечером во вторник двадцать первого этого месяца [26.VII.1644], а ожидали мы в ней четыре дня.

Поздно вечером в субботу двадцать пятого того же месяца [30.VII.1644] они прислали сказать нам, чтобы мы ехали в Нуринсанну — а это дом сана-коя, который находится на берегу [напротив] его города, — и ждали их там. А они-де занимались намеченным делом, но дождь закрыл им дорогу туда. И мы возвратились и приехали [туда] в среду, предпоследний день сказанного месяца [3.VIII.1644], после полуденной молитвы. Я тут же высадился и направился в Шиблу, достигнув ее при заходе солнца. Я сообщил ее обитателям о добром здравии сана-коя и фадого-коя и о добром приеме, оказанном им пашою и аскией. Они возрадовались тому великой радостью: ведь совсем никому, кроме меня, не удалось достигнуть своего дома, пока не возвратились позднее их государи.

И завершился [этот] месяц, и в пятницу наступило новолуние джумада-л-ахира [5.VIII.1644]. Тут возвратилась экспедиция, не найдя, где был Хамади-Амина. И в понедельник одиннадцатого [числа] этого месяца [15.VIII.1644] сана-кой и фадого-кой прибыли в свои города. Потом мы услышали, что Хамади-Амина находится в земле Фай-Санди, что разделяет землю Калы и землю Каньяги. /272/ И велели мне они оба, чтобы я написал Фай-Санди и от имени паши и аскии, чтобы он изгнал Хамади-Амину из своей земли, а ежели захватит его — убил бы. И Фай-Санди согласился и ответил утвердительно.

Затем наступил для меня раджаб единственный [3.IX— 2.X.1644] в Шибле, в субботу. И попросил я у сана-коя Усмана дозволения съездить в Дженне — повидать своих братьев и свою семью. Он разрешил мне [это], и я выехал из Шиблы сушей в понедельник третьего [числа] этого месяца [5.IX.1644]. В этот же день я переправился через реку Комино и провел здесь ночь на вторник. А утром вторника выехал из Комино по дороге на Дьюло; но в полдень поднялась туча, и, почти когда я входил в город Магира, пошел дождь. Я задержался здесь, пока он не кончился, и вышел в послеполуденное время, добрался до Дьюло и провел там ночь на среду у их главы дьюло-фарана[688]. А ночь на четверг я ночевал в городе Фала, у фала-фарана. Днем в четверг, к полудню, я приехал в город Футина (он принадлежит камийя-кою) и провел в нем ночь на пятницу. Поздним утром в пятницу я прибыл в город Тонко — он принадлежит тьила-кою; после пятничной молитвы я из него отправился и переночевал в городе Фарманта. Утром в субботу добрался я до города тьила-коя и немного в нем задержался. Затем я отправился и в начале послеполуденного времени прибыл в Тамакоро; ночь же на воскресенье провел в Тими-Тама — это город уорон-коя. Утром в воскресенье я приехал в Бену и ночевал в ней понедельник, вторник, среду и четверг в ожидании судна, которое бы направлялось в город Дженне, ибо это было время высокой воды. В ночь на пятницу четырнадцатое этого месяца [16.IX.1644] выехал я из Бены в Дженне на судне и в час пополудни в пятницу благодаря Аллаху и прекрасной помощи Его вступил в Дженне. И застал я всю свою родню в добром благополучии и добром здравии — слава же Аллаху, господину миров! В субботу пятнадцатого [числа] того же месяца [17.IX.1644] встретились в бою фанданке Хамади-Фатима и войско Хамади-Амины. И были убиты трое братьев Фатимы и многие из его сторонников. /273/ Среди них умер факих Сайо ибн Абу Бекр — он был сыном дяди по отцу факиха кадия Идда, да помилует Аллах их обоих. Хамади-Фатима помянутый бежал, но те его догнали и убили его. И Хамади-Амина возвратился к верховной власти, и не было ему в том соперника. Убитый же пробыл государем два месяца.

В ночь на воскресенье двадцать первого шаабана [23.X.1644] я выехал из Дженне, тоже сушею, возвращаясь в Калу. Поздно вечером в это воскресенье я добрался до Бены и задержался в ней на семь суток, чтобы закончить некоторые дела; на утренней заре в воскресенье двадцать восьмого [числа] того же месяца [30.X.1644] я отправился из Бены и к полудню приехал в город Коньи, к кала-тьяге Абд ар-Рахману. Я провел у него ночь на понедельник, а утром уехал от него и направился через город Ванта (поздним утром), а затем [через] город Тамтама. Этот город разделяет земли государя Уорона и государя Тьилы. Ранее они двое делили между собой власть над ним, затем им завладел государь Тьилы и стал единственным его господином. В той области есть три города, названия которых близки между собой: Тима-Тама, Тамтама и Татама.

В конце утреннего времени я дошел до города Комтонна, а к полудню достиг города Йусорора. Ко времени послеполуденной молитвы я прибыл в город Бена, а поздним вечером добрался до города государя Тьилы и провел [там] ночь на вторник; в нем и начался рамадан [1.XI—30.XI.1644].

Утром на следующий день я выехал из города государя Тьилы и в полдень прибыл в город Тонко; это граница между землями тьила-коя и камийя-коя с западной стороны. В нем я провел ночь на среду, утром же среды отправился из него, и поздним утром мы прошли через Татинну (а это — город государя камийя-коя), затем через город Татирма и к полудню добрались до города Футина. В ней мы застали разгар рынка. После послеполуденной молитвы я выступил из Футины и к заходу солнца прошел через город Тава-таллах. Солнце скрылось для нас /274/ в селении поблизости от него, и мы в нем переночевали.

Поздним утром в четверг я достиг города Фала и немного в нем пробыл, пока мы не приветствовали фарана. [Затем] мы сразу же двинулись, но изменили маршрут. Мы сошли с дороги на Дъоло из-за ее перегороженности водами Реки и отклонились севернее. После послеполуденной молитвы я прибыл в город Томи и провел в нем ночь на пятницу. Утром я из него вышел в пятницу, к концу утра прошел через город Фадото, потом через город Нуйо, потом через город Масла. К полудню я дошел до города Комма, в нем совершил полуденную и послеполуденную молитвы, а к заходу солнца добрался до города Фадого и провел в нем ночь на субботу у нашего друга фадого-коя Мухаммеда. Я выехал от него утром в субботу; в субботу же я прибыл в гавань города Комино, поздним утром, и немного в ней задержался. Затем я переправился через Реку по направлению к Шибле и приехал туда поздно вечером в субботу пятого рамадана [5.XI.1644] в добром здравии. И нашел я в добром здравии родных своих и семью — слава Аллаху, господину миров!

Новая луна шавваля [1.XII—29.XII.1644] наступила для меня в Шибле в ночь на четверг. В среду же четырнадцатого [числа] этого месяца [14.XII.1644] я отправился по некоему делу в город Тьентьенди; он лежит на берегу Реки [и] принадлежит сана-кою. Я приехал в него в конце утра, задержался в нем немного, затем возвратился, пройдя через город. Медина — он тоже на берегу Реки и подчинен сана-кою, очень близко от Тьентъенди. Поздним вечером я приехал в Шиблу.

В четверг двенадцатого зу-л-хиджжа священного, завершившего год тысяча пятьдесят четвертый [9.II.1645], около полудня, родился у нас сын от жены моей Халимы, дочери факиха Абу Бекра Сагантаро; я его назвал Мухаммедом ат-Тайибом, да сделает его Аллах счастливым, благословенным!

Затем неверные бамбара восстали против сана-коя и фадого-коя и взбунтовались против них обоих, так что решили с ними сразиться. Но тогда Аллах Всевышний затушил пламя этого мятежа силою и волею своими. Он затих, однако не угас совершенно. И я вознамерился возвратиться в город Дженне со своей семьею.

В понедельник двадцать третьего [числа] этого месяца [20.II.1645] после полуденной молитвы я по милости Аллаха и с прекрасной помощью его выехал из Шиблы. После захода солнца мы переправились через Реку у города Комино, /275/ и я в нем задержался четыре дня, улаживая свои дела для путешествия. И выехал я из него по суше, направляясь в Дженне. В ночь на вторник начался для нас месяц му-харрам священный, открывший год пятьдесят пятый после тысячи [27.II.1645], в городе Таваталлах. А после полуденной молитвы на следующий день, во вторник, скончалась в городе Футина моя дочь Зейнаб, и я ее тогда же там похоронил, да помилует ее Аллах Всевышний и да воссоединит Он нас с нею по благости и щедрости своей в день воскресения и в наивысшем из райских садов без отчета и без кары.

В ночь на воскресенье шестого [числа] того же месяца [4.III.1645] мы прибыли в город Бена невредимыми и в добром здравии, слава Аллаху, господину миров. Утром же во вторник двадцать второго [числа] этого месяца [20.III.1645] я отправился сушей в город Дженне, дабы достать судно для доставки своей семьи. Я приехал в него в полуденное время, а утром во вторник, последний день месяца [28.III.1645], вышел из Дженне обратно в Бену, тоже по суше. В нее я подобным же образом прибыл туда в полдень. Наступил для нас благой сафар в среду [29.III.1645], а днем в субботу четвертого [числа] этого месяца [1.IV.1645] скончался собрат наш Мухаммед, сын шейха ал-Мухтара-Темта ал-Вангари. В ночь же на четверг девятого [числа] этого же месяца [6.IV.1645] выехал я в Дженне водой с семьей своей, и вступили мы в этот город в ночь на пятницу десятого того же месяца [7.IV.1645], слава Аллаху, господину миров.

Я был в Бене перед отъездом в Дженне, и к нам пришла весть, что те неверующие явились в Шиблу и все ее жители бежали — сана-кой и остальные. А бамбара разрушили ее по камешку, за исключением мечети и дома, в котором я жил, — слава же Аллаху, который нас спас от притеснителей! А потом они сделали то же, и даже более, с фадого-коем.

После того как паша Мухаммед ибн Мухаммед ибн Осман возвратился из [своего] похода в Масину в Томбукту, а люди Дженне — в Дженне, он сместил с должности каида последних каида Абдаллаха, сына паши Ахмеда ибн Йусуфа; /276/ тот пробыл в ней два года и несколько дней. А паша велел жителям Дженне, чтобы явился к ним [в Томбукту] кахийя Мухаммед ибн Ибрахим Тьимирро; было это во вторник, первый день сказанного мухаррама [27.II.1645]. Это распоряжение пришло к ним, и упомянутый кахийя Мухаммед отправился к паше, и тот назначил его на ту должность каида. Он возвратился и прибыл в город Дженне в понедельник, восемнадцатый день раби пророческого — седьмой день праздника рождения пророка [14.V.1645].

А затем Хамади-Амина, фанданке Масины, написал жителям Джение, обращаясь к их покровительству, чтобы уладили они [дело] между ним и пашой Мухаммедом ибн Османом. Люди Дженне написали об этом паше, и он написал им [в ответ], что он-де согласен на их предстательство и удовлетворит их просьбы при условии, что явятся к нему кадий Хамади-Амины, родительница его и брат его. Люди Дженне послали сообщение об этом Хамади-Амине со своим гонцом. Поздним вечером в воскресенье восьмого джумада-л-ула [2.VII.1645] посланный вернулся от него и сообщил, что кадий приедет, что же касается матери и брата фанданке, то их приезд невозможен.

В воскресенье двадцать второго [числа] того же месяца [16.VII.1645] явился кадий. Он и кадий Дженне собрались в доме каида вместе с кахийями по поводу [обсуждения] того, что они напишут паше относительно условий, на каких состоится мирный договор. В понедельник седьмого джумада-л-ахира [31.VII.1645] кадий Масины выехал из Дженне в Томбукту вместе с двумя свидетелями со стороны кадия Дженне. Паша принял их, согласился на [условия] мира и одобрил его. Кадий возвратился, приехав в Дженне в четверг, двадцать первый день шаабана [12.X.1645]. А в четверг двадцать восьмого [числа] того же месяца [19.X.1645] он и один из людей махзена возвратились в Масину, и мирный договор был заключен.

В ночь на вторник, последний день шавваля [18.XII.1645], скончался шериф Йусуф ибн Али ибн ал-Мудьявир в Дженне — да помилует его Аллах Всевышний и да воспользуемся мы его благодатью в обоих мирах! Аминь.

В ночь на воскресенье десятое зу-л-хиджжа священного, завершавшего год тысяча пятьдесят пятый [27.I.1646], скончался в городе Бена собрат наш Мухаммед ал-Амин Кати; молитву по нем прочли в молельне поздно утром, да помилует его Аллах и да простит его. А в ночь на субботу восьмое мухаррама священного, начавшего год тысяча пятьдесят шестой [24.II.1646], /277/ скончался в городе Бена собрат наш имам Ибн ал-Хадж-Санбиро ад-Дараджи, и я обмыл его тело; молитву над ним прочли утром, да помилует его Аллах и да простит его по благости своей. В понедельник шестого раби пророческого [22.IV.1646] скончался наш собрат и друг наш, сейид ал-Хасан ибн Али ил-Катиб; он похоронен на кладбище большой соборной мечети.

И в этот же день паша Мухаммед ибн Мухаммед ибн Осман отправил гонца в Дженне к каиду Мухаммеду ибн Тьимирро, кахийи Мухаммеду Руху, кахийи Абдаллаху ал-Харрару, кахийи Махмуду ибн Ахмеду, кахийи Ахмеду ибн Белкасиму а л-Масси и кахийи Ахмеду ибн Дахману ал-Хахи, веля им явиться к нему в Томбукту. Я в то время находился в Бена. Посланный приехал к ним в субботу, седьмой день праздника рождения пророка [4.V.1646]. Они написали мне в это же воскресенье, а гонец и послание [их] прибыли ко мне во время послеполуденное; я выехал из Бена наутро в понедельник, но в пути мы дважды заночевали из-за низкой воды, и в Дженне я приехал поздним утром в среду. Во время полуденной молитвы в четверг двадцать третьего [числа] этого месяца [9.V.1646] мы снялись из гавани — я и посланец паши. Месяц раби ас-сани [17.V—14.VI.1646] наступил для нас в городе Ваки в ночь на четверг, а в воскресенье днем мы пришли в гавань Корондьофийа. [Сюда] был выслан для меня конь, и я появился в городе Томбукту в ночь на понедельник пятого [числа] этого месяца [21.V.1646].

Паша встретился со мною в тот же вечер, пожелал мне благополучного прибытия, почтил меня и возвел меня в ранг катиба. Попросим же у Аллаха Всевышнего прощения, благополучия, здоровья и помощи в [делах] веры и мирских и в жизни будущей — он властен над любой вещью и способен на выполнение [любой] мольбы.

А в субботу шестого раджаба [18.VIII.1646] был возвращен на свое место над народом своим в его городе аския Дауд, сын Мухаммеда Сорко-Идье. Он выехал из Томбукту вместе с посланными, получившими назначения в Гао, в среду десятого [числа] этого месяца [22.VIII.1646]. Паша Мухаммед написал людям Гао, чтобы пошел с ним от них отряд вместе с аскией до резиденции его — и те пошли с ним, как им велел паша.

Но собратья паши со многими стрелками уже начали организовывать его смещение. И приступили они /278/ к этому с того времени, как были в походе на Масину, не прекращая заниматься этой интригой, пока в ночь на четверг двадцать восьмого рамадана [7.XI.1646] не выступили против него, так что утром в субботу, праздник прекращения поста в помянутом году [10.XI.1646], свергли Мухаммеда и назначили пашою Ахмеда, сына паши Али ибн Абдаллаха ат-Тилимсани, — он был на праздничной этой молитве; и вот он главноначальствующий, после того как пробыл у власти паша Мухаммед ибн Осман три года и восемь месяцев, оставив после себя большое состояние.

Его наследство было продано с торгов, и его раскупили стрелки. Затем Мухаммеда сослали из Томбукту в Бару; позднее он переехал оттуда в город Тьиба, где была касба, боясь, как бы жители Масины его не убили обманным путем. Впоследствии он вернулся в Томбукту В правление паши Ахмеда ибн Хадду для представления отчета, когда тот потребовал отчета у смещенного паши Йахьи. Люди из подразделения Йахьи сказали: "Раз он требует отчета от него, то пусть непременно вызовет для отчета пашу Мухаммеда!" Последний явился, его отчет рассмотрели и он вышел оправданным — с него ничего не причиталось. Он остался в Томбукту, пока не скончался здесь вечером в пятницу, первый день раби пророческого года тысяча шестьдесят третьего [30.I.1653].

Что касается паши Ахмеда, то был он благороден, щедр, терпелив, скромен и хорошего рода — сын отца своего достоинствами, правдивый в слове, добрый в делах. Но он пробыл на том месте лишь три месяца и восемь дней. В его дни Река поднялась до Мадого — в ночь на субботу седьмого зу-л-када [15.XII.1646], когда прошло четыре ночи декабря, после того как задержалась семь дней в Дьябир-Бенго. В субботу пятого зу-л-хиджжа священного, завершавшего год тысяча пятьдесят шестой [12.I.1647], около полудня, скончался господин времени и благословение его, возлюбленный наставник Сиди Шериф Мухаммед, сын /279/ шерифа-хасанида ал-Хаджа. Молитву по нем прочли в большой соборной мечети после полуденной молитвы и похоронили его на ее кладбище — да помилует его Аллах Всевышний и да воспользуемся мы благодатью его в обоих мирах! В конце же этого года скончался шейх Абд ар-Рахман аг-Назар ибн Аусемба ат-Тарги, государь магшарен, в своей ставке в Рас-эль-Ма. А наследовал ему внук его по матери Абу Бекр ибн Уармашт.

В ночь на четверг девятое мухаррама священного, открывавшего год тысяча пятьдесят седьмой [14.II.1647], между заходом солнца и наступлением темноты, скончался паша Ахмед. Молитву по нем прочли в мечети Мухаммеда Надди утром в четверг и в ней же его похоронили, да помилует его Аллах Всевышний и да простит его по благости своей. По возвращении с его похорон войско сразу же пришло к единому мнению: они поставили пашой Хамида ибн Абд ар-Рахмана ал-Хайуни. Это был человек плохого везения и неудачливый в стараниях; он не принадлежал к людям власти, и не было у него в ней ни опоры, ни решения. Он передоверил дело везирам, а за ним [самим] не осталось ни слова, ни дела. И наступило из-за этого великое расстройство в их верховной власти, и оно с каждым днем возрастало, ибо все, кто правил после него, вели себя примерно таким же образом. Все мы принадлежим Аллаху, и к Нему мы возвратимся!

Когда паша увидел, что воды его недостаточно для удовлетворения жажды и ведро его не приносит влаги, он бросился сам с маленьким отрядом из войска в пустыню в такое время, когда небеса бросали огненные искры, подвергая опасности себя и воинов, так, что люди думали, что он желает им лишь гибели и истребления. Он выступил из Томбукту в субботу четвертого джумада-л-ула в этом помянутом году [7.VI.1647], после полуденной молитвы, направившись в сторону Гурмы. В понедельник близ города Йава он переправился через Реку, а в среду восьмого [числа] сказанного месяца [11.VI.1647] мы снялись там с лагеря без вьючных животных и лишь с немногими носильщиками, которых паша захватил из числа жителей /280/ ал-Амуди, которые находились в той области. Люди нагрузили их небольшим количеством воды и съестных припасов, и мы направились в сторону ал-Хаджара, идя ночью и днем. Наконец в четверг днем шестнадцатого [числа] этого месяца [19.VI.1647] мы ко времени полуденной молитвы подошли к горе Найи. Люди устали; много лошадей осталось по дороге, и их хозяева несли свои седла на головах, а кто не мог, те их побросали. Мы стали около источника, что находился позади горы Сук, и паша сразу же отрядил разведчика для выяснения, кто есть в той местности, дабы на них напасть. Разведчик принес вести о них, и был отправлен конный отряд — он выступил на тех в ночь на пятницу, мы же заночевали у этого источника. А утром в пятницу мы отправились к условленному месту встречи нашей с конным отрядом аскии ал-Хаджа и каида Абд ас-Садика — это они командовали тем отрядом и ушли [ночью] за гору Сук.

А мы вступили в эти горы, но у нас не было воды: источник, какой нам указали, мы нашли высохшим, а кроме него, там воды нет. Мы пребывали [в этом положении], боясь лишь смерти от жажды. Стрелки стали поносить пашу, а он слышал [это]. Они двигались так, уповая на милость Аллаха Всевышнего, и вот к полуденному времени перед нами оказалось стадо овец. Люди, которые их гнали, убежали и вступили в лес, но ни один [из нас] не в состоянии был в него войти в тот момент для разведки его из-за солнечного жара. Слуги гнали овец прямо перед нами, а мы были до начала послеполуденного времени в состоянии отчаяния и безнадежности, как вдруг оказались мы перед скоплением дождевой воды по милости Аллаха Всевышнего и по доброте его. Мы остановились около него, и души наши как бы возвратились после того, как покинули [нас], по причине радости после тяготы.

После того как люди немного отдохнули, около двадцати мужей поскакали на разведку округи. Они наткнулись на владельцев быков, которые шли между горами, сразились с ними и захватили у тех небольшое число быков, но те убили одного из лучших стрелков и убили его коня.

Мы переночевали около воды, очень нуждаясь в известиях о том конном отряде, до /281/ наступления утренней зари. Я [как раз] совершал поклон после утренней молитвы, когда услышал звук их барабана в восточной стороне, и рассказал о том паше. Затем, после восхода солнца, мы снялись с лагеря и через небольшое время встретились с гонцами наших товарищей, которые шли с известием об их благополучии, о бегстве от них фульбе со своим достоянием и о том, что те у них ничего не захватили. Потом мы встретились с ними самими и в конце утра остановились против какого-то селения многобожников — жителей гор — среди их полей. Там мы провели ночь на воскресенье, а наутро ушли [оттуда] и встретили брата даанка-коя — Фари, направлявшегося к главноначальствующему, прося о безопасном приезде к последнему. Паша даровал ему это, и он возвратился к брату с этой вестью, после того как мы стали лагерем у источника Бенга-Дьиба, напротив горы Ломбо.

Здесь мы провели ночь на понедельник, а вечером явился сказанный даанка-кой. Он приветствовал пашу, пожелал ему благополучия и посыпал голову свою прахом. И взял он [у паши] обещание пощады себе самому и своему союзнику — хомбори-кою ал-Хади, сыну хомбори-коя Мусы-Кирао, им обоим, семьям их и городам их. Паша его расспросил о помянутом хомбори-кое, и он ответил: "Скоро он прибудет!" И почтил его главноначальствующий высшими почестями.

Там мы провели ночь на вторник, а наутро двинулись в обратном направлении в поисках воителя Хамади-Билаля. Остановились мы против какой-то деревни многобожников, напротив горы Мака, с южной стороны от горы Найи, в полуденное время. А поздно вечером явился к нам сказанный хомбори-кой. Мы переночевали здесь в среду, а по поводу Хамади-Билаля помянутого был уже отправлен лазутчик. Наутро мы снялись с лагеря и вскоре встретились с лазутчиком. Он сообщил нам о местопребывании Хамади-Билаля — о том, что тот поблизости от нас; с нами же был упомянутый даганка-кой. /282/ Мы возобновили движение, после того как приготовились к боевому столкновению. Поздно утром мы прошли мимо города Ахмеда Сану. Тот находился в бегах — когда мы к нему приблизились, он вошел в ущелье в горе Дани. Он испытал крайние трудности, взбираясь на нее: ведь когда человек поднимается на ее вершину, ты его сочтешь маленькой птичкой! Около полудня мы остановились у входа в их [убежище] и провели там ночь на четверг. Наутро же паша отправил по следам беглеца конный отряд. Они вошли в ущелье то, провели в погоне за ним ночь на пятницу и ночь на субботу, но утром [в субботу] после полудня они вернулись к нам, ничего не добившись в отношении того. И утром в воскресенье мы двинулись в обратный путь, а во вторник двадцать восьмого джумада-л-ула [1.VII.1647] после полудня стали около горы Даанка.

В этот день в Томбукту было затмение солнца. Один из талибов мне рассказал, что когда он увидел, что люди не собираются на молитву по поводу затмения, то представил это дело кадию Мухаммеду ибн Мухаммеду-Корей, да помилует его Аллах, но тот ответил ему, что это невозможно — дело в том, что обстановка этого не позволяет. А один из собратий рассказал мне также, что в Томбукту в одну из этих ночей, между заходом солнца и наступлением темноты, появился как бы большой густой дым, распространившийся на все дома города. Люди испугались его, не зная, откуда он взялся. Они стали искать и расспрашивать о нем, пока не обошли все жилища, опасаясь, как бы не было в них пожара; но не был он причиной [того].

Одним словом, после того как мы остановились, главноначальствующий тут же послал отряд конницы, и они напали на каких-то фульбе, захватив добычею немногих коров, и вернулись к нам в ночь на среду. А наутро мы двинулись, направляясь к горам Хомбори; в тот день заблудился верблюд со всеми кухонными принадлежностями, и никто не знал, куда он пошел и какою дорогой направился. Поздно утром мы остановились у источника возле селения, называемого Койратао; здесь мы провели ночь на четверг — а этой ночью наступил месяц джумада-л-ахира [4.VII—1.VIII.1647]; на следующий день мы выступили и к концу утреннего времени /283/ стали у источника Гарама. Около него мы переночевали в пятницу, а наутро пошли в сторону Хомбори. В дороге мы встретили двух курьеров с сообщением о бегстве хомбори-коя из страха перед яростью главноначальствующего, как он утверждал. Мы пришли [в Хомбори] в конце утра в пятницу, второй [день] месяца джумада-л-ахира [5.VII.1647], и стали там. А наутро хомбори-кой прислал к главноначальствующему, прося пощады. Тот ее ему даровал, и хомбори-кой явился и предстал [перед ним]. Паша обложил его той данью, какой обложил, — зерном, слугами и отрезами ткани. Тот начал ее собирать, потом убоялся снова и бежал; но между ним и жителями его страны не было единодушия. Они порицали хомбори-коя и попросили у главноначальствующего, чтобы он того отстранил и поставил над ними его брата Йусуфа, сына хомбори-коя Мусы-Кирао. Паша его назначил над ними, и Йусуф выплатил все, что наложено было на смещенного, и более того. Тогда паша послал отряд конницы [оттуда] против некоторых фульбе. Они на тех напали и взяли добычей коров. А пробыли мы там десять дней.

Вечером в четверг пятнадцатого [числа этого] месяца [18.VIII.1647] мы двинулись в путь, направляясь в Томбукту. Стрелки уже продали жителям Хомбори своих мулов, ослов, свои перстни и подвески в виде полумесяца, свои короткие куртки и прочее за малейшие количества зерна из-за того тяжкого голода, что их постиг в той дороге.

Во вторник двадцатого [числа] сказанного месяца [23.VII.1647] мы достигли Реки возле города Атьоро и стали напротив города Карей. Много лошадей осталось по дороге из-за истощения, и их хозяева только пешими добрались до Реки; люди бросили часть своего имущества и утвари своей. Местность, в которой мы тогда стояли, называлась Гунгу-Корей.

В понедельник двадцать шестого [числа] этого месяца [29.VII.1647] мы отправились, взойдя на судно вместе с главноначальствующим, конница же ушла по берегу Реки. Ночь на вторник мы провели около переправы близ города Йаба, а на следующее утро переправились /284/ и ночь на среду провели за рекой, на стороне Хауса. В ночь на четверг мы выехали отсюда. А утром четверга пришли в гавань Корондьофийа — в последний день месяца [1.VIII.1647]. И месяц раджаб наступил в ночь на пятницу. В пятницу же, первый день этого месяца [2.VIII.1647], к нам в гавань прибыли гонцы людей города Гао, справляясь о нашем здравии и благополучии во время того путешествия. И паша велел мне, чтобы я написал им ответ по этому поводу; так да простит мне Аллах Всевышний то, что я поместил в это письмо из речей приукрашивающих! Вот его текст.

"Слава Аллаху — и да благословит Аллах пророка своего Мухаммеда, и род его, и соратников его и да приветствует!

Достойным и уважаемым, почитаемым и лучшим, отважным и досточтимым, угодным Аллаху столпам — каиду Мансуру ибн Мубараку ад-Драи и всем, кто вместе с ним из числа каидов, кахийев, начальных людей, баш-ода, ода-баши и остальным товарищам.

Да сохранит вас Аллах, да спасет он вас, да поможет вам, да направит вас прямым путем! И да исправит он по благости своей все обстоятельства ваши и да дарует вам все блага и радости по желаниям и склонностям вашим! Всеобщий и совершенный привет вам, и милость Аллаха, и благодать его в благе, прощении и благодеяниях Аллаха совершенные над вами!

Мы пишем вам это — слава Аллаху и Ему благодарение! — о том, о чем страстно желали вы узнать относительно обстоятельств наших и сообщений о нас, согласно тому, что написано в вашем благородном письме, которое прибыло к нам с вашими посланцами в гавани Кородьонфийа. Мы достигли всего, чего вы нам желаете и к чему стремитесь из крепкого и большого здравия и славимых милостей, предшествовавших со стороны благородного господина, обладателя великих достоинств.

И вот когда вознамерились мы совершить набег на области притеснителей и разорителей, врагов Аллаха и пророка его — племя сафантир, которые вышли из повиновения нам /285/ в Кисо, в области Гурма, и опустошили ее, то выступили мы со счастливим отрядом[689] к берегу Реки на кораблях.

Причина же личного нашего выступления в этот поход — два обстоятельства. Одно из них — [желание] достижения местностей их и обиталищ, самых дальних и долгим путем, конными и пешими нашими отрядами[690], дабы устранить то, что мог бы вообразить неразумный глупец, — будто продолжительность бездеятельности нашей относительно их враждебности и безобразий, которым подверглись с их стороны (и со стороны прочих разбойников и драчунов) наша власть и страна наша, была от нашей слабости и истощения нашего. Так нет же: дело обстоит не так, как утверждает утверждающий и воображает неразумный притеснитель. Напротив — из-за долготерпения верховной власти и сдержанности ее, пока не обрушится [она] одним мощным [ударом], чтобы стерлось в одно мгновение то, что перед тобою!

Второе же обстоятельство из двух — стесненность положения и пустота казны, да не лишает ее Аллах Всевышний благодеяний своих и благодати. Однако же в жизни сей есть подъемы и падения; и меняется она и испытывает превращения, богатства же падают и растут, они дремлют и пробуждаются.

Эта два обстоятельства вывели меня в поход. И когда мы достигли места, где [надо] подниматься на возвышенности, то сошли мы с кораблей, хранимые Аллахом Великим и Высочайшим. И с помощью Аллаха Всемогущего, подателя благ, сели мы на верховых животных [своих] и двинулись по следу негодяя, заблудшего, притеснителя, лжеца, главаря дьяволов [во образе] людей Хамади-Билаля. Пересекли мы холмы и леса, утверждаясь в решимости и твердости, переходили из области в область, и увлекал нас подъем после спуска, /286/ пока не довел нас наш путь к подножию [его] гор по милости Того, в чьей руке сила и мощь. И двинулись мы по тамошним дорогам, которыми до нас никто не хаживал — ни из числа предков, ни из [прочих] тварей [божьих]. Мы послали за владыками этих стран, от востока до запада, из [таких, как] правители Хомбори, Даанки и Фили. Они откликнулись на наш призыв и один за другим явились под власть нашу вплоть до того, что распространилось согласие [это] на правителя Кирао и прочих.

Они пришли к нам и перед нами предстали — покорные, испуганные, желая быть приниженными. Они возобновили присягу государю нашему, да дарует ему Аллах победу, и выражения покорности, сказав: "Все, чего вы от нас пожелаете из служения, будет сделано в ту же минуту!" Они освободились от [договоров] со всеми врагами нашими и сняли с вый своих все узы, кроме уз повиновения нам. Они просили у нас пощады своим жизням и стране своей — и мы им то даровали, дав клятву и обязательство.

И пошли они с нами вместе вдогонку за тем заблудшим негодяем; мы двигались по следам его, пока мы к нему не приблизились, и когда он уверился в погибели, то кинулся в узкое ущелье — уже, чем игольное ушко, и высота его препятствовала движению [по нему]. Он был одним-единственным: его товарищи от него отделились и последователи его; а семья его и сторонники рассеялись от него.

Львы и ястребы войска нашего, вспомоществуемого Аллахом и победоносного, ворвались в то ущелье босые и пешие из-за того гнева, что в них вспыхнул, и доблести и отваги, оскалив рты и вытянув шеи свои, показывая клыки свои и когти. Они достигли так [вслед] за ним конца ущелья, а он кинулся за него, в руки многобожников. И когда он увидел себя теснимым и стала для него тесна земля, где раньше была просторной, то отправил посланца к правителю Даанки, прося прощения у нас — он-де возвращается к Аллаху и к посланнику его и к [покорству] верховной власти.

И мы простили его и даровали ему пощаду — только ему [одному]. Потом его народ прислал [сказать] нам, что они-де /287/ от него уходят, свободны от него и просят пощады для себя самих, после того как мы совершили набеги на некоторых из них и захватили у них добычу — хвалою Аллаху Всевышнему и благоволением Его. И пожаловали мы им безопасность и обложили их данью. И возвратились мы невредимыми с добычею и победоносными по милости Аллаха Всевышнего и щедрости Его, а затем — по благодати господина нашего, потомка хашимитского, да дарует ему победу Аллах Всевышний.

Прослышали мы об этих туарегах-юллимиден, которые на вас напали, и о том, что произошло между ними и правителем аг-Назаром. И ежели вы полагаете относительно их, [что они] должны быть перебиты, то не оставляйте их — напротив, перебейте их убиением Ада и Самуда[691]. Ибо это — изменники и обманщики, нет относительно их пощады ни с какой стороны. Если сможете вы то сами, то делайте с благословением Аллаха Всевышнего. Если же нет, то напишите каиду Мухаммеду ибн Исе ал-Каршу в Бамбе, чтобы он вас подкрепил всеми, кто у него есть из стрелков и арабов. Не обнародуйте вашу тайну, пока не даст вам Аллах над ними одоления, чтобы те не приняли [мер] предосторожности против вас, ибо война — это хитрость, да благословит вас Аллах и да будет Он для нас и для вас защитником и помощником.

Писано об этом в субботу второго раджаба единственного года тысяча пятьдесят седьмого [3.VIII.1647] в гавани Корондьофийя слугою высшего правителя-мухаммадита[692], да дарует ему победу Аллах, господин счастья, пашой Ахмедом ибн Абд ар-Рахманом ал-Хайуни, да обласкает его Аллах по благости своей и щедрости". Послание закончено.

Он оставался при такой немощи и слабости до дневного времени пятницы шестого шавваля года тысяча пятьдесят восьмого [24.X.1648], [когда] был смещен. Он пробыл у власти один год и девять месяцев.

С единодушного согласия войска к власти сразу же пришел паша Йахья ибн Мухаммед ал-Гарнати. Был он безнравствен, непристоен в речах, властен, ненавидел людей, говорил худое об ученых, шерифах, семействе пророка и обо всех достойных людях; он был и интриганом и мошенником, ссорившим людей друг с другом. Он пробыл правителем три года /288/ и несколько дней, но были они подобны тридцати годам по длительности тягот и утомления. В походы паша Йахья ходил дважды: один раз — на Гао, другой — на Бакбу. Но при всех тех походах Аллах, слава ему, защитил людей от зла, которое тот им стремился сделать.

Йахья выступил из Томбукту в поход на Гао в понедельник шестого джумада-л-ахира года тысяча шестидесятого [6.VI.1650], придя к острову Дьинта после убиения шейха Ибрахима ибн Равана аш-Шибли, в третий день праздника жертвы, завершавшего год тысяча пятьдесят девятый [18.XII.1649]. Из-за этого от паши отдалились сердца всех арабов и туарегов — и врагов, и друзей убитого. На том острове он оставался пять дней, а в пятницу десятого этого месяца [10.VI.1650] выехал с него. Бамбы мы достигли в пятницу [же] семнадцатого [числа] того же месяца [17.VI.1650] за восемь переходов; в ней мы провели одну ночь и утром в субботу восемнадцатого [числа] этого месяца [18.VI.1650] отправились от нее к Гао. Поздним утром в понедельник двадцатого [числа], [20.VI.1650] прошли мимо города Кабенга и города Тауса. В среду двадцать второго [числа], [22.VI.1650] мы стали возле города Бурем, а с жителями Гао встретились мы утром в четверг около Шаджарат ал-Бурдж. В пятницу мы стали в Тондиби и простояли в нем за рекой трое суток, а в понедельник выступили оттуда и переночевали за пределами города Гао. А в него мы прибыли утром во вторник, двадцать седьмой [день] сказанного месяца [27.VI.1650], за девять переходов. И совершил паша в Гао то, что совершил.

В Гао наступил для нас, в ночь на пятницу, месяц раджаб [30.VI.1650]. А вышли мы из Гао, возвращаясь, в понедельник двадцать пятого [числа] этого месяца [24.VII.1650]. И шаабан начался для нас в городе Тауса, возле горы Дара, в ночь на субботу [30.VII.1650]. В Бамба мы прибыли днем в среду пятого того же месяца [3.VIII.1650], пробыли в ней семь дней, и паша сделал в ней то, что сделал. Мы выехали оттуда в среду двенадцатого [числа], [10.VIII.1650] и достигли гавани Догай в воскресенье шестнадцатого [числа] этого месяца [14.VIII.1650]. Мы оставались в ней четыре дня и вступили в город, /289/ Томбукту в четверг, двадцатый день месяца [18.VIII.1650]. И настало для нас новолуние почитаемого благословенного месяца рамадана ночью в понедельник, завершивший шаабан [28.VIII.1650]. Слава же Аллаху, господину миров!

Потом паша вышел из Томбукту в поход на Бамба поздним утром в субботу, двадцать третий день джумада-л-ула года тысяча шестьдесят первого [14.V.1651]. В тот день мы остановились тоже на острове Дьинта; задержались мы на нем двадцать дней, ожидая [завершения] некоторых дел войска, а в четверг, двенадцатый день джумада-л-ахира [2.VI.1651], выступили с него (новая же луна наступила в воскресенье). Мы направились в город Бамба, дабы застигнуть то, что в нем навредили бунтовщики из числа ал-берабиш и туарегов.

Паша написал войску, которое находилось в городе Гао, чтобы они его встретили с Дьяма-кой (это известная местность в Бамбе, с восточной стороны). Они откликнулись и явились; каидом их в то время был Рабах ибн Иса ал-Кауш. Мы дошли до Бамбы за семь переходов и стали в ней поздним утром в среду восемнадцатого сказанного месяца [8.VI.1651]. Но берабиши и туареги убежали от паши и рассеялись во все стороны. Паша посылал несколько раз объявить им о пощаде, но они не откликнулись. Тогда он отправил к ним каида Аллаля ибн Саида ал-Харруси — тот в это время был правителем города, но они отказались. Ведь некоторые из войска паши посылали к беглецам [сказать], чтобы те не откликались на его призыв, ибо он-де предатель. Да и печаль из-за убиения Ибрахима ар-Равани не прекратилась в их сердцах и не прекращается.

Затем пошел каид Гао с отрядом войска. Они все вышли из города[693], но тут разошлись во мнениях, и большинство возвратилось, не соглашаясь на поход открытым неповиновением, так что они едва не вступили в бой [друг с другом]. Мятежники утверждали, будто именно каид Рабах, его брат каид Мухаммед ал-Кауш и те, кто был единого мнения с ними обоими, подбили пашу прийти в Гао, желая теперь загнать воинов к нему в эту же минуту, /290/ чтобы с ними поступить, как пожелает того Аллах[694].

Короче говоря, они застряли вместе с пашой в Бамбе, и он не находил возможности добиться хотя бы чего-нибудь из желаемого. Они с ним осталась до дня его отъезда в Томбукту; это был понедельник седьмого раджаба единственного [26.VI.1651]. Паша попрощался с войском Гас, прочел им фатиху — и они возвратились в свой город, отстранили помянутого каида вместе с кахийей, который ходил вместе с ним (тот был из числа людей правого крыла)[695], но до сего времени не прекратилась ненависть в их сердцах.

В Бамбе я заболел опасной болезнью, но затем Аллах Всевышний по милости и щедрости своей сохранил меня и излечил; увеличил тем Аллах искупление ради уважения к пророку и господину нашему Мухаммеду, да благословит его Аллах и да приветствует.

Мы направились в Томбукту. В гавань Корондьофийя мы пришли в пятницу восемнадцатого [числа] сказанного месяца [7.VII.1651], провели в ней ночь на субботу, а наутро в субботу я попросил у паши разрешения ехать домой из-за той болезни. Он дал мне разрешение, и после послеполуденной молитвы я сел на судно. Ночь на воскресенье провел я в селении Амдьяго из-за отсутствия сил доехать в том [своем] состоянии. Но утром в воскресенье я приехал в город и вступил в свой дом и застал семью свою такою, какой и хотел увидеть, — Аллаху слава и ему же благодаренье!

Паша же задержался в гавани до четверга двадцать четвертого [числа] сказанного месяца [13.VII.1651]. В городе он появился в настолько скверном положении, что объехал город вокруг верхом, по-старинному, издавна идущему обычаю, по причине неуверенности и заботы.

Как только он пришел к власти, так начал творить зло жителям Дженне без причины и без основания. Они возмутились против паши и его приказы бросали себе за спину[696], пока он не был смещен. Йахья очень хотел явиться к ним для сведения с ними счетов — но Аллах Всевышний не дал ему пути к тому. Тогда он сместил с должности каида Дженне каида Мухаммеда Тьимирро, велев тому явиться к себе. Тот приехал и отчитался перед пашой в поступлениях с той земли. Но паша его сместил с нее и заключил в тюрьму в /291/ стране Бара, пока тот там не ослеп. Каид Мухаммед оставался правителем два с половиной года — Аллах же лучше знает. И в начале рамадана года тысяча пятьдесят девятого [8.IX—7.X.1649] паша назначил каидом над Дженне Абд ал-Керима ибн ал-Убейда ад-Драи. И в его время скончались, как говорилось, шейх Ибрахим ибн ар-Раван аш-Шибли и подобным же образом каид Али ибн Рахмун ал-Мунаббихи.

В понедельник, последний день шавваля года тысяча шестьдесят первого [15.X.1651], был смещен паша Йахья ибн Мухаммед ал-Гарнати; он оставался у власти три года и двадцать четыре дня.

С единодушного согласия войска в первый день зу-л-када священного в помянутом году [16.X.1651] пришел к власти паша Хадду ибн Йусуф ал-Аджнаси. Он был любезен с людьми, почтителен с учеными, праведниками и всеми достойными людьми. Однако у него не было высоких помыслов. Войско забрало у него из рук казну и отдало ее в руки хакима Насира ибн Абдаллаха ал-Амаша сразу же по назначении паши Ахмеда упомянутого в счастливый дом совета, дабы был он каидом-амином и чтобы отвечал перед войском по праву за эту должность. И сместили они и каида Белкасима ат-Тамли из младших аминов.

Из тех, кто умер в дни паши Хадду из виднейших лиц, был каид Мухаммед ал-Араб ибн Мухаммед ибн Абд ал-Кадир аш-Шерги ар-Рапида; он скончался в середине сафара в году тысяча шестьдесят втором [13.I—10.II.1652]. А двадцать седьмого того же месяца скончался собрат наш и друг наш амин каид Белкасим упомянутый, да помилует его Аллах и да простит его по благости своей.

В среду второго раби ас-сани года тысяча шестьдесят второго [13.III.1652], в полдень, скончался кадий Мухаммед ибн Мухаммед ибн Мухаммед-Корей, да помилует его Аллах и да простит его по благости своей. А занял должность кадия он в пятьдесят лет и пробыл в ней семнадцать лет. А позднмм утром пятнадцатого того же месяца в сказанном году назначил паша кадием факиха Абу Зейда Абд, ар-Рахмана, сына факиха Ахмеда Могья, в счастливом доме совета, да направит его Аллах Всевышний прямым путем и да будет к нему благосклонен; /292/ в тот день жизни его было шестьдесят три года.

Поздним вечером в пятницу, первый день раби пророческого года тысяча шестьдесят третьего [30.I.1653], скончался паша Мухаммед ибн Мухаммед ибн Осман.

А в воскресенье седьмого зу-л-хиджжа священного, завершившего год тысяча шестьдесят второй [9.XI.1652], был смещен каид Абд ал-Керим ибн ал-Убейд с должности каида в Дженне; и назначен на эту должность каид Али ибн Абд ал-Азиз ал-Фараджи — в четверг семнадцатого мухаррама священного, открывшего год тысяча шестьдесят третий [18.XII.1652].

В пятницу двадцать второго сафара года тысяча шестьдесят второго [3.II.1652] подъем воды достиг Мадого; а это двадцать второй день февраля[697]. Однако он не достиг обычного места, до коего доходил обыкновенно. Напротив, вода стояла у гавани Йенди[698]. Это дело поразительное, какого мы не видывали и о каком не слыхивали, чтобы оно случалось раньше; оно из числа диковин времени и удивительных явлений его.

В дни паши Хадду открылись врата раздора со всех сторон и [из всех] мест — да судит Аллах нам и [прочим] мусульманам в этих событиях благополучие и спасение по благости своей!

В конце священного зу-л-када пода тысяча шестьдесят второго [4.X—2.XI.1652] шейх Оалла ад-Думаси взбунтовался против людей Гао и сбежал от них в Сонгай к аскии Дауду со всеми, кто был там из хозяев скота — арабов, туарегов, фульбе и прочих. В середине священного мухаррама, открывшего год тысяча шестьдесят третий [2.XII.1652— 1.I.1653], двинулся на них каид Мансур ибн Мубарак ас-Савваф, каид Гао, со своим войском. И последовало за ним для подкрепления пятьдесят стрелков из жителей Томбукту со смещенным [ранее] кахийей Ахмедом ибн Саидом ал-Мадасани. Они пришли в страну аскии, и он бежал от них и оставил город [свой] пустым. Но что 'касается Оаллы, то не /293/ добились они относительно его ничего. Они обратились вспять, а сказанный Оалла преследовал их, и неверующие, что были вместе с ним, осыпали их стрелами каждую ночь до Кукийи, а [там] он их оставил в покое.

Затем Хадду пошел в поход в землю Атьоро и совершил набег на всех, кто был там из арабов и туарегов, захватив их богатства. Они преследовали его немного, затем убоялись беды и вернулись. А было то в месяце рамадане помянутого года [26.VII—24.VIII.1653]. Но в этом же месяце возмутился дженне-кой Ангаба-Али против людей Дженне; он остался в городе Тьо у матанке Тьима. Да обратит Аллах все кары свои во благо!

В пятницу седьмого раби ас-сани в этом году [7.III.1653] брат наш факих Мухаммед Сади, сын родителя моего Абдаллаха ибн Имрана, причалил в гавани Кабары. Приехал он из Джнне из-за бельма на глазу своем по случаю приезда врача Ибрахима ас-Суси. В городе тот появился в ночь на субботу, и паша Ахмед, сын паши Хад-ду, поселил его в своем доме, почтил его и оказал ему высшее уважение и почет. Сказанный врач совершил нал братом операцию, и Аллах Всевышний избавил его и вывел его из [состояния] тьмы во взгляде. Брат пробыл в Томбукту три месяца и четыре дня, а паша Ахмед пожаловал врачу от себя тридцать три мискаля с третью золотом. Затем он пожаловал брату при возвращении того на свою родину, в Дженне, сорок брусов соли и облачил его в парадное одеяние. Брат выехал из Томбукту в понедельник тринадцатого раджаба единственного помянутого года [9.VI.1653] после первой утренней молитвы. Родительница же его задержалась в жизни после его отъезда лишь два месяца и двадцать три дня.

/294/ ГЛАВА 36

Рассказ о кончинах и событиях от года тысяча сорок второго [19.VII.1632—7.VII.1633] до конца года тысяча шестьдесят третьего [2.XII.1652—21.XI.1653].

Среди них: паша Али ибн Абд ал-Кадир скончался поздним вечером в четверг шестого мухаррама, открывшего год тысяча сорок второй [24.VII.1632], и каид Мухаммед ибн Масуд; им обоим отрубили головы в конюшне — приказал то паша Али ибн Мубарак ал-Маеси с единодушного согласия всего войска.

В ночь ашуры этого месяца, в ночь на понедельник [28.VII.1632], в городе Дженне скончался Мухаммед ибн Муса ас-Сабаи; его убили каид Маллук ибн Зергун и пятеро кахийев.

В пределах этого же года скончалась тетка наша по отцу — Умм Хафса бинт Имраи, да помилует ее Аллах Всевышний. И в нем же скончался ученый праведный факих, богобоязненный, благой и выдающийся шейх Бубу-Кари ал-Фулани из племени сафантир, да помилует его Аллах и да воспользуемся мы благодатью его! Аминь.

В середине сафара этого года [18.VIII—15.IX.1632] скончался каид Ахмед ибн Садун ат-Шазали; и похоронен он на кладбище большой соборной мечети.

Поздним вечером в четверг тринадцатого джумада-л-ула [26.XI.1632] скончался дженне-кой Абу Бекр ибн Абдаллах; его убил мучительной смертью в касбе каид Маллук ибн Зергун в присутствии пяти кахийев. Потом, в ночь на пятницу, его обмыли, прочли по нем молитву, и был он похоронен в большой соборной мечети в городе Дженне.

В конце джумада-л-ахира [14.XII.1632—11.I.1633] этого года в Дженне скончался собрат наш и друг наш Бабиро-Керей ибн Абу Зайан ат-Туати, да помилует его Аллах Всевышний и да простит его. А в /295/ конце рамадана его [12.III— 10.IV.1633] скончался наш собрат и товарищ с детства — Хабиб ибн Абдаллах ибн Белкасим ат-Туати, да помилует его Аллах Всевышний и извинит его по благости своей. В начале же священного зу-л-хиджжа, завершавшего сказанный год [9.VI—7.VII.1633], скончался возлюбленный сосед шериф Мухаммед Багайого ибн Абдаллах Сири, внук имама сейида Али ал-Геззули, да помилует его Аллах Всевышний.

В середине раджаба в году тысяча сорок третьем [1.I—30.I.1634] скончался собрат и близкий друг наш Махмуд ибн Омар ал-Харрар. А на следующий день после его кончины в городе Дженне скончался наш собрат и друг наш альфа Абгар ал-Фулани, и похоронили мы его на кладбище большой соборной мечети — да помилует их обоих Аллах Всевышний, да простит он их и да извинит им обоим!

В начале раби пророческого в году тысяча сорок четвертом [25.VIII—23.IX.1634] скончался паша Сауд ибн Ахмед. Аджруд аш-Шерги и был похоронен в соборной мечети Мухаммеда Надди. А в начале священного зу-л-када [18.IV— 17.V.1635] скончалась моя сестра Умм Кулсум, дочь родителя [моего] Абдаллаха ибн Имрана, в городе Дженне, после второй вечерней молитвы; [она умерла] от родов, через два или три дня после рождения [ребенка], и была она похоронена той же ночью в большой соборной мечети, да простит ее Аллах и да помилует. Аминь.

Поздним утром в пятницу тринадцатого мухаррама священного, открывшего год тысяча сорок пятый [29.VI.1635], скончался ученый факих, ученейший Абу-л-Аббас — кадий сейид Ахмед ибн Анда-аг-Мухаммед ибн Ахмед Борьо ибн Ахмед, сын кадия Анда-аг-Мухаммеда — да помилует их Аллах Всевышний и да воспользуемся мы благодатью его! Аминь.

В начале сафара [17.VII—14.VIII.1635] скончался паша Абд ар-Рахман, сын каида Ахмеда ибн Садуна аш-Шазали; он похоронен на кладбище большой соборной мечети рядом с отцом своим.

И в этом же месяце скончался достойный шейх факих Абд ар-Рахман, известный как альфа Комо — сын святого Аллаха Всевышнего факиха Абу Бекра ибн Абд ар-Рахмана ал-Гадамси; прочли молитву /296/ по нем после закатной молитвы и похоронили.

В четверг четырнадцатого рамадана в году тысяча сорок пятом [21.II.1636], после полудня, скончался в Марракеше господин наш повелитель ал-Валид, сын господина нашего повелителя Зидана.

В воскресенье второго раджаба в году тысяча сорок шестом [30.XI.1636], во время послеполуденной молитвы, скончался ученый факих Махмуд, сын праведного факиха Вангаробо; он погребен на кладбище Санкорей, да помилует его Аллах Всевышний по благости своей, да простит ему и извинит его.

В ночь на среду двадцать третьего сафара в году тысяча сорок седьмом [17.VII.1637] скончался наш собрат и товарищ наш факих Омар-Керей ибн Йомодигоро ал-Ваддани, да помилует его Аллах Всевышний, простит ему и извинит его и да соединит нас с ним в тени трона [своего] и в наивысшем раю без кары и без испытания. Аминь.

А в месяце раби ас-сани [23.VIII—30.IX.1637] скончался благословенный сейид, благочестивый друг шериф Фаиз, сын шерифа Ахмеда, в Агадесе — да помилует его Аллах Всевышний и да воспользуемся мы его благодатью в обоих мирах! Аминь.

В четверг восьмого раби ас-сани в году тысяча сорок восьмом [19.VIII.1638] скончался шейх, ученый, выдающийся, превосходный, совершенный, благой факих Абу Исхак Ибрахим, сын факиха Ахмеда Багайого ал-Вангари — да помилует его Аллах Всевышний и да воспользуемся мы его благодатью в обоих мирах! Аминь.

В начале шаабана [8.XII.1638—5.I.1639] в городе Дженне скончался собрат наш Сулейман (известный под прозванием Сана-Дьину) ибн Белкасим-Танфина ат-Туати; он похоронен в большой соборной мечети, да помилует его Аллах Всевышний и да извинит его по благости своей. А в ночь на четверг пятнадцатое рамадана [20.I.1639] в городе Конти скончался наш собрат и дорогой друг наш и благодетель кала-тьяга Мухаммед-Асоро, сын хи-коя Мухаммеда Наи. Когда умирал он безвременно, то послал в Бена к родным своим — а я в тот момент находился в ней для чтения "Китаб аш-шифа"; о том меня просили ее жители в этом году. И посланный пришел ко мне после полуночи, с тем чтобы я явился к кала-тъяге, пока не решит относительно его Аллах Всевышний то, что решит. Я сразу же отправился верхом, огорченный, по причине братства и большой дружбы между нами /297/и ним. Но добрался я к ним лишь после утренней зари — и нашли мы его уже умершим, а погребение его завершили той ночью. Да помилует его Аллах Всевышний, да простит ему и извинит его по благости своей и щедрости своей — да, это был брат и благодетель! И возвратился я утром в Бена для чтения благословенной книги.

В субботу семнадцатого [числа] этого месяца [22.I.1639] скончался в Дженне наш брат Али, сын родителя [моего] Абдаллаха ибн Имрана; он похоронен в большой соборной мечети, да помилует его Аллах Всевышний и да извинит его. Аминь.

А утром в субботу двадцать четвертого того же месяца [29.I.1639] скончался выдающийся собрат и близкий друг Абдаллах, сын факиха Ахмеда Могья; он вышел из своего дома и поехал верхом на своей лошади, направляясь к касбе для чтения "Ал-Джами ас-сахих" ал-Б|ухари в резиденции правителя. По дороге одолело его недомогание, он вернулся домой и тут же скончался. Это был бы день завершения [чтения] благословенного собрания; а закончил его брат его факих Абд ар-Рахман — да помилует же его Аллах Всевышний всеобъемлющей милостью. Аминь.

В месяце шаввале [5.II—6.III.1639], а Аллах лучше знает, в Дженне скончался собрат наш Марзук ибн Хамдун ал-Уджли, да помилует его Аллах. Аминь.

А в конце священного зу-л-хиджжа, завершившего год тысяча сорок восьмой [5.IV—3.V.1639], скончался каид Мухаммед ибн ал-Хасан ат-Тарази; его убил паша Масуд, как было рассказано. И в нем же скончался амин каид Ахмед, ибн Йахья — его тоже убил паша Масуд, как было рассказано.

В начале сафара в году тысяча сорок девятом [3.VI-1.VII.1639] скончался каид Маллук ибн Зергун; его похоронили на кладбище большой соборной мечети. А в ночь на среду, седьмое [число] этого месяца [9.VI.1639], скончался каид Ахмед, сын каида Хамму ибн Али ад-Драи; его, как рассказано, убил паша Масуд.

В месяце зу-л-када [23.II—23.III.1640] этого года скончался смещенный аския Али-Семба в городе Койра-Дьину; его убили участники похода Шинана ибн Ибрахима ал-Аруси — они перебили и многих из лучших санхаджа, обитавших там, и причинили городу великий ущерб.

А около полудня в [некий] четверг в месяце джумада-л-ахира [18.IX—16.X.1640] скончалась близкая подруга наша шерифа Нана-Комо, дочь Бойо, /298/ шерифа, сына ал-Мудьявира. Душа ее отлетела с улыбкой, а ее голова лежала на коленях моих. Я прочел молитву по ней после полуденной молитвы и похоронил ее в большой соборной мечети в Дженне. Да помилует ее Аллах Всевышний и да воспользуемся мы благодатью ее в обоих мирах! Аминь. А случилось то в году пятидесятом после тысячи [23.IV.1640—11.IV.1641].

Поздним утром в субботу четвертого зу-л-хиджжа священного в том году [17.III.1641] скончался собрат наш ал-Амин ибн Али ибн Зийяд, да помилует его Аллах Всевышний и да проспит его по благости своей.

Утром в пятницу, в праздник прекращения поста года тысяча пятьдесят первого [3.I.1642], скончался дженне-кой Абдаллах, сын дженне-коя Абу Бекра. Молитву по нем прочли в молельне, и похоронен он в большой соборной мечети в Дженне. А в полдень в воскресенье семнадцатого [числа] этого же месяца [19.I.1642] скончалась моя супруга Гаги, дочь ал-Мухтара-Тамта ал-Вангари; похоронена она, да помилует ее Аллах Всевышний по благости своей, в большой соборной мечети в Дженне.

Поздним утром в понедельник четырнадцатого мухаррама священного в году тысяча пятьдесят втором [14.IV.1642] скончался имам большой соборной мечети — имам сейид Али ибн Абдаллах-Сири, внук имама сейида Али ал-Геззули. Он погребен, да помилует его Аллах Всевышний по благости своей, на кладбище большой соборной мечети. В этот срок принял сан имама той соборной мечети имам Мухаммед ал-Вадиа, сын имама Мухаммеда Сайда, сына имама Мухаммеда-Кидадо ал-Фулани.

В воскресенье двадцать седьмого джумада-л-ула [23.VIII.1642], около полудня, скончалась моя сестра Айша, дочь родителя [моего] Абдаллаха ибн Имрана. Я прочел над нею молитву после послеполуденной молитвы, и ее похоронили на кладбище большой соборной мечети. А в пятницу девятого джумада-л-ахира [4.IX.1642] скончался сосед и благодетель, приятный Аллаху ал-Хадж Абдаллах ибн Али ал-Идриси, известный под прозванием Мускар, да помилует его Аллах Всевышний всеобъемлющей милостью, да простит ему /299/ и извинит его и возвысит ступень его в высший рай. Аминь.

В ночь на воскресенье двадцать первое рамадана [13.XII.1642] скончался наш дорогой друг и благодетель наш — аския Мухаммед-Бенкан, сын баламы Мухаммеда ас-Садика, сына повелителя аскии Дауда, да помилует его Аллах Всевышний и да извинит его по благости своей.

А в ночь на субботу двенадцатого шавваля [3.I.1643] скончался друг и благодетель, достойный товарищ факих Абу Абдаллах — кадий Мухаммед-Самба, сын кадия Мухаммеда-Дьими, сына факиха Самба-Марьяма, кадий Масины, да помилует его Аллах Всевышний, да извинит Он его и простит ему и да соединит нас с ним в тени престола [своего] и в наивысшем раю по благости своей. Аминь.

В ночь на четверг пятнадцатое рамадана в году тысяча пятьдесят третьем [27.XI.1643] скончался в городе Дженне дорогой наш друг Тьима-Мухаммед, и был он похоронен в большой соборной мечети. Он был главой военачальников дженне-коя — да помилует его Аллах, да простит ему и да извинит его по благости своей.

А поздним вечером в понедельник седьмого зу-л-хаджжа священного, завершавшего тысяча пятьдесят третий [год] [16.II.1644], скончался в городе Шибла, в земле Кала, собрат, друг и благодетель факих Абу Бекр Сагана, прозванный Моригиба.

В месяце джумада-л-ахира в году тысяча пятьдесят четвертом [5.VIII—2.IX.1644] скончалась тетка моя по отцу Умм-Нана, дочь факиха, преподавателя Корана, сейида Абд ар-Рахмана, сына сейида Али ибн Абд ар-Рахмана ал-Ансари, да помилует ее Аллах Всевышний по благости своей.

Во вторник, первый день мухаррама священного в году тысяча пятьдесят пятом [27.II.1645], скончалась в городе Футина моя дочь, и я ее похоронил там же. А был я в то время в поездке и в путешествии. Да возвысит для нее Аллах весы [свои]!

Днем в субботу пятого сафара [2.IV.1645] скончался наш собрат, друг наш и зятъ с двух сторон Мухаммед, сын шейха ал-Мухтара-Тамта ал-Вангари, в городе Бена. Я обмыл его, и был он погребен в то время, да помилует его Аллах Всевышний, да простит ему и да извинит его. Аминь! /300/

В ночь на вторник, последнюю ночь шавваля [18.XII.1645], скончался шериф Йусуф, сын шерифа Али, сына шерифа ал-Мудьявира, — да помилует его Аллах и да воспользуемся мы его благодатью в обоих мирах! Аминь.

В ночь на воскресенье десятое зу-л-хиджжа священного, завершившего [год] тысяча пятьдесят пятый [27.I.1646], скончался в городе Бена собрат наш Мухаммед ибн ал-Амин ибн Абу Бекр Кати. Я обмыл его, молитву по нем прочли в молельне поздним утром праздника [жертвы] и сразу же похоронили его там, да помилует его Аллах, да простит ему и да извинит его.

В ночь на субботу восьмое мухаррама священного, открывшего год тысяча пятьдесят шестой [24.II.1646], в городе Бена скончался наш собрат имам Ибн Самбар ад-Дараджи. Утром в субботу я его обмыл, мы сразу же прочли над ним молитву, и он, да помилует его Аллах и да извинит его по благости своей, был там похоронен. А в понедельник шестого раби пророческого [22.IV.1646] скончался близкий наш друг, собрат наш и сейид ал-Хасан ал-Катиб ибн Али ибн Салим ал-Гаснуни; а погребен он на кладбище большой соборной мечети, да помилует его Аллах Всевышний по благости своей.

В месяце раджабе [13.VIII—11.IX.1646], а Аллах лучше знает, в городе Тендирма скончался наш собрат и друг наш факих Салих ибн Саид-Саланкой, да помилует его Аллах Всевышний, да простит ему и да извинит его по благости своей.

В понедельник семнадцатого шавваля [26.XI.1646] скончался в городе Бена мой зять сейид Али ибн Ахмед ал-Идриси, да помилует его Аллах Всевышний по благости своей. В субботу же пятого зу-л-хиджжа священного, завершавшего тысяча пятьдесят шестой [год] [12.I.1647], скончался друг и благодетель шериф Мухаммед, сын шерифа ал-Хаджа. По нем прочли молитву после полуденной молитвы и похоронили на кладбище большой соборной мечети — да помилует его Аллах Всевышний, да простит Он ему и извинит его и да воспользуемся мы его благодатью в обоих мирах! Аминь.

В ночь на четверг девятое мухаррама священного, начавшего год тысяча пятьдесят седьмой [14.II.1647], между заходом солнца и наступлением темноты, скончался паша Ахмед, сын паши Али ибн Абдаллаха ат-Тилимсани; молитву по нем прочли поздним утром в четверг, /301/ и был он погребен в соборной мечети Мухаммеда Надди, да помилует его Аллах Всевышний по благости своей. В пятницу же десятого [числа] этого месяца [15.II.1647] в тюрьме у кирао-коя в ал-Хаджаре скончался паша Масуд ибн Мансур аз-Загари[699].

В первую ночь сафара [8.III.1647] скончался магшарен-кой Абд ар-Рахман, прозванный аг-Назар. Должность его унаследовал (через пашу ал-Хайуни) его внук по материнской линии Абу Бекр ибн Уармашт.

В месяце джумада-л-ула [4.VI—3.VII.1647] скончался у матери своей Халимы мой сын Мухаммед ат-Тайиб, да утяжелит Аллах [в его пользу] чашу весов. Аминь. А в ночь на субботу десятое зу-л-када [7.XII.1647] скончался факих Мухаммед Сейид, сын факиха Ахмеда Баба; похоронен он был в то же утро на кладбище Санкорей, да помилует его Аллах Всевышний, да простит ему и извинит его по благости своей.

В понедельник пятнадцатого мухаррама священного, открывавшего год тысяча пятьдесят восьмой [10.II.1648], в городе Дженне скончался наш брат Ахмед, сын родителя [моего] Абдаллаха ибн Имрана; он похоронен в большой соборной мечети, да помилует его Аллах и да извинит его по благости своей.

В ночь на вторник семнадцатого шавваля [4.XI.1648] скончался любимый собрат и возлюбленный нежный товарищ с поры детства, украшение веры факих Махмуд Кати ибн Али ибн Зийяд в городе Бена; он похоронен там, да простит ему Аллах, да помилует его и извинит и да соединит Он нас и его в тени престола [своего] и в наивысшем раю по благости и щедрости своей. Аминь.

В четвертую ночь праздника жертвы, завершавшего год тысяча пятьдесят девятый [19.XII.1649], скончался шейх Ибрахим ибн Масуд ар-Раван; его убил паша Йахья ибн Мухаммед ал-Гариати; и был он зарыт в конюшне — без молитвы и без обмывания.

В месяце раджабе года тысяча шестидесятого [30.VI— 29.VII.1650] скончался каид Абд ал-Кадир ибн Маймун аш-Шерги; похоронен он, да помилует его Аллах Всевышний по благости и щедрости своей, на кладбище большой соборной мечети. Аминь.

В ночь на четверг одиннадцатого рамадана [7.IX.1650] скончался в Гундаме каид Али ибн Рахмун ал-Мунаббихи; его тело привезли в Томбукту в ночь на пятницу, молитву над ним прочел возле большой соборной мечети, по завещанию его, выдающийся сейид факих Мухаммед ибн Ахмед Багайого ал-Вангари.

Поздним утром в среду двадцать второго раби пророческого в году /302/ тысяча шестьдесят первом [15.III.1651] скончался наш брат Абд ал-Мугис, сын родителя [моего] Абдаллаха ибн Имрана, в городе Дженне. Он похоронен в большой соборной мечети, да помилует его Аллах Всевышний, да простит ему и извинит его по благости своей.

А двадцать первого шавваля [7.X.1651] в городе Дженне скончался кадий Ахмед, сын кадия Мусы-Дабо; в сане кадия пробыл он тридцать один год, и после него занял должность кадия его брат Абд ар-Рахман, но это был невежда, ничего не знающий в вопросах права.

В середине сафара в году тысяча шестьдесят втором [13.I—10.II.1652] скончался каид Мухаммед ал-Араб ибн Мухаммед ибн Абд ал-Кадир аш-Шерги ар-Рашиди; похоронен он был поздним утром на кладбище большой соборной мечети. А двадцать седьмого [числа] этого месяца [8.II.1652] скончался наш собрат и друг наш амин каид Белкасим ибн Али ибн Ахмед ат-Тамли. Молитву по нем прочли после полуденной молитвы, а похоронен он рядом с наставником нашим, достойным святым факихом амином Абу Бекром, братом факиха Абд ар-Рахмана, да помилует его Аллах, да простит ему и извинит его по благости и щедрости своей.

В среду второго раби ас-сани [года] тысяча шестьдесят второго [13.III.1652] около полудня скончался кадий Мухаммед ибн Мухаммед-Корей, да помилует его Аллах, да простит ему и да извинит его по благости своей. А в ночь на среду двадцать третье [число] этого месяца [3.IV.1652] в Дженне скончался кадий Абд ар-Рахман; он, да помилует его Аллах Всевышний, да простит ему и да извинит его по благости своей, пробыл в должности кадия около пяти месяцев. И в месяце джумада-л-ула этого года [10.IV— 9.V.1652] жители Дженне облекли должностью кадия Мухаммеда ибн Марзука Мулай ал-Хавари, да направит его Аллах прямым путем по благости своей.

Утром в четверг второго зу-л-хиджжа священного, завершившего тысяча шестьдесят второй [год] [4.XI.1652], скончался господин наш Шаабан; молитву по нем прочли поздним утром возле большой соборной мечети, и был он погребен на ее кладбище, да помилует его Аллах Всевышний, да простит ему и да извинит его по благости своей.

В пятницу, первый день раби пророческого в году тысяча шестьдесят третьем [30.I.1653], после послеполуденной молитвы скончался паша Мухаммед ибн Мухаммед ибн /303/ Осман. И вместе с ним в тот же миг скончался и его маленький сын; молитву по ним обоим прочли в начале ночи, после того как выкопали для них двоих могилу в мечети Мухаммеда Надди; но Мухаммед Багайого перед молитвою по ним обратился с резкой речью к паше Ахмеду ибн Хадду, сказав ему: "Я все время вам запрещаю хоронить мертвых в этой мечети, а вы к нам не прислушиваетесь. И грехи те [лягут] на ваши выи: ведь мертвец — нечист, а нечистое не вносят в мечеть!" Потом он прочел над ними обоими молитву, и они были захоронены в одной могиле.

В ночь на пятницу пятнадцатое раби ас-сани [15.III.1653] скончалась шерифа Хадиджа, дочъ Омара Комо. Утром в пятницу я прочел молитву по ней, и была она похоронена на кладбище большой соборной мечети, да помилует ее Аллах Всевышний.

В субботу шестого шавваля [30.VIII.1653] между полуднем и послеполуденной молитвой скончалась моя родительница Фатима бинт ал-Хасан ал-Хаусийя[700]. Я прочел по ней молитву после закатной молитвы возле большой соборной мечети, а погребена она была рядом с нашим родителем — да помилует Аллах Всевышний их обоих, да тростит Он им и да извинит их, да озарит Он могилу их обоих и возвеличит [последнее] их обиталище и да поселит Он их обоих в высочайшем раю без отчета и без кары — в уважение заслуг пророка нашего и нашего господина Мухаммеда, да благословит его Аллах и да приветствует.

А в ночь на четверг седьмого зу-л-хиджжа, завершившего [год] тысяча шестьдесят третий [29.X.1653], при заходе солнца скончалась сестра наша Хафса-Таго бинт Абдаллах ибн Имран. Я прочел по ней молитву после второй вечерней молитвы, и была она похоронена по соседству с отцом [нашим], да помилует ее Аллах и да извинит ей. Аминь.

ГЛАВА 37

Здесь закончилась наша речь относительно того, что желали мы [сделать] из обзора всех рассказов о царях людей Сонгай, и немногого из сообщений о кайямаге, людях Малли, царях Дженне и основании его, об основании Томбукту и тех, кто в нем царствовал, /304/ и о [правлении] в этом городе династии ахмедовой, хашимитской, Мансуровой и маулавийской[701]. И [завершен] рассказ об ученых и праведниках в этих двух городах — известия о них, рассказы о них, их жизнеописания, походы, подвиги, истории и кончины; и [известия] о кончинах некоторых начальных людей страны, друзей, собратий и близких [наших]. И то, что с тем связано из сообщений о фульбских царях жителей Масины и туарегах — с начала их и до сего дня, а это понедельник четвертое зу-л-хиджжа священного, завершающего год тысяча шестьдесят третий [26.X.1653].

Тот, кто в этот день занимает место паши, — это паша Ахмед ибн Хадду ибн Йусуф ал-Аджнаси. Тот, кто носит сан [царя] из царей сонгаев в Томбукту, — аския ал-Хадж Мухаммед, сын аскии Мухаммеда-Бенкан, сына баламы Мухаммеда ас-Садика, сына аскии Дауда, сына повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда ибн Абу Бекра. Тот же, кто носит сан из числа царей черных жителей Дженне, — дженне-кой Абу Бекр (они его в своей речи называют Ангаба-Али), сын дженне-коя Мухаммеда-Бембы, сына джение-коя Исмаила. Он возмутился против людей махзена, [что стоят] в городе Дженне, и ушел в пустыни, и мы сегодня не ведаем, что сделал Аллах с ним в конечном счете. Так да устроит Аллах то [дело] благополучно! А тот, кто занимает место [правителя] фульбе, жителей Масины, — фанданке Хамади-Амина, сын фанданке Абу Бекра-Йама, сына фанданке Хамади-Амины.

Расскажем же теперь последовательно о каидах и хаки-мах в городе Дженне; и последовательно — о кадиях, имамах и государях туарегов в Томбукту, [начавши] от прихода упоминавшегося [марокканского] войска и до этой даты. То же, что произошло после того, мы, ежели пожелает Аллах Всевышний, включим [в книгу] по предшествующему образцу: и случится так, если будем мы в ведомых по жизни. Так попросим у Аллаха Всевышнего поддержки и помощи по благости и щедрости Его! /305/

Что до первого хакима в городе Дженне по приходе этого войска, то это был Али ал-Аджами; он был старший баш-ода правого крыла у паши Джудара. Преемником его в хакимах Дженне стал каид Мами ибн Беррун, когда он пришел из Томбукту в середине года, завершившего тысячу [19.X.1591—7.X.1592], для нападения на багена-фари Букара. На этом хакимстве он пробыл два полных года, собрав с Дженне хараджем большие суммы; говорят, будто за один год он собрал шестьдесят тысяч золотом. Затем государь Мулай Ахмед аз-Захаби повелел, чтобы он явился к нему в Марракеш, и чтобы был хакимом над этим городом Бакас ад-Драи. Каид Мами повез к государю большое богатство в золоте, а сказанный Бакас пробыл в должности хакима девять месяцев и умер.

Паша Джудар, после того как государь Мулай Ахмед разделил землю черных между ним и каидом Мансуром ибн Абд ар-Рахманом, сделал хакимом в Дженне Бу Ридвана (Джудар назначал правителей земли, а Мансур — начальников войска). Затем государь решил, чтобы место хакима Дженне занял сейид Мансур, и Бу Ридван был отставлен. Но когда приехал паша Сулейман, он сместил помянутого сейида Мансура и вернул должность хакима Бу Ридвану, [так что] тот ее занимал дважды.

Позднее Сулейман его отстранил и назначил на должность Ибн Бурхума ад-Драи. Потом тот умер, и паша поставил на нее ал-Араба Улд Момо (по имени его матери); он был томбуктийский муваллад, а со стороны своего отца восходил к шаббанитам[702]. Он последовал за людьми махзена и служил им, достигнув у них высокого ранга: паша Сулейман сделал его хакимом в Томбукту, потом поставил его хакимом в Дженне. Он пробыл в должности сорок дней и умер — кто говорит, что его сглазили, кто говорит — околдовали, ибо был он человеком очень смуглым, красив лицом, высок ростом и крепок телом.

И назначил паша на эту должность безбожного притеснителя Ахмеда ал-Бурджа — пока не приехал паша Махмуд-Лонко и не сместил его за множество несправедливостей его и притеснений, а хакимом поставил Мансура ас-Суси. Потом /306/ государь Мулай Абу Фарис от себя [лично] в Марракеше назначил хакимом в Дженне каида Ахмеда ибн Йусуфа ал-Улджи. Тот возвратился в Судан и сместил ас-Суси, заняв должность сам. Он остался на ней до года девятнадцатого после тысячи [26.III.1610—15.III.1611], когда в город Дженне прибыл каид Али ибн Абдаллах ат-Тилимсани и отстранил его, а на должность поставил хакимом талиба Мухаммеда ал-Белбали. Каидом он сделал Ахмеда ибн Бу Саида, но через три месяца последний ушел с должности из-за джиннов, обуявших его[703], пока он находился в ней. А ал-Белбали остался хакимом до семи месяцев, [когда] был отставлен. Место каида занял [тогда] в Дженне Али ибн Синан, потом его сместили, и ал-Белбали вернулся сюда хакимом вторично. Он задержался в должности около пяти лет в продолжение правления паши Али ибн Абдаллаха.

Когда же пришел к власти паша Ахмед ибн Йусуф, он сместил ал-Белбали и назначил хакимом в Дженне Ахмеда Балла. Но тот с должностью не справился, паша его уволил через семь месяцев и назначил в Дженне каидом Маллука ибн Зергуна. Но паша Хадду того сместил и назначил в Дженне Абдаллаха ибн Абд ар-Рахмана каидом над войском, а Маллука ибн Зергуна сделал хакимом над городом. Оба они оставались в подобном положении до правления паши Мухаммеда ал-Масси, [когда] каид Абдаллах взбунтовался против того, так, что в Дженне почти произошел мятеж. Но Аллах утишил его пламя, и паша отстранил Абдаллаха и вместе с ним — и Маллука. В Дженне же назначил хакимом Али ибн Убейда. Это совпало с днями трудными и тяжкими, доставшимися после прошедшего голода.

Хаким приспособился к трудностям, он старался и проявлял усердие, так что через шесть месяцев полностью и совершенно выплатил [войску] оклады и пайки. [Тут] он попросил отставки, и ал-Масси его отозвал, а затем назначил каидом в Дженне Йусуфа ибн Омара ал-Касри; тот пробыл в должности один год, четыре месяца и двадцать дней — и занял высшую ступень в Томбукту по воле Аллаха — Творца, слава ему, [тому], кому принадлежат власть и воля! И сразу же по приходе своем к власти вернул в Дженне каидом каида Маллука.

Маллук пробыл там целый год и был отставлен, а на должность назначен был каид Ибрахим ибн Абд /307/ ал-Керим ал-Джаррар, [как раз] по завершении года [правления] каида Маллука, т. е. в месяце раби пророческом года тысяча тридцать четвертого [12.XII.1623—11.I.1624]. Ибрахим оставался в должности два года, затем в месяце мухарраме священном, открывшем под тысяча тридцать шестой [22.IX-21.X.1626], паша его сместил и в Дженне поставил хакимом снова Али ибн Убейда; тот оставался в должности восемь месяцев.

Каида Йусуфа сместили с [высшей] ступени, и ее занял в шаабане тысяча тридцать шестого года [17.IV—15.V.1627] каид Ибрахим ибн Абд ал-Керим ал-Джаррар. В правление свое он отстранил сказанного Али ибн Убейда и назначил на эту должность в Дженне хакимом сейида Маневра, сына паши Махмуда-Лонко. Но упомянутый хамим сейид Мансур скончался в ночь на вторник тринадцатого шаабана в году тысяча тридцать седьмом [18.IV.1628]. А в конце этого же месяца паша Ибрахим ал-Джаррар был отстранен.

К власти пришел паша Али ибн Абд ал-Кадир и возвратил на должность хакима Али ибн Убейда. Тот пробыл в ней снова семь месяцев, и паша его уволил из-за случившейся между ними ссоры. Это было в месяце раби пророческом в году тысяча тридцать восьмом [29.X—27.XI.1628], и в этот срок он вернул на должность каида Маллука ибн Зергуна. Затем Али его сместил и назначил [бывшего] пашу Ибрахима ибн Абд ал-Керима ал-Джаррара после возвращения того с его должности управителя фульбе-сафантир[704]. Но вскоре Ибрахим скончался, и упомянутый Маллук был возвращен в Дженне, оставшись [там] до смещения паши Али и кончины его.

Затем паша Сауд ибн Али ал-Махмуди отставил Маллука из-за множества приходивших к нему жадоб на того по поводу несправедливости, притеснения и произвола. Он назначил на должность эту каида Мухаммеда ибн ал-Хасана ат-Тарази ат-Турки; затем того сместил паша Масуд ибн Мансур аз-Заари, назначив на этот пост каида Али ибн Рахмуна ал-Мунаббихи. Впоследствии он его уволил и назначил в Дженне хакима Абд ал-Керима ад-Драи, потом отстранил и того, назначив на должность эту каида Абдал-лаха, сына паши Ахмеда ибн Йусуфа.

Потом Абдаллаха отстранил паша Мухаммед ибн Осман; он назначил на должность каида Мухаммеда ибн Ибрахима Тьимирро. /308/ Позднее того уволил паша Йахья ибн Мухаммед ал-Гарнати, а над Дженне назначил каида Абд ал-Кадира Маллука, но на седьмой день своего правления тот скончался, и на должность был возвращен сказанный Абд ал-Керим ибн ал-Убейд. Его впоследствии уволил паша Ахмед, сын паши Хадду ибн Йусуфа ал-Аджнаси, и назначил хакимом Дженне каида Али ибн Абд ал-Авиза ал-Фараджи; он тот, кто в этой должности ныне.

Что касается первого из кадиев, которые получали этот сан в Томбукту от марокканцев, то это был кадий Мухаммед ибн Ахмед, сын кадия Абд ар-Рахмана.; его назначил паша Махмуд ибн Али ибн Зергун после того, как схватил потомков сейида Махмуда, да помилует того Аллах Всевышний! Мухаммед занял должность, будучи пятидесяти лет, а скончался в шестьдесят пять; в должности кадия он пробыл пятнадцать лет. Затем [был] кадий Мухаммед ибн Анда-аг-Мухаммед ибн Ахмед Борьо ибн Ахмед, сын кадия Анда-аг-Мухаммеда, его назначил паша Махмуд-Лонко; должность он занял, будучи 60-летним, а [когда] скончался, было жизни его 64 года, и оставался он в сане кадия четыре года.

Потом — его брат кадий сейид Ахмед ибн Анда-аг-Мухаммед. Его тоже назначил паша Махмуд-Лонко; на должность он пришел, имея от роду пятьдесят лет, а скончался, [когда] было его жизни семьдесят семь лет, и пробыл он в сане кадия двадцать семь лет.

Потом [был] кадий Мухаммед ибн Мухаммед ибн Мухаммед-Карей. Назначил его паша Абд ар-Рахман, сын каида Ахмеда ибн Садуна аш-Шазали. Должность он занял в пятьдесят лет, скончался же, будучи шестидесяти семи лет, а в сане кадия оставался семнадцать лет.

Наконец, кадий Абд ар-Рахман, сын факиха Ахмеда Могья. Его назначил паша Ахмед, сын паши Хадду. Абд ар-Рахман получил сан, [когда] было жизни его семьдесят три года, и он — тот, кто ныне на этой должности.

Что же до первого кадия [из тех], которые получали сан из рук марокканцев в Дженне, то это [был] кадий Ахмед ал-Филали. Потом были: кадий Модибо Муса-Дабо; кадий справедливый Ахмед-Тарури; кадий Саид; /309/ кадий Ахмед-Дабо. Затем — его брат кадий Абд ар-Рахман-Дабо и, наконец, кадий Мухаммед ибн Марзук Мулай ал-Хавари — он тот, кто в сане кадия сегодня.

Что касается первого из имамов, которые от марокканцев получали сан [имама] в большой соборной мечети в Томбукту, то им [был] имам Махмуд, сын имама Сиддика. Его назначил кадий Мухаммед ибн Ахмед, внук кадия Абд ар-Рахмана, после кончины его брата имама Ахмеда в понедельник двадцать пятого рамадана в году пятом после тысячи [12.V.1597]. Кадий написал о (том паше Джудару (он находился с войском в Исафай), и тот дал одобрение на это. Махмуду было тогда семьдесят лет, и он пробыл в сане имама двадцать шесть дет и скончался, [когда] было жизни его девяносто шесть лет.

Затем [был] имам Абд ас-Салам ибн Мухаммед-Даго ал-Фулани. Он занял должность в тысяча тридцать втором году [5.XI.1622—24.X.1623] и пробыл в ней четыре года в дни каида Йусуфа ибн Омара и кадия сейида Ахмеда и скончался. А после него занял должность имам сейид Али ибн Абдаллах-Сири, внук имама сейида Али ал-Геззули, в месяце раджабе (но Аллах лучше знает!) в году тысяча тридцать пятом [29.III—27.IV.1626]; он пребывал в сане имама шестнадцать лет и семь месяцев, а скончался поздним утром в понедельник четырнадцатого мухаррама священного в году тысяча пятьдесят втором [14.IV.1642]. После него в этот срок занял должность имам Мухаммед ибн Вадиа, сын имама Мухаммеда Сайда, сына имама Мухаммеда-Кидадо ал-Фулани; он — тот, кто ныне в этом сане.

А что касается аскиев и начальных людей их, которые получили в Томбукту власть от марокканцев, то первым [был] аския Сулейман, сын аскии Дауда. Произошло то, когда Букар-Китьяга, сын фанданке, сына фарана Омара Комдьяго, бежал /310/ от сонгаев к паше Махмуду ибн Зергуну (он был первый из них, кто убежал к марокканцам). Паша Махмуд ему сказал: "Мы тебя сделаем аскией!" Он возразил: "Я — неподходящий человек, для этого", а когда явился к паше (беглецом Сулейман, Букар[705] сказал: "Вот он, аския!" Потом паша Махмуд прослышал о Букаре-Гумбу ибн Йакубе, [сидевшем] в тюрьме, освободил его, и, когда тот явился, Букар-Китьяга сказал: "Вот он, курмина-фари!" Чго же до него, Букара-Китьяга, то он-де — бенга-фарма, и назначил паша [всех] троих на эти должности. Потом, после аскии Сулеймана, [был] аския Харун, сын аскии ал-Хаджа; затем — аския Букар ибн Йакуб; потом — аския ал-Хадж, сын Букара-Китьяга; далее — аския Мухаммед-Бенкан, сын баламы Мухаммеда ас-Садика; потом — аския Али-Дьялил, сын Букара Китьяга, но он был отставлен, и в звание аскии возвратился упоминавшийся [уже] Мухаммед-Бенкан, пока не скончался; и, наконец, — сын его аския ал-Хадж Мухаммед.

Что до первого курмина-фари, то им был сказанный Букар-[Гумбу]; он оставался в должности около семнадцати лет. Затем был ал-Хадж ибн Букар-Китьяга, он пробыл в ней двенадцать лет. Потом — Мухаммед-Бенкан, сын баламы Мухаммеда ас-Садика, он пробыл курмина-фари три года без одного месяца. Потом [был] Абд ар-Рахман ибн Букар-Китьяга; он оставался в должности, пока не скончался, а впоследствии скончался в этом ранге и Омар. Затем — Дауд, сын аскии Букара ибн Йакуба, но его сместили из-за его низости. И наконец, Дауд, сын аскии Харуна, — это он ныне в этой должности.

Что касается первого баламы, то был это Харун, сын аскии ал-Хаджа; он оставался в должности в течение жизни аскии Сулеймана. Затем [был] Мухаммед-Бани, сын Мухаммеда-Хайга, сына фарана Омара Комдьяго; он пробыл в сане баламы около шести лет, но сонгаи во время похода денди-фари захватили его и увели к аскии Харуну-Денкатайя в Лолами, и он там остался до кончины [своей]. Потом был Маренка; потом — Букар Улд Фамага, но его отстранили из-за мерзости его. Затем были: Мухаммед-Бенкан ибн Мухаммед ас-Садик; Абд ар-Рахман ибн Букар-Китьяга; брат его Али-Дьялил; /311/ сын его брата — Омар ибн ал-Хадж (он умер в походе на Лолами). Затем — ал-Хадж, сын аскии Харуна; его убили туареги во время похода при Донкой. И наконец — Исхак, сын аскии Букара; он — тот, кто носит сан баламы сегодня.

Что до первого бенга-фармы, то это был упоминавшийся уже Букар-Китьяга, но он не задержался в должности. Потом был его сын ал-Хадж — он пробыл в ней около пятнадцати лет. Затем — Дьядо ибн Йакуб, внук повелителя аскии ал-Хадж Мухаммеда, он оставался в должности больше 'двадцати лет. Потом были: Мухаммед ибн ал-Хади, внук аскии Дауда; ал-Хадж Мухаммед, сын аскии Мухаммеда-Бенкан; Дауд, сын аскии Харуна; Бани. И наконец, Мухаммед ас-Садик, сын аскии Мухаммеда-Бенкан; это он носит это звание ныне.

Что же касается аскиев в Денди, после прихода марокканского войска, то первый из них — аския Нух. Он пробыл на царстве семь лет, но не знал покоя даже и единого месяца — занятый только войною и сражениями; так что сонгаи от него отвернулись по причине долгой своей разлуки с родными своими и семьями, сместили Нуха и посадили на царство его брата — аскию ал-Мустафу, сына аскии Дауда.

Ал-Мустафа повелел брату своему Мухаммеду Сорко-Идье, сыну аскии Дауда, преследовать Нуха и изгнать его из земли царства сонгаев; с Сорко-Идье пошли для этого лучшие люди их войска. Но он взбунтовался против ал-Мустафы, сместил его и стал аскией, но пробыл им лишь короткое время. Однажды ночью о" услышал голоса играющих детей, вообразил, что это сонгаи возмутились против него, вышел [из резиденции] и убежал. И сонгаи поставили царем его брата — аскию Харуна-Денкатайя, сына аскии Дауда. В его дни денди-фари Баро явился в страну Дженне и сражался с людьми махзена возле горы Кора. Аския Харун умер, будучи государем.

Сонгаи присягнули аскии ал-Амину, сыну аскии Дауда. Был он государем благословенным и счастливым для сонгаев: он правил ими прекрасным образом. Во дни его ослеплены были благоденствующие благом, добром и щедростью. Но в его же дни наступил длительный голод, и продолжался он шесть /312/ месяцев. Аския пекся о слабых и бедняках и тратился на них, пока не прекратился голод; ежедневно он забивал восемь животных — четырех утром, а четырех вечером, распределяя мясо их вместе с двумястами тысяч раковин. Он предоставил неимущим тысячу дойных коров, так же распределяя между ними молоко этих коров, пока не избавил их Аллах [от беды].

Ал-Амин проделал походы, и Аллах Всевышний даровал ему в них большее богатства. Он пробыл у власти семь лет и скончался.

Ему наследовал сын брата его аския Дауд ибн Мухаммед-Бани, внук аскии Дауда. Он оставался на царстве двадцать два года. Дауд был притеснителем, нечестивым и кровожадным. Из числа своих близких и начальных людей войска своего перебил он стольких, что счесть может один лишь Аллах. Не проходило у него дня, чтобы не убил он в этот день человека. Он не ходил походами, даже единого раза, но до того обессилил свой народ, что почти погубил их. Наконец задумал он убить брата своего Исмаила, но тот прознал о том, убежал в Томбукту и обратился за помощью к людям махзена, чтобы повоевать аскию Дауда. Паша Саид ибн Али написал людям Гао, чтобы они поддержали Исмаила кем смогут из числа стрелков, и тот выступил на Дауда. Он его прогнал и вступил на престол, но затем паша Масуд ибн Мансур с войском самолично сместил Исмаила, тот бежал, и паша иазначил аскией Мухаммеда ибн Анаса, внука аскии Дауда.

Но когда Масуд возвратился, сонгаи отстранили Мухаммеда и сделали аскией Дауда ибн Мухаммеда Сорко-Идье, внука аскии Дауда. Потом они его сместили, и он бежал в Томбукту, а сонгаи поставили аскией Мухаммеда-Бари, сына Харуна-Денкатайя, сына аскии Дауда. Аския Исмаил возвратился с большим войском, дабы с ним сразиться, но Мухаммед-Бари бежал в Гао и попросил подкрепления, Сонгаи же поспешно поставили к власти аскию Мар-Тьендин, сына фари-мундио Хаммада, сына баламы Хамила, сына аскии Дауда. Бари возвратился из Гао с войском, а над его войском был Оалла ад-Думаси[706]. Они с Исмаилом сразились, и помянутый Бари умер в бою. Но его люди убили Исмаила и разгромили его войско. Тогда люди Сонгай! сместили Мар-Тьендина и сделали аскией Нуха /313/ ибн ал-Мустафу, внука аскии Дауда. Потом они отстранили его и воцарили [над собою] аскию Мухаммеда ал-Барака, сына Дауда ибн Мухаммеда-Бани, затем — его брата аскию ал-Хаджа. Но тут явился Исмаил ибн Мухаммед Сорко-Идье (он вместе с братом своим аскией Даудом ездил в Томбукту), сместил ал-Хаджа и завладел верховной властью. А аатем из Томбукту прибыл сказанный брат его [Дауд], прогнал Исмаила и пришел к власти — и это он сегодня носит сан аскии.

Что же до первого из государей туарегов-магшарен, которые пришли к власти от имени марокканцев, то это [был] Аусемба ибн Мухаммед ал-Алим ибн Икленги. Их было четверо мужей: ал-Хадж Махмуд-Бир, супруг Бати; Мухаммед; Абу Бекр и Аусемба — сыновей Мухаммеда ал-Алима ибн Икленги. Они выросли в Томбукту, так что стали как бы жителями его. Махмуд-Бир совершил хаджж. Абу Бекр занимался наукой; что же касается Аусембы, то он с малолетства рос в домах потомков сейида Махмуда по причине занятий наукою. Впоследствии он перешел к тому, к чему перешел из великих злодейств, — прибегнем же к Аллаху! — и стал для детей Махмуда явным врагом. Он воевал с ними во время мятежа каида ал-Мустафы ат-Турки и разрушил их дома, предпочтя будущей жизни настоящую.

Марокканцы его назначили главой над его племенем после того, как магшарен-кой Аг-Мазал отказался им повиноваться. Потом паша Махмуд ибн Зергун пришел в Бенгу, и Аусемба ему сообщил, что он-де желает, чтобы паша поставил его сына Аг-Назара над теми из его племени, кто были в Рас-эль-Ма; а он-де сам станет правителем тех, которые в восточной стороне. Махмуд дал ему на то согласие и поделил [между ними] их дань, которая составляла тысячу мискалей — на каждую из двух частей он наложил по пятьсот мискалей.

Когда сказанный Аусемба скончался, ему наследовал сын его сестры — Моди. Затем были: Махмуд Кейна; Армашт; ал-Мухтар; Махмуд ибн Мухаммед ибн Вастафан — он тот, кто их глава сегодня.

Что до Аг-Назара, то он был на царстве до года девятого после тысячи [13.VII.1600—11.VII.1601]. Его сместил паша Сулейман, когда заключил в тюрьму Хадду ибн Йусуфа (а тот был тогда начальником), и поставил на царство брата Аг-Назара — Бандьягу. Тот пробыл у власти один год, а затем из-за слабости его при отправлении той верховной власти паша вернул к ней помянутого Аг-Назара.

Причиною заточения, сказанного Хадду было назначение его над амилями по распоряжению паши Джудара: тот его поставил амилем амилей'[707], а их было, одиннадцать амилей. И был Хадду тем, кто распоряжается получением от них хараджа с земли, ибо он /314/ был любимцем Джудара, и тот его очень ценил. Интриганы принялись его оговаривать перед пашой, говоря, что земельный налог целиком находится в руке Хадду семь лет, а он-де поступает с ним, как пожелает, а Джудар-де ни единого раза не потребовал с него отчета. Сулейман потребовал Хадду к себе и спросил его, что есть у амилей. Тот ответил, что все было передано под его наблюдение и амили свободны от долгов; сделал он то для того, чтобы Сулейман ничего с них не потребовал обременительного. Когда Хадду вернулся к себе домой, то послал паше в подарок шестьсот мискалей и четырех невольниц высшего качества (он их купил за двести мкскалей) и четыре отреза [ткани] баранбал[708] (их он купил за сто шестьдесят мискалей). Подозрения паши укрепились, и он бросил Хадду в тюрьму; и тот не был выпущен из тюрьмы, пока не отдал паше пять тысяч мискалей. Аг-Назар же остался на царстве до времени паши Мухаммеда ал-Масси. Каид Амбарак схватил его, сместил и захватил все богатства, назначив [вместо него] Тадегмарта. Но когда упомянутый Амбарак скончался, паша Мухаммед вернул аг-Назара на царство в месяце раби пророческом, в котором сам паша умер [14.I—12.II.1622], и аг-Назар остался на царстве до года [тысяча] пятьдесят седьмого [6.II.1647—26.I.1648], в коем умер, Он пробыл у власти около пятидесяти четырех лет, считая в их числе и дни Бандьяга и Тадегмарта. И паша Хамид ал-Хайуни назначил правителем туарегов его внука по женской линии Абу Бекра ибн Уармашта, и он — (тот, кто сегодня носит этот сан. Здесь завершается собрание в день вторника пятого зу-л-хиджжа священного, [месяца] окончания года тысяча шестьдесят третьего [27.X.1653] — с хвалою Аллаху и прекрасною помощью Его. Олава же Аллаху, Господину миров, — на Него я рассчитываю, и Он мой благой заступник.

ГЛАВА 38

/315/ Слава Аллаху единственному! В числе того, что произошло после прошествия этой даты[709], было возвращение к. власти дженне-коя Мухаммеда-Конборо, когда жители Дженне отчаялись относительно мятежного его брата. Это случалось в субботу девятого зу-л-хиджжа, завершавшего год тысяча шестьдесят третий [31.X.1653].

Во вторник двенадцатого [числа] этого месяца [3.XI.1653] двое старших баш-ода — из людей правого крыла и людей левого — явились, в Томбукту с призывами помочь против мятежного дженне-коя. Их послали люди Дженне просить подкрепления для борьбы с ним. И в понедельник семнадцатого мухаррама года тысяча шестьдесят четвертого [8.XII.1653] главноначальствующий паша Ахмед, сын паши Хадду, отправил им таким подкреплением отряд. Начальствовать ими он поставил двух кахийев низшего разряда: кахийю Мухаммеда ал-Араба, сына паши Али ибн Абдаллаха, и кахийю Саида ибн Ахмеда Асаха. Они отправились к людям Дженне на судах в указанный день по высокой воде.

В ночь на четверг одиннадцатое сафара в упомянутом году [1.I.1654] вода Реки достигла Мадого; это было двадцать второе декабря, в правление паши Ахмеда ибн Хадду. А в понедельник двадцать первого раби пророческого в этом году [9.II.1654] приехал от жителей Дженне гонец с их письмами паше Ахмеду. Они ему сообщали, что они с подкреплением из числа людей Томбукту сразились со сказанным дженне-коем Букаром восемь раз, ночью и днем, но ничего не добились против него. На поле боя (умерли у них четверо стрелков. Они вторично просили у паши, чтобы он их усилил отрядом. /316/ Все участники сражения возвратились в город Дженне дожидаться этого отряда; а сражение между ними было-де в городе Тьиу, и мятежник уже воздвиг в' нем три замка. Он пребывает со своим войском внутри их.

Во вторник двадцать второго [числа] сказанного месяца [10.II.1654] при восходе солнца скончался, находясь в Томбукту, каид Маулуд Ибн ал-Хадж Салам ал-Лурьяни. Молитву по нем прочел факих Мухаммед Багайого ал-Вангари возле мечети Мухаммеда Надди, а похоронен он был, да помилует его Аллах и извинит его по благости своей, на кладбище большой соборной мечети.

В среду двадцатого джумада-л-ула [8.IV.1654] пришли письма каида Али ибн Абд ал-Ааиза ал-Фараджи и кахийев Дженне. Они сообщали в них, что бунтовщик дженне-кой отправил письмо свое к Хамади-Амине, правителю Масины, о том, что он-де вступает под покровительство государя[710] и всех его слуг из числа каидов и кахийев и прочих, прося у марокканцев прощения, и чтобы Хамади-Амина был бы его поручителем в том. Хамади-Амина написал о том людям Дженне и отправил им свое послание вместе с письмом дженне-коя, а они переслали оба письма к паше Ахмеду ибн Хадду вместе со своим письмом.

В первый день джумада-л-ахира, в воскресенье [19.IV.1654], пришло письмо от людей Гао. Они сообщали, что все туареги, которые убежали вместе с Агагом ад-Думаси, возвратились к ним покорные, а он остался один в земле аскии, да обратит Аллах его хитрость против него [же].

А в понедельник двадцать третьего джумада-л-ахира [11.V.1654] прибыло письмо людей Дженне с посланцем их; они в нем сообщили, что дженне-кой отверг мирный договор, [предложенный] правителем Масины, и на него не согласился. В понедельник же двадцать четвертого шаабана [10.VII.1654] от жителей Дженне пришло письмо паше Ахмеду ибн Хадду; они сообщали ему, что дженне-кой Букар выступил из Тъиу и прошел к Бена. Когда он достиг Сама, Йусоро-Мухаммед ибн Усман прислал им письмо — он сообщал, будто дженне-кой желает замирения с марокканцами. А потом он вторично послал в Дженне [сообщить], что тот заявил, что не согласен на тот мирный договор и что он никогда не вступит в Дженне.

В пятницу девятого рамадана [24.VII.1654] был смещен /317/ кахийя Мухаммед ибн Рух. Его товарищи утверждали, будто это он — причина раздора между ними и дженне-коем Абу Бекром, так что тот взбунтовался и обстоятельства между ними и им пришли к дурному итогу. Раньше Мухаммед ибн Рух был человеком разумного взгляда и устроителем войска, стоявшего в Дженне, так что мнение его не отклонялось от справедливого. Но он же — тот, из-за кого дело [стало столь] серьезным, что его нельзя было не устранить. Но в понедельник двенадцатого [числа] этого месяца [27.VII.1654] Мухаммед ибн Рух скончался и перешел в мир иной. В воскресенье восемнадцатого [числа] того же месяца [2.VIII.1654] в Томбукту прибыла из Дженне часть отряда шерага по причине разногласия и опора, которые вспыхнули среди них. Из-за них они прогнали кахийю своего Мухаммеда ал-Араба и заместили его кахийей Мумином ибн Абд ал-Керимом ал-Арабом. Потом, через четыре месяца, они сместили и его и заменили его кахийей Ахмедом ибн Сулейманом. Но по возведении своем в должность тот обнаружил склонность к смещенному Мухаммеду ал-Арабу. Войска испугались этого сильным страхом, так что эта часть их вышла из Дженне, направившись в Томбукту, и прибыла в город в указанный срок.

В этот же день пришло также письмо от каида Али в Дженне. Он сообщал, что дженне-кой перехватил дороги к ним и препятствует тем, кто направляется к ним со всех сторон и из любых мест. Далее он писал, что дженне-кой восстал и вместе с ним восстало все суданское население единой массой, так что с марокканцами не осталось никого — ни справа, ни слева, ни впереди, ни позади.

В понедельник двадцать шестого [числа] того же рамадана [16.VIII.1654] пришло письмо от Мухаммеда-Гао, сына хомбори-коя ал-Хади, к аскии ал-Хадж Мухаммеду. Оно сообщало, что аския Дауд скончался в месяце раджабе [18.V—16.VI.1654], находясь на царстве[711] в своем городе, и что тот, кто ему наследует на царстве, — сын его Ибрахим. А в понедельник четвертого шавваля [18.VIII.1654], пробыв у власти три года без двадцати шести дней, был свергнут паша Ахмед ибн Хадду. Войско сошлось на [кандидатуре] советника Мухаммеда ибн Мусы; они тут же поставили его пашой. А на следующее утро он освободил смещенного пашу Йахью, после того как тот пребывал в тюрьме /318/ три года.

В пятницу вечером, когда солнце склонялось к закату, скончался благословенный шейх Баба Ахмед аш-Шериф. Молитву по нем прочел возле мечети Мухаммеда Надди факих Мухаммед Багайого ал-Вангари после второй вечерней молитвы, а похоронили его на кладбище большой мечети. Да помилует его Аллах Всевышний, да будет Он им доволен и да возвысит ступень его в вышние из вышних! Было это в восьмой день сказанного месяца [22.VIII.1654].

В последний же день этого месяца [12.IX.1654] прибыла другая группа воинов-шерага[712], остававшаяся в Дженне. Они стали на острове Тойя во главе с кахийей Мухаммедом ал-Арабом, после того как паша Ахмед ибн Хадду им написал, чтобы тот вместе с ними не являлся в Томбукту, ибо он — глава раздора и причина его. Потом им написал о том [же] паша Мухаммед ибн Муса, но они отка-зались [повиноваться] — а паша писал им несколько раз, когда прослышал, что кахийя вместе с ними, и отправлял к ним гонца за гонцом, чтобы они не приводили с собой в Томбукту кахийю Мухаммеда. Но они взбунтовались и отказали [ему]. Когда они приблизились к городу, предыдущая группа [воинов-шерага] выступила, соблюдая запрет на то, чтобы те подошли к городу, когда Мухаммед был бы вместе с ними. Между ними произошла стычка, так что убивали они друг друга, и второй отряд стал на том острове. Они на нем пребывают и ныне — люди очень хотели бы их помирить, но не нашли к тому пути.

В субботу четырнадцатого зу-л-када [26.IX.1654] от каида Али в Дженне пришло письмо. В нем говорилось, что кахийя Муса отправился к дженне-кою в Бену, когда к марокканцам прибыло письмо Йусоро — чтобы он поехал для заключения мира с дженне-коем. Кахийя поговорил с ним о том, дженне-кой согласился; но Муса велел ему приехать для жительства в Дженне или Канбагу, а дженне-кой в тот момент не согласился ни на одно из этих предложений, сказав: "Я сделаю [так], если пожелает Аллах!" Он открыл перекрытые дороги, вангара явились в Дженне, и люди стали уезжать и приезжать.

В субботу седьмого раби пророческого года тысяча шестьдесят пятого [15.I.1655] кахийя каид Мухаммед ал-Араб и отряд, что был с ним, выехали из гавани Кабары после того, как /319/ ушли с Тойи; они остановились там и пробыли на ней[713] около пяти месяцев. Они возвратились [было] в Тендирму, но стрелки, которые в ней были, не впустили их в касбу по распоряжению главноначалъствующего паши Мухаммеда ибн Мусы. Тогда те ушли от Тендирмы в землю Бара и поселились в ней.

В четверг девятнадцатого этого месяца [27.I.1655] в городе Гао скончался каид Абд ал-Керим ибн ал-Убейд. Его туда направил паша Мухаммед Ибн Муса, чтобы он присутствовал, пока люди Гао вместе с векилем каидом Насиром ибн Абдаллахом не разберутся в [ответах] о трех видах поступлений, которые у того скопились. Они перепутались одни с другими, так что марокканцы не знали, как их разграничить.

В четверг двадцать пятого раби ас-сани [4.III.1655] скончался паша Йахъя; молитву над ним прочел в погребальной молельне в пустыне кадий Абд ар-Рахман около полудня, а похоронен он на кладбище Саакорей.

В среду двадцать первого джумада-л-ахира [26.IV.1655] из Дженне приехали двое баш-ода с письмом каида Али ибн Абд ал-Азиза ал-Фараджи. В нем он сообщал, что сторонники дженне-коя напали на судно с солью в дороге, убив на нем пять человек: троих родом из Драа, одного туатца, пятый же был раб жителей Томбукту — и забрали на нем большое богатство. Люди Дженне просили в этом письме подкрепления из людей Томбукту.

Войско, которое было в Томбукту, испытало по этой причине сильное раздражение, они едва не лопнули от ярости и намеревались отправиться к людям Дженне всем войском, целиком и полностью. Но начальные люди их стали тянуть время и затянули дело до того, что все свелось к выделению людей. Выделили восемьдесят человек, снарядили их и отправили. Но когда те добрались до гавани, то разошлись во мнениях; им стало ясно, что их начальников не восхищает /320/ [мысль о] походе. Воины против них взбунтовались, а те, которые остались в городе, к ним в том примкнули. Это произошло в субботу девятого раджаба единственного [15.V.1655].

Они сместили пашу Мухаммеда ибн Мусу (а он пробыл у власти девять месяцев и пять дней), отстраняли кахийю Абд ал-Керима, кахийю Мухаммеда ал-Джасима, восьмерых баш-ода и помощников[714] и назначили им замену в тот же день. Войско единодушно согласилось на каида Мухаммеда ибн Ахмеда ибн Садуна аш-Шазали; они его назначили пашой, ибо паша Мухаммед ибн Муса в тот день послал его к ним, чтобы замириться с ними. Они же взяли его я в тот же день поставили над собою против его воли. Мухаммед ибн Ахмед, если пожелает Аллах Всевышний, [будет] благословенным — да поддержит его Аллах добром и истиной, да уладит им дело, уладит им и через его посредство!

В самом начале своего правления, он написал тем шерага, которое убежали в землю Бара, приказывая им возвратиться в Томбукту, а отставленного ал-Араба ибн Али оставить в Тендирме. Они откликнулись на его призыв и исполнили его распоряжение.

В эти дни туареги ал-Хаджара явились к паше Мухаммеду ибн Ахмеду ибн Садуну с детьми своими, женами и достоянием и сообщили ему, что желают вступить в повиновение ему и поселиться в земле его из стремления-де к обитанию по соседству с Томбукту. Однако же причина их ухода из, своей земли в [настоящий] момент — боязнь братьев своих, туарегов-юллимиден. Упомянутый паша Мухаммед их принял и дал им согласие. В их числе находятся: Баба Амма, вождь тадмеккет; Баба аг-Мани, вождь идурфен; Амомусо; Анда-аг-Мухаммед Аг-Ови и Таслуф. Последний и сказанный Баба-Амма — из потомков Ашоругана. Да сделает Аллах милостью и прощением их приход к нам ради Мухаммеда и рода его, да благословит его Аллах и да приветствует!

В понедельник пятнадцатого рамадана [19.VII.1655] в земле Бара, в городе Гуйам, скончался кахийя Мухаммед ал-Араб ибн Али. Он задержался в Баре по причине низкой воды в Реке. А во вторник двадцать первого шавваля [24.VIII.1655] в Томбукту пришли кахийя Ахмед ибн Сулейман и его товарищи. И паша Мухаммед ибн Ахмед ибн Садун помирил их в Томбукту с предшествовавшей группой [шерага]. Он сместил сказанного кахийю Ахмеда и кахийю Мухаммеда ибн Абд ал-Кадира аш-Шерги, /321/ который командовал теми, что в Томбукту, и объединил их под началом кахийи Аммара ибн Ахмеда Аджруда. Воины пришли к согласию и помирились.

В понедельник двенадцатого зу-л-када [13.IX.1655] пришло письмо от кахийи Мансура ибн Абдаллаха в городе Араване. В нем он сообщил, что Мулай Мухаммед аш-Шейх, сын Мулай Зидана, скончался в городе Марракеше, и к власти пришел сын его Мулай ал-Аббас[715]. Да помилует его Аллах Всевышний всеобъемлющей милостью, да поселит Он его в наивысшем райском саду и да сделает Он его сына благословенным халифом, поможет ему великою помощью и одержит для него убедительные победы!

В среду одиннадцатого мухаррама священного, открывшего год тысяча шестьдесят шестой [10.XI.1655], скончалась приятельница наша и соседка шерифа Нана-Умм, дочь Зайдана — шерифа, сына Али ал-Мизвара ал-Хасани. Я прочел по ней молитву возле большой соборной мечети, а похоронена она была по соседству с родителем своим на кладбище той соборной мечети поздним утром той же среды — да помилует ее Аллах 'Всевышний и да освежит ее могилу.

В ночь на воскресенье шестое сафара [5.XII.1655], между заходом солнца и наступлением темноты, скончался наш наставник и друг наш, товарищ родителя нашего факих имам Мухаммед-Курди, сын факиха кадия Мухаммеда-Садьи ал-Фулани, в возрасте восьмидесяти четырех лет. Кадий Абд ар-Рахман прочел по нем молитву в пустыне, в молельне начальных людей и праведников поздним утром в воскресенье; и был он погребен по соседству с родителем своим на Кладбище Санкорей. Факих Мухаммед приехал в Томбукту в молодые свои годы, в возрасте около двадцати трех лет. Он въехал в город в новолуние шаабана в [году] пятом после тысячи [20.III.1597] и тогда же подружился с родителем моим. Тот его принял очень любезно, с почтением, давал ему советы и утешение до [самой] своей смерти. Когда Мухаммед проявил способности и стал блистать познаниями, приехал из своего города его отец, желая увезти его с собой. Но наш родитель возражал ему по этому поводу, тот прислушался к его речам, поступил в соответствии с ними и оставил сына [здесь]. Впоследствии отец факиха Мухаммеда приехал в Томбукту повторно, и Аллах судил ему, чтобы случилась в этом городе его кончина.

Мухаммед же занимался изучением наук у ученых города; он тогда старательно их посещал. Он учился у нескольких наставников своего родителя[716]. Среди них были: факих кадий Мухаммед ибн Ахмед, внук кадия Абд ар-Рахмана; /322/ наставник наставников имам Мухаммед ибн 'Мухаммед-Корей; кадий Мухаммед ибн Анда-аг-Мухаммед; факих Омар ибн Мухаммед ибн Омар; ученейший факих Баба, сын фамиха ал-Амина; факих кадий Ахмед ибн Анда-аг-Мухаммед и другие. Он присутствовал на занятиях [у] ученейшего факиха Ахмеда Баба после приезда того из Марракеша. Он достиг [успеха] в нескольких отраслях науки, таких, как фикх, хадис, усул[717], реторика, грамматика, логика, просодия, арифметика и прочие. Да помилует его Аллах Всевышний, да простит ему и да возвысит степень его в вышние из вышних по благости своей!

В ночь на четверг десятое сафара [9.XII.1655] скончался господин времени и благословение его, наставник наш, шейх ал-ислам и полезный тварям [господним] факих Мухаммед, сын факиха Ахмеда, сына факиха кадия Махмуда Багайого ал-Вангари. Сын брата его факих Мухаммед ибн ал-Мустафа поздним утром в четверг прочел над ним молитву в пустыне, в молельне вождей и праведников. А похоронен он был рядом с предками своими, (своими близкими и родственниками на кладбище Санкорей. Был он ученым и деятелем выдающимся и богобоязненным, скромным и благочестивым святым. Он — завершение наставников и последний из них по [времени] смерти, и на нем закончилось угасание их. Все мы принадлежим Аллаху, и к нему мы возвратимся! Да тростит ему Аллах, да помилует Он его и извинит, да будет Он им доволен и да возвысит степень его в вышние из вышних, а мы да воспользуемся его благодатью в обоих мирах! Аминь!

В ночь на субботу одиннадцатое раби пророческого [8.I.1656] скончался собрат наш Ахмед ибн ал-Хадж Мухаммед ибн ал-Амин Кано. Молитву по нем прочел поздним утром в пустыне кадий Абд ар-Рахман. И похоронен он, да помилует его Аллах Всевышний, да простит ему и да извинит его, рядом с родственниками своими на кладбище Санкорей.

В воскресенье шестнадцатого раби ас-сани [12.II.1656] из Марракеша от каида Йахьи ибн Йахьи ал-Хайяни пришло письмо паше Мухаммеду ибн Ахмеду ибн Садуну. В нем каид сообщал паше, что государь Мулай Мухаммед аш-Шейх скончался двадцать второго раби пророческого года тысяча шестьдесят пятого [30.I.1655] /323/ и присяга была принесена его сыну, государю Мулай ал-Аббасу, сразу же. Он возвысился, желанный [для всех], и тем в этот же момент проявилось благословение [Аллаха].

Шестнадцатого же джумада-л-ула [12.III.1656] от каида Али ибн Абд ал-Азиза ал-Фараджи в Дженне и от сорья ал-Камаля ибн Сорья-Букара, правителя Канбаги, пришло письмо. Они сообщали, что злобный и заблудший мятежник дженне-кой Букар снарядил войско и на Канбагу, желая убить сказанного сорья и завладеть тем городом, дабы грабить путников. Но он обнаружил, что там, прикрывая город, [стоит] кахийя Абдаллах ал-Масси с примерно тридцатью стрелками. Войско подошло к городской стене, они сразились — и Аллах даровал упомянутому кахийи и сорья победу над дженне-коем. Они его обратили в бегство вместе с его гнусным и заблудшим войском, сломили их, отбросили и перебили из их числа с помощью Аллаха и силою его триста человек и [даже] более. Те обратились вспять, впав в ничтожество, и погубил Аллах мятежника, истребил его и уничтожил, освободив от него рабов [своих] и страну по благости своей и щедрости своей.

Окончено и завершено со славою Аллаху Всевышнему и с прекрасной помощью Его.

БИБЛИОГРАФИЯ

Источники

ТФ. — Tarikh el-Fettach fi akhbar el-bouldan oua-l-djouyouch oua-akabir en-nas par Mahmoud Kati ben el-Hadj el-Motaouakkel Kati et l'un de ses petits-Tils. Texte arabe edite par O. Houdas et M. Delafosse. P., 1913 (PELOV, Ve ser., vol. X).

ТФ, пер. — Tarikh el-Fettach ou Chronique du chercheur pour servir a l'histoire des villes, des armees et des principaux personnages du Tekrour par Mahmoud Kati ben el-Hadj el-Motaouakkel Kati et l'un de ses petitsfils. Traduction franchise accompagnee de notes, d'un index et d'une carte par O. Houdas et M. Delafosse. P., 1913 (PELOV, Ve ser.. vol. IX).

TC. — Tarikh es-Soudan par Abderrahman ben Abdallah ben Imran ben Amir es-Sa' di. Texte arabe edite par O. Houdas aves la collaboration de Edm. Benoist. P., 1898 (PELOV, IVe ser., vol. XII).

ТС, пер. — Tarikh es-Soudan par Abderrahman ben Abdallah ben Imran ben Amir es-Sa'df. Traduit de l'arabe par O. Houdas. P., 1900 (PELOV, IVe sen, vol. XIII).

TH. — Tedzkiret en-Nisian ft akhbar Moulouk es-Soudan. Texte arabe et traduction par O. Houdas aves la collaboration de E. Benoist. P., 1899 — 1901 (PELOV, IVe ser., vol. XIX — XX).

HX. — Nozhet elhadt bi-akhbar moulouk el-karn el-hadf par Mohammed Esseghir ben Elhadj ben Abdallah Eloufram. Tetxe arabe edite par O. Houdas. P., 1888 (PELOV, IIIe ser., vol. IV).

HX, пер. — Nozhet elhadf. Histoire de la dynastie saadienne au Maroc (1511 — 1670). Par Mohammed Esseghir ben Elhadj ben Abdallah Eloufrani. Traduit de l'arabe par O. Houdas. P., 1889 (PELOV, IIIe ser., vol. III).

Ибн Баттута. — Voyages d'Ibn Batouta. Texte arabe accompagne d'une traduction par C. Defremery et le Baron R. Sanguinetti. T. I — IV. P., 1853 — 1858.

Кюок, 1975. — Cuoq J. M. Recueil des sources arabes concernant l’Afrique Occidentale du VIII au XVIe siecle (Bilad al-Sudan). Traduction et notes par Joseph M. Cuoq. P., 1975.

Да Мосто. — Le navigazione atlantiche di Alvise da Ca' da Mosto, Antoniotto Usodimare e Nicoloso da Recco. A cura di Rinaldo Caddeo. Roma, 1956 (Viaggi e scoperte di navigatori ed esploratori italiani. I).

Лев Африканский. — Delia descrittione dell'Africa e delle cosi notabili che ivi sono per Giovan Lioni Africano. Venetia, 1550 (Delle navigation! et viaggi. I).

Левцион и Хопкинс, 1981. — Corpus of early Arabic sources for West African history. Translated by J. F. P. Hopkins. Ed. and annotated N. Levtzion and J. F. P. Hopkins. Cambridge a. o., 1981.

Найл. — Наил ал-ибтихадж би-татриз ад-дибадж ли-ш-шайх ал-имам аби-л' аббас сиди ахмад ибн ах мад ибн ахмад ибн 'умар ибн мухаммад акит 'урифа баба ат-тинбукти. Фас, 1317 (1900).

Арабские источники, 1960. — Арабские источники VII — X веков (подготовка текстов и переводы Л. Е. Куббеля и В. В. Матвеева). М. — Л., 1960 (Древние и средневековые источники по этнографии и истории Африки южнее Сахары).

Арабские источники, 1965. — Арабские источники X — XII веков (подготовка текстов и переводы В. В. Матвеева и Л. Е. Куббеля). М. — Л., 1965 (Древние и средневековые источники по этнографии и истории Африки южнее Сахары).

История Африки, 1979. — История Африки. Хрестоматия. М., 1979.

Лев Африканский, 1983. — Лев Африканский. Африка — третья часть света. Описание Африки и достопримечательностей, которые в ней есть (перевод с итальянского, комментарий и статья В. В. Матвеева). Л., 1983.

Литература

Босворт, 1971. — Босворт К. Э. Мусульманские династии. Справочник по хронологии и генеалогии. М., 1971.

Капо-Рей, 1958. — Капо-Рей Р. Французская Сахара. М., 1958.

Крачковский, 1957. — Крачковский И. Ю. Арабская географическая литература. — Избранные сочинения. Т. IV. М. — Л., 1957.

Куббель, 1963. — Куббель Л. Е. Из истории древнего Мали. — Африканский этнографический сборник. V. История, этнография, лингвистика. Труды Института этнографии АН СССР им. Н. Н. Миклухо-Маклая. Н. сер. Т. 76. М. — Л., 1963.

Куббель, 1970. — Куббель Л. Е. Сервильные поселения и их роль в этнической истории средней дельты Нигера в XVI в. — Труды VII Международного конгресса антропологических и этнографических наук. Т. 9. М., 1970.

Куббель, 1974. — Куббель Л. Е. Сонгайская держава. Опыт исследования социально-политического строя. М., 1974.

Куббель, 1977. — Куббель Л. Е. Арабоязычные африканские источники по истории стран Африки. — Источниковедение африканской истории. М., 1977.

Куббель, 1982. — Куббель Л. Е. Этнические общности и потестарно-политические структуры доклассового и раннеклассового общества. — Этнос в доклассовом и раннеклассовом обществе. М., 1982.

Матвеев, 1978. — Матвеев В. В. Традиция и фикция. Этногенетические легенды. — “Africana”. Африканский этнографический сборник. XI. Труды Института этнографии АН СССР им. Н. Н. Миклухо-Маклая. Н. сер. Т. 105. Л., 1978.

Ольдерогге, 1960. — Ольдерогге Д. А. Западный Судан в XV — XIX вв. Очерки по истории и истории культуры. — Труды Института этнографии АН СССР им. Н. Н. Миклухо-Маклая. Н. сер. Т. 53. М. — Л., 1960.

Халидов, 1982а. — Халидов А. Б. Арабский язык. — Очерки истории арабской культуры. М., 1982, с. 13 — 74.

Халидов, 19826. — Халидов А. Б. Книжная культура. — Очерки истории арабской культуры. М., 1982, с. 215 — 310.

Хинц, 1970. — Хинц В. Мусульманские меры и веса с переводом в метрическую систему. М., 1970.

Абитболь, 1979. — Abitbol М. Tombouctou et les Arma de la conquete rnaro-caine du Soudan nigerien en 1591 a I'hegemonie de l'Empire Peul du Maciha en 1833. P., 1979.

Адаму, 1980. — Adamou A. Agadez et sa region. Contribution a l'etude du Sahel et du Sahara nigeriens. — “Etudes nigeriennes”. 1980, № 44.

Арье. 1968 — Arie R. Notes sur la maqama andalouse. — “Hesperis-Tamouda”. 1968, vol. IX, fasc. 2, c. 201 — 217.

Батили, 1969. — Ibrahima Diaman Bathily (1897-1947). Notices sur l'ancien royaume Soninke du Gadiaga (presentation, annotation et publication par Abdoulaye Bathily). — BIFAN. 1969, t. XXXI, ser. B, № 1, c. 31 — 105.

Батили, 1975. — Bathily A. A Discussion of the Tradition of Wagadu with Some Reference to Ancient Ghana, Including a Review of Oral Accounts, Arabic Sources arid Archaeological Evidence. — BIFAN. 1975, t. XXXVII, ser. B, № 1, c. 1 — 94.

Батран, 1973. — Batran A. A. A Contribution to the Biography of Shaikh Muhammad ibn 'Abd-al-Karim ibn Muhammad ('Umar-A'mar) al-Maghili al-Tilimsam. — JAH. 1973, vol. 14, № 3, c. 381 — 394

Блошэ, 1908 — 1909. — Blochet E. Etudes sur le gnosticisme musulman — “Ri-vista Degli Studi Orientali”. 1908 — 1909, vol. II, c. 717 — 756

Боннель де Мезьер, 1914. — Bonnel de Mezieres A. Decouverte de l'emplacement de Tirekka. — “Bulletin du Comite des travaux historiques et scientifiques de l'A. O. F.”. 1914, № 29, c. 132 — 135.

Боннель де Мезьер, 1920. — Bonnel de Mezieres A. Recherches sur l'em-placement de Ghana et sur le site de Tekrour. — Memoires presentes par divers savants a l'Academie des inscriptions et de belles-lettres T. XIII. P. 1. P., 1920, c. 227 — 273.

Брассер, 1968. — Brasseur Q. Les etablissements humains au Mali. Dakar, 1968.

Брэн, 1914. — Brun G. Notes sur le Tarikh el-Fettach. — “Anthropos”. 1914, vol. IX, c. 595 — 596.

Буайе, 1953 — Boyer G. Un peuple de l'Ouest Soudanais. Les Diawara. Memoires IFAN, № 29. Dakar, 1953.

Бубу Хама, 1966. — Boubou Hama. Enquete sur les fondements et la genese de l'unite africaine. P., 1966.

Бубу Хама, 1967. — Boubou Hama. L'Histoire traditionnelle d'un peuple. Les Zarma-Songhay. P., 1967.

Бубу Хама, 1968. — Boubou Hama. Contribution a la connaissance de l'histoire des Peul. P., 1968.

Бубу Хама, 1974. — Boubou Hama. L'Empire Songhay, ses ethnies, ses legendes et ses personnages historiques. P., 1974.

Вире, 1958. — Vire M.-M. Notes sur trois epitaphes royales de Gao. — BIFAN. 1958, t. XX, ser, B, № 3 — 4, c. 368 — 376.

Гадо, 1980. — Gado B. Le Zarmatarey. Contribution a l'histoire des populations d'entre Niger et Dallol Mawri. — “Etudes Nigeriennes”. 1980, № 45.

Гаррард, 1982. — Garrard T. F. Myth and Metrology. The Early Transsaharan Gold Trade. — JAH. 1982, vol. 23, № 4, c. 443 — 461.

Гуди, 1971, — Goody J. Technology, Tradition, and the State in Africa. L. a. o., 1971.

Гуди, 1975. — Goody J. Restricted Literacy in Northern Ghana. — Literacy in Traditional Societies. Ed. by J. Goody. Cambridge, 1975, c. 199 — 264.

Гуди и Уилкс, 1975. — Goody J. and Wilks I. Writing in Gonja. — Literacy in Traditional Societies. Ed. by J. Goody. Cambridge, 1975, c. 258 — 262,

Де Кастри, 1923. — Castries H., d e. La Conquete du Soudan. — “Hesperis”. 1923, t. Ill, c. 433 — 488.

Де Кастри, 1925. — Castries H., d e. Kabara et Karabara. — “Hesperis”. 1925, t. V, c, 125 — 128.

Делафосс, 1912. — Delafosse M. Haut-Senegal — Niger (Soudan Fraais). T. I — III. P., 1912.

Делафосс, 1924. — Delafosse M. Le Ghana et le Mali et l'emplacement de leurs capitales. — “Bulletin du Comite des etudes historiques et scientifiques de l'A. O. F.”. 1924, t. VII, c. 479 — 542.

Делафосс, 1055. — Delafosse M. Le langue mandingue et ses dialectes, Vol. 1 — 2. P., 1955.

Деплань, 1907. — Desplagnes L. Le Plateau Central Nigerien. P., 1907.

Дженкинс, 1979. — Jenkins R. G. The Evolution of Religious Brotherhoods in North and North-West Africa 1523 — 1900. — Studies in West African Islamic History. Vol. 1. The Cultivators of Islam. L., 1979, c. 40 — 77.

Дюбуа, 1897. — Dubois F. Tombouctou la misterieuse. P., 1897.

Дюпюи-Якуба, 1917. — Dupuis A. (Yakouba). Essai de methode pratique pour l'etude de la langue songoi ou songai, langue commerciale et politique de Tombouctou et du Moyen-Niger. Suivi d'une legende en songoi avec traduction et d'un dictionnaire songoi-francais. P., 1917.

Зубер, 1977. — Zouber M.-A. Ahmad Baba de Tombouctou (1556 — 1627), sa vie et son oeuvre. P., 1977.

Каба, 1981. — Kaba L. Archers, Musketeers and Mosquitoes: The Moroccan Invasion of the Sudan and the Songhay Resistance (1591 — 1612). — JAH. 1981, vol. XXII, № 4, c. 457 — 475.

Лавджой 1978 — Lovejoy P. E. The Role of the Wangara in the Economic Transformation of the Central Sudan in the Fifteenth and Sixteenth Centuries.-JAH. 1978, vol. XIX, № 2, c. 173-193.

Лавджой 1980 — Lovejoy P. E. Kola in the History of West Africa. — CEA. 1980, vol. XX, № 77-78, c. 97-134.

Леви-Провансаль, 1922. — Levi-Provencal E. Les histonens des Chorfa. Essai sur la litterature historique et biographique au Maroc du XVIs au XXe siecle. P., 1922.

Леви-Провансаль, 1956. — Levi-Provencal E. Un document inedit sur l'expedition sa'dide au Soudan. — “Arabica”. 1956, t. II, fasc. 1, c. 87 — 96.

Левицки, 1960. — Lewicki T. Quelques extraits inedits relatifs aux voyages des commergants et des missionnaires ibadites nord-africains aux pays du Soudan Occidental et Central au moyen-age. — “Folia Orientalia”. 1960 (1961), t. II, fasc. 1 — 2, c. 1 — 27.

Левицки, 1962. — Lewicki T. L'Etat nord-africain de Tahert et ses relations avec le Soudan Occidental du VIIIe au XVIe siecle — CEA. 1962, vol. II, № 8, c. 513 — 535.

Левицки, 1964. — Lewicki T. Traits d'histoire du commerce transsaharien: marchands et missionnaires ibadites au Soudan Occidental. — “Etnografia Polska”. 1964, t. VIII, c. 291 — 311.

Левицки, 1971. — Lewicki T. Un Etat soudanais medieval inconnu: le royaume de Zafun(u). — CEA. 1971, vol. XI, № 44, c. 501 — 525.

Левцион, 1971а. — Levtzion N. A Seventeenth-Century Chronicle by Ibn al-Mukhtar: a Critical Study of Ta'rikh al-Fattash. — BSOAS. 1971, vol. 34, p. 3, c. 571 — 593.

Левцион, 19716. — Levtzion N. Mahmoud Ka'ti fut-il l'auteur du Ta'rikh al-Fattach? — BIFAN. 1971, t. XXXIII, ser. В., № 4, с. 665 — 674.

Левцион, 1971в. — Levtzion N. The Early States of the Western Sudan to 1506, — History of West Africa. Ed. by J. F. Ade Ajayi and M. Crowder. T. I. L., 1971.

Левцион, 1973. — Levtzion N. Ancient Ghana and Mali. L., 1973. Левцион, 1978. — Levtzion N. Islam in West African Politics: Accomodation and Tension between the ulama' and the Political Authorities. — CEA.

1978, vol. XVIII, № 3, c. 333 — 345.

Ли, 1972. — Ly M. Quelques remarques sur le Tarikh el-Fettach. — BIFAN. 1972, t. XXXIV, ser. B, № 3, c. 471 — 493.

Ли, 1977. — Ly M. Contribution a l'histoire de l'Empire du Mali (XIIIe — XVIe siecles). Limites, principals provinces, institutions politiques. Dakar — Abidjan, 1977.

Лот, 1955. — Lhote H. Contribution a l'etude des Touaregs soudanais. Les Saghmara, les Magcharen, les expeditions d'askia Mohammed en Air et la confusion Takedda — Tadmekka. — BIFAN. 1955, t. XVII, ser. B, № 3 — 4, c. 334 — 370.

Майнер, 1953. — Miner H. The Primitive City of Timbuktu. Princeton, 1953.

МакИнтош и МакИнтош, 1981. — McIntosh R. J. and McIntosh S. K. The Inland Niger Delta before the Empire of Mali: Evidence from Jenne-Jeno. — JAH. 1981, vol. XXII, № 1, c. 1 — 22.

МакИнтош, 1981. — Mclntosh S. K. A Reconsideration of Wangara/Palolus, Island of Gold. — JAH. 1981, vol. XXII, № 2, c. 145 — 158.

Мансон, 1976. — Munson P. Archaeological Data on the Origins of Cultivation in the South-Western Sahara and Their Implications for West Africa. — Origins of African Plant Domestication. Ed. by J R Harlan J. M. J. De Wet. The Hague — Paris, 1976, c. 187 — 209.

Мансон, 1980, — Munson P. J. Archaeology and Prehistoric Origins of the Ghana Empire. — JAH. 1980, vol. XXI, № 4, c. 457 — 466.

Мартин, 1969a. — Martin B. G. Kanem, Bornu and the Fazzan: Notes on the Political History of a Trade Route. — JAH. 1969, vol. X, № 1, c. 15 — 27.

Мартин, 1969б. — Martin B. G. Mai Idrls of Bornu and the Ottoman Turks 1575 — 1578. — Documents from Islamic Chanceries. Ed. by S M. Stern II Ox., 1969.

М'Байе, 1972. — [M'Baye]. Un apercu de l'islam Songhay ou reponses d'Al-Maghili aux questions posees par Askia El-Hadj Muhammad, empereur de Gao. Traduit et annote par El-Hadji Ravane M'Baye. — BIFAN. 1972, t. XXXIV, ser. B, № 2, c. 237 — 267

Мейяссу, 1972. — Meillassoux C. Itineraire d'Ibn Battouta de Walata a Mali. — JAH. 1972, vol. XIII, № 3, c. 389 — 395.

Мони, 1949. — Mauny R. Le Judaisme, les Juifs et l'Afrique Occidental — BIFAN. 1949, t. XI, № 1 — 2, c. 354 — 378.

Мони, 1951. — Mauny R. Notes d'archeologie au sujet de Gao. — BIFAN. 1951. t. XIII, № 3, c. 837 — 852. Мони, 1952. — Mauny R. Notes d'archeologie sur Tombouctou. — BIFAN. 1952, t. XIV, № 4, c. 899 — 918.

Мони, 1961. — Mauny R.. Tableau geographique de l'Ouest Africain au moyen-age d'apres les sources ecrites, la tradition et l'archeologie. Memoires IFAN. № 61. Dakar, 1961.

Мони, 1970. — Mauny R. Les siecles obscurs de l'Afrique Noire. Histoire et archeologie. P.. 1970.

Мони и др., 1966. — Extraits tires de Voyages d'Ibn Battouta. Traduction annotee: R. Mauny, V. Monteil, A. Djenidi, S. Robert, J. Devisse. — Textes et documents relatifs a l'histoire de l'Anique. Universite de Dakar. Publications de la Section d'histoire. № 9. Dakar, 1966.

Монтей, 1915. — Monteil Ch. Les Khassonke. Monographic d'une peuplade du Soudan Francais. P., 1915.

Монтей. 1924. — Monteil Ch. Les Bambara du Segou et du Kaarta. P., 1924.

Монтей, 1929. — Monteil Ch. Les Empires du Mali. Etude d'histoire et de sociologie soudanaises. — “Bulletin du Comite des etudes historiques et scientifiques de l'A. O. F.”. 1929, t. XII, № 3 — 4, c. 291 — 444.

Монтей, 1971. — Monteil Ch. Une cite soudanaise. Djenne, metropole du delta central du Niger. P. — L., 1971 (впервые издана в 1932 г.).

Монтей, 1951. — Monteil С h. Problemes du Soudan Occidental: Juifs et Judaises. — “Hesperis”. 1951, t. XXXVIII, c. 265 — 298.

Монтей, 1953. — Monteil Ch. La legende du Wagadou et l'origine des Sarakole. — Melanges ethnologiques. Memoires IFAN. № 23. Dakar, 1953. c. 359 — 408.

Монтей, 1965. — Monteil Ch. Notes sur le Tarikh es-Soudan. — BIFAN. 1965, t. XXVII, ser. B, № 3 — 4, c. 479 — 530.

Монтей, 1968. — [Monteil V.] Al-Bakri (Cordoue, 1068). Routier de l’Afrique blanche et noire du Nord-Ouest. Traduction nouvelle de seize chapitres avec notes et comrnentaire (sur le manuscrit arabe 17 Bd-PSS/902 du British Museum) par V. Monteil. — BIFAN. 1968, t. XXX, ser. B, № 1, c. 39 — 116.

Морайш Фариаш, 1974. — Moraes Farias P. E., de. Du nouveau sur les steles de Gao: les epitaphes du prince Yama Kuri et du roi F. n. da (XIIIe siecle). — BIFAN. 1974, t. XXXVI, ser. B, № 3, c. 511 — 524.

Накар, 1969. — Umar al-Naqar. Takrur. The History of a Name. — JAH. 1969, vol. X, № 3, c. 365 — 374.

Накар, 1972. — Umar al-Naqar. The Pilgrimage Tradition in West Africa. A Historical Study with Special Reference to the Nineteenth Century. Khartoum, 1972.

Ниань, 1964. — Niane Dj. T. Mythes, legendes et sources orales dans l'oeuvre de Mahmoud Kati. — “Recherches Africaines” (Conakry), 1964, № 1 — 4.

Ниань, 1972. — Niane Dj. T. Koly Tenguela et le Tekrour. — Congres International des Africanistes. Deuxieme session. Dakar, 11 — 20 Decembre 1967. P., 1972.

Ниань. 1975. — Niane Dj. T. Le Soudan Occidental au temps des grands empires, XIe — XVIe siecles. P., 1975.

Никола. 1958. — Nicolas F. J. Le Bouracan ou bougran, tissu soudanais du moyen age. — “Anthropos”. 1958, vol. 53. c. 265 — 268.

Норрис 1967 — Norris H. Т, Sanhadja Scholars of Timbuktu. — BSOAS. 1967, vol. 30, p. 3, c. 634 — 640.

Оливье де Сардан, 1975 — Olivier de Sardan J.-P. Captifs ruraux et esclaves imperiaux du Songhay. — L'esclavage en Afrique precoloniale. Ed-C. Meillassoux. P., 1975, c. 99 — 134.

Пажар 1961a — Pagear d R. La marche orientale du Mali (Segou — Djenne) en 1644 d'apres le “Tarikh es-Soudan”. — JSA. 1961, t. XXXI, fasc. 1 — 2.

Пажар 1961б — Pageard R. Note sur le peuplement du pays de Segou. — JSA. 1961, t. XXXI, fasc. 1 — 2, c. 83 — 90.

Попова, 1976. — Popova A. Les mankala africains. — CEA. 1976, vol. XVI, № 3 — 4, c. 433 — 458.

Прост, 1954 — Prost A. Notes sur les Songhay. — BIFAN. 1954, t. XVI, ser. B, № 1 — 2, c. 167 — 213.

Прост, 1956. — Prost A. La langue songhay et ses dialectes. Memoires IFAN. № 47. Dakar, 1956.

Прост, 1970. — Prost A. Statut de la femme songhay. — BIFAN. 1970, t.XXXII, ser. B, № 2, c. 486 — 517.

Рише, 1924. — Richer A. Les Touareg du Niger (region de Tombouctou — Gao). Les Oulliminden. P., 1924.

Руш, 1953. — Rouch J. Contribution a l'histoire des Songhay. Memoires IFAN. № 29. Dakar, 1953.

Руш, 1954. — Rouch J. Les Songhay. P., 1954.

Руш, 1960. — Rouch J. Essai sur la religion songhay. P., 1960.

Сальмон, 1905. — Salmon G. Les Chorfa Filala et Djilala de Fes. D'apres Ibn at-Tayyib al-Qadiry. — “Archives Marocaines”. 1905, t. III, fasc. 1, c. 97 — 118.

Санне, 1976. — Sanneh L. O. The Origin of Clericalism in West African Islam. — JAH. 1976, vol. XVII, № 1, c. 49 — 72.

Санне, 1979. — Sanneh L. O. The Jakhanke. The History of an Islamic Clerical People in Senegambia. L., 1979.

Сисоко, 1968. — Cissoko S. M. Famines et epidemies a Tombouctou et dans la boucle du Niger du XVIe au XVIIIe siecle. — BIFAN. 1968, t. XXX, ser. B, № 3, c. 806 — 821.

Сисоко, 1969a. — Cissoko S. M. La royaute (mansaya) chez les Mandingues occidentaux d'apres leur tradition orale — BIFAN. 1969, t. XXXI, ser. B, № 2, c. 325 — 338.

Сисоко, 1969б. — Cissoko S. M. L'Intelligentsia de Tombouctou aux XVe et XVIe siecles. — BIFAN. 1969, t. XXXI, ser. B, № 4, c. 927 — 952.

CKOA, 1980. — Actes du Colloque. Troisieme colloque international de l'Association

SCOA. Niamey, 30 novembre — 6 decembre 1977. Histoire et tradition orale. P., 1980.

Соважэ, 1950. — Sauvaget J. Les epitaphes royales de Gao. — BIFAN. 1950, t. XII, № 2, c. 418 — 440.

Стюарт, 1976. — Stewart С. С. Southern Saharan Scholarship and the Bilad as-Sudan. — JAH. 1976, vol. XVII, № 1, c. 73 — 93.

Террас, 1950. — Terrasse H. Histoire du Maroc des origines a I'etablissement du protectorat francais. T. I — II. Casablanca, 1950.

Томассэ и Мони, 1951. — Thomassey P. et Mauny R. Campagne de fouilles a Koumbi-Saleh. — BIFAN. 1951, t. XIII, № 2, c. 436-462.

Томассэ и Мони, 1956. — Thomassey P. et Mauny R. Campagne de fouilles de 1950 a Koumbi-Saleh (Ghana?). — BIFAN. 1956, t. XVIII ser B, № 1, c. 117 — 140.

Тримингэм, 1962. — Trimingham J. S. The History of Islam in West Africa. Ox., 1962.

Тримингэм, 1971. — Trimingham J. S. The Sufi Orders in Islam. Ox., 1971.

Тымовски, 1970. — Tymowski M. Les domaines des princes du Songhay (Soudan Occidental). Comparaison avec la grande propriete fonciere au debut de lepoque feodale. — “Annales. Economies. Societes. Civilisations”. 1970. № 6, c. 1637 — 1658.

Тымовски, 1973. — Tymowski M.Miasto a wies w Sudanie Zachodnim w XIV — XVI w — “Przeglad Historyczny”. 1973, t. LXIV, z. 1, c. 25 — 44.

Тымовски, 1974. — Tymowski M. Le developpement et la regression chez les peuples de la boucle du Niger a l'epoque precoloniale. Warszawa, 1974.

Тымовски, 1979a — Tymowski M. Dzieje Timbuktu. Wroclaw, 1979.

Тымовски, 1979б. — Tymowski M. Historia Mali. Wroclaw a. o., 1979.

Уилкс, 1975. — Wilks I. The Transmission of Islamic Learning in the Western Sudan. — Literacy in Traditional Societies. Ed. by J. Goody. Cambridge, 1975.

Уиллис, 1971. — Willis J. R. The Western Sudan from the Moroccan Invasion (1591) to the Death of al-Mukhtar al-Kunti (1811). — History of West Africa. Ed. by J. F. Ade Ajayi and M. Crowder. Vol. I. L., 1971.

Уиллис, 1979. — Willis J. R. Introduction. Reflections on the Diffusion of Islam in West Africa. — Studies in West African Islamic History. Vol. I. L., 1979, c. 1 — 39.

Филиповяк, 1967. — Filipowiak W. Sredniowieczna stolica Mali w swietle zrodel pisanych, ustnych i archeologicznych, na tle zaplecza gospodarszo-politycznego. — “Materialy Zachodniopomorskie”. 1967, t. XIII, c. 541 — 573.

Филиповяк, 1981. — Filipowiak W. Sredniowieczna stolica krolewstwa Mali — Niani w VI — XVII wieku. Wroclaw a. o., 1981.

Филиповяк и др., 1968. — Filipowiak W., Jasnosz St., Wolagie-wicz R. Polsko-gwinejskie badania archeologiczne w Niani w 1968 r. — “Materialy Zachodniopomorskie”. 1968, t. XIV, c. 575 — 648.

Фуко, 1888. — Foucauld Ch., de. Reconnaissance au Maroc 1883 — 1884. P. 1888.

Фишер, 1973. — Fisher H. J. “He Swalloweth the Ground with Fierceness and Rage”: the Horse in Central Sudan. II. Its Use. — JAH. 1973, vol. XIV, № 3, c. 355 — 379.

Фрелих, 1962. — Froelich J. C. Les musulmans de l'Afrique Noire. P., 1962.

Ханвик, 1962. — Hunwick J. O. Ahmad Baba and the Moroccan Invasion of the Sudan (1591). — “Journal of the Historical Society of Nigeria”. 1962, vol. II, № 3, c. 311 — 328.

Ханвик, 1964. — Hunwick J. O. A New Source for the Biography of Ahmad Baba al-Timbuktu (1556 — 1627). — BSOAS. 1964, vol. 27, p. 3, c. 568 — 593.

Ханвик, 1966. — Hunwick J. O. Religion and State in the Songhay Empire. — Islam in Tropical Africa. Ed. by I. M. Lewis. L., 1966.

Ханвик, 1968. — Hunwick J. O. The Term Zanj and Its Derivatives in a West African Chronicle. — “Research Bulletin”. Centre of Arabic Documentation. University of Ibadan. 1968, vol. IV, c. 41 — 51.

Ханвик, 1969. — Hunwick J. O., Studies in the Tarikh al-fattash (1). Its Authors and Textual History. — “Research Bulletin”. Centre of Arabic Documentation. University of Ibadan. 1969, vol. V, № 1 — 2, c. 57 — 65.

Ханвик, 1970. — Hunwick J. O. Notes on a Late Fifteenth-Century Document Concerning “al-Takrur”. — African Perspectives. Ed. by C. H. Allen, R. W. Johnson. Cambridge, 1970.

Ханвик, 1971a. — Hunwick J. O. Source Material for the Study of Songhay and the Central Sudan States in the Sixteenth Century. — “Research Bulletin”. Centre of Arabic Documentation. University of Ibadan. 1971, vol. VI.

Ханвик, 19716. — Hunwick J. O. Songhay, Bornu and Hausaland in the Sixteenth Century. — History of West Africa. Ed. by J. F. Ade Ajayi and M. Crowder. Vol. I. L., 1971.

Ханвик, 1973. — Hunwick J. О. The Mid-Fourteenth Century Capital of Mali. — JAH. 1973, vol. XIV, № 2, c. 195 — 206.

Ханвик, 1980. — Hunwick J. O. Gao and the Almoravids: A Hypothesis. — West African Culture Dynamics. Archaeological and Historical Perspectives. Ed. by B. R. Swartz Jr., R. A. Dumett. The Hague a. o., 1980, c. 413 — 430.

Херберт, 1980. — Herbert E. Timbuktu: a Case Study of the Role of Legend in History. — West African Culture Dynamics. Archaeological and Historical Perspectives. Ed. by B. R. Swartz, R. A. Dumett. The Hague a. o., 1980, c. 431 — 454.

Хиршберг, 1963. — Hirshberg H. Z. (J. W.). The Problem of the Judaised Berbers. — JAH. 1963, vol. IV, № 3, c. 313 — 339.

Хискетт, 1962, — Hiskett M. An Islamic Tradition of Reform in Western Sudan from the XVI to the XVIII Century. — BSOAS. 1962, vol. 25, № 3, c. 577 — 596.

Хопкинс, 1973. — Hopkins A. G. An Economic History of West Africa. N. Y., 1973.

Хрбек, 1980. — Hrbek L. Sources ecrites a partir du XVe siecle. — Histoire Generale de l'Afrique. T. I. Methodologie et prehistoire africaine. P., 1980.

Шахт, 1954. — Schacht J. Sur la diffusion des formes de l'architecture religieuse musulmane a travers le Sahara. — “Travaux de l'Institut de Recherches Sahariennes”. 1954, t. XI, c. 1 — 24.

Эль-Кеттани, 1968. — El-Kettani M. I. Les manuscrits de l'Occident Africain dans les bibliotheques du Maroc. — “Hesperis-Tamuda”. 1968, vol. IX, fasc. 1, c. 57 — 63.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

BIFAN — “Bulletin de l'Institut Fondamental (до 1961 г. — Francais) d'Afrique Noire”. Dakar.

BSOAS — “Bulletin of the School of Oriental and African Studies”. University of London. L.

CEA — “Cahiers d'Etudes Africaines”. P., La Haye.

El — Encyclopedic de l'Islam. Dictionnaire geographique, ethnographique et biographique des peuples musulmans. T. I—IV. Leide, Paris, 1908—1934.

El (2) — The Encyclopaedia of Islam. New Edition Prepared by a Number of Leading Orientalists. Ed. B. Lewis, Ch. Pellat, J. Schacht. Under the Patronage of the International Union of Academies. Leiden, London, 1954

GAL — Brockelmann C. Geschichte der arabischen Litteratur. Bd I—II. 2. den Supplementbanden angepasste Auflage. Leiden, 1943—1948.

JAH — “The Journal of African History”. L.

JSA — “Journal de la Societe des Africanistes”. P.

PELOV — “Publications de l'Ecole des langues orientales vivantes”. P.

SB — Brockelmann C. Geschichte der arabischen Litteratur. Supplementbaende I—III Leiden, 1937—1942.

ГЛОССАРИЙ ЧИНОВ И ТИТУЛОВ

Адики-фарма, или адига-фарма. Титул не поддается идентификации. Делафосс полагал, что речь идет о “довольно незначительной должности” (см. [Делафосс, 1912, т. II, с. 88]). Если бы не данная в издании текста огласовка адига, можно бы было высказать в качестве рабочей гипотезы предположение, что речь идет об ошибке переписчиков, исказивших слово аз-закат 'десятина' (в современном языке сонгай — аззака; см. [Прост, 1956, с. 289]), и что сам титул обозначает сановника, ответственного за ее сбор.

Азауа-фарма. По-видимому, сановник, на обязанности которого лежала управление пустынной областью Азава к востоку от г. Ниамей. Возможны в другие идентификации, см. примеч. 135.

Альфа (от араб, факих 'законовед', 'юрист'). Почетный титул, прилагаемый к особо авторитетным мусульманским ученым, должностным лицам или просто грамотеям; см. [Прост, 1956, с. 280].

Альфака (и альфаки). Также производные формы от араб, факих. Ама-кой, также ома-кой. Один из местных правителей в междуречье Нигера и Бани, к юго-западу от Дженне или на левом берегу Нигера в районе. Сансандинг. В ТС назван в числе “государей Бендугу”.

Амил. В данном контексте — старший чиновник налогового ведомства, отвечающий за сбор податей в определенном районе.

Амин. Букв, 'надежный', 'доверенный' (араб.) — уполномоченный правителя; в данном случае чаще всего марокканский губернатор в Дженне, подчинявшийся паше в Томбукту.

Андасен-кой. Один из вассальных туарегских вождей в районе Томбукту — аменокал группы туарегов-андасен.

Арбенда-фарма. Наместник области Арибинда (район населенного пункта Арибинда в северной части современной Республики Верхняя Вольта).

Арья-фарма. Этот титул (по-видимому, достаточно высокий, так как носил его царский сын) не идентифицируется прямо. Однако даваемое Простом толкование агуа [Прост, 1956, с. 237] как “маленький мужчина”, “мальчик” или — расширительно — как обращения к лицу, не заслуживающему особого почтения, позволяло бы предположить, что речь идет о сановнике, возглавлявшем группу мужчин, бывших друзьями детства правителей, или же младший персонал двора (что, однако, менее вероятно, так как занимал этот пост царский сын).

Асара-мундио. По идентификации Руша — “главный судья” (chef de justice), видимо традиционный, в отличие от кадиев [Руш, 1953, с. 193, примеч. 2]. Однако более близкой к контексту представляется точка зрения Делафосса, видевшего в этом чиновнике нечто вроде судебного пристава или судебного исполнителя [ТФ, пер., с. 60, примеч. 2], очевидно подчиненного кадию (в Томбукту).

Аския. При первой Сонгайской династии — один из высших военных чинов; при второй династии (с 1493 г.) — царский титул.

Аския-альфа. Начальник канцелярии, секретарь царя из числа факихов.

Бабели-фарма. По мнению Делафосса, этот титул носил глава сельскохозяйственного (земледельческого) ведомства; см. [ТФ, пер., с. 150 примеч. 51 Ср. также [Руш, 1953, с. 192, примеч. 2].

Баеана-фари. Правитель Баганы, степной области на левом берегу Нигера к западу от его средней дельты. Первоначально, видимо, малийский наместник (это как будто подтверждается упоминанием в ТФ — с. 70 — некоего Ма-Кати Кейта, носившего титул в форме багена-фари). Впрочем, Бубу Хама указывал на то, что, по некоторым источникам, багена-фари еще в XIV в. именовался фульбский правитель области Масина из клана Сангаре [Бубу Хама, 1968, с. 301].

Балама. По идентификации Делафосса — главный начальник царской администрации (intendant general du royaume); см. [ТФ, пер., с. 118, примеч. 4]. По мнению некоторых современных исследователей, при первой сонгайской династии этот титул носил “военный министр”, или “главноуправляющий войском”, а сам по себе титул предшествовал по времени появления титулу аския; см. [СКОА, 1980, с. 131], при второй династии — наместник центральных областей державы между Гао и Томбукту, второй по важности чин в иерархии сонгайских сановников.

Бана-фарма, возможно также бала-фарма. По идентификации Бубу Хама, опирающегося на современное значение этого титула у зарма, этот сановник ведал окладами, выплачивавшимися воинам и рабочим; см. [Бубу Хама, 1967, с.29].

Бани-кой. Вассальный правитель; точнее не идентифицируется.

Бар-кой. Делафосс предлагал рассматривать этот титул как обозначение начальника торгового ведомства, или, в случае чтения бари-кой, — начальника конницы (букв, “начальник лошадей”; см. [ТФ, пер., с. 124, примеч. 2]); см. также [Прост, 1956, с. 297].

Бара-кой. Правитель (вассальный) области Бара на левом берегу р. Нигер к юго-западу от оз. Фагибин.

Бара-фарма. Начальник, ведавший выплатами из царской казны; подчинен калиси-фарме [Руш, 1953, с. 192, примеч. 2].

Барай-тьиго. По всей видимости, среднего ранга служащий царского протокола (ср. барей-кой); такая идентификация в определенной степени поддерживается и контекстом, в котором это звание употреблено.

Барбуши-мундио. Сонгайский губернатор над арабами-кочевниками группы берабиш.

Барей-кой. Начальник царского протокола. См. [Делафосс, 1912; т. II, с. 87; Руш, 1953, с. 192—193, примеч. 2].

Баш-ода, от [тур.] oda-basi. Младший офицер в марокканском войске.

Бенга-фарма. Начальник орошаемых земель, один из шести важнейших сановников в сонгайской административной иерархии.

Бендугу-йао. Должностные функции и иерархический ранг носителя этого титула, связанного с областью Бендугу (правый берег р. Бани, выше Дженне), не поддаются идентификации. Однако то, что его носитель не принадлежал к царевичам, позволяет предположить, что титул не входил в высший эшелон сонгайской иерархии.

Бентал-фарма. Идентификации не поддается.

Босо-кой. Этот титул точной идентификации не поддается. Однако не может считаться исключенным, что имеется в виду правитель местности к северу от современного г. Дори (Верхняя Вольта), традиционно носящей это название (босо — тамаринд); см. [Прост, 1956, с. 311].

Векил (араб.). Буквально — 'доверенное лицо; уполномоченный'; в данном случае — финансовый контролер.

Гари-тья. По идентификации, предложенной Делафоссом, “седельщик”; см. [ТФ, пер., с. 189, примеч. 2]. Во всяком случае, связь данного чина с кожевенным ремеслом представляется более или менее очевидной; см. [Прост, 1956, с. 367]. По-видимому, в нем следует видеть какое-то начальствующее лицо среди ремесленников, обслуживавших царский двор.

Гиме-кой. По идентификации Делафосса [ТФ, пер., с. 182, примеч. 1], речь идет о начальнике столичной гавани, что соответствует и контексту.

Гиссиридонке. Начальник царских гриотов в Сонгайской державе (от гьесере, или дьесере Сгриот'; см. [Прост, 1956, с. 384]; правда, Прост подчеркнул, что последний термин относится только к диалекту кадо, т. е. употребляемому в районе г. Тера около нигерско-вольтийской границы).

Гоима-кой. Делафосс колебался между идентификацией этого государственного чина как “начальника рабочих” (une sorte d'officier du genie, chargedes travaus publics) или же “начальника гавани Гоима”, упоминаемой тут же в тексте ТФ [ТФ, пер., с. 270, примеч. 1]. Не исключено, правда, что речь идет о разных огласовках одного и того же звания начальника гавани (или начальника царских судов).

Горей-фарма. Букв, 'начальник домов' (или 'стен'); см. (Бубу Хама, 1967, с. 29]. Имеется в виду начальник царского лагеря, подчинявшийся шефу протокола — барей-кою; см. [Руш, 1953, с. 192, примеч. 2].

Даа-кой, также дага-кой. Правитель одной из провинций области Бендугу. По идентификации Пажара [Пажар, 1961а, с. 76], речь идет о владении с центром либо в селении Да примерно в 15 км к югу от современного Сан, либо же в селении Даало, на таком же расстоянии от этого города к западу. Даанка-кой, также даганка-кой. Видимо, вассальный правитель области Даанка (или Даанке) на правом берегу Нигера, к северо-востоку от гор Хомбори.

Дей-фарма (даай форма). Сановник, ведавший закупками для казенных нужд; был подчинен калиси-фарме [Руш, 1953, с. 192, примеч. 2].

Денди-фари. Наместник области Денди; третий по важности чин в сонгайской административной иерархии.

Дженне-кой. Сонгайская форма титула традиционного правителя Дженне — дженне-вере.

Дага-кой. Один из местных правителей в районе средней дельты Нигера; точная идентификация затруднительна, однако не может считаться исключенным, что речь идет о правителе Дьяги, или Дьяки, города на левом берегу Нигера, к северо-западу от Дженне. Вполне вероятно, однако, что речь идет о варианте написания титула даа-кой (см.).

Дженне-мундио. Сонгайский наместник в Дженне.

Дирма-кой. Зависимый от сонгаев правитель области Дирма на левом берегу Нигера к юго-западу от оз. Фагибин.

Дьянго. Должностные функции этого сановника идентификации не поддаются. Возможно, звание его как-то связано со словом дьянгей ''нехватка', 'нужда' (см. [Прост, 1956, с. 381]) и речь идет о чем-то вроде “общественного призрения”.

Дьюло-фаран. Правитель селения Иоло в междуречье Нигера и Бани, примерно в 50 км к востоку от Сансандинга. См. [Пажар, 1961а, с. 79]. Ранее в хронике этот же титул дан в сонгайской форме — дьюна-кой. Дьюна-кой. См. дьюло-фаран.

Йайя-фарма. Должностные функции этого сановника идентификации не поддаются. Из контекста как будто следует, что речь идет о придворном звании, а не о правителе какой-то территории.

Йара-кой. Правитель провинции в области Кала (на левом берегу Нигера), с центром в селении Ниаро возле современного поселка Колонготомо [Пажар, 1961а, с. 75].

Йобо-кой. Делафосс идентифицировал этот титул как “начальник рынка”; см. [ТФ, пер., с. 202, примеч. 3]. Не исключено в таком случае, что речь идет о некоем подобии ближневосточного мухтасиба — контролера, следящего за соблюдением правил торговли.

Каана-кой. Правитель одной из провинций области Бендугу. Кабара-фарма. Начальник порта Томбукту в Кабаре, как правило царский вольноотпущенник.

Каид (араб.). Букв, 'вождь'; 'начальник'; 'командующий'; 'предводитель. В марокканской практике — вождь племени. Здесь — командир отдельного отряда, что делает возможным нередкий в литературе перевод 'генерал' Каймага, тж. кайямага. Титул правителя древней Ганы Новейшее его толкование 'дающий', 'щедрый' — от сонинке Куйя Маха, где маха — титул правителя Уагаду; см. [Батили, 1975, с. 11].

Калако-фарма. Титул идентификации не поддается.

Кала-тьяга. Сонгайский правитель области Кала в междуречье рек Нигер и Бани, ниже г. Дженне; по истолкованию Пажара (см. [Пажар 1961а, с 751) нечто вроде протектора, сидевшего в г. Кукири (совр. Кокри) на границе Курмины и собственно Калы. Также кала-тья.

Калиси-фарма. Начальник финансового ведомства, “министр финансов” см. [Руш, 1953, с. 192, примеч. 2].

Кама-кой. Правитель одной из провинций области Кала в междуречье Нигера и Бани. Не исключено, что имеется в виду титул камийя-кой (см.).

Камийя-кой. Правитель города Камийя в окрестностях современного города Сегу: см. [Пажар, 1961а, с. 76, 83]; исследователь помещает этот центр в 12 км к северо-западу от современного селения Фатиме.

Каньяга-фаран. Правитель области Каньяга, по-видимому, из сонинкского клана Дьявара.

Канка-фарма. Судя по контексту, речь идет о начальнике царских глашатаев.

Кан-кой. Идентификации не поддается.

Канфари. См. курмина-фари.

Као-кой. Правитель одной из провинций области Бендугу на правом берегу Нигера.

Кара-кой. Вассальный правитель; точно не идентифицируется. Однако не исключено, что речь идет о правителе Карадугу — западной части области Кала. К югу от современного г. Диафарабе, на правом берегу Нигера. См. [Пажар, 1961а, с. 74].

Кара-форма. Главный палач, подчинен асара-мундио; см. [Руш, 1953, с. 192, примеч. 2].

Кау-кой. Правитель одной из провинций области Кала в междуречье Нигера и Бани.

Кахийя (марокканск.). Делафосс предлагал перевод 'заместитель командующего' (lieutenant-general [ТФ, пер., с. 173, примеч. 2]). Вернее всего — командир крупного подразделения, подчиненный каиду.

Кинти-фаран. Мандингский правитель одного из районов, расположенных, видимо, по левому берегу Нигера, выше г. Сансандинг.

Киньи-кой. Один из 12 государей области Бендугу, упоминаемых в ТС.

Кирао-кой. Правитель одного из округов “страны ал-Хаджар”, т. е. гористой области Хомбори на правом берегу Нигера.

Кирко-кой, также киранго-манса. Правитель (видимо, мандингский) одной из провинций области Кала в междуречье Нигера и его правого притока Бани; см. [Пажар, 1961а, с. 75].

Коборо-кой. Расположение владений этого правителя не поддается идентификации.

Кой-бененди. Т. е. халиф султана — его подмена или заместитель (может быть, “наместник”?). Это объяснение титула ши в ТФ едва ли может считаться достоверным, если только оно не отражает в подчеркнутой форме признания царями первой Сонгайской династии, начиная с Али Колена (т. е. последней четверти XIII в.), своей вассальной зависимости от правителей Мали.

Кой-идье. Буквально 'царский сын', 'царевич'; обозначение одной из групп традиционной сонгайской аристократии, возводящей себя к правившим в стране династиям.

Койрабанда-мундио. По-видимому, обозначение начальника города. Делафосс истолковывал это звание как 'начальник городского предместья' (см. [ТФ, пер., с. 203, примеч. 2]), исходя из значений койра 'поселение', 'деревня', 'город' и банда 'позади', 'за'. См. также [Прост, 1956, с. 294, 452].

Кой-тья. Точной идентификации титул не поддается, однако контекст позволяет утверждать, что в иерархии сонгайской администрации он занимал достаточно низкое место.

Конбомага. Буквально 'господин речей' — сахиб ал-калам; фульбскии аналог сонгайскому уандо или еще более раннему мандингскому дуга — т. е. глашатай правителя, передающий аудитории его слова на аудиенциях.

Кори-дья. Чин определенно не идентифицируется, однако по контексту представляется вероятным, что речь идет о каком-то из низших служащих двора, а возможно, и о царском шуте.

Корей-фарма (или коре-фарма). Буквально 'начальник белых', т. е. сановник, ответственный за администрацию на землях, населенных кочевыми берберами (туарегами) и арабами (маврами); см. [Руш, 1953, с. 192, примеч.2; Прост, 1956, с. 437].

Корка-мундио. Начальник селения Корка.

Котало-фарма. По тексту этот титул может рассматриваться как почетное придворное звание. Более точной идентификации не поддается.

Кукири-кой. Правитель одной из провинций области Кала на левом берегу Нигера, с центром в Кукири (совр. Кокри), в 16 км к западу от Ке-Масины; см. [Пажар, 1961а, с. 75].

Кукура-кой. По идентификации Руша (см. [Руш, 1953, с. 192, примеч. 2]) — интендант (в смысле 'правитель') царского двора, т.е. некий эквивалент мажордома или же министра двора.

Кунти-мундио. Не исключено, что речь идет о сонгайском наместнике, стоявшем над кочевыми арабами-кунта.

Кума-кой. Делафосс считал, что этот титул принадлежал правителю селения, располагавшегося к юго-востоку от современного Сарафере; см. [ТФ, пер., с. 84, примеч. 5].

Кура-кой. Правитель о-ва Кура, по идентификации Делафосса [ТФ, пер., с. 114, примеч. 3]; Кура — район между главным руслом Нигера и одним из его рукавов слева ниже современного Дире и выше Кабары. Название может быть связано с сонгайским глаголом кур 'пастись', 'пасти'; см. [Прост, 1956, с. 457].

Курин. Делафосс рассматривает это слово как титул главного военачальника дженне-коя, правителя Дженне, не обладавшего никакими функциями, кроме чисто военных; см. [ТФ, пер., с. 64, примеч. 2].

Курмина-фари, также канфари. Наместник области Курмина — средней дельты р. Нигер между городами Дженне и Гундам с центром в Тендирме. Высший чин сонгайской военно-административной иерархии.

Лантина-фарма, также лантун-фарма. Функции носителя титула не идентифицируются (см. [Руш, 1953, с. 193, примеч. 2]). Однако в иерархическом отношении он должен был занимать достаточно высокое положение, так как замещался, как правило, членами царской семьи.

Магшарен-кой. Сонгайское обозначение предводителя — аменокала — туагрегов группы магшарен, находившихся в вассальной зависимости от сонгайских государей.

Малли-кой, также малликой. Сонгайское обозначение как независимых, так и входивших в сферу влияния Сонгайской державы правителей государства Мали на верхнем течении р. Нигер (Мали+кой, т.е. 'правитель').

Манса. На языке малинке 'вождь', 'правитель'. Титул могли носить правители любого иерархического уровня, от деревенских старост (дугу-манса) до государей всего Мали (манден-манса), хотя для времени расцвета средневекового Мали более обычно было обозначение титулом манса верховных правителей. Фигура мансы была одновременно и политической и религиозной, так как он выступал прежде всего как хранитель святынь предков. Кроме того, после той или иной степени исламизации общества именно манса и его авторитет были основными гарантами сосуществования и сотрудничества мусульман и немусульман в рамках общины; см. [Сисоко, 1969а, с 335—336; СКОА, 1980, с. 47, 56—57].

Маренфа. Сонгайский наместник области Доссо, к востоку и северо-востоку от W-образной излучины Нигера, ниже Сай.

Масина-мундио. Сонгайский наместник Масины, населенной главным образом фульбе области в междуречье Нигера и Бани, к северу и востоку от Сегу.

Матанке. Фульбский князь в Масине.

Мема-коно. Делафосс предположительно идентифицировал этот титул как мандингское “средоточие Мемы”; см. [ТФ, пер., с. 81, примеч. 2] Не исключено, что имеется в виду традиционный правитель Мемы.

Модибо (от араб, муаддиб 'учитель', 'воспитатель', 'наставник') — почетное звание образованных мусульман в Западном Судане.

Моси-кой. Сонгайское обозначение правителя народа моси — наба.

Мукаддам (араб.). Буквально 'поставленный впереди', 'предводитель'; в данном контексте — командир отряда, старший офицер.

Мундио. Наместник, губернатор, контролер (по Делафоссу, “финансовый контролер” [Делафосс, 1912, т. II, с. 87]). См. также [Куббель, 1974 с 292— 293].

Олдаш. Тур. 'товарищ'; термин заимствован из турецкой военной организации, где им обозначались янычары одной части.

Ома-кой. См. ама-кой.

Сама-кой. В хронике ТС один из “государей Бендугу”, т.е. междуречья Нигера и Бани выше параллели Дженне. См. также фала-фаран.

Сама-кой, также самбамба и фала-фаран. Согласно хронике ТС — старший из четырех правителей той части области Кала, чьи владения лежали на левом берегу Нигера. Мони и Пажар соотносят этот титул с древним селением Сама, в 28 или 25 км к западу от современного Сегу [Мони, 1961, с. 126; Пажар, 1961а, с. 75]. Однако Пажар связывает титул фала-фаран с одним из упоминаемых хроникой чуть далее правителей области Бендугу, также именовавшимся сама-кой [Пажар, 1961а, с. 78]. В пользу такой индентификации как будто говорит то, что современный поселок Фала лежит в междуречье Нигера и Бани, к востоку-юго-востоку от Сансандинга.

Сана-кой. Один из четырех владетелей в области Кала, владения которых находились на левом берегу Нигера. Пажар помещает центр его владений в селении Сибила (Шибла, Тьибла), в 30 км к западу от поселка Колонготомо; см. Щажар, 1961а, с. 75].

Сангара-кой. Сонгайское обозначение вождя фульбского племени (точнее, клана) сангаре (сангара), живущего в области Масина.

Санфара-дьома. Наместник южных областей Мали в период расцвета этого государства. Этот титул может быть приблизительно переведен как 'правитель страны, области', так как включает явно один из вариантов термина фаран (см. это слово), а второй его элемент, несомненно, связан со словом dyaman, dyamani 'область, провинция', 'страна'; см. [Делафосс, 1955, т. 2, с. 170; Молэн, 1955, с. 33].

Сао-фарма, возможно также шао-фарма. По идентификации Руша и Бу-бу Хама — форстмейстер, начальник лесов (у зарма в форме саджи-фарма или садьи-фарма); см. [Руш, 1953, с. 192—193, примеч. 2; Бубу Хама, 1967, с. 29]. Другой вариант идентификации предложен Ханвиком, указавшим на возможную связь титула с арабским ас-са'и 'посланец', 'курьер'. При таком истолковании титул мог скорее всего относиться либо к начальнику царской почты (араб, сахиб ал-барид), либо к чиновнику, занятому сбором заката — десятины; см. [Ханвик, 1971б, с. 230, примеч. 10].

Сила-кой. Правитель области, лежавшей к западу-юго-западу от Дженне; см. [ТФ, пер., с. 92, примеч. 4].

Сонни. Титул царей первой Сонгайской династии, начиная с правления Али Колена; равнозначен титулу ши. Этимологию титула ши — см. примеч. 120.

Сорья. По-видимому, один из правителей в пограничных с царством моси Ятенга районах Масины; сам титул несомненно обозначает военного предводителя. Ср. фульбское soori (soorijo) 'воин, солдат'.

Сума-мундио. Сонгайский наместник “города Сума в Малли”. Точнее не идентифицируется.

Тааба-кой. Правитель провинции в области Бендугу.

Тара-кой. Правитель одной из провинций области Бендугу с центром в примерно 30 км к юго-востоку от современного Сан [Пажар, 1961а, с. 76].

Тара-фарма. Начальник конницы в Сонгайской державе; см. (Делафосс, 1912, т. II, с. 87; Руш, 1953, с. 192—193, примеч. 2].

Таратон-кой. Вассальный правитель; точнее не идентифицируется.

Таринди-кой. Один из правителей в области Бендугу (см. примеч. 380). Более точная идентификация затруднительна.

Тасара-мундио. Точное значение титула не идентифицируется; возможно, однако, что речь идет об ошибке переписчика и что следует читать асара-мундио (см.).

Тегазза-мундио. Сонгайский наместник поселения и соляных копей в Тегаззе (Северо-Западная Сахара).

Тенга-ньяма. Этот титул не поддается идентификации.

Тира-фарма. Прост дает для tira значение 'книга', ' бумага', 'амулет'; см. [Прост, 1956, с. 514]. Поэтому не исключено, что титул мог бы истолковываться как 'начальник [хранитель] амулетов' (или 'царских инсигний').

Томбукту-кой. Правитель Томбукту из берберского семейства Надди, находившийся последовательно в вассальной зависимости от малийских государей, аменокала туарегов Акиля, а затем царей Сонгай.

Томбукту-мундио. Сонгайский наместник, представитель центральной власти державы в Томбукту.

Тонга-фарма. По идентификации Бубу Хама — начальник царских лучников. См. [Бубу Хама, 1967, с. 28]. (Удас читает: тонки фарма; в такой форме титул идентификации не поддается.)

Тонди-фарма. Буквально 'правитель гор'; речь идет, по всей видимости, о наместнике горной области Хомбори (см. примеч. 131). То, что этот пост занимал один из самых приближенных к ши Али людей, будущий аския, свидетельствует о серьезном значении этого поста в сонгайской иерархии. См. также [Прост, 1956, с. 547].

Тукифири-сома. Делафосс полагал, что носитель этого титула был “представителем коренного населения Мема” [ТФ, пер., с. 81, примеч. 3], т.е. речь идет скорее всего о ритуальном “хозяине земли” в Мема; см. [Куббель, 1974, с. 280—281].

Тун-кой, также тон-кой. Какой-то из правителей Масины, чьи владения, судя по контексту, располагались на правом берегу Бани, к востоку или юго-востоку от Дженне.

Тур-кой. В диалекте сонгай, на котором говорят в Томбукту, 'цирюльник'. См. [ТФ, пер., с. 231, примеч. 1], а также [Прост, 1956, с. 550].

Тьила-кой. Возможно, правитель селения Сиела в междуречье Нигера и Бани, примерно в 40 км к северо-востоку от современного Сан; см. [Пажар, 1961 а, с. 80].

Тьяга-фарма. Точная идентификация затруднительна; однако из сочетания входящих в титул слов можно предложить толкование типа 'начальник наместников [среднего ранга]'.

Тья-макой. Идентификация титула затруднительна.

Уандо. Царский церемониймейстер и “переводчик”, передающий слушателям речь аскии у сонгаев. См. также примеч. 262.

Уандьо-кой, вероятно, также уандьо-фарма. Один из правителей в области Кала в междуречье Нигера и Бани; границы и центр его владений точной идентификации не поддаются; см. [Пажар, 1961а, с. 75].

Уандьяга-мори. Может быть передано как 'шейх города Уандьяга': термин мори в Судане равнозначен термину 'шейх', а иногда — просто 'мусульманин, известный благочестием и ученостью'; см. [ТФ, пер., с. 62, примеч. 2, а также примеч. 17].

Уаней-фарма. Начальник царских имуществ (от waney 'имущество', 'собственность'). Подчинен калиси-фарме; см. [Прост, 1956, с. 554; Руш, 1953, с. 192, примеч. 2].

Уаркийа-фарма. Не идентифицируется [Руш, 1953, 193, примеч. 2]. Уорон-кой, также уолон-манса. Правитель одной из провинций области Кала, в междуречье Нигера и Бани; селение Уорон (совр. Уолон) находится примерно в 20 км к северу от современного Сан; см. [Пажар, 1961а, с. 75, 77]. Уфо-мундио. Титул, не поддается идентификации.

Фадого-кой, или фарко-кой, также фараку-манса. Один из правителей в области Кала в междуречье Нигера и Бани. Фараку — селение между Диоро и Бусе, район современного Сегу; см. [Пажар, 1961а, с. 75].

Фала-фаран. Правитель одного из “княжеств” мандингов в междуречье Нигера и Бани с центром примерно в 15 км к северо-востоку от современного селения Йоло; см. [Пажар, 1961а, с. 79].

Фанданке. Титул фульбского правителя; как правило, употребляется при обозначении верховного вождя фульбе Масины.

Фанфа. Этот титул в хрониках встречается в трех значениях: во-первых, им обозначаются начальники земледельческих поселений зависимых людей в пору расцвета Сонгайской державы; во-вторых, просто староста селения — в более позднее время (при марокканцах); в-третьих, шкипер пироги — в таком значении он сохранился в диалекте Томбукту до наших дней. См. (Дюпюи-Якуба, 1917, с. 142; Прост, 1956, с. 421]. Прост дает для обозначения шкипера в современном диалекте сонгаев Гао термин хункау. Фара-кой. Титул не поддается идентификации.

Фаран. Мандингский по происхождению титул, имеющий общее значение 'князь', иногда 'принц'. В некоторых вариантах устной традиции его носит наместник Тендирмы — курмина-фари, так что эти два титула оказываются синонимами; см. [СКОА, 1980, с. 131—132], а также примеч. 519 и 537.

Фарана-сура. В Мали периода расцвета 'наместник [правитель] Севера'. О корне фаран см. выше; ср. также мандингское сура/сула 'араб', 'мавр' (вообще 'обитатель пустынных районов к северу от Мали'); см. [Делафосс 1955, т. 2, с. 700—701; Молэн, 1955, с. 163].

Фари-мундио. Один из шести высших государственных чинов Сонгайской державы, по-видимому нечто вроде верховного контролера (сам титул означает 'князь-наместник'), хотя Делафосс и Руш склонны были считать фари-мундио скорее главой ведомства земледелия. См. [Делафосс, 1912, т. II, с. 87; Руш, 1953, с. 192, примеч. 2; Куббель, 1974, с. 293].

Фарба. На языке малинке 'начальник', 'глава', см. примеч. 86.

Фарма-кой. Правитель одной из провинций области Кала в междуречье Нигера и Бани.

Фодиги. Обозначение мусульманского шейха или образованного человека, равнозначное мори или альфе; см. [ТФ, пер., с. 193, примеч. 4].

Хадер-баши, Нечто вроде дежурного офицера в марокканском войске.

Хари-фарма. Начальник рыбных ловель [Руш, 1953, с. 192—199, примеч.2] или правитель области Харибугу (Рас-эль-Ма) [Монтей, 1965, с. 509].

Хасал-фарма. Не идентифицируется; см. [Руш, 1953, с. 193, примеч. 2].

Хи-кой. Начальник флота, один из шести высших чинов сонгайской военно-административной иерархии; мог выступать и как сухопутный военачальник. По традиции, всегда был сорко по происхождению.

Хомбори-кой. Правитель (вассальный) области Хомбори на правом берегу р. Нигер напротив г. Бамба; в Хомбори набиралась пехота Сонгайской державы.

Хуку-корей-кой. По мнению Удаса и Делафосса, начальник царских евнухов или “мажордом” аскии [ТФ, пер., с. 26, примеч. 3]. Во втором значении, видимо, идентичен титулу хукура-кой (и, возможно, кукура-кой) 'управитель дворца' (intendant general du palais), см. [ТФ, пер., с. 240, примеч. 3]. Аналогичное по существу толкование дает Ш. Монтей [Монтей, 1965, с. 497]: “глава белых шатров”, т. е. царской ставки. Связь титула со словом хугу 'дом' (см. [Прост, 1956, с. 418]) достаточно очевидна.

Хукура-кой. Помимо указанного выше (см. хуку-корей-кой) Монтей считал возможным толкование 'начальник поселка (касты, племени) рыбаков', см. [Монтей, 1965, с. 504].

Чауш (тур.). В марокканской практике — младший офицер или унтер-офицер.

Шао-фарма. Этот титул может быть сближен либо с тьяга-фармой, упоминаемым в “Тарих ас-Судан” (см.), либо с титулом сао-фарма в идентификации Ханвика (см.). В пользу последней говорит то, что в рукописи С титул передан в форме сао-фарма с долготой на первом гласном, т.е. отличается лишь отсутствием диакритических знаков у начальной буквы; см. [ТФ, с. 74, примеч. 11].

Ши. Приложение II к ТФ дает варианты суи и си (см. [ТФ, пер., с. 334]) — Царский титул при первой сонгайской династии начиная с правления Али Колена (последняя четверть XIII в.).

КАРТЫ

Примечания

1

Правда, в некоторых исследованиях последних лет можно встретить как будто не лишенные известных оснований сомнения — и в том, что, время марокканского правления в Судане было периодом полного упадка экономики и культуры, и в том, насколько сильным было воздействие появившихся на африканском побережье Атлантики европейских факторий на транссахарскую торговлю (см., например, [Хопкинс, 1973, с. 80—83; Херберт, 1980, с. 442—443]). Остается, однако, несомненным, что марокканское завоевание сильнейшим образом потрясло всю социально-экономическую структуру, сложившуюся в Западном Судане на протяжении второй половины XV и XVI в.

2

Курмина — историческая область к югу и юго-западу от г. Томбукту, включавшая район озер внутренней дельты Нигера по обоим его берегам. Основная часть Курмины лежала на правом берегу, что позволяет сближать это название со словом гурма, обозначающим на языке сонгай 'правый берег [Нигера]' (см. [ТФ., пер., с. 5, примеч. 2; Ханвик, 1971, с. 228; Прост, 1956, с. 378]). Однако административный центр области — не существующий ныне г. Тендирма — располагался на левом берегу Нигера, у впадения в него протоки, соединяющей реку с оз. Фати (см. [Мони, 4961, с. 94 (карта), 125]).

3

Уакоре, точнее, вакарей — обозначение в языке сонгай мандеязычного народа сонинке, или сараколе (последняя форма — в языке (руль), а также отдельных лиц и групп, возводящих свое происхождение к этому народу, в составе самих сонгаев (см. (Прост, 1956, с. 553]).

4

“Истинные стихи” — имеется в виду текст Корана.

5

Все три предшествующих высказывания приписываются пророку Мухаммеду хадисами.

6

То, что в тексте сочетаются указания на шерифов (также сейидов), т.е. действительных или мнимых потомков пророка через брак его единственной дочери Фатимы с будущим четвертым халифом, Али ибн Абу Талибом (656— 661), и адибов, т.е. образованных людей, обычно не чуждых занятиям изящной словесностью, отражает роль, какую играли в Северной и Западной Африке шерифские семейства как хранители традиций мусульманской учености.

7

“День призыва” — имеется в виду день Страшного суда.

8

“Тороде по происхождению” — фульбским словом “тородо”, или “тороде”, в Западном Судане обозначают выходцев из области Фута-Торо в нынешнем Сенегале независимо от их этнической принадлежности.

9

Коран, XCIV, 6.

10

“Из руки и с языка” — т.е. на основе сообщений письменных источников и устного исторического предания (устной традиции).

11

Весь предшествующий текст воспроизведен издателями только по рукописи с.

12

Здесь и далее в тексте слово “Сонгай” выступает — если не исключительно, то в большинстве случаев — как политоним, т.е. как название политического организма. По-видимому, хронисты редко связывали с ним какое-либо этническое значение, во всяком случае — говоря о Сонгайской державе XV— XV1 вв. Поэтому выражение ахл сонгай, обычное в тексте, может быть передано этнонимом “сонгай” с немалой долей условности. Несравненно чаще оно обозначает социальную верхушку державы, ту аристократию которая группировалась вокруг государя и имела решающее влияние во всех военно-политических делах. Характерно, что это обозначение почти никогда не включает факихов независимо от их этнической принадлежности (ср. [Левцион 19/8, с. 340]). Аналогичным же образом употребляются в дальнейшем выражения ахл Дженне “люди Дженне” или ахл Томбукту “люди Томбукту” для обозначения марокканских властей и войска в этих городах.

13

Сан (мн. ч. саней) — Делафосс рассматривал это слово как обозначение “членов знатных семей”, полагая, что первое значение этого слова в языке сонгай 'вождь', 'господин' [ТФ, пер., с. 14, примеч. 5]. Бубу Хама отметил что сан равнозначно слову сонгай [Бубу Хама, 1947, с. 19-21; ср. также: Прост, 1956, стр.525]. Можно, таким образом, предположить, что речь идет об обозначении членов древнейших сонгайских семей, так сказать, “коренных” сонгаев, сделавшихся особой группой в составе социальной верхушки. Такое предположение как будто подтверждается сохранением до нашего времени названия Гао-Саней, относящегося к древнейшей столице X—XII вв., развалины которой сохранились примерно в 1,5—2 км выше по течению от современного города Гао [Мони, 1951, с. 841—852; Мони, 1961, с. 492—493; Бубу Хама, 1974, с. 19]. Все это дает определенные основания к тому, чтобы задаться вопросом, не имеем ли мы в лице сан/саней дело с первопоселенцами района будущей сонгай“кой столицы (см. [СКОА, 1980, с. 53]) — это могло бы послужить еще одним свидетельством органической связи мусульманской по внешности державы аскиев с традиционным доисламским обществом сонгаев.

14

Дальнейший текст до слов "да помилует Аллах [их] всех" (с. 21) воспроизведен издателями только по рукописи с.

15

Ас-Суйюти, Джалал ад-дин Абд ар-Рахман ибн Абу Бекр (1445— 1505 — египетский ученый и необычайно плодовитый писатель-полигистор (см. [GAL, т. II, с. 143—11<58; SB, т. II, с. 178—198; EI, т. IV, с. 620—622; Крачковский, 1957, с. 482]).

16

Ал-Магили, Мухаммед ибн Абд ал-Керим (ум. 1503/4) — североафриканский богослов и законовед. К его консультациям прибегал не только аския Мухаммед, но и правители городов-государств хауса (см. [Батран, 1973; Ханвик, 1966, с. 298—299; Кюок, 1975, с. 398, 433—436; Хискетт, 1962, с. 583— 586; Найл, с. 331—332]).

17

Шамхаруш ал-Джинни, букв. ' Шамхарушджинн', или 'из народа джиннов' (т.е. сверхъестественных существ, представления о которых типичны для мусульманской демонологии); как отметили издатели ТФ ЦТФ, пер., с. 347, примеч. 1], следует читать “Шамхураш” или “Самхурас”. Речь идет о персонаже, встречаемом в сочинениях мусульманских авторов, испытавших влияние христианских гностических учений и зороастризма. В этом персонаже сочетаются представления о пророке Илии, св. Георгии и о легендарном древне-персидском царе Тахмурасе (откуда и происходит имя Самхурас — Шамхураш), который, согласно авестийской традиции, сумел победить духа зла Ахримана и тридцать лет скакал на нем верхом (см. [Блошэ, 1908—1909, с. 719—728]).

18

Далее даны две даты начала хаджжа: 902 г.х. [9.IX.1496—29.VIII.1497] или же сафар 903 г.х. ('29.1Х-Ч27.XI.1497). В обоих случаях имя правителя Мекки должно быть иным: им был либо Мухаммед ибн Баракат, правивший до мухаррама 903 г.х. (30.VIII— 28.IX.1497), либо его сын Баракат ибн Мухаммед [El (2), т. I, с. 1032]. Более того, как показал Ханвик, шерифа-правителя по имени Мулай ал-Аббас вообще никогда в Мекке не было [Ханвик, 1962, с. 327]. По предположению Левциона, речь идет о некой комбинации из сочетаний тариф ал-Хасани 'шериф-хасанид' и тариф ал-аббаси 'шериф-аббасид' [Левцион, 1971а, с. 585]. И создана была эта комбинация, по его мнению, интерполятором начала XIX в., проделавшим, по выражению исследователя, своего рода научный труд, имея в своем распоряжении текст хроники, совпадающий с рукописью А, и хронику ТС [Левцион, 1971а, с. 583, 586].

19

Как отметил еще Делафосс, мори-койра означает либо ' поселение мусульман', либо 'поселение шейха' (мори), т.е. поселение мусульманское по составу жителей или же находящееся под непосредственным управлением марабута (именно толкование 'marabout's village' избрал Дж. Ханвик [ТФ, пер. с. 15, примеч. 5; Ханвик, 1968, с. 106]). Это позволяет предположить, что мы имеем здесь дело с такой специфической общностью мусульманских священнослужителей и ученых, как принадлежащие по происхождению к народу сонинке дьяханке: как известно, традиция относит складывание этой общности к XIII в., когда, по-видимому, действовал ее основатель ал-Хадж Салим Суваре (хотя некоторые исследователи относят его деятельность к более позднему времени — см., например, [Уиллис, 1979, с. 13—21]; см. также: Санне, 1976; Санне, 1979, с. 13—36; СКОА, 1980, с. 240]).

20

Дальнейший текст до слов "кадий Махмуд Кати уже упоминал" (с. 35) воспроизведен издателями только по рукописи с.

21

Рассказ о назначении аскии Мухаммеда халифом известен в нескольких вариантах. В отличие от ТФ ал-Уфрани говорит о будто бы имевшем место назначении от имени аббасидского халифа в Каире [НХ, с. 89—90; НХ, пер., с. 157—158]; следует иметь в виду, что сообщение об этом вложено в уста Мулай Ахмеда ал-Мансура, обосновывающего перед своими советниками правомерность похода в Судан как раз незаконностью принятия аскиями титула халифа. ТС занимает как бы среднюю позицию: речь идет о провозглашении аскии халифом от имени Аббасида (ал-Мутаваккиля II), но во время встречи его с аскией в Мекке и Медине (см. с 208). Анализ этих версий проделал ан-Накар [Накар, 1972, с. 21—24], склоняющийся к тому, чтобы считать более реальным провозглашение аскии халифом от имени мекканского шерифа, несмотря на несоответствие его имени, приводимого в ТФ, действительному (см. примеч. 16). Вряд ли есть достаточные основания к тому, чтобы сомневаться в самом факте провозглашения аскии Мухаммеда I халифом. Бесспорно, однако, что интерполяторы XIX в. могли попытаться обосновать преемственность между аскией и Секу Амаду в видах подтверждения политико-религиозных претензий последнего.

22

Здесь наряду с “пропагандистской” подготовкой провозглашения Секу Амаду двенадцатым халифом и преемником аскии Мухаммеда обращает на себя внимание стремление “облагородить” генеалогию последнего, связав ее с Аравийским п-овом, в данном случае с Йеменом. Эта тенденция весьма типична для мусульманских обществ Западного Судана (о причинах этого см. [Ольдерогге, 1960, с. 54; Матвеев, 1978, с. 134—139]).

23

В данном случае имеется в виду историческая область Боргу, или Берго, на севере нынешней Народной Республики Бенин, населенная народом бариба, или барба (а не Бургу — область в Масине к западу от г. Монти, как полагал М. Делафосс [ТФ, пер., с. 17, примеч. 2]). Здесь перед нами любопытный пример наложения мусульманского предания на традиционные доисламские верования и представления: “недоступность” Боргу для сонгаев вытекала из того, что они и бариба считались “кузенами” (басе тарей), а самого Мухаммеда I традиция возводит по материнской линии к бариба. Соответственно этот борец за “чистоту” суданского ислама оказывается связан с традиционными магическими обрядами бариба (см. [Руш, 1953, с. 196—197; Куб-бель, 1974, с. 193, 273—274]).

24

Употребляемая здесь и далее в тексте арабская грамматическая терминология имеет следующие значения: фатха передает звук а; кесра — звук и; дамма — звук у (все три огласовки характерны для классического языка); сукун передает отсутствие гласного при согласном звуке, ишмам — лабиализацию звуков и и у, имала — произнесение звука а как и или как русское э.

25

Здесь и в последующем пассаже политико-пропагандистские мотивы интерполяции начала XIX в. — прежде всего “легитимизация” претензий Секу Амаду Лоббо на верховный авторитет в Западном Судане — предстают с полной очевидностью. Амаду — суданская форма арабского имени Ахмед; происходил он из фульбского клана Сангаре (также именуемого Барри) и родился в области Себера, образующей фактически остров между Нигером и его притоком Бани, от г. Дженне до г. Мопти. Попытка же связать с будущим двенадцатым халифом даже ши Али, который о пророчестве ас-Суйюти аскии Мухаммеду знать не мог, и объяснить этим пророчеством репрессивную политику Али по отношению к фульбе (также фулани; но — язык фуль) вообще и клану Сангаре в частности, из которого происходил Секу Амаду Лоббо, — явный недосмотр интерполяторов XIX в.

26

Ши Баро — так устная традиция именует Бубакара Дао, сына и преемника ши Али, ставшего последним правителем первой сонгайской династии (1493).

27

По мнению Дж. Ханвика и Н. Левциона, включение рассказа о “племенах” в интерполируемый текст рукописи С объяснялось желанием Секу Амаду использовать авторитет древнего и весьма уважаемого в Судане труда для подкрепления своих претензий на собственность на многочисленные группы неполноправного зависимого населения [Ханвик, 1968, с. 103, 107, примеч. 5; Левцион, 1971 а, с. 588—591; Левцион, 1971б, с. 673]. Как дополнительный мотив Ханвик отмечает возможность того, что подобные пассажи были изъяты из текста после марокканского завоевания, позволившего многим членам зависимых групп занять видное положение в обществе: понятно, что эти лица были заинтересованы в исчезновении отрывков текста, ставивших под сомнение их вновь обретенный статус (ср. [Дюбуа, 1897, с. 343—344]). Однако, даже если речь идет об интерполяции, нужно иметь в виду, что она строилась на какой-то социально-экономической реальности конца XVIII— начала XIX в. (о термине “племя” и его соответствии такой реальности см [Куббель, 1974, с. 115—116]).

28

Тьиндикета — как отметил Делафосс, этот этноним, мандингский по происхождению, буквально означает 'резчик соломы' [ТФ, пер., с. 20, примеч. 2; Делафосс, 1955, т. 2, с. 793]. Ср. современное тьи кела 'земледелец' в языке бамбара (бамана) [Молэн, 1955, с. 185]. Далее в тексте этноним прямо объяснен как “резчик травы” (см. с. 55).

29

Названные четыре “племени” явно представляют ремесленные касты, что отражено уже в названиях трех из них. Дьям в языке сонгай означает 'ремесленник', более узко 'кузнец'. Бонна (араб.) означает 'строитель', а по мнению Дж. Ханвика, речь также идет о кузнецах [Ханвик, 1968, с. 104]. Делафосс полагал, что название коме обозначает здесь касту гриотов |ТФ, пер. с. 20, примеч. 5]. Однако далее в тексте все эти четыре “племени” вместе с “племенем” саматьеко прямо названы “племенами кузнецов” (см. с. 56).

30

Название “бамбара” в данном случае, видимо, нельзя рассматривать как этноним. До XIX в. так обозначали в Западном Судане неисламизованное население независимо от его этнической принадлежности; этот конфессиональный подход как будто подчеркнут самым сочетанием “язычники-бамбара” (см. [Куббель, 1974, с. 130]). Личность упоминаемого хроникой предка этой группы идентификации не поддается.

31

Названия этих двух “племен”, равно как их специализация, идентификации не поддаются. Делафосс отмечал существование селения Касамбара в области Бакуну на границе нынешних Мали и Мавритании [ТФ, пер., с. 21, примеч. 1]. Однако совершенно неясно, существовала ли какая-либо связь между этим районом и сервильным “племенем” Касамбара.

32

Саматьеко далее в тексте (с. 56) отнесены к кузнецам. Ремесленную касту представляют и гаранке: в языках группы манде этого слово означает 'кожевники' (ср., например, [Делафосс, 1955, т. 2, с. 242; Молэн, 1955, с. 73; Монтей, 1915, с. 341]). Близкая по звучанию сонгайская форма гарасей (мн.ч. от гарасе) также обозначает кожевников, однако может использоваться в диалекте Гао и для обозначения кузнецов и плотников (Прост, 1954, с. 181; Прост, 1956, с. 367]. Упоминание сорко обычно, начиная с Делафосса [ТФ, пер., с. 21, примеч. 3], воспринимали как указание на этническую группу рыболовов с таким названием, живущую в бассейне Нигера вниз от оз. Дебо. Однако, по мнению Ханвика, подтверждаемому Бубу Хама, название этого “племени” в данном контексте следует читать “сургу”, т.е. “туареги” на языке сонгай [Ханвик, 1968, с. 104; СКОА, 1980, с. 98]. Подобное толкование вполне возможно: до настоящего времени сохраняется практика выпаса туарегами скота, принадлежащего сонгаям [Прост, 1954, с. 176—183; см. также: Куббель, 1974, с. 129—130]. Арби, точнее — габиби арбы, букв, 'черные люди', остатки автохтонного земледельческого населения излучины Нигера, превратившиеся в зависимую группу в составе сонгайского этноса [ТФ, пер., с. 21, примеч. 5; Куббель, 1974, с. 77, 80].

33

Здесь характерны два момента. Во-первых, старания царской власти искусственно закрепить эндогамный характер зависимых групп населения. Эта тенденция сохранялась и в более позднюю эпоху, так что даже в 50-е годы XX в. в районе средней дельты Нигера и в Масине сохранялись поселения с этническим составом жителей, совершенно чуждым окружающему населению (см. [Пажар, 19616]). Во-вторых, во всех этих зависимых группах строго сохранялся матрилинейный счет родства, определявший социальный статус индивида. Такой счет родства в большей степени сохраняется и у самих сонгаев (см. [Майнер, 1953, с. 135—136; ср. также: Куббель, 1974, с. 170]).

34

Нетрудно видеть, что аския Мухаммед I заметно ужесточил норму, регулировавшую положение потомства от смешанных браков свободных и зависимых, когда к числу первых относится женщина, по сравнению с изложенной далее (см. с. 54); ср. также [Куббель, 1974, с. 140—141]).

35

Приводимое здесь послание — еще один пример стремления Секу Амаду представить себя законным преемником власти аскиев. С другой же стороны, можно говорить и о попытке возвысить преемника за счет подчеркнутого самоуничижения предшественника.

36

Ас-Саалиби, шейх — Абд ар-Рахман ибн Мухаммед ас-Саалиби (788/1386—873/1468), североафриканский теолог, автор тафсира к Корану [GAL, т. II, с. 249]. Предание о пророчестве ас-Саалиби, явно сочиненное в XIX в., — еще один элемент пропагандистского обоснования права Секу Амаду на положение высшего мусульманского авторитета в Текруре. Характерно, что в этом интерполированном пророчестве как будто содержится косвенное признание того, что такого рода претензии фульбского реформатора встречали определенное сопротивление.

37

Не исключено, что сам отбор упоминаемых в тексте имен спутников аскии Мухаммеда должен был, по мнению хрониста (или позднейших интерполяторов), продемонстрировать поддержку сонгайского государя факихами, как бы представлявшими главные этнические общности Западного Судана. Так, Мухаммед Таль отнесен в тексте к берберскому племени медаса (хотя клановое имя Таль — скорее тукулерское). Салих Дьявара, помимо того что носит сонинкское клановое имя Дьявара, в ТС прямо назван “уакоре” (см. с. 208). Имена Гао-Закарийя и Мухаммед Тиненку в соответствии с нормой языка сонгай отражают понятие “происхождения из...”, т.е. соответственно из Гао и Тиненку. Тем самым эти факихи относятся: первый — к сонгаям, второй — к фульбе (Тиненку — поселение и местность в области Масина, населенной в основном этим народом; см. [ТФ, пер., с. 25, примеч. 7]). Прозвание кадия Махмуда Йеддубого Делафосс предлагал читать “Ниедобого” или “Ньендобого”, толкуя это прозвание как мандингское 'тот, кто с грязью в глазу' [ТФ, пер., с. 25, примеч. 8]. Вероятно, однако, речь идет о селении Йендибого в окрестностях г. Томбукту, упоминаемом в Тс. При этом не исключено, что переписчик (или интерполятор начала XIX в.) по ошибке дал имя “Махмуд” упоминаемому в ТС кадию ' Омару Йендибого', находившемуся в неприязненных отношениях с кадием Томбукту Махмудом ибн Омаром ибн Мухаммедом Акитом (см. 168).

38

Хаббус — вакф, имущество в любой форме, завещанное шейху или религиозному учреждению на благотворительные цели.

39

Слова о начале “этого сочинения” не следует, видимо, понимать слишком буквально. Едва ли современник аскии ал-Хадж Мухаммеда представлял себе какой-то целостный план будущей хроники. И речь скорее всего идет о пометке в первоначальных записях Махмуда Кати, сохранявшихся затем в этом семействе и полученных по наследству через два поколения Ибн ал-Мухтаром Гомбеле, составлявшим окончательный текст хроники, с учетом своих собственных сведений, в середине XVII в. Сохранение таких записей в семействе Кати на протяжении полутора столетий не вызывает сомнения даже у самых строгих критиков доступной нам версии текста ТФ (см., например, [Левцион, 1971а, с. 577—578; Левцион, 19716, с. 667—668]). Калам — тростниковое перо, обычное на Востоке.

40

“Шейх-имам кадий Махмуд...” — здесь подчеркнута наследственная связь дома потомков Мухаммеда Акита с соборной мечетью Санкорей, имамами которой были и Махмуд, и трое его сыновей, одновременно занимавшие должность кадия Томбукту, т.е. фактического правителя города. Именно с этой мечетью можно, видимо, связывать тот быстрый переход от военно-кочевого до марабутского клана (от начала до 60-х годов XV в.), проделанный Мухаммедом Акитом и его потомками, о котором пишет Левцион [Левцион, 1978, с. 343].

41

Соукир — один из центральных кварталов Томбукту в юго-западной части города (ср. [ТФ, пер., с. 29, примеч. 1]).

42

“Поставили его впереди...” — т.е. 'сделали предстоятелем на молитве' (имамом).

43

Колосохо — Делафосс истолковывал это название либо как “памятник круга”, либо как “памятник следам” [ТФ, пер., с. 29, примеч. 2].

44

“Справедливый имам и добродетельный халиф” — речь идет об аскии Мухаммеде I; в данном случае налицо претензия на его главенство в мусульманской общине Западной Африки.

45

Пропуск в арабском тексте. Удас и Делафосс дают в этом месте предположительное чтение: “pres du tombeau”

46

Этот рассказ явственно выражает претензии на власть над всей территорией Марокко (и Марракеш и Фес). Не вполне понятно его включение в текст, интерполированный при Секу Амаду. Поэтому не лишено интереса предположение о многослойности интерполяции, а также о марокканском происхождении данного пассажа: присутствие в генеалогии “братьев” имени Абд ал-Кадира ал-Джили (ал-Джилани) говорит о весьма вероятной связи всего отрывка с шерифским семейством Джилала (о нем см. далее, примеч. 621).

47

“Дерево тайша” — непосредственной идентификации не поддается. Однако примечание на полях рукописи, именующее это дерево “найи” на языке фуль, позволило Делафоссу предположить, что имеется в виду какая-то разновидность камедного дерева [ТФ, пер., 33, примеч. 1].

48

“Индийское дерево” — непосредственно не идентифицируется. Делафосс полагал, что речь идет о какой-то разновидности молочайника.

49

Явное свидетельство позднейшего происхождения этой части текста хроники: знакомство Западного Судана с огнестрельным оружием состоялось лишь во время марокканского завоевания, т.е. в 90-х годах XVI в. Заимствование сведений о нем из Центрального Судана также маловероятно — турецкие мушкетеры-наемники появились в войске борнуанского царя Идриса Аломы лишь на десятилетие с небольшим раньше в 70-е годы (см [Мартин, 1969а, с. 22—25; Ханвик, 1971, с. 210—211; а также: Мартин, 1969б]).

50

Вновь указание на халифат, якобы пожалованный аскии Мухаммеду I, как один из вариантов обоснования претензий его “преемника” в XIII в. х., т.е. Секу Амаду.

51

Вес “классического” динара как монетной единицы составлял 4,235 г золота (Хинц, 1970, с. 11, 211; о североафриканских динарах см. [Гаррард, 1982].

52

Фарджан — Делафосс предлагает читать “Фериана”, т.е. город в центральной части Туниса, на дороге из Туниса в Гадамес [ТФ, пер., с. 36, примеч. 4].

53

Тиндуф — оазис в южной части Марокко, на самом западном из караванных путей через Сахару, связывавшем Тафилельт с долиной Нигера.

54

Как маршрут, так и упоминаемые в нем “подарки” могут служить свидетельством масштабов претензий западносуданских шерифов (и поддержки этих претензий Секу Амаду, по приказу которого этот отрывок в числе прочих был включен в текст).

55

Тафилалет, Тафилельт — историческая область в предсахарской зоне на юге современного Марокко, издавна связанная торговыми и культурными контактами с долиной среднего Нигера, в частности с Томбукту.

56

Не исключено, что в этом рассказе помимо желания подчеркнуть благочестие аскии присутствует в неявном виде и определенное представление о raison d'Etat, не позволяющем правителю, который претендует на роль главы мусульманской общины, создавать, тем более укреплять “параллельный” религиозный центр с шерифом во главе (см. [Куббель, 1974, с. 247—248]). Такое представление могло бы быть присуще и интерполяторам времен Секу Амаду — служить своего рода последующей рационализацией легенды в условиях, когда последний оказался и духовным и светским главой общины.

57

Зинджи — первоначально обозначение негроидного населения Восточной Африки в арабской литературе классического периода [Арабские источники, 1960, с. 361—362]. В Западном Судане было переосмыслено и употребляется в хронике для обозначения одной или нескольких групп зависимого населения (см. [Куббель, 1964, с. 2; Куббель, 1974, с. 114—115]). Делафосс и Ханвик считали зинджей личной собственностью сонгайских правителей [ТФ, пер., с. 110, примеч. 2; Ханвик, 1968, с. 107]. Собственно название "зинджи" для обозначения конкретной зависимой группы встречается в ТФ лишь один раз (см. далее, с. 60): по контексту в этом случае оно должно обозначать рыболовов, т.е. практически равнозначно этнониму сорко. Однако в других частях текста зинджи выступают и как земледельцы, и как ремесленники; это позволяет говорить о бывшем этнониме зиндж как о термине для обозначения любой зависимой группы — сервильной или ремесленной касты — независимо от рода ее занятий и этнической принадлежности. То, что далее в тексте сообщается о последнем обстоятельстве, позволяет относить к числу зинджеи и вольтийские и мандеязычные группы (ср. [Ханвик, 1968, с. 104]).

58

“Между реками со стороны Бамбы” — по мнению Делафосса, под “реками” имеется в виду течение Нигера до и после его поворота на восток у Томбукту и на юго-восток — у Бурема [ТФ, пер., с. 38, примеч. 5]. Упоминание Бамбы позволяет поместить селение Кеуей на левом берегу Нигера.

59

Тункара — название правящего клана народа сонинке и отсюда как прилагательное со значением “относящийся к царской власти; царский”. Последнее значение с особенной ясностью видно в употреблении слова Тункара для титулования сонгайского аскии и старших царевичей (см. далее, с. 114, 250; ср. [СКОА, 1980, с. 88]).

60

Перечисляемые здесь топонимы не поддаются идентификации, за исключением “острова Гунгукоре”. Делафосс помещал Гунгукоре, или Гунгукорей (сонг. гунгу 'остров', ' земля, окружаемая водой в паводок' и корей, точнее, карей 'белый' [Прост, 1956, с. 376, 437]), между Томбукту и Бамбой [ТФ, пер., с. 39, примеч. 3].

61

Шамхаруш — см. примеч. 15. “Потомки Маймуна” — по-видимому, и в данном случае речь идет о сверхъестественных существах, джиннах.

62

В данном случае сонгай и вангара выступают как этнонимы наряду с уакоре, т.е. сонинке (ср. [Прост, 1956, с. 525, 553, 555]). Сонгай — см. выше, примеч. 10. Термин “вангара”, обычно понимаемый как синоним этнонима дьюла (один из мандеязычных народов Западного Судана), видимо, изменял свое значение с течением времени. Сначала он действительно обозначал дьюла и дьяханке, затем так стали называть в городах хауса сонгайских купцов (как раз в XVI в.) и, наконец, любых торговцев, пришедших с запада (см. [Лавджой, 1978, с. 191—193]).

63

Ифрит — злой дух в мусульманской демонологии.

64

Токо! (to-ko) — мандингское выражение, которое можно буквально перевести 'дело правила', 'дело закона' [Делафосс, 1955, т. 2, с. 377, 759]. В примечании к переводу Делафосс объясняет его как “'судьба; необходимость' (буквально 'дело причины')” [ТФ, пер., с. 41, примеч. 2].

65

т.е. Токо Раура ' судьба Рауры' — типичная народная этимология, освященная авторитетом записанного слова (см. |[ТФ, пер., с. 41, примеч. 3]).

66

Перед нами типичная этногенетическая легенда, “расставляющая” по рангам несколько этнических общностей, исходя из принципа старшинства эпонимов этих общностей. Как необходимый элемент в ней присутствует и йеменское происхождение героев (см. примеч. 20).

Меинга, Майга — название одной из групп сонгайского этноса, расселенной, в частности, в районе г. Томбукту [ТФ, пер., с. 42, примеч. 2].

67

Далее (с. 43) дается иное толкование титула кайямага. См. также Глоссарий чинов и титулов.

68

Удж ибн Нанак — мифический персонаж, связываемый мусульманской легендой со временем библейского Моисея: он выступил на стороне фараона против Моисея и был убит последним.

69

Еще один вариант этногенетической легенды, долженствующей объяснить иерархический ранг разных этнических общностей: во-первых, зависимое положение подтверждено древностью — оно-де восходит к временам Ноя; во-вторых, эпонимы, так сказать, незаконнорожденные, да еще от матерей-служанок и “не-человека”, пытавшегося бороться с одним из пророков.

70

Смысл данной этногенетической легенды — фиксация зависимого неполноправного положения сорко, которое здесь обосновано, во-первых, тем, что эпоним выступает как младший из трех братьев, а во-вторых, его “порочностью и глупостью”. Очевидно, что включение этой легенды в интерполируемый текст вызывалось стремлением подтвердить и закрепить зависимость сорко от Секу Амаду.

71

В этой легенде представлен весьма распространенный в мировом фольклоре бродячий сюжет, где фигурирует пришелец, наделенный чертами культурного героя (изготовление дама, которое Делафосс объяснял как 'магический талисман' [ТФ, пер., с. 50, примеч. 5; ср. Прост, 1956, с. 319], где дамо [мн. ч. — дама] имеет значение 'доброе', 'добро'). Впрочем, Руш истолковывал это слово как обозначение раздвоенного гарпуна, которым сорко и сегодня бьют крупную рыбу [Руш, 1953, с. 170].

72

Дальнейший текст до слов “Канку же [была] женщиной-неарабкой” воспроизведен издателями только по рукописи с.

73

Исагунгу — местность выше о-ва Кура на Нигере; Дирей — поселение к востоку от оз. Фати, на одном из рукавов Нигера; Исафей — местность около селения Эль-Уаладжи к востоку от оз. Фати, у слияния рукавов Нигера — Иса-Бер и Бара-Иса (см. [ТФ, пер., с. 51, примеч. 4, 5, 6]).

74

Рас ас-Сиран (араб.) и Дьиндебугу (сонгай) означают, как отмечает Делафосс [ТФ, пер., с. 52, примеч. 1], 'голова рек'. Эта местность, по его мнению, находилась у истока из оз. Фати рукава Нигера. Слова “на нашем языке” как будто свидетельствуют о том, что автор хроники — Ибн ал-Мухтар Гомбеле — считал своим родным языком сонгай.

75

Делафосс полагал, что Дудидьесе можно связать с долиной Нигера между оз.Фати и Ниафунке (ТФ, пер., с. 52, примеч. 2]; Уанко, как он считал, должно было находиться между Бани и Нигером, к западу или юго-западу от Дженне (ТФ, пер., с. 52, примеч. 4]. Он упоминал также современное поселение Таутала на дороге из Дженне в Сансандинг (ТФ, пер., с. 52, примеч. 5]. От идентификации Сирфилабири Делафосс отказался [ТФ, пер., с. 52, примеч. 3]; не исключено, впрочем, что этот топоним как-то связан с современным Сарафере, лежащим в средней дельте Нигера к юго-востоку от г. Ниафунке. Это не противоречит основному направлению движения персонажей.

76

Топонимы Уаубар и Уо (чтение Делафосса (ТФ, пер., с. 52]) идентификации не поддаются. Относительно Гурму он же указывал на наличие селения с таким названием ниже Томбукту на правом берегу Нигера [ТФ, пер., с. 52, примеч. 8]. Более вероятным представляется, однако, что хронист употребил этот топоним в широком смысле, т.е. в значении ' правый берег [Нигера]' (в противоположность хауса 'левый берег'). Еще одна историческая область с этим названием лежала южнее — к востоку и северо-востоку от современого города Уагадугу.

77

Бану-медас, медаса — кочевое скотоводческое племя из семьи берберских племен санхаджа.

78

Текст разграничивает термины мулк 'собственность' и хауз ' владение'. Удас и Делафосс переводят: “aurait en outre l'usufruit des terres traversees n'appartenant a ces castes” [ТФ, пер., с. 53]. Характерно здесь также и то, что факихам жалуют не просто людей из определенных “племен”, но и те селения, какие им принадлежат, т.е. практически речь идет о пожаловании людей с землей. Тем не менее очевидно также, что для автора текста (независимо от времени создания последнего) приоритет в этом акте оставался за людьми.

79

Строгая идентификация топонимов Харкунса-Кайгоро, Дудикасара, Ниамина и Койа едва ли возможна. Справедливым представляется, однако, мнение Делафосса, что все эти селения, по-видимому, находились в окрестностях Гао в радиусе не более одного дня пути на верблюде из столицы (ТФ, пер., с. 53, примеч. 2 и 3].

80

Дж. Ханвик предлагает читать здесь не “сорко”, а “сургу” — название туарегов в языке сонгай (ср. также [Прост, 1956, с. 530]). Харидана он считает искаженным хартани (мн. ч. харатин), т.е. обозначением черного зависимого населения сахарских оазисов. Связь с туарегами белла, т.е. черных зависимых людей, принадлежащих племенам кочевников, очевидна. Впрочем, устная историческая традиция мандеязычного населения района среднего течения Нигера иногда упоминает белла в качестве самостоятельной этнической общности, обитавшей по берегам реки еще до появления здесь туарегов (см. [СКОА, 1980, с. 37]). Хаддаданке Ханвик считает передачей туарегского инеден — названия кузнецов, живущих вместе с туарегами (хотя остается и прежнее толкование: хаддад (араб.) 'кузнец' и мандингский суффикс нке). Остальные названия идентикации не поддаются (см. [Ханвик, 1968, с. 104]).

81

Малли-кой Канку Муса — имеется в виду Муса I, манса (правитель) средневекового государства Мали из династии Кейта (1312—1337).

82

Сибиридугу — историческая область между Нигером и Бани и по правому берегу последней к югу и юго-востоку от современных городов Ниамина и Сегу; видимо, образовывала восточную границу Мали на верхнем Нигере. “Дальние окраины Мали” — можно предположить, что речь идет о Гамбии, входившей в зону малийской гегемонии еще в XVI в. (см. [Ли, 1977, с. 81—88]).

83

Дукуре (Дукурей) — современное поселение с таким названием находится между Гундамом и Томбукту [ТФ, пер., с. 56, примеч.1]; Дирей — см. примеч. 70; Уанко — см. примеч. 72. Бако не поддается точной идентификации; по-видимому, речь идет о местности, лежащей на правом берегу Нигера (буквальное значение топонима на языках малинке и бамана, или бамбара, 'за рекой', 'по ту сторону реки' — Ьа 'река'+ko' 'за', 'позади') [Делафосс, 1955, т. 2, с. 17, 375; Молэн, 1955, с. 84; ТФ, пер., с. 56, примеч. 4, с. 123, примеч.1] (правда, в последнем случае написание оригинала иное — ба'ку).

84

По-видимому, чрезвычайный налог по случаю хаджжа правителя был достаточно обычен в исламизованных (пусть даже в основном на уровне правящего клана) политических образованиях Судана. Ср. аналогичный рассказ об аскии Мухаммеде (см. далее, с. 61). Снаряжение крупного царского каравана требовало огромных по тем временам средств, тем более что речь шла не о торговом караване, а о проявлении своего рода “политики престижа” (ср. (Ли, 1977, с. 150—154]).

85

“Дворец в Мали” — здесь обычное для арабской литературы средневековья употребление названия страны для обозначения ее политического центра. По всей видимости, речь идет о Ниани, столице малийской державы, располагавшейся на левом берегу нижнего течения р.Санкарани, правого притока Нигера, хотя предлагались и иные варианты размещения этого центра (ср. [Ханвик, 1973; Мейяссу, 1972]). Описание Ниани, каким он предстает при археологическом изучении, см. [Филиповяк, 1967; Филиповяк, 1981, с. 173—233; Филиповяк и др., 1968].

86

Хаджж Канку Мусы (Мусы I Кейта) малийского состоялся в 1324 — 1325 гг. (см. [Накар, 1972, с. 11—16]).

87

Паша Али ибн Абд ал-Кадир правил в Томбукту в 1628—1632 гг. (см. далее, с. 325—333).

88

Тегазза — ныне не существующий поселок на соляном месторождении примерно в 800 км к северу от Томбукту, неподалеку от точки схождения границ современных Мали, Мавритании и Алжира. Главный центр добычи каменной соли в Западной Сахаре до последней четверти XVI в. (см. далее, с. 230, 235).

89

Фарба — не имя собственное, а наименование должности. В средневековом Мали и в позднейших государственных образованиях, создававшихся мандеязычными народами Западного Судана вплоть до второй половины XIX в., это был обычно доверенный раб правителя, занимавший пост наместника той или иной области (иногда параллельно с ее прежним традиционным правителем — см. [Монтей, 1929, с. 313]. Ср. также (Ибн Баттута, т. IV. с. 385; История Африки, 1979, с. 285, 291; Мони и др., 1966, с. 40]). Само слово фарба входит в группу однокоренных слов фаран, форма и др. — мандингского происхождения, которые были широко распространены в средневековом Судане как титулы правителей и должностных лиц разного уровня [Делафосс, 1955, т. 2, с. 185—186].

90

Анфаро кума — Делафосс связывает это название с аристократическим кланом Кума у народа сонинке [ТФ, пер., с. 56, примеч. 7]. Однако Ш. Монтей полагал, что речь идет о знатном малийском клане Комайоро [Монтей, 1929, с. 315 и сл.].

91

Карите — масличное дерево вида Butyrospermum parkii, плоды которого содержат до 50% масла; главный источник растительного масла у населения суданской зоны Западной Африки.

92

Распространенный в устном предании региона мотив “населенного колодца” опирается в определенной степени на особенности геологического строения глубоких колодцев в Сахаре, в частности в Азаваде. При прохождении шахты через слои разной плотности вокруг нее могли образовываться пустоты достаточно большого размера (см. [СКОА, 1980, с. 91]).

93

Уангарабе — фульбская форма широко распространенного по всему Западному Судану (хауса — уангарава, сонгай — уангаравей [Прост, 1956, с. 554]) этнонима вангара. Он обозначал, как правило, торговцев, первоначально мандеязычных, в частности дьюла, а впоследствии и принадлежавших к иным этническим общностям, например к хауса (см. Лавджой, 1978 с 191— 192; Лавджой, 1980, с. 108—111].

94

Мискал — весовая единица для ценных товаров (золото, благовония). Канонический вес мискаля монетного составлял 4,235 г; в странах Магриба он равнялся 4,722 г. Вес же мискаля торгового колебался в странах средиземноморско-ближневосточного региона между 4,6 г (Иран) и 4,81 г (Анатолия) при канонической его величине 4,464г (см. [Хинц, 1970, с. 11—17]). В средневековой Западной Африке величина золотого мискаля, восходившего к позднеримскому солиду, который с рубежа III—IV вв. чеканился в Северной Африке, по мнению современного исследователя, составляла примерно 4,4—4,5 г [Гаррард, 1982, с. 458—461].

95

Заполучить в свою столицу курейшитов — выходцев из арабского мекканского племени бану курайш, к которому принадлежал пророк Мухаммед, означало, с точки зрения суданских правителей, существенно повысить политический престиж своей власти в глазах прежде всего северных соседей.

96

Ками — эту местность Делафосс помещал на Нигере, выше современного города Монти [ТФ, пер., с. 64, примеч. 1].

97

Данническая зависимость Дженне от правителей Мали, видимо, представляет типичный вариант складывания и функционирования крупных политических образований западносуданского средневековья вплоть до XVIII в., когда движения под руководством реформаторов ислама (Осман дан Фодио и др.) вылились в попытки создать унитарные политические структуры.

98

Удас и Делафосс по поводу “величайшего султана” отметили: “т.е. императора Константинополя” (“c'est-a-dire l'empereur de Constantinople”), иначе говоря, османского султана в Стамбуле [ТФ, пер., с. 65]. Однако, на мой взгляд, нельзя считать исключением и то, что хронист имел в виду сонгайского аскию. На это указывает, в частности, упоминание султанов Багдада и Каира: при достаточно оживленных связях суданской элиты с Египтом и Хиджазом трудно предположить, что ей было неизвестно о ликвидации турками при Селиме I независимости Египта и о соперничестве османов и Сефевидов из-за Ирака.

99

Дьериба, Дьелиба — собственно, название Нигера в языках малинке и бамана. Не исключено, что в данном случае речь идет о селении Кангаба, лежащем на левом берегу Нигера напротив впадения в него р.Санкарани. В середине XVII в. сюда сместился из Ниани центр некогда могущественного Мали.

100

Ниани — см. примеч. 82.

101

“Река Калы” — имеется в виду отрезок Нигера примерно выше современного города Сансандинг; обозначение это связано с названием области Кала, лежащей между Нигером и Бани выше заливаемых в паводок земель Масины (далее эта область обозначается как “остров Калы” как раз из-за ее расположения между двумя реками — см. далее, с. 155 [ТФ, пер., с. 66, примеч. 3]).

102

“Харидат ал-аджаиб вафаридат ал-гараиб” (“Жемчужина чудес и перл диковин”) — компилятивная космография Сирадж ад-дина Абу Хафса Омара Ибн ал-Варди (около 850/1446) [GAL, т. II, с. 131—132, № 8; SB, т. II, с. 162—163; Крачковский, 1957, с. 490—496].

103

“Гора Серендиб” — о-в Ланка. Легенда о следе Адама, сохранившемся будто бы на этом острове, была довольно широко распространена в средневековой арабской географической литературе — см., например, [Арабские источники, 1960, с. 73].

104

Гуро, дерево гуро — имеется в виду дерево кола (Cola nitida), распространенное в пограничной с саванной лесной зоне (Гвинея, Либерия, БСК), которое дает орехи кола — широко распространенное в Западной Африке стимулирующее средство (см. [Лавджой, 1980, с. 110—117]).

105

Бито, Биту — золотоносный район, расположенный в северных районах современной Ганы между реками Черная и Белая Вольта; этот район, по мнению большинства исследователей, сделался крупным поставщиком золота в Дженне и другие города средней дельты Нигера, а оттуда — в Томбукту и Гао и далее на север не раньше XIV в. [Мони, 1961, с. 298, 359]. Фанкасо, как считал Делафосс, — северная часть области Касо, или Хасо, лежащая на правом берегу р. Сенегал к востоку и северо-востоку от современного города Каес (“Касо на той стороне”, т.е. на правом берегу, на языке хасонке, населяющего эту область мандеязычного народа) [ТФ, пер., с. 68, примеч. 2; Монтей, 1915, с. 13—14; ср. Делафосс, 1955, т. 2, с. 173].

106

Каньяга — историческая область, расположенная в сахельской зоне в бассейнах рек Бауле и Колимбине к северу от селения Ниамина и близ границы современных Мали и Мавритании [Буайе, 1953, с. 32 (карта); Мони, 1961, с. 125]. Однако Делафосс полагал, что в данном случае речь идет обо всей зоне расселения сонинке, т.е. о территории, простиравшейся от г. Нара до г. Бакель [ТФ, пер., с. 68, примеч. 3]. Сингило точной идентификации не поддается; Делафосс считал возможным, что под этим топонимом скрывается район нижнего течения Сенегала, берега которого населяет народ волоф [ТФ, пер., с. 68, примеч. 4].

107

Фута — в данном случае имеется в виду область Фута-Торо на территории современного Сенегала. Диара располагалась примерно в 100 км к северо-востоку от нынешнего города Ниоро [ТФ, пер., с. 69, примеч. 69; Буайе, 1953, с. 32 (карта)].

108

Дьяфуну — Делафосс помещал эту область на территории между городами Ниоро и Каес [ТФ, пер., с. 71, примеч. 2]. Однако т. Левицки предположил, что Дьяфуну — зафун средневековых арабских источников — это золотоносная область между реками Бакой и Бафинг, т.е. собственно Бамбук (Левицки, 1971]. То, что хронист связывает Дьяфуну с Каньягой, т.е. значительно более северным районом, говорит скорее в пользу мнения Делафосса.

109

Все эти три топонима локализуются на территории современной Мавритании: Футути-Афтут — так мавры называют присенегальские районы Мавритании; Таганак-Тагант — историческая область в центральной части этой страны; Тишит — поныне существующее в Таганте торгово-религиозное поселение, некогда довольно крупный центр на караванном пути Марокко — Сенегал.

110

Простота церемониала, связанного с “царем” Каньяги, может, по-видимому, рассматриваться как свидетельство того, что здесь еще не произошло отделения публичной власти от народа. “Царь” выступает главным образом как военный предводитель и не располагает сколько-нибудь заметной властью за этими пределами. Догосударственный характер верховной власти в Каньяге, какой ее описывает хронист, подчеркнут и отсутствием внешних знаков престижа и богатства “царя”.

111

“Тениедда, царь Фута” — речь идет, как принято считать, о фульбском вожде Коли Тенгела (или его отце), создателе одного из первых княжеств фульбе в Западном Судане в области Фута-Торо (см. [Ниань, 1972]).

112

Дьогорани (араб, аз-заграни) — мандингский термин дьонгорон 'вольноотпущенник'. Так назывались многочисленные группы зависимого населения, потомки общностей, покоренных мандингами военной силой. Эта категория суданского населения разного этнического происхождения была весьма многочисленна; дьогорани заселяли целые области Судана (см. [Монтей, 1915, с. 350; Монтей, 1929, с. 312^3114; Куббель, 1963, с. 59—60]).

113

Выражение “люди Сонгай” в данном контексте как бы подчеркивает, что речь идет не столько об этнониме, сколько о специфической социальной группе: военной аристократии Сонгайской державы. Название “Сонгай” выступает здесь прежде всего как политоним, обозначая не этническую общность, а политическую (см. [Куббель, 1974, с. 81; Куббель, 1982, с. 141—142]; см. также примеч. 10).

114

Кумби — первое упоминание названия столицы древней Ганы. Вероятнее всего, соответствует городищу Кумби-Сале в районе нынешней границы Мали и Мавритании на территории последней к северу от г. Ниоро. Впервые обследовано О. Боннель де Мезьером в 1913 г.; раскопки вели Р. Мони и П. Томассэ в 1948—1951 гг. (см. [Боннель де Мезьер, 1920; Делафосс, 1924, с. 495—496; Томассэ и Мони, 1956; Томассэ и Мони, 1951; Мони, 1961, с. 469— 473, 480—482; Мони, 1970, с. 145—149]).

115

Делафосс отождествлял Курунгао с селением Каронга, расположенным в сахельской зоне примерно в 35 км к северу от поселения Гумбу (ТФ, пер., с. 76, примеч. 4]. Подобная локализация подчеркивает связь центра древней Ганы с исторической областью Уагаду, населенной сонинке (см [Делафосс, 1924, с. 493; Монтей, 1953, с. 396]).

116

Рассказ об уходе за царскими лошадьми отражает сугубо престижное представление о коневодстве в средневековом Судане. Природные условия суданской и сахельской зон были неблагоприятны для разведения здесь собственных пород лошадей (см. [Лев Африканский, 84; Лев Африканский 1983 с. 306; История Африки, 1979, с. 316, 346; Да Мосто, с. 127—128]). Поэтому хороших лошадей можно было получить только с севера, из Берберии. А это автоматически делало их доступными только для лиц, имевших отношение к транссахарской торговле, т.е., иными словами, для социальной верхушки и, значит, в первую очередь для носителя верховной власти как олицетворения этой верхушки и главного гаранта безопасности торговли с Северной Африкой (см. [Да Мосто, с. 113—114, 127—128; Лев Африканский, с. 85r, 86v, 87г; Лев Африканский, 1983, с. 307, 312, 313; История Африки, 1979, с. 313, 316, 348, 352, 354; Гуди, 1971, с. 35—36]). Вместе с тем Ж. Руш обратил внимание на существование у некоторых групп сонгаев лошадей, считавшихся верховыми животными духов-покровителей данной группы или же данного поселения. Соответственно на таких “ритуальных” лошадях никогда не ездили [СКОА, 1980, с. 129]. Впрочем, недавно X. Фишер выразил сомнение в правильности этой традиционной точки зрения, доказывая, что лошади в средневековом Судане были распространены намного шире, чем принято считать [Фишер, 1973, с. 377—379].

117

Делафосс, основываясь на устной исторической традиции и на данных хроник (которые, в сущности, фиксируют еще более древний слой той же традиции), относил эти события к рубежу VII—VIII вв. [ТФ, пер., с. 78, примеч. 2; Делафосс, 1912, т. II, с. 73]. Такие сообщения, несомненно, сохраняют память о каких-то реальных столкновениях оседлого и кочевого населения в суданско-сахельской зоне, притом происходивших, по всей вероятности, еще до сложения известной нам средневековой Ганы на рубеже III—IV вв. Итоги раскопок на городищах в районе уступа Дар-Тишитт (Мавритания) позволяют предположить существование здесь нескольких волн мигрантов с севера еще в последних веках I тысячелетия до н. э. По отношению к концу неолитического времени (“фаза Акжинжейр” П. Мансона, т.е. 600—300 гг. до н.э., см. [Мансон, 1976, с. 189—195]) данные археологии свидетельствуют о непрерывном нажиме с севера народа (или народов), видимо, берберского происхождения, знавшего железо и рабство, — возможно, “негризованных берберов” (berberes negrifies, см. [Бубу Хама, 1966, с. 202]). Эти народы скорее разрушили более развитое земледельческое общество, чем сыграли роль “цивилизаторов”. Основателями древней Ганы определенно стали потомки оседлых земледельцев-негроидов, у которых уже в конце мансоновской “фазы Арриана” (900—700 гг. до н.э.), а по мнению А. Батили, даже в “фазе Шебка”, т.е. между 1000 и 900 гг. до н.э. [Батили, 1975, с. 33], сложилась, видимо, достаточно крупная и относительно сложная потестарная структура. В рамках единого земледельческо-скотоводческого хозяйственного комплекса развитие общества шло у земледельцев быстрее, чем у кочевников. В результате в первых веках нашей эры оседлые “протосонинке” оказались достаточно сильны, для того чтобы избавиться от гегемонии кочевников (см. [Мансон, 1980, с. 462—463, 466]). Подобный ход событий и мог стать фактической основой сохраняемых хрониками сообщений о каком-то перевороте.

118

Санхаджа — одна из главных племенных групп кочевых берберов Северной Африки и Сахары, в состав которой входят такие племена, как лемтуна, медаса, годдала и др., игравшие заметную роль в средневековой истории как Африки, так и мусульманской Испании (в XI—XII вв.).

119

Хотя Делафосс и сомневался в возможности точного перевода выражения аскоо-соба, он без колебаний отнес его к берберскому языку и воспринял как доказательство берберского же происхождения правящей династии древней Ганы [ТФ, пер., с. 78, примеч. 2]. В то же время отождествление этого выражения с сонгайским хам 'животное', 'мясо' заставляет вспомнить, что именно термином лахм ' мясо' арабы Западной Сахары именовали своих данников — берберов-зенага [Монтей, 1929, с. 331]. Однако препятствием для установления такой параллели в данном случае служит позднее появление крупных масс арабов в Западной Сахаре: оно относится лишь к XII в., и тем самым сближение его с событиями ранней истории средневековой Ганы оказывается в лучшем случае позднейшей рационализацией (см. выше, примеч. 114).

120

Архам — этот город Делафосс помещал в области Кису, примерно в 30 км к востоку от Гундама [ТФ, пер., с. 80, примеч. 6]. По предположению Ж. Руша, Архам, который традиция рассматривает в качестве важнейшего центра магических обрядов в западной части ареала сонгаев, располагался неподалеку от Тендирмы, т.е. в средней дельте Нигера, на левом берегу реки [СКОА, 1980, с. 221].

121

Мема — историческая область на левом берегу Нигера, между областью Масина и районом озер в средней дельте Нигера, к северо-западу от г. Дженне.

122

“Земля канты” — имеется в виду район г. Кебби на левом берегу Нигера на территории современной Нигерии, т.е. район впадения в Нигер р. Сокото.

123

Кой-бененди — по-видимому, в этом толковании нашли отражение реальности того периода, когда сонгайские правители были вассалами малийских государей из клана Кейта. Дж. Ханвик обратил внимание на то, что и титул сонни, или ши (причем последний может рассматриваться как искажение арабского написания су'и, или су'и [ТФ, пер., с. 334]), возможно, произошел от мандингского слова соньи fso-nyi) 'подчиненный' (или "доверенное лицо') государя и, таким образом, согласуется с толкованием хрониста [Ханвик, 19716, с. 115, примеч. 82; см. также: Делафосс, 1955, т. 2, с. 674, 675].

124

“Дурар [или “Джавахир” — см. с. 146] ал-хисан фи-ахбар бад мулук ас-судан” (“Прекрасные жемчужины рассказов о некоторых царях Судана”) — это сочинение, относящееся, судя по приводимым выдержкам из него, примерно к середине XVII в. (по Левциону — к его первой половине, см. [Левцион, 1971б, с. 668]), известно только по его упоминаниям в хрониках. До нас оно не дошло и не отмечено ни Брокельманом, ни другими авторами. Создатель его, судя по упоминанию его отца, Мухаммеда ибн ал-Амина Кано, в связи с избиением марокканцами верхушки факихов Томбукту в 1593 г. (см. с. 279), принадлежал, как и семейство Кати-Гомбеле, к этой же социальной группе населения города.

125

“Племя сангаре” — один из фульбских кланов, именуемый также “Барри” и “Сиссе” (последнее название распространено главным образом в области Масина).

126

Кукийя — древняя столица Сонгай, располагавшаяся на острове примерно в 150 км юго-восточнее р. Гао, напротив нынешнего селения Бентия. По мнению Бубу Хама, Кукийя была столицей первого сонгайского княжества Вейза-Гунгу, современного древней Гане в первые века ее существования. Кукийя сохранила роль ритуальной столицы и после перемещения политического центра в Гао в конце IX в. и даже в подчеркнуто исламизированной державе аскиев: см. [Деплань, 1907, с. 72—76; Бубу Хама, 1966, с. 124, 269; Бубу Хама, 1968, с. 65, 158; он же, 1974, с. 100].

127

“Тила” — Делафосс соотносит это название с предместьем г. Кабара (гавани Томбукту), расположенным к востоку от этого города (см. [ТФ, пер., с. 85, примеч. 3; Мони, 1961, с. 497—498]).

128

Дирма — историческая область на левом берегу Нигера между его рукавами — Иса-Бер и Бара-Иса, к югу и юго-западу от оз. Фагибин. Три упоминаемых здесь поселения располагались в Дирме: Уара (совр. Аоэре) — на правом берегу р. Иса-Бер, к северу от оз. Дебо; Дьендьо — напротив Уары, на левом берегу р. Иса-Бер; Анкаба, по мнению Делафосса, идентична селению Дьянкабе на р. Бара-Иса, восточнее Уары (см. [ТФ, пер., с 85 примеч. 4, 6, 7]).

129

Делафосс считал возможной альтернативную идентификацию Дире, или Дирей (см. примеч. 70), с пунктом Дера, расположенным между озерами Дебо и Кориенце [ТФ, пер., с. 85, примеч. 8].

130

Речь, несомненно, идет о правителе моси Насере, или Насеге, чье царствование в Ятенге пришлось на вторую половину правления ши Али и первые годы аскии Мухаммеда I (т.е. примерно на последнюю четверть XV в) Делафосс полагал, что Комдао — прозвание Насере; см. [ТФ, пер., с. 85 примеч. 9].

131

Коби — либо селение к югу от оз. Дебо, либо же два селения с близкими названиями к востоку и югу от оз.Кориенце. Бамбара — видимо, речь о стране “не-мусульман” (см. примеч. 27), располагавшейся выше г. Дженне по течению Нигера и Бани. Аркума, по сообщениям устной традиции, — резиденция правителя Ятенги в районе современного города Вахигуя; см. [ТФ, пер., с. 86, примеч. 1 и 3].

132

Котте и Кунаа располагались, по идентификации Делафосса, на правом берегу р. Бани: первое — примерно напротив Дженне, второе — выше современного города Мопти; см. [ТФ, пер., с. 87, примеч. 1 и 2].

133

Бисма — точной идентификации этот персонаж не поддается. Однако Делафосс полагал несомненным, что речь идет о правителе гористой области Бандиагара, населенной народом томбо, или хабе (букв, 'язычники' на языке фуль; см. [ТФ, пер., с. 87, примеч. 3]).

134

Три из перечисленных здесь поселений — Тамсаа, Дао и Кикере — Делафосс помещал в горной области Бандиагара и около современного города Двенца (к северо-востоку от Бандиагары) [ТФ, пер., с. 87, примеч. 4, 7, 11]). Тонди — гористый район Хомбори к северо-востоку от г. Двенца. Факири точной идентификации не поддается, однако представляется несомненным, что эта местность находилась также внутри большой излучины Нигера.

135

Сура-Бантамба — Делафосс отметил, что так в Томбукту обозначают просто северное направление [ТФ, пер., с. 88, примеч. 1]. По его мнению, на языке сонгай это название должно иметь значение “пустыня мавров”, т.е. области, населенные кочевыми маврами, а расширительно — район Сахары к северу и северо-западу от г. Томбукту. Слово сурика действительно имеет значение 'мавр', хотя и не в сонгай, а в бамбара и малинке — см. [Прост, 1956, с. 530; Молэн, 1955, с. 163; Делафосс, 1955, т. 2, с. 700—701]. Связь этой области с арабским населением Сахары подтверждается сообщением ТС о походе аскии Дауда на “арабов, что находятся в той стороне”, в 1570 г. — см. с. 1237. В эпизоде, описываемом в ТФ, речь идет, по-видимому, о том, что ши Али переправился через Нигер в районе Томбукту и проследовал дальше к северо-западу (ТС отмечает, что упомянутый выше поход Дауда был последним его походом в западном направлении), прежде чем повернуть на восток, в сторону Гао.

136

Тоско не поддается идентификации. Не вполне ясно даже, что имеется в виду — индивид или какая-то этническая или социальная группа.

137

Делафосс отождествлял Мансур с одноименным селением в окрестностях г. Гао; см. (ТФ, пер., с. 88, примеч. 4].

138

Азават — чаще всего предлагается идентификация топонима с областью Азавад к северу и северо-востоку от г. Томбукту. Такой точки зрения придерживался, в частности, Делафосс; см. [ТФ, пер., с. 88, примеч. 5]. Не исключено, однако, что в данном случае речь идет о пустынной области Азава к востоку от современного города Ниамей, входящей в древнюю зону расселения зарма (джерма) — одной из групп народа сонгай, что также делает вероятным поход ши Али в этом направлении. Наконец, Ханвик обращает внимание на еще один пустынный район со сходным названием — к югу от плато Аир; см. [Ханвик, 19716, с. 226, примеч. 84].

139

Насере — см. примеч. 127. Здесь мы видим обычное для средневековой арабской литературы употребление имени правителя в качестве названия его столицы.

140

Река Лоло — по мнению Делафосса (закрепленному в переводе: le Fleuve a Lolo), речь идет о местности, лежащей ниже области Денди по течению Нигера (см. [ТФ, пер., с. 89, примеч. 3]), примерно там, где проходит граница между нынешними Бенином и Нигерией (ТФ, пер., с. 89, примеч. 3, с. 176, примеч. 2].

141

Баркона — этот топоним не поддается точной идентификации, хотя и очевидно, что он находился на территории Ятенги — одного из государственных образований народа моси.

142

Моли — точной идентификации не поддается.

143

Это место в тексте как будто позволяет предположить, что арабы-кунта уже во второй половине XV в. были подчинены Сонгай и за ними наблюдал царский наместник — мундио (см. Глоссарий чинов и титулов). Не исключено, правда, что речь идет об имени собственном клана Конте, или Конате, довольно распространенном среди мандеязычного населения Судана. Ср., например, рассказ о жене малийского мансы Мусы I (с. 38).

144

Бейдан — рукописи А и В дают на полях пояснение: “а бейдан — племя (точнее, “колено”. — Л. К.) из числа фульбе-санфатир” [ТФ, пер., с. 47, примеч. 1]. Нума — по предположению Делафосса, правильнее чтение “Гума”, или “Кума”, указывающее на местность к юго-востоку от современного селения Сарафере, где фульбе составляют большинство населения [ТФ, пер., с. 91, примеч. 1].

145

Удас и Делафосс читают moundio Ouanki [ТФ, пер., с. 91]. Не исключено, однако, что речь идет о военачальнике, носившем титул уанкой; традиция связывает носителей данного титула (букв, 'военачальник') с главнокомандующим всем сонгайским войском — баламой. Последний имел под своим началом нескольких уанкоев [СКОА, 1980, с. 127, 131]. Название мундио-уанкой (опять-таки сочетающее мандингский и сонгайский титулы) могло бы обозначать старшего из таких военачальников.

146

Ни один из вышеперечисленных шести топонимов — Дьяко, Канао, Кадьиби, Дьярка, Манти и йатоло — не поддается идентификации.

147

Виру — название города Валата на территории сегодняшней Мавритании. Ш. Монтей заметил, что названием Виру нередко обозначали сам город, а Валата — его округу (см. ([Монтей, 1966', с. 491, 494]).

148

Сила — Делафосс считал наиболее вероятной идентификацию с селением Сила к западу-юго-западу от г. Дженне [ТФ, пер., с. 92, примеч. 4]. Сама — из двух идентификаций, предлагаемых Делафоссом [ТФ, пер., с. 92, примеч. 6], — поселение в районе городов Сегу и Сансандинг на верхнем Нигере или сахельская область Сама, упоминаемая впервые ал-Бекри в XI в., — предпочтительной кажется вторая, так как, во-первых, ал-Бекри указывал на близость Сама к Валате (Айвалатен), а во-вторых, на такую близость указывает и движение царя моси вслед за сонгайским войском. Кантао идентификации не поддается.

149

Йара — Делафосс [ТФ, пер., с. 94, примеч. 2] связывал этот топоним с городами Йаресси и Гадьярой, упоминаемыми, как он отметил, еще ал-Бекри и ал-Идриси, см. [Арабские источники, 1965, с. 390—391; см. также: Батили, 1969, с. 41]. Учитывая, что “Йаресси” идентичен городу Йариса, или Бариса, упоминавшемуся еще арабскими географами X в. (см. [Арабские источники, 1960, с. 273, 301]), очевидно, что речь идет о западных областях державы, между Сенегалом и излучиной Нигера. См. также [Кюок, 1975, с. 101, примеч. 2, с. 102, примеч. 2; Левцион и Хопкинс, 1981, с. 82, 106—108, 148, 185, 207, 211]. В любом случае подчеркиваемая хронистом связь людей, относящихся к неидентифицируемым группам, названия которых включают префикс мой, с вангара и уакоре еще раз показывает, насколько важна (и престижна) была в представлении человека суданского средневековья культурная традиция мандеязычных народов этого региона.

150

Можно предполагать, что эта местность находилась на правом берегу Нигера напротив г.Томбукту, или, точнее говоря, его гавани — Кабары.

151

Ариборо — по мнению Делафосса, речь идет об озерце Хариборо по соседству с г. Кабара. Дьента — остров на Нигере, близ г. Томбукту; см. [ТФ, пер., с. 95, примеч. 3, 4].

152

Ал-Хаджжадж ибн Юсуф ас-Сакафи (ум. 714) — наместник Ирака при омейядских халифах Абд ал-Малике (685—705) и ал-Валиде (705—715). Известен суровостью мер, которыми поддерживал порядок в этой самой богатой и беспокойной провинции халифата.

153

Ал-Хаджар — историческая область на правом берегу Нигера в западной части его большой излучины, включавшая гористую область Бандиагара и Хомбори. Часто служила убежищем для потерпевших неудачу противников сонгайских государей.

154

Куна — местность на правом берегу р. Бани, к северо-северо-востоку от г. Дженне и к западу-юго-западу от гор Бандиагара; см. [ТФ, пер., с. 96, примеч. 4].

155

По предположительной идентификации Делафосса, речь идет о селении Коина к юго-востоку от оз. Дебо, между р. Бани и скалами выступа Бандиагара; см. [ТФ, пер., с. 99, примеч. 1]. Этот рассказ о внезапной смерти ши Али расходится с более реалистичной версией “Тарих ас-Судан” (см. далее, с. 206); однако хроники единодушны в том, что касается места его смерти, относя ее к областям по правому берегу Нигера, внутри его большой излучины.

156

Коран, II, 117

157

“Между буквами „каф“ и „нун“” — имеется в виду повелительное наклонение глагола “быть”, звучащее как “кун”. Так как гласные на письме не обозначаются, эта глагольная форма действительно состоит из двух букв — “каф” и “нун”.

158

Дьяга — как указывал Делафосс [ТФ, пер., с. 100, примеч. 7], маловероятна идентификация этого пункта с расположенным в западной части Масины селением Дьяга, или Дья (см. примеч. 371). Предпочтительным он считал написание “Денга”, даваемое хроникой “Тарих ас-Судан”: в этом случае становится возможной идентификация места смерти ши Али с местностью на правом берегу Нигера между городами Бурем и Гао. Последнее представляется гораздо более вероятным, так как обе хроники единодушны в мнении о том, что Али умер (или погиб) во внутренних областях большой излучины Нигера.

159

“Кифайат ал-мухтадж фи-марифат ма лайса фи-д-дибадж” (“Достаточное нуждающемуся для знания того, чего нет в „Ад-Дибадж“”) — сокращенный вариант главного труда крупнейшего из ученых западноафриканского средневековья Ахмеда Баба (подробнее о нем см. с. 184; см. также [Леви-Провансаль, 1922, с. 250—256; Ханвик, 1962; Зубер, 1977, с. 146—155; EI, т. I, с. 196; Е1(2), т. I, с. 279—2180]); представляет собой сокращенный вариант сочинения “Найл ал-ибтихадж би-татриз ад-дибадж” (“Достижение восторга украшением „Ад-Дибадж“”). Последнее сочинение представляет дополнение к пользовавшемуся большим авторитетом биографическому словарю Ибн Фархуна (XIV в.) “Ад-Дибадж ал-музаххаб фи-марифат айан улама ал-мазхаб” (“Позолоченная парча о познании виднейших ученых [маликитского] мазхаба”). Эль-Кеттани приводит более пространный вариант названия — “Кифайат ал-мухтадж фи-ихтисар найл ал-ибтихадж би-з-зайл ала-д-дибадж” (“Достаточное нуждающемуся о сокращении [книги] „Достижение восторга дополнением к ад-Дибадж“”) [Эль-Кеттани, 1968, с. 57]. См. также [GAL, т. II, с. 466—467; SB, т. II, с. 715—716].

160

Анфао — местность, расположенная, насколько можно судить по “Тарих ас-Судан”, в окрестностях Гао (см. далее, с. 207).

161

“Бара-кой манса Кура” — здесь обращает на себя внимание сочетание сонгайского (бара-кой) и мандингского (манса) титулов. Такое сочетание, с одной стороны, лишний раз демонстрирует устойчивость мандингской традиции в культуре Судана, с другой же, способствует пониманию политической структуры Сонгайской державы. Совершенно очевидно, что мандингский правитель (манса) области Бара, став вассалом (а точнее, видимо, данником) сонгайских государей, прибавил к этому титулу совершенно равнозначный ему сонгайский — бара-кой ''господин, правитель Бары'.

162

Последующий текст до слов “...было двадцать восемь лет” (с. 57) воспроизведен издателями только по рукописи с.

163

В данном случае, видимо, проявилась та же тенденция, что при описании хаджжа аскии Мухаммеда I — стремление показать единение вокруг претендента всех факихов, независимо от их этнической принадлежности (см. выше, с. 215 и примеч. 35). Характерно и то, что в обоих случаях мы имеем дело с интерполяцией начала XIX в., которой свойственно стремление всячески “выпятить” мусульманское правоверие аскии.

164

В оригинале: ла йурсила илайка русулан татра, см. [ТФ, с. 54]. Удас и Делафосс перевели: “si au contraire tu le fais mettre a mort, l'askia ne continuera pas a t'en expedier” (ТФ, пер., с. 104].

165

“Кровь... будет на его шее”, т.е. аския будет нести ответственность за гибель своего посланца (если его после такого предупреждения убьет ши Баро).

166

Айоро, или Айуру, — поселение и область на левом берегу Нигера между древней столицей Сонгай — Кукийей и г. Тиллабери, на территории современного Нигера.

167

Здесь, с одной стороны, как бы противопоставлены ши Баро и аския Мухаммед: последний-де просто получил законное наследство вместе с верховной властью; с другой — снова подчеркнуто мусульманское благочестие аскии: ислам запрещает обращать в рабство свободного мусульманина (и, так сказать, в подтексте: “А ши так поступал”). А поскольку эта часть текста интерполирована в XIX в., то имелось в виду и подчеркнуть изначально зависимый, сервильный статус “племен”.

168

Понятие “наследственные рабы” передано в тексте словом тилад (производная форма от VIII породы глагола валада), которое в данном контексте, как справедливо подчеркнул Делафосс, соответствует французскому выражению captifs de case, т.е. 'потомки рабов, рожденные в хозяйстве' (ср. мандингское дьонгорон, дьогорани [ТФ, пер., с. 107, примеч. 3]).

Что же касается брачного выкупа, установленный порядок фактически означал, что родственники будущей жены члена зависимой группы должны были продать эту женщину в рабство. Таким образом как бы молчаливо фиксировался счет родства по материнской линии; см. [Ольдерогге, 1960, с. 57]. См. также примеч. 31.

169

Удас и Делафосс переводят: “dix mesures de farine” [ТФ, пер., с. 109]. Однако текст не содержит прямого указания на муку, говоря о зерне: йа' муру раджулан мин каумихи йа'хуза галлатахум [ТФ, с. 56]. “Мера” — имеется в виду “фадда”, сонгайская единица сыпучих тел, объемом около 120 л; в целом эта часть текста вне зависимости от ее интерполированного характера свидетельствует, что в эволюции повинностей зависимых ведущей была тенденция к повышению нормы эксплуатации; см. [Куббель, 1974, с. 162].

170

“....обращая их в цену лошадей” — традиционная для средневекового Судана форма оплаты ввозимых с севера лошадей: рабами, захваченными у более слабых соседей. См. также примеч. 113.

171

Речь идет о траве бургу, растущей на затопляемых паводками Нигера участках средней дельты. Эта трава издавна использовалась как корм для лошадей; размеры царских конюшен, несомненно, требовали участия в этой работе сотен людей. Отсюда понятно ее превращение в специализированную форму повинности.

172

Так в тексте

173

Дж. Ханвик отметил, что сам термин зиндж приобретает в “Тарих ал-фатташ” значение “сервильные касты в исключительной собственности правителя”; см. [Ханвик, 1968, с. 107]. Что касается характера повинностей, то они явно указывают, что речь идет о специализированных группах рыболовов и лодочников — сорко (бозо) или сомоно, т.е. бамана, специализирующихся на рыбной ловле (ср. [Куббель, 1974, с. 76—77]). Однако упоминание “зинджа Фарантака”, т.е. эпонима одной из главных групп сорко — сорко-фаран, говорит, что в данном случае речь идет именно о сорко; см. [Деплань, 1907, с. 425—433].

174

Арби, точнее, — габиби арби — см. примеч. 30.

175

Название этого “племени”, упомянутое ранее и ниже, в тексте пропущено

176

Здесь снова интерполируемый текст направлен на то, чтобы подчеркнуть, так сказать, изначально сервильный характер ремесленных каст. Кроме того, упоминание разбоев и убийств можно истолковать и как намек на некие вспышки социального протеста — может быть, на сопротивление ремесленных групп приведению их верховной властью к сервильному состоянию.

177

Коронгой — см. примеч. 30.

178

Фани идентификации не поддается. Сома, по осторожному предположению Делафосса [ТФ, пер., с. 112, примеч. 3], идентифицируется с областью, расположенной между верхним течением Нигера и долиной Сенегала. Речь, таким образом, снова идет о районах с преобладающим мандеязычным населением. Это подтверждает и название данной группы — гаранке, трансформированное на сонгайский лад; см. [Прост, 1956, с. 367].

179

Рукопись С не включает предшествующую фразу, а к имени кура-коя Букара добавляет подробную родословную его, восходящую, как сказано далее, к Абдаллаху ал-Ансари [ТФ, пер., с. 114, примеч. 4].

180

“Сила” — одно из названий мандеязычного народа сонинке. Родословная деда аскии, несомненно, позднейшего происхождения; ее фальсифицированный характер настолько очевиден, что хронист под благовидным предлогом от нее отмежевался.

181

Сама формула “щедро давал людей и богатства [или имущества]” (бивала ан-нуфус ва-л-амвал) довольно определенно говорит о том, что современникам ал-Хадж Мухаммеда I (а Ибн ал-Мухтар Гомбеле, несомненно, пользовался сообщениями, восходившими к ним) был вполне очевиден приоритет в таких дарениях именно “людей”; о земельных пожалованиях для них в то время еще не было речи. Да и позднее, когда такие пожалования вошли в практику, земля субъективно далеко не всегда воспринималась как главное: дарили людей с землей и очень редко — землю с людьми. Здесь особенно важно четко разграничивать объективную тенденцию развития и ее субъективное восприятие современниками. К тому же примеры второго рода в хронике ТФ мы встречаем лишь в тех частях текста, которые вполне могут оказаться целенаправленными позднейшими интерполяциями; см [Куббель, 1974, с. 253—262].

182

Последняя фраза воспроизведена издателями только по рукописи с.

183

Этот рассказ (ошибочно отнесенный Н. Левционом к рукописи С: на самом деле как раз в ее тексте он отсутствует [ТФ, пер., с. 61, примеч.4]) достаточно хорошо показывает как претензии кадиев Томбукту, так и реальное соотношение сил, не позволявшее аскии полностью подчинить себе этот город в административном отношении.

184

Последующий текст до слов: “... оставшуюся сотню” воспроизведен издателями по тексту только рукописи с.

185

Слова “и было это в том же году”, присутствующие в рукописи С, не были включены издателями в изданный текст, хотя предшествовавшая фраза воспроизведена именно по этой рукописи [ТФ, с. 62, примеч. 1 и 2].

186

Последующий текст до слов: “т.е. Тендирму” (с. 60) воспроизведен издателями только по рукописи с.

187

Об иудейских общинах в средневековом Западном Судане см.[Мони, 1949; Монтей, 1951; Хиршберг, 1963, с. 322—324; СКОА, 1980, с. 81—82]. К иудеям возводят свое происхождение даже отдельные группы кочевого населения; см. [CKOA, 1980, с. 143]. Следует, впрочем, иметь в виду, что название “Бани-Исраила” 'потомки Израиля' носило и одно из главных поселений дьяханке (см. примеч. 17), основанное на левом берегу р.Ниери Манго, правого притока р. Гамбии, примерно в середине XIII в.; см. [Санне, 1979, с. 40 (карта), 49—51].

188

Тьебер-тьебер — это растение не поддается идентификации; можно лишь предполагать, что речь идет о каком-то смолистом виде. Характерно, что весь рассказ о способе укрепления стен колодцев спеканием грунта явно отражает определенную и, видимо, реальную техническую традицию — ср., например, эпизод с рытьем бассейна для жены мансы Мусы I (см. выше, с. 39).

189

Типичный пример народной этимологии; Делафосс указывает на широкое распространение топонима Тендирма, или Тендирима (мандингского происхождения), по всему Западному Судану вне всякой связи с основанием столицы Курмины [ТФ, пер., с. 121, примеч. 4]. Ср. также примеч. 1. Последующий текст до слов: “...господь не забывает никого!” (с. 64) воспроизведен издателями только по рукописи с.

190

Остров Тембо не поддается точной идентификации. Делафосс отмечает наличие острова со сходным названием — Дембо — в районе современного города Сай; см. [ТФ, пер., с. 122, примеч. 2].

191

Ссылка на “шерифа Мулай Ахмеда в городе Марракеше” в данном контексте убедительно свидетельствует о том, что мы имеем дело с позднейшей интерполяцией. Омар Комдьяго начинал строительство Тендирмы в 902/1496—1497гг. (см. выше); Мулай Ахмед пришел к власти в Марракеше лишь в 1517 г., и даже его отец, основатель саадидской династии Мулай Мухаммед ал-Махди, захватил власть в области Сус в Юго-Западном Марокко только в 1511 г. В Марракеше же в период строительства Тендирмы сидели наместники берберской династии Ваттасидов (бану Ваттас), которая никакого генеалогического отношения к марокканским шорфа не имела. Таким образом, интерполяция была проделана ради того, чтобы еще раз “обосновать” зависимое состояние зинджей Тембо.

192

Бако (оригинал — ба' ку) — по мнению Удаса и Делафосса, иное написание упоминавшегося ранее топонима: см. примеч. 81, а также [ТФ, пер., с. 123, примеч. 1].

193

Совместное поедание рыбы в знак гостеприимства на самом деле символизирует в данном эпизоде данническую зависимость сорко от сонгайской администрации: ведь именно поставка рыбы считалась их основной повинностью (см. выше, с. 55).

194

Вахб ибн Бари — в языке малинке слово бари означает 'каменщик', 'строитель' (ТФ, пер., с. 123, примеч. 4; Делафосс, 1955, т. 2, с. 35]. Ср. также [Молэн, 1955, с. 11]. Речь, таким образом, идет о члене ремесленной касты; к ней, несомненно, относились все сто “зодчих” (точнее, 'строителей' — бана-уна), о которых говорит хронист.

195

Букар Дьогорани — пример подчеркнутого счета родства по материнской линии в среде сонгайской знати; такое прозвание означает, что мать упомянутого сановника была из числа вольноотпущенников.

196

“Вожди корей”, по мнению Делафосса, — туарегские предводители (корей, точнее, карей 'белые'); см. [ТФ, пер., с. 125, примеч. 3; Прост, 1956, с. 437].

197

“Земля Фара” не поддается идентификации; то, что управление ею было поручено бара-кою, правителю области между Нигером и его рукавом Бара-Исса к северу от оз. Дебо, позволяет предполагать, что она находилась где-то в области озер, в западной части большой излучины Нигера.

198

Санафа — Делафосс полагает, что речь идет об одном из районов Гао [ТФ, пер., с. 125, примеч. 6]; см. также примеч. 35.

199

Снова явная интерполяция в пользу Секу Амаду; параллельно возвеличивается и статус аскии ал-Хадж Мухаммеда I — “одиннадцатого (и предпоследнего. — Л. К.) халифа”.

200

Последний эпизод свидетельствует о претензиях факихов (включая и современников Секу Амаду) на значительную степень независимости от светской власти.

201

Сиди Мухаммед ибн Абд ал-Керим — см. примеч.14.

202

По-видимому, речь идет о мусульманской рационализации древних доисламских традиций, равно как и о стремлении старой военной аристократии закрепить свои привилегии перед лицом усиливающейся исламизации сонгайского двора.

203

Ракат, рикат — комплекс ритуальных поз (коленопреклонений, поклонов и т. п.) и молитвенных формул; определенный набор таких комплексов входит в состав каждого из пяти обязательных ежедневных молений благочестивого мусульманина. Словом ракат обозначается также коленопреклонение при молитве.

204

В оригинале: удхулу амами хатта ухриджакум. Текст не вполне ясен, что отметили также Удас и Делафосс — см. [ТФ, пер., с. 134, примеч. 1].

205

Маргиналия рукописи А гласит: “Под сотней он имел в виду своих сыновей и сыновей брата своего, курмина-фари Омара”; см. [ТФ, пер., с. 70, примеч. 2].

206

“Я слышал это от родителя моего, ал-Мухтара Гомбеле” — отсюда видно, что речь идет уже о четвертом поколении ученых, описывавших историю Сонгайской державы. Иначе говоря, к середине XVII в. сложилась определенная историографическая традиция такого описания.

207

Тилдза — ныне не существующее поселение на плато Аир к северу от г. Агадес. Речь идет о первом походе аскии ал-Хадж Мухаммеда I на Аир; второй состоялся в 1514—15115 гг. Об обстановке в Аире в это время см. [Лев Африканский, 85v; Лев Африканский, 1983, с. 308—309; История Африки, 1979, с. 349—350; Адаму, 1980, с. 47—67; Мони, 1961, с. 142].

208

Какаки — длинные трубы, использовавшиеся в сонгайском войске; до настоящего времени сохраняются у зарма — части сонгайского этноса, населяющей область Денди, т.е. крайние юго-восточные районы ареала сонгаев, примерно от современного города Ниамей до г. Буса; см. [Бубу Хама, 1967, с. 159—188].

209

Дьялана — “Тарих ас-Судан” помещает этот пункт (или эту местность) на территории государства Мали, т.е., по-видимому, где-то на широте современных городов Дженне или Сегу, см. далее, с. 210.

210

Последующий текст до слов “... на них [всех] благословение” воспроизведен издателями только по рукописи с.

211

Иса-Кейна и Ка — речь идет, по всей вероятности, об окрестностях Гао; более точной идентификации не поддаются; см. [ТФ, пер., с. 136, примеч. 5, 6].

212

Здесь впервые в акте царского пожалования на первое место как будто выступают земли, а не люди. Хотя, строго говоря, они в тексте неотделимы друг от друга: люди выглядят как атрибут земель; см. [Куббель, 1974, с. 147]. Нельзя, однако, забывать, что указанный отрывок опять-таки содержится только в рукописи С и, следовательно, может отражать социально-экономические реальности гораздо более позднего времени, чем начало XVI в. Из текста мы можем также усмотреть, что дело касалось “смешанных” земледельческо-ремесленных групп (мать — арби, отец — кузнец); это предполагало возможность более широкого круга повинностей для таких групп; см. также [Тымовски, 1974, с. 50—52].

213

Заслуживает внимания предположение Тымовского о том, что в конфликте между братьями (помимо вполне несомненной стяжательской ориентации последних) выразилось столкновение принципов большесемейной и индивидуальной частной собственности; см. [Тымовски, 1974, с. 53].

214

Мотивировка просьбы о предоставлении иммунитета интересна и тем, что как бы “от противного” показывает обстановку произвола сонгайской военной знати, от которого не были гарантированы даже факихи. Тымовски полагает, что этот случай бросает свет на положение рядовых свободных; см. [Тымовски, 1974, с. 54].

215

Канта — здесь и далее (с. 95, 209) не столько топоним, сколько титул правителя хаусанского княжества Кебби (см. Глоссарий чинов и титулов). Перед нами достаточно типичный случай именования страны по титулу ее правителя, аналогичный отмеченному ранее для древней Ганы.

216

Снова — о фиксации зависимого состояния через состояние матери, хотя в данном случае ограничения в брачной сфере несколько смягчены “ради святости деда” эвентуального мужа.

217

Галамбут, также Галам и Гадьяга — историческая область на среднем течении Сенегала в районе современного города Бакель; см. [Батили, 1969, с. 40—44; Тримингэм, 1962, с. 234].

218

Сунна, букв. 'обычай' — имеется в виду повседневная практика основателя ислама Мухаммеда, зафиксированная в предании (хадис). Иджма 'единодушие', 'единогласие' — единодушное мнение богословов и правоведов по какому-либо вопросу. Сунна и иджма служат важными источниками мусульманской правовой нормы наряду с текстом Корана и суждением по аналогии (кийас). Учитывая, что в господствующем в Западной Африке маликитском толке ислама сфера применения аналогии довольно ограниченна, данный пассаж в тексте хроники обозначает практически противоправное решение.

219

Этот рассказ свидетельствует о достаточно острых противоречиях в среде верхушки факихов Томбукту, равно как и о том, насколько привлекателен был для нее пост кадия в этом городе. Показательно, что при всей автономии мусульманской духовной аристократии назначение кадия оставалось исключительной привилегией царской власти (и ею активно использовалось в политических целях).

220

О Тениедде см. примеч. 108. Кинги — историческая область в северозападной части современной Республики Мали около г. Ниоро.

221

Из последующей фразы можно как будто предположить, что около шести лет аския провел в стране хауса, т.е. в районе, прилегающем к нынешней границе Нигера с Нигерией.

222

“Праздник жертвы” — десятый день месяца зу-л-хиджжа, последнего месяца мусульманского лунного года, третий и последний день церемоний паломничества в Мекку; в этот день приносят в жертву овец и коз в долине Мина, около Мекки, перед тем как возвратиться в город для троекратного обхода Каабы.

223

Дарам — группа крепостного населения, зависимого от туарегов-юлимидден, обитавшая на правом берегу Нигера, внутри его большой излучины. Само прозвание Берда означает 'туарегка'; см. [ТФ, пер., с. 154, примеч. 2, 3].

224

Бара историческая область к северу от оз. Дебо на правом берегу р. Бара-Иса. Кинкира точной идентификации не поддается. Дьибар (Дьибара) — южная часть области Бара; см. [ТФ, пер., с. 152, примеч.7].

225

“Из-за слабости зрения...” — Удас и Делафосс перевели арабское ли-баафи басарихи [ТФ, с. 82] как “en profitant de се que son pere avait la vue tres affaiblie” [ТФ, пер., с. 155]. Возможно, однако, что дело заключалось не только в использовании в качестве повода к мятежу слабости зрения аскии, но и в весьма распространенном представлении, что правитель может оставаться таковым, лишь пока он полностью здоров и дееспособен. Это представление как раз характерно для многих африканских обществ предклассового и раннеклассового уровня: правитель — символ единства и благополучия общины. О сходном случае рассказывает, говоря о древней Гане, ал-Бекри; см. [Арабские источники, 1965, с. 160/181; Монтей, 1968].

226

Акеген — местность на левом берегу Нигера к северо-востоку от Кабары. Темен идентификации не поддается; см. [ТФ, пер., с. 156, примеч. 1, 3].

227

Маргиналия всех трех рукописей гласит: “а значение [имени] Маа-Кейна — Мухаммед Младший [или Малый]” (ва маана маа каина мухаммад ас-сагир) [ТФ, пер,, с. 84, примеч. 2].

228

Алдьяфа (чтение условное) точной идентификации не поддается. По мнению Делафосса, эта местность находилась где-то неподалеку от Кабары [ТФ, пер., с. 159, примеч. 2].

229

Это заявление аскии Мухаммеда-Бенкан заставляет предположить существование ко времени его правления какой-то, так сказать, базовой численности сонгайского войска, фиксированной законом или (что более вероятно) традицией.

230

Таба — город или область к юго-западу от г. Дженне.

231

В данном случае рассказ о назначении Исмаила халифом выглядит на первый взгляд более соответствующим политической реальности, нежели те, что содержатся в позднейших интерполяциях. Однако если принять во внимание, что дело происходило в 1537 г. и что саадидский султан Марокко Ахмед ал-Ааредж отказался признать власть турок, провозгласив халифом самого себя, то становится очевидно, что мы имеем здесь дело в лучшем случае с позднейшей рационализацией обстановки.

232

“На его... языке” — в данном случае мы имеем дело, очевидно, не с царским церемониймейстером — уандо (см. далее, с. 231), обычно излагавшим присутствующим на аудиенции речи аскии, а с настоящим переводчиком: Дженне находится в районе с преимущественно мандеязычным населением.

233

В данном случае очевидно прежде всего, что верхушка населения города напоминает аскии о чисто даннической зависимости Дженне (нет ни царских имений, ни царских имуществ в обороте). С другой же стороны, рассказ подчеркивает смелость и благочестие Мухаммеда Багайого (как и благочестие самого аскии). Можно почувствовать и не слишком явные претензии на предоставление Дженне налогового иммунитета; см. также [Тымовски 1973 с. 33, 42—44].

234

Отсюда следует, что и право назначения хатибов в главные мечети региона сохранялось за центральной властью.

235

Ал-Кушайри, Абу-л-Касим Абд ал-Керим ибн Хавазин (986—1074) — известный мистик и суфийский теолог, автор богословского трактата “Рисала” (“Записка”, или “Послание”); см. [GAL, т. I, с. 432, 1].

236

Имеется в виду Мааруф ал-Керхи (ум. 815), один из самых почитаемых ранних суфиев [Тримингэм, 1971, с. 31]. Нисба дана по одному из районов средневекового Багдада, его торгово-ремесленному предместью ал-Керх на западном берегу Тигра; см. [Е1(2), т. I, с. 896—897, 908 (карта)].

237

Из перечисленных здесь топонимов Коко и Дьяукал идентификации не поддаются. Бенга — область озер на правом берегу Нигера (оз. До, оз. Ньянгай и др.), к востоку от современных населенных пунктов Дире и Эль-Уаладжи. Гума — город в этой области, помещаемый Делафоссом в районе оз. Корару к юго-востоку от города Сарафере; см. [ТФ, пер., с. 173, примеч. 6].

238

Эпидемия гафе — трудно сказать, о каком именно заболевании идет речь; Ш. Монтей полагал, что имеется ввиду желтая лихорадка (куфи) — см. [Монтей, 1965, с. 504; Сисоко, 1968, с. 810].

239

“Люди Сонгай согласились” — словосочетание ахл сугай и в данном случае особенно правомерно относить именно к сонгайской аристократии, военно-придворной верхушке, которая, собственно, одна только и могла повлиять на порядок наследования верховной власти; см. также примеч. 10.

240

Отсюда можно предположить, что Курмина образовывала нечто вроде самостоятельного военного округа с более или менее твердо установленными; численностью и составом сил, подчиненных только канфари — наместнику западных областей державы.

241

День Тентьи — речь идет о захвате в плен аскии Мухаммеда-Гао пашой Махмудом ибн Зергуном в 1592 г. (см. далее, с. 165). Тентьи — местность неподалеку от Кукийи, древней столицы Сонгай.

242

Ар-Рисала (“Послание”, или “Записка”) — в данном случае речь идет о трактате по маликитскому праву Абу Зейда Убейдаллаха ибн Абд ар-Рахмана ал-Кайрувани (928 или 932—996); см. [GAL, т. I, с. 177—178; EI(2), т. III, с. 695].

243

Названные здесь пункты практически покрывают всю территорию вдоль большой излучины Нигера, включая сюда и озерную область в районе его средней дельты, а также сахельские районы, лежащие дальше к северо-западу. Идентификации, предложенные Делафоссом [ТФ, пер., с. 178, примеч.3], таковы: Эрей — область, расположенная ниже Денди по течению Нигера, примерно в районе w-образной излучины; Кулане — область около современных городов Ниамей и Сай; Керей-Хауса и Керей-Гурма — соответственно “левый берег” и “правый берег”; Кисо — район между современными городами Томбукту и Гундам, восточнее озер Фати и Фагибин; “острова Бамбы и Бенги” — т.е. практически все острова на Нигере от г.Бамба примерно до широты современного города Мопти на р.Бани (собственно Бенга — озерная область в средней дельте Нигера); Атерем — зона сахеля к западу от верхней части большой излучины Нигера; Кинги — см. примеч. 214; Буйо (Делафосс читает: Буньо) — район к северу от оз. Дебо, затопляемый в паводок; см. также [Тымовски, 1970; Тымовски, 1974, с. 64—69].

244

Сунну — мешок для зерна. Делафосс говорил о кожаном мешке, вмещающем от 200 до 250 л зерна; см. [ТФ, пер., с. 179, примеч. 1]. Это количество служит также мерой объема сыпучих тел. Данные Дюпюи-Якуба совпадают с оценкой Делафосса — ок. 240 л; см. [Дюпюи-Якуба, 1917, с. 65], хотя он и относит сунну к “счетным мерам” (mesures fictives). Однако Прост объясняет слово сунну как 'мешок из сшитых по спирали полос листьев пальмы-дум' [Прост, 1956, с. 529] и, что еще важнее, определяет его емкость цифрами от 40 до 120 л зерна.

245

Гурийя — орех кола (см. примеч. 101).

246

“Целый брус соли” — имеется в виду половина верблюжьего вьюка соли; в средние века такой вьюк состоял обычно из двух пластин (“брусьев”) каменной соли общим весом 125—150 кг [Мони и др., 1966, с. 37, примеч. 5; Дюбуа, 1897, с. 285—287]. Следовательно, брус соли весил в среднем 65—75 кг — немалое богатство для средневекового Судана. Впрочем, сейчас, как отмечал Мони, его вес составляет лишь 25—40 кг с соответствующим увеличением числа таких брусьев во вьюке; см. [Мони, 1961, с. 381].

247

Боо (чтение Делафосса, который, однако, сам указывает на предпочтительность чтения бого, или богон [ТФ, пер., с. 186, примеч. 1]) — имеется в виду керамическое зернохранилище, зарываемое в землю.

248

Мудд — единица объема сыпучих тел, а также весовая единица. Размер мудда в странах Магриба около интересующего нас времени составлял 3,62 л, или 2,79 кг, пшеницы (а в Фесе соответственно 4,32 л и 3,33 кг); см. [Хинц, 1970, с. 57]. Однако в XX в. величина мудда в сонгайских землях была существенно меньшей — всего около 1,0 л; см. [Дюпюи-Якуба, 1917, с. 65; Прост, 1956, с. 490; ТФ, пер., с. 188, примеч.1].

249

Арабский текст гласит: ва-хайхата ма байнахум [ТФ, с. 101]. Удас и Делафосс переводят: “a Dieu ne plaise [que nous etablissions] entre elles [une comparaison]” [ТФ, пер., с. 189]. В этом отрывке очень ярко запечатлены социальная психология сонгайской военной верхушки и ее отношение к зависимым по происхождению людям: то, что Мисакуллах оказался очень богат, не меняет его статуса неполноправного человека. Иными словами, мы видим бесспорный приоритет статуса перед имущественным положением — черту, характерную для раннефеодального общества.

250

Покрывало уинди — это название не поддается точной идентификации. Удас и Делафосс перевели “du Ouindi” 'из Уинди' [ТФ, пер., с. 189], хотя Тут же отметили, что речь, возможно, идет о каком-то виде ткани [ТФ, пер., с. 189, примеч. 3]. Не исключено, что хронист мог иметь в виду известные в Томбукту под названием уинда уинда циновки спирального сплетения; см. [Прост, 1956, с. 559].

251

Иебрао и Катаа — вероятнее всего, топонимы, однако идентификации не поддаются.

252

Боло — Делафосс указал [ТФ, пер., с. 191, примеч.1] на вероятность чтения фоло (точнее — фола) 'большой кожаный мешок'; ср. [Прост, 1956, с. 352].

253

“Благородный сад” — имеется в виду ограда могилы пророка Мухаммеда в Медине.

254

В этих словах аскии хорошо видно, насколько активно царская власть стремилась увеличить число зависимых в своем распоряжении. В то же время они показывают и ту обстановку произвола, которая царила на территории Сонгай, во всяком случае в центральных областях державы.

255

“Барма по происхождению” — т.е. происходящий из народа багирми, населяющего юго-восточные районы современной Республики Чад.

256

В тексте — “ал-Анбари”

257

Если даже в словах царевича и присутствует некоторый элемент преувеличения, они все же хорошо показывают, насколько привычна была для сонгайской знати охота за рабами и каковы были ее масштабы.

258

Сай-Фулаири и Куму — пункты на правом берегу Нигера, не поддающиеся точной идентификации. Делафосс отметил и спорность принятого им чтения “Сай-Фулаири”, и возможную связь этого селения с районом г Сай [ТФ, пер., с. 197, примеч. 2].

259

В данном случае перед нами явная легенда: о габиби см. примеч. 30.

260

Не вполне точно можно сказать, о чем идет речь: с одной стороны, хронист явно считает, что дело в мусульманском благочестии аскии, но, с другой, можно задаться вопросом: не было ли в действиях Дауда следа древних обычаев, обязывавших вождя к престижной трате приобретенных материальных благ? Учитывая огромное число следов доисламского и, вероятно доклассового общества у сонгаев периода расцвета державы, такое предположение отнюдь не кажется невероятным.

261

Делафосс полагал, что имеется в виду наделение тюрбаном как символ перехода из состояния талиба в разряд самостоятельных факихов [ТФ пер., с. 200, примеч. 1]. По-видимому, однако, вопрос следует ставить шире: как показывают дальнейшие пассажи текста (см. с. 231), речь шла скорее о том, что определенные виды одежды были знаком принадлежности к власти вообще, а наделение такими одеждами имело своего рода ритуальный характер, символизируя подобное приобщение; см. также [Ниань, 1975, с 107—108]

262

“Ал-Камус”, также “Ал-Камус ал-Мухит” 'Океан' и ' Окружающий океан — словарь арабского языка Абу-т-Тахира Мухаммеда ибн Йакуба аш-Ширази ал-Фирузабади (1329—1414); см. [GAL, т. I, с. 181—183; SB, т. II, с. 234].

263

В этом рассказе можно видеть еще одно свидетельство реального соотношения сил в Судане даже в пору наивысшего подъема Сонгайской державы: аския не может себе позволить ссориться с кадием, фактическим правителем важнейшего торгового центра региона.

264

Тойя — местность на берегу Нигера, примерно в 15 км к юго-западу от Томбукту (см. [ТФ, пер., с. 202, примеч. 1]).

265

Балма-Дьинде — речь идет о квартале Бадьинде, или Багинде, в северной части г. Томбукту.

266

По тому, как оформлялись въезды аскии в город, совершенно очевидно, что кадий молчаливо рассматривался обеими сторонами как фактический правитель города. Наместник аскии томбукту-мундио выступал в этом случае всего лишь как один из множества сановников, приветствовавших государя при его прибытии и готовивших его ставку в северной части города.

267

Ссылка на то, что земли, о которых идет речь — хаббус, т.е. пожертвованы мечети на благотворительные цели, фактически прикрывает все ту же необходимость для аскии считаться с кадием как фактическим правителем города: ведь с формально-правовой точки зрения аския как имам всей мусульманской общины в пределах Сонгайской державы мог бы распоряжаться участками земли вокруг мечети и без посредников. Однако практика весьма далеко отошла в данном случае от правовой теории.

268

Арафа — гора в окрестностях Мекки, где на второй день хаджжа — 9 зу-л-хиджжа — паломники слушают проповедь мекканского кадия. “Бросил, два камня...” — символический обряд метания камней в дьявола, отправляемый утром последнего, третьего дня паломничества на пути в долину Мина.

269

В этом эпизоде перед нами — столкновение традиционной нормы, строго фиксирующей социальный статус несвободных людей, с новой, мусульманской нормой, исходящей из того, что (опять-таки в теории) мусульманин не может быть рабом мусульманина. Характерно и то, что альфа Кати, выступающий в рассказе хранителем мусульманского правоверия, получает от аскии в награду именно пятерых рабов. Уандо — сановник, выполнявший функции главного церемониймейстера и, по традиционной норме, передававший присутствующим речи правителя (фигура, довольно характерная для представлений о сакральном царе, т.е. определенно домусульманских). Ср. сообщения Ибн Баттуты или Валентима Фернандиша об аналогичных сановниках мандингских. государей [Ибн Баттута, т. IV, с. 411—413; Куббель, 1963, с. 73—74].

270

Эти слова Дауда очень хорошо показывают нерасторжимую связь власти аскии с традиционным ритуалом как одно из основных условий удержания в повиновении массы подданных. А так как ритуал явно доисламского происхождения, здесь с достаточной очевидностью видно и то, насколько тонок был слой мусульманских представлений, наложившихся на огромный массив традиционного общественного сознания.

271

Коран, III, 86

272

В данном случае рассказ хрониста запечатлел важнейший переходный момент в социальной истории Сонгайской державы: попытку, и притом, видимо, успешную, верховной власти приравнять к зависимым людям свободных сонгаев, входивших в состав главной ударной силы царского войска — его конницы, т.е. торжество тенденции к образованию единого класса зависимого крестьянства. Такой шаг Дауда явно был подготовлен предшествовавшим развитием — едва ли случайно рассказ о нем хронист сопроводил замечанием о захвате дочерей воинов; см. [Куббель, 1974, с. 178—179].

273

Еще одно свидетельство сознательного стремления аскии Дауда уравнять в правах зависимых и свободных, поставив их в одинаковое положение перед царской властью. Назначение дьогорани, т.е. потомка вольноотпущенников и, следовательно, зависимого человека, на первый военно-административный пост в государстве было открытым вызовом традиции: ведь до этого времени, т.е. до конца 40-х годов XVI в., этот пост неизменно занимали царевичи. Действия Дауда были, видимо, столь необычны, что хронист счел необходимым их специально отметить.

274

Последующий текст до слов “... в Аллаха и его посланника” (с. 100) воспроизведен издателями только по рукописи с.

275

Несколько ранее (см. с. 73) шла речь о том, что имена детей Салиха Дьявара неизвестны; относительно Мухаммеда Таля предшествующий текст не столь категоричен: отмечено только, что он “не оставил потомка, который, бы [хоть] что-то знал из его учености”. Остается лишь гадать, служит ли такое расхождение свидетельством многослойности источника, или мы вновь имеем дело с недостаточной внимательностью позднейших интерполяторов.

276

Здесь снова очевидно, что при пожаловании селений с людьми приоритет в субъективном восприятии такого акта принадлежал не землям самим по себе, а сидящему на них зависимому населению. Если же предположить, что мы имеем дело с последующей интерполяцией, то это лишь подчеркнет живучесть такого представления в общественном сознании.

277

Из десяти перечисленных здесь носителей титула только четверо правили великой Сонгайской державой — ал-Хадж II, Мухаммед-Бани, Исхак и Мухаммед-Гао (последний, впрочем, всего шесть недель); Сулейман состоял аскией при марокканских правителях Томбукту, а остальные пятеро — Нух, Харун-Денкатайя, Мухаммед Сорко-Идье, Тафа (т.е. Мустафа) и ал-Амин — сидели аскиями в Денди после марокканского завоевания. О них см. далее, в “Тарих ас-Судан”.

278

Катиб паши — т.е. секретарь марокканского правителя Томбукту после разгрома сонгайского аскии Исхака II в 1591 г.

279

Последующий текст до слов “... до сего времени” (с. 101) воспроизведен издателями только по рукописи с.

280

Уагаду — историческая область в районе нынешней границы между Мали и Мавританией, около г.Ниоро. По мнению А. Батили, Уагаду соответствует древней Гане, во всяком случае ее центральным районам; см. [Батили, 1975, с. 8, 10—12; Монтей, 1953, с. 399—400]. Однако К. Мейясу, основываясь на анализе устного предания народа соннике и этнографическом материале, ставит такую индентификацию под сомнение (СКОА, 1980, с. 68], хотя локализует древнее Уагаду практически в том же районе. По его мнению, оно располагалось между современными населенными пунктами Гумбу и Нара и городищем Кумби, по обе стороны малийско-мавританской границы [СКОА, 1980, с. 69]; см. также [Ниань, 1975, с. 33 и примеч. 5].

281

Килли — область к востоку от оз. Фати и северо-востоку от г. Тендирма, т.е. примерно возле современного селения Эль-Уаладжи; см. [ТФ, пер., с. 218, примеч. 1]. Иса-фарам 'речные фарам' — одна из групп рыболовов-сорко. Сантиер-кой идентификации не поддается.

282

Рыночная мечеть в Томбукту — речь идет о мечети Джингаребер, постройку которой традиция связывает с именем мансы Мусы I Малийского (см. выше, с. 37). Кадий ал-Акиб фактически заново отстроил обветшавшее здание мечети; см. [Ниань, 1975, с. 72—73].

283

По-видимому, сын упоминаемого выше и в “Тарих ас-Судан” автора хроники “Дурар ал-хисан” — см. примеч. 121.

284

Последующий текст до слова “Завершено” воспроизведен издателями только по рукописи с.

285

Так как этот кусок текста присутствует только в рукописи С, можно предположить, что мы имеем дело с позднейшей интерполяцией, имевшей в виду не только обосновать зависимое состояние зинджей, но и подкрепить такое обоснование утверждением о якобы изначальной их принадлежности не просто царской власти, но семейству потомков пророка в лице сына саадидского султана Мулай Ахмеда ал-Аареджа.

286

“Ал-Ишринийат” — “Ал-Касаид ал-ишринийат фи мадх сайидна Мухаммед”, также “Ал-Ишринийат ал-фазазийя” (“Оды в двадцать стихов в восхваление господина нашего Мухаммеда”, или “Фазазовы оды в двадцать стихов”) — сборник хвалебных од в честь пророка, принадлежащий перу Абу Зейда Абд ар-Рахмана ибн Йахлафтана ал-Фазази (ум. 1230); см. [GAL, т. I, с. 273; SB, т. I, с. 482—483]. “Тахмис на них...” — тахмис состоит в добавлении к каждому стиху еще четырех, так что складываются пятистрочные строфы. Ибн Махиб — имеется в виду литератор Абу Бекр Мухаммед ибн Махиб; см. [GAL; SB, т. I, с. 483].

287

Муэдзин прочел: хува-л-вайл вместо хува-л-вабл; такая ошибка вполне возможна при чтении небрежно переписанного текста: буквы ба и йа различаются лишь одной диакритической точкой.

288

Еще одно свидетельство затруднений, какие создавало для царской власти фактически независимое положение кадиев Томбукту из “династии” потомков Мухаммеда Акита. В заявлении ал-Хаджа II хорошо видны и связь назначения на этот пост с суданской большой политикой и стремление аскии насколько возможно оттянуть вступление в должность кадия очередного сына кадия Махмуда ибн Омара.

289

Тондиби 'черная скала' — местность, расположенная на Нигере примерно в 45 км от г. Гао.

290

Так в тексте

291

Такое разделение функций в какой-то мере предотвращало сосредоточение в руках баламы, наместника центральной области державы, чрезмерной власти и служило щитом против возможных честолюбивых устремлений с его стороны. Собственно, это подтверждает весь последующий рассказ о мятеже баламы Садика: этот мятеж вообще стал возможен лишь после убийства кабара-фармы и захвата власти над Кабарой, портом Томбукту.

292

Тойя — селение на Нигере к юго-западу от г. Кабара. Амадиа — песчаный холм к западу от Кабары; см. [ТФ, пер., с. 233, примеч. 1].

293

Гасу — небольшая калебаса, используемая в качестве половника; см. [Прост, 1956, с. 369].

294

Удас и Делафосс переводят: “un jeune homme qui avait fait partie de l'entourage d'un balama nomme Mohammed, fils du kanfari Ya'koub, esclave ap-pele Koi-idie” [ТФ, пер., с. 235]. Представляется, однако, что текст не дает оснований для такого перевода: гулам кана ма'а балама' йукалу лаху му-хаммад ибн канфари йа'куб ва-хува-л-мусамма куй иджи. К тому же хроники не упоминают носителя сана баламы, который был бы сыном канфари Йакуба, т.е. внуком ал-Хадж Мухаммеда I. Ср. также [ТС, с. 123].

295

Корондиуме — по мнению Делафосса, нынешнее небольшое поселение Кориуме на Нигере к югу от Кабары, служившее гаванью Томбукту в межень, когда суда не могут достигнуть Кабары.

296

“Поле, которое аския пожаловал тому шейху”, т.е. альфе Кати — см. выше, с. 93.

297

Коран, IV, 95

298

В этом рассказе хорошо видна такая специфическая черта западноафриканского ислама, как большое место, занимаемое в его практике разного рода магическими обрядами и представлениями.

299

Тиракка — поселение на берегу Нигера. По мнению Делафосса (см. [Делафосс, 1912, т. II, с. 70, 164; ТФ, пер., с. 239, примеч. 3]), оно располагалось несколько ниже г. Кабара, на левом берегу реки; другая идентификация помещает этот пункт далее на восток, в районе г. Бурем; см. [Рише, 1925, с. 60; Лот, 1950, с. 334—335]. Данные ал-Бекри и ал-Идриси, как подчеркивает Кюок, заставляют говорить о нахождении Тиракки к западу от Томбукту, между этим городом и Рас-эль-Ма (Кюок, 1975, с. 105, примеч. 2; 135, примеч. 3]. Из контекста, однако, очевидно, что Тиракка, упоминаемая здесь, определенно лежала к востоку от Томбукту на дороге к Гао. Действительно, Боннель де Мезьер указал на существование в 35 км к востоку от Томбукту на северном берегу Нигера городища с таким названием [Боннель де Мезьер, 1914, с. 132]. Это, впрочем, не исключает возможности существования двух поселений, носящих одно и то же название; ср. [Кюок, 1975, с. 263, примеч. 1]. См. также [Арабские источники, 1965, с. 429; Левцион и Хопкинс, 1981, с. 458].

300

“Четыре тысячи пеших воинов... и две тысячи рабов-евнухов” — свидетельство перемен в комплектовании царского войска, происходивших на протяжении XVI в.: пешее войско, как и раньше, набиралось из жителей области Хомбори, однако место конницы, состоявшей из сонгайской знати, занимали уже царские рабы как более надежный элемент. Ср. в этой связи рассказ об изменении положения воинов в правление аскии Дауда (с. 98). См. также [Куббель, 1974, с. 311—314].

301

Дьяндьян — холм в окрестностях Бамба.

302

Коньима — по Делафоссу, селение, расположенное к востоку от современного города Ниафунке на одном из рукавов, соединяющих два рукава Нигера — Бара-Иса и Иса-Бер; см. [ТФ, пер., с. 251, примеч. 2].

303

“Гавань Гурум” — по мнению Делафосса, поселение на левом берегу р. Иса-Бер ниже Ниафунке; см. [ТФ, пер., с. 252, примеч. 2].

304

“Речка Коньимы” — см. примеч. 292.

305

Дендекоро — Делафосс допускал возможность того, что в этом топониме в искаженном виде передано название хаусанского города Контагора; см. [ТФ, пер., с. 259, примеч. 1].

306

Коиба — селение на левом берегу р. Бара-Иса, выше Сарафере, примерно на широте современного города Ниафунке; см. (ТФ, пер., с. 253, примеч. 2].

307

Топоним Лонфо не поддается точной идентификации. Делафосс полагал, что поселение с таким названием должно было находиться между р. Бара-Иса, правым рукавом Нигера, и небольшими озерами на правом берегу Нигера (т.е. в северной части Масины); см. [ТФ, пер., с. 253, примеч.4]. Буньо — см. примеч. 237.

308

Анганда точной идентификации не поддается; можно, однако, полагать, что это поселение находилось в озерной области к востоку от оз. Дебо. Хомбори — центр гористой области ал-Хаджар внутри излучины Нигера. Да-нака (или Даанка) — по предположению Делафосса, этот город лежал на правом берегу Нигера в северной части гор Бандиагара; см. [ТФ, пер., с. 255, примеч. 1]. Можно, видимо, предполагать, что этот топоним — ср. да' анка — связан с сонгайским обозначением туарегов-нмрад — дага, находящихся в зависимости от “благородных” племен туарегов-имошаг. Имрады населяют в основном область Гурма на правом берегу Нигера, к северо-востоку от Хомбори; см. [Прост, 1956, с. 318].

309

Последующий текст до слов “...помянутую Дьяту” воспроизведен издателями только по рукописи С.

310

Здесь перед нами снова прослеживается тенденция к поддержанию эндогамии (и относительной изоляции) не только между зависимыми и свободными, но и между разными группами зависимых. Ср. выше.

311

Будара — точной идентификации не поддается; по мнению Делафосса, находилась где-то между г. Сарафере и оз. Кориенце; см. [ТФ, пер., с. 256, примеч. 2].

312

Последующая фраза воспроизведена издателями только по рукописи с.

313

Курангуна — местность в области Бара около р. Коликоли, главного восточного рукава Нигера.

314

Барикобе — по мнению Делафосса, селение в области Бара к западу от р. Коликоли.

315

Рукопись С содержит более пространный вариант обоснования такого сюзеренитета: ва-лизалика йакулу ахл тиндирма ва-иннахум йамликуна ахла буйу ва-хаза сабабу-л-милки (см. [ТФ, с. 142, примеч. 9]) и поэтому жители Тендирмы говорят, будто они владеют жителями Буньо, и это — причина их владения [теми]'.

316

“Горцы” — речь идет об обитателях гористой области ал-Хаджар внутри большой излучины Нигера, включающей Бандиагару и Хомбори. См. примеч. 150.

317

Последующий текст до слов “по этому делу” воспроизведен издателями только по рукописи с.

318

Издатели отметили, что предлагаемый ими перевод “dtaient en depot” 'находились на сохранении' “весьма сомнителен” [ТФ, пер., с. 258, примеч. 1]. В принципе возможно и чтение вуди'а ли-мулки фати, т.е. 'переданы в собственность [некоему] Фати'.

319

Последующий текст до слов “его благородства и щедрости” воспроизведен издателями только по рукописи с.

320

Еще одна иллюстрация стремления автора хроники (или же интерполяторов XIX в.) при всяком случае подчеркнуть законность зависимого состояния зинджей.

321

Так в тексте

322

В этом споре можно видеть косвенное свидетельство того перемещения торгового центра Западного и Центрального Судана в страну хауса, которое произошло на протяжении XVI в. Ведь в царствование Ал-Хадж Мухаммеда I никто не решился бы сравнивать даже крупнейший из городов хауса с Гао — столицей державы аскиев.

323

Имеется в виду аския Ал-Хадж II (1583—1586).

324

Ксур (араб.) здесь употребляется в значении 'городское домовладение' в отличие от обычного для Северной Африки значения 'сельская усадьба'.

325

“Иноземцы” (ал-а' лудж) — в европейской научной традиции обозначаются словом “ренегаты”. Это были христианские наемники из стран Южной Европы, служившие в войске марокканских султанов.

326

Спахии (перс.-тур.) — конные воины. “Андалусцы” — имеются в виду потомки испанских арабов, переселившихся в Северную Африку после завершения Реконкисты в 1492 г.

327

Суна — можно, по-видимому, предположить, что речь идет о командирах пеших отрядов, сформированных из жителей Хомбори. Хронист не вполне ясно определяет их число — то ли 12, то ли 99 (см. далее), поэтому размер таких отрядов можно представить варьирующим от 100 до 800 воинов.

328

Последующий текст до слов “...Прибегнем же к Господу людей!” воспроизведен издателями только по рукописи с.

329

Гоима и Гадай не поддаются идентификации; можно лишь предположить вместе с Делафоссом, что это были прибрежные селения в районе столицы Гао; см. [ГФ, пер., с. 270, примеч. 3].

330

Весьма характерная деталь, свидетельствующая о том, что даже наиболее близкие ко двору аскиев факихи предпочли не связывать свою судьбу с судьбой погибающей державы, надеясь, видимо, на некий компромисс с марокканцами.

331

Ганто — селение на правом берегу Нигера между Томбукту и Бам-бой.

332

Барха — местность на правом берегу Нигера между Гао и Ансонго.

333

Гурма — здесь это обозначение не просто правого берега Нигера, а области расселения народа гурманче в районе современного города Фадан-Гурма (между этим городом и Нигером).

334

Дин-тури — главный атрибут царского сана у сонгаев: символ первого огня, некогда зажженного на сонгайских землях, головня, якобы оставшаяся от этого огня. В соответствии с обычным правом большинства народов Западного Судана такая головня служит свидетельством принадлежавшего сонгаям права первопоселенцев на занимаемую ими территорию. Данный эпизод — свидетельство также огромной роли, какую играли доисламские верования и представления в, казалось бы, вполне мусульманской державе Ал-Хадж Мухаммеда I и его преемников.

335

Еще один пример живучести традиции, восходящей к доисламским временам: брат покинувшего престол государя становится его преемником не только в сане, но и в качестве главы семейства. К нему переходят и функции отца детей бывшего правителя.

336

Биланга — средневековая столица гурманче, примернов 70 км к северо-западу от современного города Фадан-Гурма.

337

Воригинале: ва-йу'тийаху-л-джизйа еа-л-гарама. В исламской правовой и фискальной практике джизья — в принципе подушная подать с иноверцев; см. [Е1(2), т. II, с. 559—562]. В данном случае термин имеет скорее значение просто “налог” параллельно с военной контрибуцией; и джизья и дань выступают здесь как символы признания марокканского сюзеренитета.

338

Пропуск в арабском тексте издания

339

Касба (араб.) — здесь 'внутренняя крепость', 'цитадель'.

340

Рубаб — щипковый музыкальный инструмент, род гитары, широко распространенный по всему Ближнему и Среднему Востоку. Название ан-назва идентификации не поддается; исходя из глагольных значений корня назв 'прыгать', 'покрывать', можно, видимо, полагать, что речь идет о какой-то разновидности ударных.

341

По предположению Делафосса, команда Ма'айна! — трансформация староиспанского выражения мас айна 'быстрее!'; см. [ТФ, пер., с. 290, примеч. 1].

342

Кор ли кабеса — объяснению, даваемому хронистом, Делафосс предпочитает толкование, по которому здесь также староиспанская фраза со значением “отрубите ему голову” (кортеле кабеса). Версию же хрониста он объясняет как переосмысление этой фразы на сонгайский лад, исходя из звучания kur dibi ka wisa, которое по значению как раз я соответствует авторскому толкованию; см. [ТФ, пер., с. 290, примеч. 2]. Учитывая состав войска Джудара, мнение Делафосса кажется предпочтительным: терминология в этом войске должна была быть либо испанской, либо, на худой конец, турецкой.

343

Ханака (перс.-тур.) — в первом значении 'дервишеская обитель'; здесь — тент или соломенная кровля на корме беспалубного судна.

344

Удас и Делафосс перевели: “Се malheur qui vient de nous frapper sera, s'il plait a Dieu, moins funeste que celui qui lui arrivera” (см. [ТФ, пер., с. 293]), отнеся сайа'тихи к паше Махмуду, хотя и признали грамматическую правомерность перевода, принятого в настоящем издании; см. [ТФ, пер., с. 293, примеч. 2].

345

Ибну-Бентьи 'сын Бентьи', видимо, один из сонгайских царевичей, внук либо самого Ал-Хадж Мухаммеда I, либо его брата, канфари Омара Комдьяго: у обоих были дочери по имени Бентьи (у Омара — Бентьи-Кара); см. ранее, с. 72.

346

Ганда-Бур, точнее, Ганда-Бер действительно означает на сонгаи 'большое брюхо'.

347

Речь идет, по всей видимости, о египетском традиционалисте Шамс-ад-дине Абу-л-Хасане Мухаммеде ибн Али ал-Бекри ас-Сиддики (1525—1586); см. [GAL, т. II, с. 339].

348

Уаме идентификации не поддается; можно лишь с достаточной вероятностью предположить, что эта местность находилась ниже Кукийи и на правом берегу Нигера, так как Нух уходил в сторону Денди — первоначальной области расселения предков сонгаев.

349

Багинде — см. примеч. 258.

350

Рас-эль-Ма (букв. 'глава воды', араб.) — селение, расположенное у западной оконечности оз. Фагибин в районе средней дельты Нигера; см. (Мо-ни, 1961, с. 206].

351

Муслим — Абу-л-Хусейн Муслим ибн ал-Хаджжадж ан-Нишапури (817—875), составитель сборника хадисов “Ал-Джами ас-сахих” ('Достоверное собрание'). Ал-Бухари — Абу Абдаллах Мухаммед ибн Исмаил ал-Буха-ри (810—870), составитель сборника хадисов под таким же названием. Сочинения Муслима и ал-Бухари считаются самыми авторитетными собраниями священного предания о жизни и деяниях основателя ислама Мухаммеда; см. [GAL, т. I, с. 157—159, 160—161].

352

Сан — см. примеч. 11.

353

Ал-Харири, Абу-л-Касим ибн Али ибн Мухаммед (1055—1122) — арабский литератор и грамматик, автор весьма популярного сборника авантюрных рассказов “Макамы” 'Остановки', или 'Стоянки' (имеются в виду стоянки каравана в дороге); см. [GAL, т. I, с. 276—277, 1; Халидов, 1982б, с. 229— 230]. Об этом жанре в литературе мусульманской Испании и Северной Африки, откуда Западный Судан в XI—XV вв. получал основную долю культурных влияний, см. [Арье, 1968].

354

Здесь и далее речь идет, по-видимому, о существовавших на значительной части территории Западного Судана поселениях дьяханке (см. выше, примеч.17), пользовавшихся обычно широкой внутренней автономией, а также налоговым иммунитетом; см. [Санне, 1976, с. 60—68; он же, 1979, с. 37— 51]. Дьяба (джа'ба), по мнению Делафосса, находилась на одном из рукавов средней дельты Нигера ниже современного селения Диафарабе [ТФ, пер., с. 314, примеч. 2]. Иными словами, имеется в виду первичный центр дьяханке — Дьяка в Масине (или “Дьяка-Масина”, по выражению Санне). На это как будто указывает уточнение “во времена правления государей Мали”. Не отвергая такой идентификации, нужно, однако, сказать, что не менее (если не боле вероятной казалась бы идентификация с Дьякой в Бамбуке — поселением на правом берегу р. Бафинг, главным центром дьяханке, основанным в XIII в. ал-Хадж Салимом Суваре; см. [Санне, 1979, с. 32, примеч. 5].

355

Гунтиоро (Гунджур) — один из главных центров расселения дьяханке в Западной Африке; находился в междуречье Сенегала и Фалеме, в нескольких десятках километров от современного города Каес (Республика Мали); см. [Санне, 1979, с. 40 (карта, с. 59—61)].

356

Это сообщение, с одной стороны, рисует нам типичную картину отношений между дьяханке и светской властью, с другой же — свидетельствует о прочности и стабильности этих отношений. Что касается даров правителя, то этим подчеркивается характерная особенность поселений дьяханке в ранние периоды их существования: дьяханке мало участвовали в торговле, живя за счет труда своих многочисленных рабов и зависимых людей, а также доброхотных даяний верующих; см. [Санне, 1979, с. 219—229].

357

Ночь предопределения — 27 рамадана. Считается, что именно в эту ночь Аллах решает судьбу каждого человека.

358

Гадьяга, также Галам — см. примеч. 211.

359

Хафиз (араб.) — человек, помнящий наизусть полный текст Корана.

360

Ибн Дурайд, Абу Бекр Мухаммед ибн ал-Хасан ибн Дурайд ал-Азди (837—934) — филолог басрийской школы, автор генеалого-этимологического словаря “Ал-Джамхара фи-л-луга” (“Собрание относительно языка”); см [GAL, т. I, с. 111; Халидов, 1982а, с. 62].

361

Тарана баги — полоса хлопчатобумажной ткани длиной примерно 20 м и шириной около 15 см; см. корень тари [Прост, 1956, с. 537—538].

362

Бусакри, бискри — по предположению Делафосса, сорт фиников, вывозившийся из г. Бискра в Алжире; см. [ТФ, пер., с. 319, примеч. 5].

363

Дальнейший перевод относится к тексту отдельного листа-вкладыша, находившегося в составе рукописи А (см. выше, с. 14).

364

Удас и Делафосс перевели: “Il dit qu'ensuite Amar venait”; см. [ТФ, пер., с. 322]. Начало текста с именем персонажа отсутствует в рукописи.

365

“Печать посланников [Божьих] и пророков” — здесь в значении 'последний, завершающий из числа пророков' (обычная формула, когда речь идет об основателе ислама Мухаммеде).

366

Динар — см. примеч. 48. Фельс (фалс) — самая мелкая монета, около 1/100 динара; “ее динаров и фельсов ее” — в смысле 'великого и малого'.

367

Ахмадитская — по имени султана Мулай Ахмеда; аббасидская — по его кунье: Абу-л-Аббас. Хашимитская — Саадиды, как и любые шерифы, возводили свою родословную к пророку Мухаммеду, принадлежавшему к роду Хашим племени курайш (хотя противники Саадидов утверждали, что те происходят не от самого пророка, а от его кормилицы из племени саад, и по этому племени и были названы).

368

“Красный город Марракеш” — городские стены и постройки Марракеша имеют красноватый оттенок из-за свойств местных глин и камня.

369

Перечень имен дья доисламского периода, приводимый в приложении II к изданию перевода хроники ТФ [ТФ, пер., с. 332], в целом совпадает с данным выше, за исключением отсутствующего в нем имени Канкан. О написании этих имен в оригинальном тексте приложения II мы можем лишь догадываться. Что же касается смысла сообщаемых обеими хрониками имен, то Руш обратил внимание на то, что те из них, которые непосредственно следуют за именем основателя династии — Закой, Такой, Агукой, Какой, — образованы присоединением к слову кой 'вождь', 'царь' префиксов, весьма напоминающих числительные 2, 3, 4 и 5 языка сонгай (соответственно инка, или хинка, хинза, татьи, гу, или ггу; ср. [Прост, 1956, с. 374, 411, 412, 534]). Остальные имена, за исключением Канкан, не поддающегося, по мнению Руша, истолкованию, он предложил толковать следующим образом (см. [Руш, 1953, с. 171, примеч. 9]): Бай Камай 'ученый'; Бай 'знать', 'уметь'; Карей 'крокодил'; Айям Каравей 'самка крокодила'; Айям Занка 'дитя'; Айям Занка Кибао "дитя, которого много' [?]; Конкодьей 'веерная пальма' (Borassus flabellifer). Сам титул дья — типичный пример фиктивной генеалогии, по-видимому связанный с последующей рационализацией титула, восходящего к доисламским временам; см. примеч. 364.

370

Руш предлагает следующую интерпретацию имен дья-мусульман [Руш, 1953, с. 174, примеч. 13; с. 175, примеч. 15]: Косой 'юноша'; Косой Дарей 'юноша-ююба' (дерево вида Ziziphus spina-christi из семейства Rhamnaceae); Нгару Нга Дам 'он смеется, он плачет'; Бай Кай Кими 'истинный ученый'; Нин Тафай 'широкий нос'; Бай Каина Камба 'рука немного умеет'; Каина Тьяньомбо 'малыш с больной рукой' (здесь сам Руш не был уверен в правильности толкования); Али Кар 'Али бьет'; Бере Фолоко 'старший [брат] безумец' (т.е. жрец ритуала одержимых духами-хаука, аналогичного хаусан-скому бори; ср. [Руш, 1954, с. 61—63; Руш, 1960, с. 45—81]); Дуро 'столп'; Дьонго Бер 'великий шакал'; Биси Бер 'великая акация'. Имена Тиб, Айям Даа, Фададьо, Йасабой и Бада идентификации не поддаются. В перечне имен дья после исламязации, приведенном в тексте приложения II к изданию ТФ [ТФ, пер., с. 333], отсутствуют Тиб и Бада; остальные имена сравнительно легко узнаваемы, хотя их написание и может быть отличным от даваемого ТС (судить об этих написаниях мы можем лишь по их транскрипции в переводе Удаса и Делафосса). Вместе с тем недавно Дж. Ханвик выдвинул гипотезу, согласно которой в период между 80-ми годами XI и 40-ми годами XII в. в Гао могла править берберская династия из алморавидского племени месуфа, что было результатом экспансии южной “ветви” алморавидского движения в южном и юго-восточном направлениях [Ханвик, 1980, с. 413, 429— 430]. Именно с этой предполагаемой династией, имевшей, по его мнению, достаточно тесные и устойчивые контакты с восточными районами мусульманской Испании, в частности с Альмерией (через Уарглу и Тлемсен [Ханвик, 1980, с. 423—425]), Ханвик связывает обнаруженные в Гао мусульманские надгробия испанского образца (см. [Соважэ, 1950; Вире, 1958; Морайш Фариаш, 1974]).

371

Устная традиция рассматривает самого Али Колена и его преемников, носивших титул сонни, или ши, как “колдунов” (korte koni). Тем самым подчеркивается неразрывная связь наружно исламизованного сонгайского двора с доисламскими верованиями, образовавшими идеологическую основу верховной власти; см. [Руш, 1953, с. 180]. Имена этих правителей Руш предлагает истолковывать следующим образом: Али Колен 'Али-сверчок'; Слиман Нар 'Слиман-глупец'; Ибрахим Кабай 'Ибрахим, который знает'; Усман Канафа 'Усман полезный'; Бари Кейна Кабе 'Бари — маленькая бородатая лошадь'; Бакари Дьонго 'Бакари-шакал'; Бакари Дилла Бимби 'Бакари, схожий с мухой'; Мар Карей ''пантера-крокодил', или же 'Мухаммед-крокодил' (Мар — уменьшительная форма от имени Мамар, т.е. Мухаммед); Мухаммед Кукийя 'Мухаммед [родом] из Кукийи', или же 'Мухаммед с острова' (гунгийя 'остров'); Мухаммед Фари 'Мухаммед с полей'; Кар Бифо 'ударь позавчера'; Мар Фей Кул Дьям 'Мухаммед, продающий всех кузнецов' (или 'Пантера...'); Мар Хар Канн 'спящий самец пантеры' (или 'Мухаммед-мужчина...'); Мар Хар На Дано — 'самец пантеры', или 'Мухаммед не слепой'. Прозвание “Дао” (Мухаммед Дао) истолкованию не поддается; см. [Руш, 1953, с. 180, примеч. 2]. Не идентифицирует он также и прозвание “Дам” (Сулейман Дам), хотя и предполагает возможный вариант “Денди” (т.е. ' Сулейман [родом] из Денди') (Руш., 1953, с. 180, примеч. 2].

372

Имеется в виду библейский сюжет (Исход, 7, 11—12), воспроизведенный в Коране дважды (VII, 102—123; XX, 59—75). Характерна при этом подчеркиваемая хронистом связь Кукийи — древней столицы, сохранявшей функции священного города на всем протяжении истории Сонгай, — с “волшебниками”, т.е. с носителями традиционных доисламских верований (см. выше, примеч. 359).

373

Здесь перед нами типичная этногенетическая и генеалогическая фикция, имеющая в виду “облагородить” первую сонгайскую династию возведением ее основателя к арабам Йемена (джа мин ал-йаман 'он пришел из Йемена'). По своему социальному смыслу она аналогична “ранжированным” генеалогиям народов Судана в ТФ; см. примеч. 20 и 63.

374

См. примеч. 68. Можно также отметить определенное сходство рассказа о рыбе-божестве с сообщением ал-Бекри о поклонении змее у жителей “страны Зафку” на верхнем Нигере; см. [Арабские источники, 1965, с. 159/180; Левцион и Хопкинс, 1981, с. 78—79].

375

Еще одна попытка “возвысить” династию: к якобы арабскому происхождению добавляется еще и “исконная” мусульманская конфессиональная принадлежность ее основателя. Нельзя, впрочем, не отметить некоторый скептицизм, ощутимый в последующих словах хрониста.

376

Имеется в виду упоминавшаяся выше арабская фраза джа мин ал-йаман: в языках Судана ее начало принимало фонетически форму дья.

377

“А они были язычниками, ибо обе они не были целомудренными” — Удас рассматривал этот пассаж как естественную для правоверного мусульманина ссылку на запрещение мусульманским правом брака одновременно с двумя родными сестрами [ТС, пер., с. 11]. Однако не исключено, что упоминание “язычества” могло бы указывать на какие-то доисламские брачные традиции, скажем на добрачную дефлорацию невесты. Сам факт сохранения множества домусульманских элементов в семейно-брачных отношениях у сонгаев, правда преимущественно в сфере имущественных и социальных прав женщины, отчетливо засвидетельствован в научной литературе — см., например, [Прост, 1954, с. 184—211; Прост, 1970; Брассер, 1968, с. 125—178; обзор этих данных — Куббель, 1974, с. 169—172].

378

Совершенно очевидно, что термин “служба” в данном контексте равнозначен термину “заложничество”; последнее действительно было широко распространено не только в Судане, но и в других частях Африки (например, в государствах восточно-африканского Межозерья — Руанде, Буганде и др.).

379

Наиболее основательной датировкой этих событий представляется предложенная Ш. Монтеем — последняя четверть XIII в.; см. [Монтей, 1929, с. 367—372].

380

Называя сонни Али хариджитом, хронист тем самым невольно подчеркивает специфику внедрения ислама в страны Западного Судана. В начальный период своего проникновения сюда, т.е. в VIII—IX вв., ислам поначалу был известен преимущественно в его хариджитской — ибадитской — форме. Это было связано с деятельностью купцов из ибадитских общин Северной Африки, главным образом из Джебель Нефуса и Тахерта. Основные же торговые пути через Сахару в этот период шли через Гао; неудивительно, что город стал центром ибадитства в Судане. Вероятно, и ислам правители из династии дья приняли в форме ибадитства, что позднее вызывало ожесточенные нападки со стороны правоверного маликитского духовенства, группировавшегося уже вокруг другого важнейшего торгово-политического центра в Томбукту; этот центр сложился уже в пору резкого упадка ибадитства в Северной Африке; см. [Шахт, 1954, с. 20—21: Левицки, 1960, с. 10—13, 20—21; Левицки, 1962, с. 515—516, 521, 524, 534; Левицки, 1964; Кюок, 1975, с. 196; Левцион и Хопкинс, 1981, с. 89—91].

381

Правление Абу Бакара Дао, иначе — ши Баро, сына сонни Али, продолжалось всего несколько месяцев, так что, по существу, хронист прав, именуя сонни Али “последним царем” из первой сонгайской династии.

382

Малийский манса Муса I Кейта (Канкан Муса) был не первым из малийских правителей, подчинивших сонгаев: какая-то форма зависимости (видимо, данническая) Гао от Мали существовала еще во времена Али Колена, т.е. в последней четверти XIII в., а возможно, и раньше. Однако именно Муса, возвращаясь из хаджжа в 1325 г., прошел из Египта через Гао, тем самым как бы подтвердив свои права сюзерена на сонгайских землях.

383

Речь идет об оазисе Туат в алжирской Сахаре. Толкование этого топонима — типичный пример “народной этимологии”.

384

Томбукту, так же как и Гао, был окончательно подчинен малийским правителем Сакурой (1285—1300) в последнем десятилетии XIII в. Появление же в Томбукту мансы Мусы I в 1325 г. было прежде всего демонстрацией суверенитета малийского государя над важнейшим торговым центром Западного Судана (ср. примеч. 370). Об этом суверенитете, по-видимому, и должна была напоминать постройка в городе резиденции мансы. И в то же время громкая слава, которой пользовался Муса Кейта в историческом предании народов региона, заставляла именно ему приписывать важнейшие достижения всех правителей династии. Это оказало прямое влияние и на хронистов XVII в.

385

“Рихла” — имеется в виду сочинение знаменитого марокканского путешественника Ибн Баттуты (Абу Абдаллаха Мухаммеда ибн Абдаллаха ал-Лавати ат-Танджи, 1304—1368) “Тухфат ан-нуззар фи-гараиб ал-амсар ва-аджаиб ал-асфар” (“Подарок созерцающим о диковинках городов и чудесах путешествий”); см. [Крачковский, 1957, с. 416—430; Левцион и Хопкинс, 1981, с. 279—281].

386

Абу Исхак ас-Сахили ал-Гарнати по прозванию ат-Тувейджин (мандингск. 'такал'; см. [Мони, 1961, с. 448]) был приглашен в Судан мансой Мусой I. Кроме риторики Абу Исхак приобрел известность как зодчий; в частности, ему приписываются сооружение упомянутой выше царской резиденции Малого и достройка главной мечети в Томбукту.

387

Речь идет о мечети Джингаребер, построенной в XIII в. С тех пор она подвергалась многочисленным ремонтам и перестройкам. Одну из таких перестроек, осуществленную по повелению Мусы I при его возвращении из паломничества в Мекку, и имеет в виду хронист; см. |[Ниань, 1975, с. 72—73, а также примеч. 274].

388

Ахмед Баба — см. примеч. 155, а также его жизнеописание в тексте (с. 184—185).

389

Окружающее море — Атлантический океан.

390

“Город Гана” (или “город ганы”, если слово гана рассматривать как титул правителя, что было достаточно обычным в арабоязычной средневековой литературе) — на месте городища Кумби-Сале (см. примеч. 111). Область Багана (на языке малинке 'пастбище') в разных источниках именуется также Уагаду и Аукар; эти названия имеют то же значение соответственно в языках сонинке и берберском. Все три топонима отражают природные особенности района к северу от г. Ниоро, где проходит граница между современными Мали и Мавританией; см. [Делафосс, 1924, с. 492]. Однако в более поздней работе Ш. Монтея была предложена идентификация 'страна Wago', где Wa-go — обозначение правящих классов древней Ганы; см. [Монтей, 1953, с. 397]. Эту точку зрения затем поддержал Батили; см. |Батили, 1975, с. 11—12; см. также примеч. 272].

391

“По происхождению они были белыми...” — см. примеч. 114. Что же касается числа правителей, якобы обладавших верховной властью до и после “ниспослания” пророка, то в последнее время было отмечено, что число 22 у ряда народов Западного Судана и поныне имеет некое мифологически-сакральное значение; см. [СКОА, 1980].

392

Кала — см. примеч. 98. Бендугу — область на правом берегу Нигера, выше параллели г. Дженне, к западу от скалистого уступа гор Бандиагара.

393

“Остров Калы” — араб, джазира может быть переведено и как “полуостров”, так как Кала лежит между Нигером и Бани, у слияния этих рек.

394

Поместить на карту владения всех перечисленных далее вождей Калы и Бендугу едва ли возможно. Бесспорно, что речь идет о сравнительно мелких локальных правителях. Идентифицировать можно только центры княжеств, лежавшие между современными городами Сансандинг и Сан: Уорон — Уолон; Дьюло — Юла; Фала — Фала; см. [Пажар, 1961а, с. 77—80]. См. также “Глоссарий чинов и титулов”, s. v.

395

“За рекой в северной стороне” — на левом берегу Нигера, к северу и северо-западу от Дженне.

396

Дьяга — здесь имеется в виду средневековый город Дьяга, или Дьяка, располагавшийся на носящем это же название левом рукаве Нигера, ниже современного поселения Ке-Масина. Ср. также примеч. 342.

397

т.е. до Атлантического океана.

398

Указание на 99 походов мандингов против Дженне носит явно легендарный характер. Однако в нем можно также видеть и отражение непосредственных попыток правителей Мали распространить свой контроль на главные торговые центры Судана.

399

В этой формулировке зафиксирован весь характер средневековой торговли между Северной и Западной Африкой, основой которой был именно обмен соли с севера, из Сахары, на золото с юга, из области Бито (см. примеч. 102) на севере современной Ганы. В этой торговле Дженне занимал одно из главных мест в Судане, будучи самым южным и близким к источникам золота торговым центром.

400

“Позади двух рек”, т.е. за Нигером и его главным правым притоком — р. Бани, и между этими реками; Дженне стоит на одной из проток, впадающих в Бани.

401

Использование европейского календаря свидетельствует, с одной стороны, о влиянии, которое оказали на Судан завоеватели-марокканцы, а с другой — о том, насколько была устойчива европейская культурная традиция в войске, составленном первоначально из пленных христиан-“ренегатов”.

402

Как показали раскопки Р. и с. Мак-Интош на городище Дженне-джено (сонгайск. 'старый Дженне'), или Дьоборо, упоминаемом ранее в тексте, крупное поселение возникло здесь, в 3 км от современного города, не позднее середины III в. до н.э. и просуществовало примерно до 1400 г. Расцвет этого поселения пришелся на время между 750 и 1150 гг. и строился на широкой торговле как внутри средней дельты, так и вне ее. При этом в торговле главное место занимал обмен железа и меди на продовольствие, производимое в средней дельте. Запустение старого Дженне исследователи связывают с возникновением мусульманского города Дженне около XIII в.; см.[Мак-Интош и Мак-Интош, 1981, с. 10—15, 19—20].

403

“Прочли фатиху” (т.е. первую суру Корана) — речь идет об обычае читать эту суру при принятии какого-либо важного решения или при заключении удачной сделки, как бы призывая благословение Аллаха на это решение или сделку.

404

Имеется в виду не порт Кабара возле г. Томбукту, а одно из владений в районе средней дельты Нигера.

405

Удас полагал, что “горы Тунбула” (или “Томбола”) соответствуют району горного уступа Бандиагара [ТС, пер., с. 13, примеч. 3], т.е., иначе говоря, речь идет о народе догон, остающемся в значительной своей части неислами-зированным и придерживающимся доисламских верований (“маги”) и в наши дни.

406

т.е. в сухой сезон, пока паводок не превращал Дженне в практически недосягаемый остров.

407

Букв. "гологоловый", т. е. Лысый

408

Изложенная здесь легенда достаточно характерна для представлений мистиков-суфиев, членов многочисленных суфийских религиозных братств (“орденов”), распространенных в Северной и Западной Африке, тем более если речь идет о факихе, из описания которого впоследствии явствует, что его отличали мистические настроения, граничившие с душевным заболеванием. См. с. 189—190.

409

Текст подчеркивает здесь два обстоятельства: во-первых, то, что Дженне выступал в качестве надрегионального центра, влияние и авторитет которого выходили за пределы средней дельты; во-вторых, идею единства факихов “черных” и “белых”, выступающую также и в ТФ.

410

“Душа на твоей шее” — см. примеч. 161.

411

Здесь очень хорошо видна, так сказать, внешняя, точнее — внешнеторговая ориентация мусульманского института кадиев, т.е. судей, в средневековых суданских городах. В то же время фигура проповедника — хатиба — представляется более близкой и понятной людям, выросшим в рамках сугубо оральной по своему характеру культуры. А такими были в то время культуры практически всех народов Судана.

412

“При династии суданцев” — т.е. до марокканского завоевания города в 1592 г.

413

Маулавийская династия — Удас читал “мулуитская” (moulouvienne) [ТС, пер., с. 35], связывая это определение с названием р. Мулуя в Южном Марокко, в верховьях которой начиналась политическая карьера Саадидов. Но, как показал Леви-Провансаль, речь идет о прилагательном, образованном от арабского выражения маулайя (в марокканском произношении — му-лай) 'господин мой': так в Марокко именовали султанов из шерифских династий, равно как и всех шерифов вообще [Леви-Провансаль, 1922, с. 120, примеч. 1].

414

Здесь, по-видимому, неявно выражена идея об известном разграничении “зон влияния” между факихами арабо-берберского происхождения, опиравшимися на Томбукту, и факихами-неграми, чье влияние концентрировалось в Дженне; кроме того, вновь подчеркнуто, что Дженне — центр не региональный, а так сказать, общесуданский. См. также примеч. 159.

415

Виру — см. примеч. 144.

416

Речь идет не о самом Мулай Ахмеде ал-Мансуре, а об его потомках, правивших в г. Марракеше до 1659 г., хотя в Томбукту их эффективная власть перестала существовать уже в 20-х годах XVII в.

417

“Известная мечеть” — имеется в виду мечеть Сиди Йахьи, одна из трех соборных мечетей Томбукту.

418

Химьяриты, химьяр — южноарабское племя, создавшее на территории Йемена могущественное Сабейское царство, которое просуществовало с середины II тысячелетия до н.э. до последней четверти VI в. н.э. Здесь перед нами снова фиктивная генеалогия, на сей раз имевшая в виду повысить престиж уже туарегских племен.

419

“Ал-Хулал ал-маушийя фи зикр ал-ахбар ал-марракушийя” (“Расшитые одеяния относительно марракешских сообщений”) — история династий Алморавидов, Алмохадов и Меринидов в Марокко, по преобладающей в настоящее время точке зрения, принадлежащая перу Абу Абдаллаха Мухаммеда ибн Абу-л-Маали ибн Саммака и завершенная в 783/1381 г. Однако Левцион и Хопкинс выражают сомнение в авторстве Ибн Саммака; см. [GAL; SB, т. II, с. 342; Е1(2), т. III, с. 589—590; Кюок, 1975, с. 364—368; Левцион и Хопкинс, 1981, с. 309—310].

420

См. [Кюок, 1975, с. 364] и примеч. 1.

421

“Родство между ними и берберами только по женской линии” — в данном случае подчеркнуты, во-первых, “благородное”, т.е. якобы арабское, происхождение санхаджа, во-вторых, безраздельное господство мусульманской нормы, фиксирующей счет родства по отцовской линии (для берберских племен Сахары как раз типично противоположное: родство считается по матери).

422

Тубба, мн. ч. — табаби (араб.) — титул доисламских правителей Йемена в арабской исторической традиции.

423

Саба (Сабейское царство) — см. примеч. 405.

424

Лисам — покрывало, которым кочевники-берберы Сахары завешивают нижнюю часть лица. Отсюда “носители лисама” — обычное обозначение туарегов в арабоязычной литературе.

425

Ал-Магриб ал-акса (араб.) — “Дальний Запад” — в арабской литературе обозначение Марокко, в особенности его южных и юго-западных областей, и Северо-Западной Сахары.

426

Абу Бекр ибн Омар ал-Лемтуни — верховный вождь (1056—1073) союза санхаджийских племен Западной Сахары, среди которых началось движение Алморавидов.

427

Йусуф ибн Ташуфин, племянник Абу Бекра ал-Лемтуни — первый правитель (1061—1106) государства Алморавидов; в 1062 г. основал г. Марракеш на юго-западе Марокко, в 1086—1094 гг. подчинил власти Алморавидов всю мусульманскую Испанию.

428

Хизб — 1/60 часть текста Корана. В ритуале суфийских братств (“орденов”) Северной и Западной Африки термином хизб обозначается также специфичная для того или иного тариката молитва, чтение которой предписано основателем данного тариката его последователям; см. [Дженкинс, 1979, с. 53— 59].

429

Букв. "сын сестры"

430

Букв. "грамматик"

431

“Ат-Тахзиб масаил ал-мудаввана ва-л-мухталата” (“Собрание записанных и разнообразных вопросов”) — трактат по маликитскому праву Абу Сайда Халафа ибн Абу-л-Касима ал-Барадии (около 982 г.).

432

“Китаб аш-шифа” кадия Ийяда — “Китаб аш-шифа фи тариф хукук ал-мустафа” (“Книга заступничества относительно познания истин об избранном”) — жизнеописание пророка, принадлежащее перу испано-мусульманского традиционалиста, кадия г. Сеута Абу-л-Фадла Ийяда ибн Мусы (1083—1149); см. [GAL, т. I, с. 369; SB, т. I, с. 630—631].

433

Муфтий (араб.) — законовед, дающий заключение о соответствии тех или иных актов или действий нормам мусульманского права. Такое заключение именуется фетва.

434

В оригинале — ат-таусик (от глагола васика 'быть верным'), совокупность правил заверки документов; Удас переводит “au notariat” [TC, пер., с. 51, примеч. 1].

435

В тексте явная опечатка: мавазин вместо маватин

436

Завийя — резиденция мусульманского религиозного братства или отдельного шейха.

437

“Умер мучеником в Марракеше” — имеется в виду, что данное лицо скончалось во время пребывания в столице Саадидского государства, куда в 1593 г. был насильственно отправлен весь цвет мусульманской “интеллигенции” Томбукту. Употребляя эту формулу, изначально обозначавшую “мученичество за мусульманскую веру”, хронист, с одной стороны, подчеркивает благочестие суданских факихов, а с другой — высказывает в неявной форме осуждение произвола марокканцев.

438

Ал-Бекри, Абу-л-Макарим Шамс ад-дин Мухаммед ибн Абд ар-Рахман (1492—1545) — египетский мистик; см. [GAL, т. II, с. 334; Е1(2), т. I, с. 965].

439

“Обе [книги] „Ас-Сахих“” — см. примеч. 339.

440

Ибн Абд ас-Салам — имеется в виду кайруанский кадий Сахнун (Абд ас-Салам ибн Саид ибн Хабиб ат-Танухи ([776—854]), видный маликитский правовед; см. [GAL, т. I, с. 177; SB, т. I, с. 299—300].

441

“Ал-Мухтасар” (“Сокращение”) — имеется в виду сводный труд по маликитскому праву египетского законоведа Дийа ад-дина Абу-с-Сафа Халиля ибн Исхака ибн Мусы ал-Малики ал-Мисри (ум. 1365 или 1374); см. [GAL, т. II, с. 83—85; EI(2), т. IV, с. 964].

442

Тафсир (араб.) — толкование и комментирование Корана, выделившееся в самостоятельную отрасль мусульманского богословия.

443

Имеется в виду сочинение Ахмеда Баба “Зайл [или “Такмилат”] ад-дибадж ли-ибн фархун” (“Дополнение к „Ад-Дибадж“ Ибн Фархуна”), известное более под названием “Найл ал-ибтихадж би-татриз ад-дибадж” (“Достижение восторга украшением [книги] „Ад-Дибадж“”) — дополнение к широко известному биографическому словарю Ибн Фархуна (XIV в.); см. [GAL, т. II, с. 466—467; SB, т. II, с. 716; Ханвик, 1962; Кюок, 1975, с. 433—436; Зубер, 1977, с. 76; см. также примеч. 155].

444

Ал-Джалал ас-Суйюти — см. примеч. 13.

445

Ал-Азхари, Халид ибн Абдаллах ибн Абу Бекр ал-Азхари ал-Джарджави (ум. 905/1499) — египетский филолог; см. [GAL, т. II, с. 24; Е1(2), т. I, с. 821—822].

446

“Восстание хариджита...” — см. примеч. 368.

447

“Ал-Мудаввана [ал-кубра]” (“[Большие] записи”) — сводный трактат об основах фикха (в связи с “Ал-Муватта” Малика ибн Анаса), написанный кадием Сахнуном (см. о нем примеч. 424); см. [GAL; SB, т. I, с. 299—300].

448

“Благородная могила” — имеется в виду гробница пророка Мухаммеда в Медине, второй после Каабы в Мекке объект паломничества мусульман.

449

“Рисала” (“Послание”) — см. примеч. 236.

450

Имеется в виду грамматический трактат в стихах Джамал ад-дина Мухаммеда ибн Абдаллаха Ибн Малика (1203—1274) “Ал-Хуласа ал-алфийя” (“Изложение в тысяче [стихов]”); см. [GAL; SB, т. I, с. 522; Е1(2), т. III, с. 861—862].

451

“Ас-Салалджийя” — указанное сочинение не поддается идентификации.

452

Ибрахим ал-Мукаддаси — Ибрахим ибн Мухаммед ал-Макдиси (ум. 1517), автор комментария на трактат Абдаллаха ибн Йусуфа ибн Хишама (1308—1380) “Ал-Ираб ан каваид ал-ираб” (“Разбор управления флексией”); см. [GAL, т. П, с. 24, Зс; SB, т. И, с. 19].

453

Шейх Закарийя — имеется в виду египетский экзегет и законовед шафиитското толка Зайн ад-дин Абу Иахья Закарийя Ибн Мухаммед ибн ал-Ансари аш-Шафии (1422—1520); см. [GAL, т. II, с. 99—100; SB, т. II, с, 117— 118].

454

Ал-Калкашанди — имеется в виду египетский традиционалист Бурхан ад-дин Абу-л-Фатх Ибрахим ибн Али ибн Ахмед ал-Калкашанди ал-Макдиси (ум. 1516); см. [GAL, т. II, с. 78].

455

“Слушатели Ибн Хаджара” — по всей вероятности, имеется в виду крупный шафиитский законовед Ахмед ибн Мухаммед ибн Али ибн Хаджар ал-Хайсами ал-Мекки (1505—1565, или 1567, или даже 1574); см. [GAL, т. II, с. 387—389; SB, т. II, с. 527—529; Е1(2), т. III, с. 778—779].

456

“Братья ал-Лакани” (или ал-Лаккани) — имеются в виду Насир ад-дин Мухаммед ибн ал-Хасан ал-Лакани (1468—1551), египетский законовед-маликит; см. [GAL, т. II, с. 307; SB, т. II, с. 419], и упоминаемый Ахмедом Баба Ибрахим ал-Лакани (см. [Найл, с. 78]); последний был отцом и дедом известных в XVII в. законоведов Абу-л-Имдада Бурхан ад-дина Ибрахима ибн Ибрахима ал-Лакани ал-Малики (ум. 1631) и Насир ад-дина Абд ас-Салама ибн Ибрахима ал-Лакани (ум. 1668); см. [GAL, т. II, с. 316—317; SB, т. II, с. 435, 436].

457

Ибн Гази — Абу Абдаллах ибн Гази ибн ал-Арбиб (ум. 1551), автор комментария к “Ал-Мудаввана” Сахнуна; см. [GAL, SB, т. I, с. 300].

458

Ибн Абу Шариф — речь, по-видимому, идет о шафиитском законоведе Камал ад-дине Абу-л-Маали Мухаммеде ибн Ахмеде ибн Абу Бекре ибн Абу-ш-Шарифе аш-Шафии (ум. 1500); см. [GAL, т. II, с. 98]. Впрочем, не исключена и возможность, что имеется в виду Бурхан ад-дин Абу Исхак Ибрахим ибн Мухаммед ибн Абу Бекр ибн Абу-ш-Шариф (1430—1517], египетский филолог; см. [GAL, т. II, с. 20].

459

Ас-Сумбати, Ахмед ибн Ахмед ибн Абд ал-Хакк (ум. 1574 или 1582) — египетский полигистор; см. [GAL, т. II, с. 368].

460

Ахмед ибн Мухаммед — скорее всего речь идет об Ахмеде ибн Мухаммеде ибн Али ибн Хаджаре ал-Хайсами ал-Мекки (см. примеч. 439).

461

Ан-Нувайри — Абу-л-Касим Мухаммед ибн Мухаммед ан-Нувайри ал-Кахири ал-Малики (1399—1453), египетский филолог. Даты его жизни делают сомнительной возможность встречи с ним факиха Аида-Ахмеда; см. [GAL, SB, т. II, с. 21].

462

Ал-Хиджази, Али ибн Насир аш-Шейх ал-Хиджази ал-Иафии аш-Шафии — арабский филолог, писал в начале XVI в.; см. [GAL, т. II, с. 171; SB, т. II, с. 220].

463

Ал-Бусти, Абу-т-Тайиб — по всей видимости, предок упоминаемого Брокельманом филолога Мухаммеда ибн Али ибн Бадр ад-дина ал-Бисати аш Шафии (около 1634); см. [GAL, т. II, с. 285; SB, т. II, с. 395].

464

Абу-л-Хасан ал-Бекри — см. примеч. 343.

465

Шейх ал-Бискри — по-видимому, египетский мистик Али ибн Иса ибн Салама ал-Бискри (около 1456); этот вариант чтения предлагает рукопись В [ТС, с. 41, примеч. 1]; см. [GAL, SB, т. II, с. 359].

466

Ал-Акиб ибн Абдаллах ал-Ансамунни ал-Масуфи (ум. около 1543) — факих из г. Агадес, ученик Джалал ад-дина ас-Суйюти и Мухаммеда ибн Абд ал-Керима ал-Магили (см. примеч. 13 и 14), корреспондент аскии ал-Хадж Мухаммеда I, для которого написал сочинение “Аджвибат ал-факир ан асилат ал-амир” (“Ответы бедняка на вопросы повелителя”), и кадия Томбукту Мухаммеда ибн Махмуда. Упоминаемое Ахмедом Баба сочинение “Танбих ал-вакиф ала тахрир хуссисат нийат ал-халиф” (“Наставление сведущего о редактировании, уточняющем намерения дающего клятву”) возникло на основе маргиналий ал-Ансамунни к трудам Халиля; см. [Ханвик, 1970, с. 7, примеч. 3; Батран, 1973, с. 391, примеч. 66].

467

Ал-Уджхури — имеется в виду египетский законовед Абд ар-Рахман ал-Уджхури, живший в X в. х. (1495—1592); см. [Найл, с. 175—176].

468

Ат-Таджури, Абу Зейд Абд ар-Рахман ат-Таджури (ум. 1590) — автор астрономического трактата “Мукаддама фи-илм ал-микат” (“Введение в науку о сезонах”), посвященного определению времен года, времени суток, часов молитвы и т. п.; см. [GAL, т. II, с. 358].

469

Амин ад-дин ал-Маймуни — по-видимому, речь идет о каком-то из предков египетского традиционалиста Ибрахима ибн Мухаммеда ибн Исы ал-Маймуни (ум. 1670); см. [GAL, т. II, с. 307; SB, т. II, с. 419].

470

Ал-Маллаи — в такой форме этот персонаж не идентифицируется. Не исключено, однако, что следует читать “ал-Маллали”; Мухаммед ал-Маллали ат-Тилимсани — североафриканский автор XVI в., которому принадлежало биографическое сочинение “Ал-Мавахиб ал-каддусийя фи-л-манакиб ас-санусийя” (“Священные дары о добродетелях ас-Сенуси”); эту биографию переработал в 1595 г. Ахмед Баба; см. [GAL, SB, т. II, с. 716; EI, т. I, с. 196; Леви-Провансаль, 1922, с. 253, примеч. 3]. Об ас-Сенуси см. далее, примеч. 460.

471

Ибн Хаджар — см. примеч. 439.

472

Абд ал-Азиз ибн Омар ал-Ламти — североафриканский законовед (ум. 1573 в Медине); см. [Найл, с. 161; Зубер, 1977, с. 40, примеч. 7].

473

Абд ал-Мути ас-Сахави — имеется в виду, по-видимому, египетский корановед Зайн ад-дин Абд ал-Мути ас-Сахави ал-Малики (род. 1548). Как и в случае с ал-Уджхури (см. примеч. 438), возможность общения с ас-Сахави факиха Ахмеда ибн Ахмеда кажется весьма проблематичной по чисто хронологическим соображениям; см. [GAL, SB, т. II, с. 451].

474

Абд ал-Кадир ал-Факихи — вероятно, Абд ал-Кадир (или ал-Кахир) ибн Ахмед ибн Али ал-Факихи ал-Мекки (1514—1574), шафиитский законовед; см. [GAL, т. II, с. 389; SB, т. II, с. 529].

475

Имеется в виду сочинение египетского законоведа Абу Абдаллаха Мухаммеда ибн Ибрахима ат-Татаи (ум. 1535) “Фатх ал-джалил фи-шарх мухтасар ал-халил” (“Славное открытие относительно краткого комментария к Халилю”); см. [GAL, т. II, с. 84, Ie, 316; SB, т. II, с. 97, 1е].

476

“Сугра” ас-Сенуси — имеется в виду трактат о единстве божьем марокканского богослова Абу Абдаллаха Мухаммеда ибн Иусуфа ал-Хасани ас-Сенуси (ум. 1486 или 1490). Это сочинение известно под несколькими названиями; наиболее верное из них в смысле близости к авторскому — “Акидат ахл ат-таухид ас-сугра” (“Малая доктрина сторонников единобожия”); см. [GAL, т. II, с. 250, № 2; SB, т. II, с. 353].

477

“Ал-Куртубийя” — вероятно, имеется в виду стихотворный трактат “Китаб джами ахкам ал-коран” (“Собрание велений Корана”), посвященный обязанностям правоверного мусульманина и принадлежащий перу египетского экзегета Мухаммеда ибн Ахмеда ибн Абу Бекра ал-Ансари ал-Куртуби (ум. 1269 или 1272); см. [GAL, т. I, с. 415, 23, I; SB, т. 1, с. 737].

478

“Джумал” ал-Хунаджи — имеется в виду трактат о логике “Ал-Джумал ал-мухтасар” (“Краткие итоги”) Абу Абдаллаха Мухаммеда ибн Намвара ибн Абд ал-Малика ал-Хунаджи (ум. 1249); см. [GAL, т. I, с. 463; SB, т. I, с. 838].

479

“Ал-Муватта” — имеется в виду основной труд создателя маликитского толка в суннитском исламе Абу Абдаллаха Малика ибн Анаса ал-Асбахи (715—795): сборник хадисов “Китаб ал-муватта фи-л-хадис” (“Торная тропа о хадисе”); см. [GAL, т. I, с. 175—176, I].

480

В оригинале и ' тамада фи-хи 'ала-л-байан ва-т-тахсил. Удас перевел: “de la forme et du fonds” [ТС, пер., с. 71].

481

Земзем — священный колодец в Мекке, вода которого, по представлению мусульман, обладает целительными свойствами. Питье воды Земзема — обязательный обряд четвертого, завершающего дня хаджжа.

482

Шериф Йусуф ал-Аумийуни — возможно, речь идет о Шамс ад-дине Мухаммеде ибн Абу-л-Хайре ал-Хасани ал-Урмайуни ал-Малики, авторе астрономических сочинений, писавшем в XVI в. (1495—1592); см. [GAL; SB, т. II, с. 485, 9а].

483

Ал-Бархамуши — египетский законовед X в. х. Точные даты жизни неизвестны. См. [Зубер, 1977, с. 44, примеч. 2].

484

Тадж ад-дин Абу Наср Абд ал-Ваххаб ибн Али ибн Абд ал-Кафи ас-Субки аш-Шафии (1327—1370) — египетский законовед шафиитского толка. Речь идет о его сочинении “Китаб джам ал-джавами фи-л-усул” (“Собрание относительно основ права”); см. [GAL, т. II, с. 89; SB, т. II, с. 105—106].

485

“Талхис ал-мифтах” (“Краткое изложение „Ал-Мифтах“”) — трактат о реторике сирийско-египетского филолога Джалал ад-дина Абу-л-Маали Мухаммеда ибн Абд ар-Рахмана ибн Омара ал-Казвини (1267—1338), представляющий извлечение из третьей части сочинения хорезмийского филолога Абу Йакуба Йусуфа ибн Абу Бекра ас-Саккаки (1160—1229) “Мифтах ал-улум” (“Ключ наук”); см. [GAL, т. I, с, 295; т. II, с. 22; SB, т. I, с. 516; т. II, с. 15—16; EI (2), т. IV, с. 863—864].

486

“Тасхил” Ибн Малика — имеется в виду грамматический трактат Джамал ад-дина Мухаммеда ибн Абдаллаха ибн Малика (1203—1274) “Тасхил ал-фаваяд ва-такмил ал-макасид” (“Облегченное изложение „Ал-Фапаид“ и завершение стремлений”), представляющий извлечение из его же “Китаб ал-фаваид фи-н-нахв” (“Книга польз о грамматике”); см. [GAL, т. I, с. 298; SB, т. I, с. 521—522].

487

Ал-Махалли, Джалал ад-дин Абу Абдаллах Мухаммед ибн Ахмед ал-Ансари ал-Махалли аш-Шафии (1389—1459) — египетский традиционалист, учитель Джалал ад-дина ас-Суйюти. Его совместный с ас-Суйюти комментарий к Корану — “Тафсир ал-джалалайн” (“Комментарий двух Джалалей”) — наряду с “Китаб аш-шифа” кадия Ийяда и “Ал-Муватта” Малика ибн Анаса до недавнего времени оставался одним из главных источников мусульманского образования в Западном Судане и прилегающих к нему с юга районах (Уилкс, 1975, с. 168, 179].

488

“Алфийя” ал-Ираки — упоминаемая здесь “Алфийя” (“Ал-Алфийя фи-усул ал-хадис”, т.е. “Поэма в тысячу стихов об основах хадиса”), — стихотворное переложение “Китаб улум ал-хадис” (“Книги наук о хадисе”) Ибн ас-Салаха (ум. 1245), принадлежащее перу Абу-л-Фадла Абд ар-Рахима ибн ал-Хусейна ал-Ираки (1325—1404); см. [GAL, т. II, с. 65—66].

489

Ас-Сад — имеется в виду иранский энциклопедист Сад ад-дин Масуд ибн Омар ат-Тафтазани (ум. 1389); см. [Леви-Провансаль, 1922, с. 13—14]. Речь идет о его “Сокращенном комментарии” (“Аш-Шарх ал-Мухтасар”) к “Талхис ал-мифтах” ал-Казвини (см. примеч. 469), носившем также и другие названия; см. [GAL, т. II, с. 215—216].

490

Ал-Джазаири — Ахмед ибн Абдаллах ал-Джазаири (ум. 1497), автор трактата о единстве божием “Ал-Манзума ал-джазаирийя фи-т-таухид” (“Систематизированное ал-Джазаири о единстве божием”), известного также и под другими названиями; см. [GAL, т. II, с. 252; SB, т. II, с. 356—357].

491

“Хикам” Ибн Ата Аллаха — имеется в виду теософский трактат арабского мистика Тадж ад-дина Абу-л-Фадла Ахмеда ибн Мухаммеда ибн Ата Аллаха (ум 1309) “Ал-Хикам ал-атаийя” (“Ата-Аллаховы изречения”); см. [GAL, т. II, с. 118, 12; Е1(2), т. III, с. 722-723].

492

Заррук — Шихаб ад-дин Абу-л-Аббас Ахмед ибн Ахмед ибн Мухаммед ибн Заррук ал-Бурнуси ал-Фаси (1442—1494, или 1515, или даже 1524), видный марокканский законовед и теолог-мистик. Речь идет об его трактате “Танбих зави-л-химам” (“Наставление смертным”). См. [Найл, с. 71; GAL, т. II, с 117, 253; SB, т. II, с. 146, 360—361; Леви-Провансаль, 1922, с. 187, примеч. 3; Тримингэм, 1971, с. 87; Ханвик, 1964, с. 583, примеч. 142].

493

“Назм” Абу Мукри — имеется в виду стихотворный трактат о календаре, написанный размером “раджаз” и принадлежащий Абу Мукри (или Мукриа) Мухаммеду ибн Али ал-Батави (Ханвик читает Баттиви), марокканскому автору XIV в. (после 1331); см. [GAL, т. II, с. 255; Ханвик, 1964, с. 583, примеч. 143].

494

“Хашимийя” — возможно, речь идет о сочинении Джамал ад-дина Мухаммеда ибн Муин ад-дина ал-Хашими (около 1595) “Ал-Амал ал-кавим фи-халл ат-таквим” (“Истинная надежда относительно решения [задач] календаря”); см. о нем [GAL, т. II, с. 358].

495

Урджуза [о логике] ал-Магили — речь идет об обмене написанными размером “раджаз” посланиями в стихотворной форме между Мухаммедом ибн Абд ал-Керимом ал-Магили (см. примеч. 14) и Джалал ад-дином ас-Суйюти, когда каждый из них изложил свою точку зрения в шести стихах, которые приводятся в “Найл ал-ибтихадж...” Ахмеда Баба; см. (Найл, с. 332; Кюок, 1975, с. 436].

496

“Ал-Хазраджийя” — имеется в виду стихотворный трактат о метрике арабского филолога Дийа ад-дина Абдаллаха ибн Мухаммеда ал-Хазраджи (около 1252), обычно называемый “Ал-Касида ал-хазраджийя” (“Ода ал-Хазраджи”), хотя известны и другие названия; см. [GAL, т. I, с. 312; Е1(2), т. IV, с. 1187—1188].

497

Шериф ас-Сабти — Абу-л-Касим Мухаммед ибн Ахмед ал-Хасани аш-Шариф ал-Андалуси (ум. 1359), испано-арабский филолог; см. [GAL, т. I, с. 312, 2].

498

“Тухфат ал-хуккам” Ибн Асима — стихотворный трактат по вопросам маликитского права, написанный размером “раджаз” и принадлежащий перу испано-арабского законоведа Абу Бекра Мухаммеда ибн Мухаммеда ибн Асима ал-Малики (1368—1426). Полное его название — “Тухфат ал-хуккам фи-ну-кат ал-укуд ва-л-ахкам” (“Подарок правителям относительно принципов договоров и решений”); см. [GAL, т. II, с. 264; Е1(2), т. III, с. 720—721].

499

Речь идет о сводном труде по маликитскому праву, включающем краткое изложение содержания семи отдельных сочинений и носящем название “Мухтасар ал-фуру” (“Краткое изложение ответвлений [права]”) или же “Джа-ми ал-уммахат” (“Собрание основ”). Ибн ал-Хаджиб — египетский законовед и филолог Джамал ад-дин Абу Амр Осман ибн Омар ибн Абу Бекр ибн ал-Хаджиб (ум. 1249); см. [GAL, т. I, с. 306; SB, т. I, с. 538—539].

500

“Ат-Таудих” — комментарий Халиля ибн Исхака (см. о нем примеч. 425) к “Мухтасар ал-фуру” Ибн ал-Хаджиба.

501

“Ал-Мунтака” (“Объяснение”) — имеется в виду комментарий к “Китаб ал-Муватта” Малика ибн Анаса, составленный испано-арабским богословом и правоведом Абу-л-Валидом Сулейманом ибн Халафом ал-Баджи (1012— 1081); см. [GAL, т. I, с. 419; SB, т. I, с. 743—744; Е1(2), т. 1, с. 864—865].

502

Аз-Заруили, Абу-л-Хасан Али ибн Мухаммед (ум. 1319) — комментатор “Ал-Мудавваны” Сахнуна; см. [Ханвик, 1964; с. 583, примеч. 158].

503

“Мудхил” Ибн ал-Хаджиба — имеется в виду трактат египетского филолога и законоведа Джамал ад-дина Абу Амра Османа ибн Омара ибн Абу Бекра Ибн ал-Хаджиба (ум. 1249); см. [GAL, т. I, с. 303—306; SB т I, с. 531-539].

504

Коран VII

505

“Джами ал-мийяр” ал-Уаншериши — имеется в виду “Ал-Мийяр ал-мугриб ва-л-джами ал-муриб ан фатави улама ифрикийя ва-л-андалус ва-л-магриб” (“Необычайно тонкое и ясное собрание по поводу фетв ученых Ифрикии, Андалуса и ал-Магриба”), трактат о фетвах маликитских законоведов принадлежащий перу Ахмеда ибн Иахьи ибн Мухаммеда ат-Тилимсани ал-Уаншериши (1430—1508); см. [GAL, т. II, с. 248; Леви-Провансаль, 1922, с. 89, примеч. 2в].

506

“День несчастья” — имеется в виду 20 октября 1593 г., день, когда по приказу паши Махмуда ибн Зергуна марокканцы захватили в мечети Санкорей верхушку факихов Томбукту, высланную затем в Марокко.

507

“Тахзиб” — см. примеч. 416.

508

Игра слов: ал-кабари (араб.) 'уроженец [или 'житель'] Кабары'; но ал-кафири ' неверующий'.

509

По мусульманскому обычаю, три дня пути — достаточное удаление для того, чтобы позволить себе воздержаться от строгого исполнения некоторых правовых и религиозных обязанностей, в данном случае — поклонения гробнице Сиди Йахьи (речь идет именно об обычае, а не о строгой правовой норме).

510

“Махзен пашей” 'правительство пашей' в Томбукту. Термин употреблен в том же значении, что и в Марокко, где слово махзен обозначало центральную власть в столице, т.е. правительство султана вне зависимости от того, к какой династии этот султан принадлежал.

511

“Прибегаю к Господу” — часть первого стиха заключительной, CXIV суры Корана; эта сура нередко используется, по выражению И. Ю. Крачковского, “от дурных мыслей” (см. [Коран, 645, примеч. 1]). Йа син — название XXXVI суры Корана, часто читаемой как надгробная молитва. Басмала — формула “Во имя Аллаха Всемилостивого, Всемилосердого”.

512

“Рисала” Абу Зейда ал-Кайрувани — см. примеч. 236.

513

Ал-Хидр — библейский пророк Илия; см. [Коран, XVIII, 162 и др.].

514

“Далаил ал-хайрат ва-шаварик ал-анвар фи-зикр ас-салат ала-н-наби ал-мухтар” (“Знаки благодеяний и восходы сияний о молитвах за пророка-избранчика”) — сборник молитв в честь пророка, принадлежащий перу североафриканского мистика Абу Абдаллаха ибн Сулеймана ал-Геззули ас-Симлали (ум. 1465); см. [GAL, т. II, с. 252—253].

515

Расстояние между Томбукту и оз. Дебо составляет по прямой около 200 км; понятно, что такое заявление должно было лишний раз подкрепить представление о благодати, которой якобы наделен имам.

516

Имеются в виду различные пункты ритуальных маршрутов во время пребывания в Мекке.

517

Очевидное свидетельство соперничества, существовавшего между двумя соборными мечетями города: Джингаребер, руководство которой традиционно сохраняли факихи-суданцы, и Санкорей, где распоряжались представители бывшего берберского военного клана Мухаммеда Акита (о последнем названии см. [Монтей, 1965, с. 491]; ср. также [Норрис, 1967]).

518

Именуя Али “знаменитым колдуном”, хронист лишний раз подчеркивает связь царской власти у сонгаев с традиционными доисламскими верованиями (точно так же как, именуя его “хариджитом”, хронисты отражали претензии духовной знати Томбукту на первенствующую роль в западно-африканском исламе в противовес Гао, куда ислам принесли североафриканские ибадиты). Сила доисламской культурно-религиозной традиции поддерживалась, в частности, тем, что г. Кукийя на всем протяжении существования Сонгайской державы выступал как ритуальный центр государства, без которого не могла обойтись центральная власть правителей и первой и второй сон-гайских династий; см. [Куббель, 1974, с. 232—234].

519

“Ал-Джами ас-сагир мин хадис ал-башир ан-назир” (“Малый сборник благовестных несравненных хадисов”) Джалал ад-дина ас-Суйюти (см. примеч. 13) — сокращение принадлежащего ему же “Джами ал-кабир” (“Большого сборника”), называемого также “Джами ал-джавами” (“Собрание собраний”), или “Джами ал-масанид” (“Собрание надежных источников”); см. [GAL, т. II, с. 147, 56].

520

Ал-Алками, Шамс ад-дин Мухаммед ибн Абд ар-Рахман (1491—после 1570) — ученик ас-Суйюти, автор “Ал-Каукаб ал-мунир” (“Сияющая звезда”) — комментария на “Джами ас-сагир” своего учителя. Известен также по нисбе ал-Каукаби; см. [GAL, т. II, 147, 56а; SB, т. II, с. 183, 56а].

521

Свидетельство высокого статуса женщины у туарегов Сахары. Имя Бикун-Каби Ш. Монтей истолковывал как 'женщина-язычница' на языке фуль (кадо, мн.. ч. хабе 'язычники; неверные') — см. [Монтей, 1965, с. 495].

522

Т. е. "гибель участи девственниц"

523

Т.е. в Альфа-Конко

524

“Китаб ар-рисала” — см. примеч. 236.

525

Удас переводит: “et Abd-el-Djebbar fit des imprecations” [ТС, пер., с. 115], однако текст дает фа-да'у... алайхи 'они прокляли его' (букв, 'они призвали на него [проклятие]'). Речь идет об упоминании имени ши Али в проповеди мекканского кадия пред паломниками; на голову Али были призваны проклятия за его нечестие и репрессии против факихов.

526

“...Туре — а говорят также Силанке” — см. примеч. 174.

527

Яркий пример “народной этимологии”; в действительности же титул аския существовал как одно из высших воинских званий еще во времена первой сонгайской династии, как о том свидетельствует ТФ (см. с. 46).

528

Разделение народа на войско, т.е. конницу, составленную из знати, и на “подданных”, т.е. простонародье, не привлекаемое к воинской службе (так как пехота комплектовалась из вольтийских народов района Хомбори), послужило одним из важнейших этапов на пути становления классового общества в Сонгайской державе.

529

Речь должна идти об Аббасиде — номинальном халифе в Каире, а не о мекканском шерифе. Не лишено интереса, что текст хроники в отличие от ТФ не упоминает имени этого шерифа (в ТФ, как показал Ханвик, оно не соответствует действительному, что подтверждало сомнения в подлинности обширных частей текста); см. |Ханвик, 1968, с. 102—103; Левцион, 1971а, с. 585].

530

Иблис — дух зла (от греч. Διαβολος 'дьявол').

531

Дьябербанда, дьябербенда 'потомки дья', т.е. ранних правителей первой сонгайской династии (до начала XIV в.) — высшая военная аристократия сонгайского общества, сражавшаяся в конном строю. Такое объяснение термина содержится в тексте Приложения II к изданию “Тарих ал-фатташ” [ТФ, пер., с. 333—334]; ср. также banda 'потомки' [Прост, 1956, с. 293]. В недавнем исследовании Б. Гадо это объяснение получает дальнейшее подтверждение: именно к дьябербанда в лице некоего царевича из первой сонгайской династии возводят свое происхождение зарма (джерма), одна из субэтнических групп сонгайского современного этноса, считающая себя “кузенами” собственно сонгаев; см. [Гадо, 1980, с. 12—14, 134—140]; ср. также [Руш, 1953, с. 196, примеч. 7; СКОА, 1980, с. 118].

532

“Галамбут, а это — Малли” — свидетельство того, что и в начале XVI в. сфера политического влияния Мали все еще включала районы среднего течения р. Сенегал. Об идентификации топонима см. примеч. 216.

533

Так в тексте. Читай "Багайого"

534

Джолоф — название раннеполитического образования в центральных районах современной Республики Сенегал, созданного около середины XIV в. народом волоф.

535

Дамель — титул правителя населенного народом волоф княжества Кайор, первоначально входившего в сферу политического влияния Джолоф. Однако к 50-м годам XV в. Кайор, насколько можно судить по сообщениям первых европейских путешественников, например Да Мосто, уже был вполне самостоятельным; см. [Да Мосто, с. 113—114; История Африки, 1979, с. 312— 313].

536

Употребление в таком контексте слова ас-суданийун — свидетельство уже происшедшего превращения термина ас-судан из обозначения негроидного населения в топоним; отсюда и форма “суданцы” в смысле 'жители области Судан'.

537

Чтение, предложенное Ш. Монтеем, см. [Монтей, 1965, с. 499]; Удас читал “джолоф” — Djolof [ТС, пер., с. 128]. Салти, по мнению Монтея, — вместо силатиги 'проводник', 'предводитель' (на языке бамана (бамбара), ср. [Молэн, 1955, с. 153, 173]; имеется в виду аналог фульского титула ардо, имеющего то же значение, см. [Монтей, 1965, с. 499]. Элемент “лам” в имени упоминавшегося ранее Самба-Лама Монтей рассматривал как сокращение фульского слова ламдо, ламидо 'правитель', 'князь' (Монтей, 1965, с. 499].

538

Барабан выступает в этом эпизоде не просто как показатель руководящего положения своего хозяина, но и как свидетельство того ранга, который этот последний занимает в сонгайской иерархии; покушение на барабан равнозначно тяжкому оскорблению, нанесенному соответствующему сановнику.

539

Слепота аскии — см. примеч. 219.

540

Мандингское слово фаран здесь не связано ни с каким территориальным владением или должностной функцией, а выступает как “чистый” титул, который может условно быть передан как “принц”; “князь”.

541

“Я отниму у тебя грудь свою...” — значит “я отрекусь от тебя как от своего сына”. Упоминание гостя в последующем тексте относится к новорожденному.

542

Коран, IX, 44

543

Здесь перед нами четко сформулированный иерархический принцип, действовавший в высшей сонгайской администрации; в данном случае речь идет об иерархии чинов-должностей, а несколько далее (см. с. 240) — о возрастной.

544

Этот отрывок снова заставляет предположить, что существовала какая-то определенная фиксированная численность персонала, т.е., конечно, прежде всего — войска и дворцового штата. См. также с. 75 и примеч. 223.

545

Довольно яркое свидетельство той напряженности, какая существовала в отношениях между двором в Гао и духовно-купеческой верхушкой в Томбукту. При этом не исключено, что руководство последней в лице кадиев Махмуда ибн Омара и ал-Акиба сознательно поддерживало такую напряженность; см. [Левцион, 1978, с. 340—341].

546

“Господин дороги”, сахиб ат-тарик (араб.) — титул командующего всей сонгайской пехотой.

547

“Суданский чатранг” (т.е. “суданские шахматы”) — имеется в виду манкала, игра с перекладыванием камней в гнездах игровой доски, широко распространенная по всей Африке. В данном случае речь идет о варианте игры с двумя рядами лунок, характерном для Северной и Западной Африки; см. [Попова, 1976, с. 437; Ниань, 1975, с. 259].

548

Удас перевел [ТС, пер., с. 149]: “jusqu'a sacrifier leur vie; mais il n'en dit...”. Впрочем, в примечании к переводу справедливо отмечено, что весь этот кусок текста, равно как и данная фраза, весьма неясен.

549

“Эпидемия, называемая „гафе“” — см. примеч. 232.

550

т.е. по обоим берегам Нигера (левый — Хауса, правый — Гурма).

551

“Китаб ал-мийар” ал-Уаншериши — см. примеч. 488.

552

Если исходить из соотношения цен золота и раковин-каури, приводимого Львом Африканским, т.е. 400 каури за мискал золотого веса (имевший в Западной Африке величину 4,4—4,5 г — см. примеч. 91), или за золотой динар, сообщение хрониста, таким образом, указывает, с одной стороны, на дешевизну рабов — 3/4 мискаля за “голову”, а с другой — косвенно показывает масштабы грабительских походов сонгайских войск, в результате которых резко падали цены на рабов (для сравнения: средняя цена раба-подростка на рынках Гао составляла в начале XVI в., по сведениям Льва Африканского, “шесть их дукатов”, т.е. 6 мискалей золота); см. [Лев Африканский, л. 85г; Лев Африканский, 1983, с. 307; История Африки, 1979, с. 347—348; Куббель, 1974, с. 90—91, примеч. 10].

553

Этот отрывок практически неопровержимо свидетельствует о том, что термин сонгай ас-Сади, так же как и авторами хроники ТФ из семейства Кати — Гомбеле, воспринимался прежде всего как обозначение военной аристократии, которая одна только и располагала реальной возможностью поставить аскией того или иного царевича.

554

Едва ли можно убедительнее подтвердить не просто вмешательство факихов в политическую борьбу, но и сознательное их использование ее участниками из числа членов царского семейства.

555

Мулай Ахмед ал-Ааредж (1517—1540), второй султан шерифской династии Саадидов и Марракеше.

556

“Рынок бену-асбих” — по-видимому, Удас был прав, когда, ссылаясь на Ш. де Фуко [Фуко, 1888, с. 295], считал, что речь идет о ксаре (укрепленном селении) Бани-Себих в населенной берберами области небольших оазисов к югу от хребта Бани в Марокко, где существовал постоянный рынок [ТС, с. 99, примеч. 2]; см. также [Капо-Рей, 1953, с. 32, 172].

557

Высший в Сонгайской державе пост курмина-фари традиционно занимал один из братьев аскии. Назначение на это место вольноотпущенника-дьогорани означало, что царская власть оттесняла на задний план высшую сонгайскую аристократию, заменяя ее лично преданными государю и зависимыми от него людьми. Тем самым происходила смена господствовавшего ранее кровнородственного типа общественных связей отношениями прямого господства и подчинения; см. [Куббель, 1974, с. 307].

558

Здесь снова подчеркнута знаковая функция церемониального одеяния сонгайских сановников (см. примеч. 254). Удас предположил, что речь шла о том, чтобы подчеркнуть временный характер назначения [ТС, пер., с. 101, примеч.3]. Не исключено, однако, что “разделение” одеяния должно было символизировать некое ограничение функций хуку-корей-коя (т.е. главы дворцовых евнухов и, следовательно, человека зависимого), которого предполагалось назначить на третий по важности пост в державе — денди-фари.

559

В тексте "сума-андио"

560

В тексте "султаном"

561

Здесь слово фаран снова имеет значение 'князь' и не связано с какой-либо определенной должностью. Причем в данном случае речь идет о сыне главы дворцовых евнухов при аскии ал-Хадж Мухаммеде I, так что отпадает упоминавшееся ранее (см. примеч. 520) значение 'принц', 'царевич'.

562

Т.е. уроженец Тафилельта

563

Мулай Мухаммед аш-Шейх ал-Махди — султан саадидской династии (1517—1557; в Марракеше — с 1540).

564

Чтение Ш. Монтея (также азалей): так в Томбукту обозначали жителей поселков на соляных копях Сахары — Таоденни и Тегаззы, см. [Монтей, 1965, с. 508]; этим же словом обозначался и ежегодный караван, доставлявший в Томбукту соль из этих копей. Удас читал “les Adelab (или “Idelai”), поняв это слово как этноним [ТС, пер., с. 194].

565

“Большая соборная мечеть” — речь идет об очередной перестройке мечети Джингаребер со значительным ее расширением.

566

“Язвы Масара” — как отметал Ш. Монтей, на языке сонинке masara означает сифилис (Монтей, 1965, с. 507]. Удас, исходя из упоминания несколько далее (с. 241) “язвенной болезни нижней части тела”, полагал, что речь идет о геморроидальных шишках — см. [ТС, пер., с. 185, примеч. 3].

567

В тексте издания несомненная ошибка: уммуха. Удас перевел: “la mere de celle-ci”, отнеся это местоимение к топониму Лолами (поселение в районе Кебби), который он посчитал женским именем [ТС, пер., с. 179, примеч. 1]. Хроника ТФ указывает полное имя матери Дауда — Сана Фарио (см. с. 73).

568

“Хвостатая звезда” — речь идет о комете 1577 г., наблюдениями за которой Тихо Браге начал астрономическое изучение комет как самостоятельных небесных тел.

569

В тексте: дасир. Удас переводит: “esclave deserteur” [ТС, пер., с. 181], а в примечании к тексту поясняет: “ад-дасир est explique dans la marge du manuscrit A par les mots ас-сайр ал-абик” 'остающийся позади' [ТС, пер., с. 112, примеч. 3].

570

В тексте по рукописям А и В: “Мухаммеда”.

571

Харатин (ед. ч. хартани) — негроидное население сахарских оазисов; земледельцы, находившиеся в зависимости от того или иного кочевого племени, В данном случае хронист делает акцент именно на зависимом происхождении нового сановника.

572

См. примеч. 290.

573

Одно из первых свидетельств возросшей роли земельных угодий в царских пожалованиях по сравнению с людьми. В более ранний период приоритет бесспорно принадлежал рабочей силе; см., например, примеч. 206.

574

Я следую здесь переводу Удаса [ТС, пер., с. 204], хотя и не исключен перевод 'мятежников своих'.

575

Свидетельство того, что ранг кой-тья был в числе низших рангов, и того, что тюрбан служил знаком отличия высоких чинов государства. Кроме того, в словах аскии можно усмотреть и указание на то, что в сонгайской администрации существовала определенная система продвижения по служебной лестнице.

576

Торонке и силанке — см. примеч. 174.

577

Из этого отрывка текста следует, что ранг балама не существовал при первой сонгайской династии и, значит, был учрежден аскией ал-Хадж Мухаммедом I. Это, однако, противоречит большинству сообщений и хроник и устной традиции.

578

Несомненно, хронист рассматривал такое положение царевича по рождению как нечто исключительное: ведь Али-Бендикони был единокровным братом сместившего его аскии Исхака I. К тому же — и это главное — в пределах царской семьи давно уже действовал патрилинейный счет родства и соответственно социальный статус определялся по отцу; см. [Куббель, 1974, с. 199].

579

т.е. имеется в виду вассальный, по существу марионеточный, правитель. Однако в перечне аскиев в Томбукту при правлении марокканцев, приводимом в хронике ТН, аския Саид, внук Дауда, не упоминается; см. [ТН, с. 180—185; ТН, пер., с. 289—297].

580

Харун ар-Рашид, сидевший аскией в Томбукту при марокканских пашах Слимане и Махмуде-Лонко в 1604—1608 гг., был сыном не ал-Хаджа II, а его брата, Исхака II; см. [ТН, с. 181]. Это единственный аския с таким именем, бывший в городе “при правлении арабов”.

581

Рассказ об Улд Киринфиле довольно точно передает “пропагандистские” предлоги, которые использовал Мулай Ахмед ал-Мансур для обоснования похода в Судан; ср. [НХ, с. 90—92; Леви-Провансаль, 1955, с. 89—96]. Зиммии (араб, ахл аз-зимма) — в мусульманском праве иноверцы — христиане и иудеи (“люди писания”), — ставшие подданными мусульманского государства и выплачивающие ему подушную подать; за это они пользуются защитой и покровительством властей, но не имеют никаких политических прав. В данном случае термин употреблен просто в смысле 'податное население; данники'.

582

Харадж — свидетельство полной трансформации содержания понятия: вместо первоначального значения 'поземельная подать' — 'налог вообще' или даже просто 'дань'.

583

Имеются в виду успехи Мулай Ахмеда в борьбе с португальцами в конце 70-х годов XVI в., откуда и прозвание ал-Мансур — 'победоносный'.

584

Каид махзена — это словосочетание как будто указывает на то, что обозначаемый им человек был не связан ни с каким из племен, ополчения которых продолжали оставаться основой войска Саадидов, а командовал регулярной воинской частью (например, мушкетерами). Не исключена и возможность истолкования его как 'полицейский генерал'.

585

Т.е. "неараб", "ренегат"

586

Весьма характерная деталь подготовки похода, хорошо показывающая, что цели и методы внешней политики Саадидов, собственно, ничем не отличались от целей и методов политики сонгайских царей и ничего прогрессивного в сравнении с нею не представляли; см. [Каба, 1981; с. 462, 465]. Более подробно эти мотивы изложены в “Нузхат ал-хади”, где в уста султана вложено ясное и недвусмысленное указание на то, что-де поход в Судан безопаснее и выгоднее, нежели война с турками из-за Ифрикии; см. [НХ, с. 92].

587

Карабара находилась на левом берегу Нигера, к западу от г. Бамба; см. [Де Кастри, 1925; Ханвик, 1971б, с. 237].

588

Очевидное свидетельство того, что даже в зените своего военно-политического могущества Мулай Ахмед не мог себе позволить ссориться с кочевниками Сахары, прочно удерживавшими контроль над караванными путями через пустыню.

589

“Начальники пеших” — см. примеч. 316.

590

“Сторона киблы” для Томбукту соответствует востоку (кибла — направление на Мекку, лицом к которой должен обращаться мусульманин во время молитвы).

591

Т.е. немусульманами

592

Т. е. экспедиционным корпусом Джудара

593

В тексте: би-д-дирбаш. Удас, отмечая, что это турецкое слово означает 'палка', 'посох привратника', считает, что речь идет о “ракете или метательном снаряде, снабженном шестом” [TC, пер., с. 238, примеч.1].

594

Муваллады — люди смешанного происхождения, метисы. В данном случае речь идет о потомках смешанных браков между белыми и черными жителями города.

595

Т. е. с кафедры в мечети

596

Неточность: 1 мухаррама приходилось на 8 октября 1592 г.

597

Имеется в виду Дева Мария: хотя она и признается исламом как мать одного из предшественников Мухаммеда, нельзя считать исключенным, что в таком — несколько неожиданном — контексте она оказалась вследствие распространения в Судане отдельных элементов христианской культуры, занесенных ренегатами-стрелками Джудара (аналогично употреблению в обиходе названий месяцев христианского календаря).

598

Т. е. против убийц шерифов

599

Удас перевел: ва би-хи вадж' аз-захр 'страдал заболеванием почек' (“douleur de reins”) [ТС, пер., с. 260].

600

“Фанфа” здесь употреблено вполне в современном значении 'шкипер', 'собственник судна [или его арендатор]'; см. [Дюпюи-Якуба, 1917, с. 142].

601

Масса — историческая область на юго-западе Марокко (в Сусе), по обоим берегам реки того же названия, населенная в основном берберами.

602

Хаха — крупное берберское племя, населяющее северный склон Высокого Атласа, к югу от г. Эс-Сувейра в Западном Марокко.

603

Буквально "на свое верховое животное" (рахилатаху)

604

Или же возгласить: "Аллах да поможет государю!"

605

Амин — здесь чиновник, ответственный за сбор податей.

606

Даанка — область на правом берегу Нигера, к северо-востоку от Хомбори. См. примеч. 298.

607

Мулай Абд ал-Малик ибн Мухаммед аш-Шейх — султан Марокко (1576—1578).

608

Возможен и вполне логичен был бы также перевод 'пытались отравить': ва-кила ат'амаху ас-самма айдан, так как в конце концов каида удавили, т.е. умер он не от яда.

609

Кайяга — так как каид ал-Мустафа двигался через Масину на запад, не лишено вероятия, что Кайяга идентична Каньяге (см. примеч.103).

610

Махазни — букв. 'человек махзена'; здесь 'солдат правительственных войск' (в отличие от ополчений племен). Удас переводит “gendarme marocain” [ТС, пер., с. 275].

611

В оригинале: гарратахум. Удас переводит: “la fagon de combattre” [TC, пер., с. 276].

612

Здесь и далее слово ахл в большинстве случаев употребляется как синоним слов “марокканцы” или, даже уже, “марокканские власти”; ср. также [ТС, пер., с. 278, примеч. 1].

613

Хаким здесь следует переводить скорее как 'гражданский губернатор', т.е. лицо, не имеющее войск в своем подчинении.

614

Речь явно идет о 1008 г. х., когда окончание рамадана пришлось на пятницу

615

Т.е. ночь завершения поста

616

В оригинале: уммухума ва-ихвату буй ибнату бубу. Удас перевел “ils avaient la meme mere qui etait Boy, fille de Dinba” [ТС, пер., с. 286].

617

Мулай Зидан [Зайдан] ан-Насир — султан Марокко (1603—1628, до 1608 только в Фесе), сын Мулай Ахмеда ал-Мансура.

618

Мулай Абу Фарис Абдаллах ал-Васик — сын Мулай Ахмеда ал-Мансура, султан в Марракеше (1603—1608).

619

Текст: сайру илайка гадан. Удас переводит “cela tournat centre toi” [ТС, пер., с. 294].

620

“Право шашийи” в данном случае — дань за признание законным государем со стороны марокканцев. Шашийя, т.е. царская шапочка, выступает здесь как символ и непременный атрибут царского сана. Ср. ранее о “праве на тюрбан” и прочих знаковых функциях тех или иных элементов одежды должностных лиц.

621

Об аскии Харун ар-Рашиде см. примеч. 556.

622

Оригинал: фа-ката'а ал-бахр ал-кабир. Удас перевел: “grand bras du Fleuve” [TC, пер., с. 298].

623

Раби ал-аввал, третий месяц мусульманского лунного календаря — месяц рождения пророка Мухаммеда.

624

т.е. стали агрессивны по отношению к жителям города.

625

Читай: "Тувейриг", т. е. "маленький туарег"

626

Ал-халас — трудно сказать, о каком именно растительном яде идет речь; вероятнее всего, о соке какого-то из молочайников. Ср. также [ТС, пер., с. 307, примеч. 4].

627

Мулай Абдаллах ал-Галиб — саадидский султан Марокко (1557—1574).

628

Ал-Гарб 'Запад'; здесь в значении 'западные области Марокко'.

629

Буквально "отец ячменя"

630

Игра слов: джами' ал-хана (араб.) 'мечеть благополучия'; джами' ал-фана ' мечеть тления'.

631

“День ашуры” — десятый день мухаррама, первого месяца мусульманского лунного года.

632

Мулай Мухаммед аш-Шейх ал-Махди — см. примеч. 539.

633

Мулай Абдаллах ал-Галиб — см. примеч. 592.

634

Мулай Абд ал-Малик — см. примеч. 575.

635

Мулай Мухаммед ал-Мутаваккил ал-Маслух — султан Марокко (1574— 1576).

636

Имеется в виду османский султан, принявший после завоевания Египта в 1517 г. и ликвидации номинального халифата Аббасидов титул халифа (отсюда и титулование “повелитель верующих”). Здесь речь идет о султане Мураде III (1574—1595). Практическую помощь саадидским претендентам оказывал турецкий наместник Алжира — беглербей Улдж-Али.

637

Имеется в виду Константинополь, переименованный при османах в Стамбул.

638

Фараджийя (араб.) — почетное одеяние с широкими рукавами, своего рода мантия. Удас полагал, что она служила как бы униформой; см. [ТС, пер., с. 317, примеч. 2]. Ширхух — по-видимому, одежда турецкого образца; идентификация затруднительна.

639

Так называемая “битва трех королей” при ал-Ксар ал-Кабире 4 августа 1578 г. Португальцами командовал лично король Себастьян, утонувший в р.Уэд-эль-Махазин при отступлении (как и Мулай Мухаммед).

640

Удас переводит “Djouder”, что, однако, не вытекает из контекста и не соответствует продолжительности пребывания Джудара в Судане [ТС, пер., с. 318]. Речь явно идет о султане.

641

Мулай Абд ал-Малик ибн Зидан — саадидский султан в Марракеше (1628—1631), внук Мулай Ахмеда аз-Захаби.

642

Мулай ал-Валид — брат Абд ал-Малика ибн Зидана, султан в Марракеше (1631—1636).

643

Мулай Мухаммед ал-Асгар (“Младший”) — саадидский султан в Марракеше (1636—1654). Восторженная характеристика его объясняется здесь тем, что он еще царствовал, оставаясь номинальным сюзереном пашей Томбукту, когда писалась хроника.

644

Речь идет, по всей видимости, о соратнике аскии Дауда, факихе, фигурирующем в хронике ТФ под именем “альфы Кати” — см. с. 921—93, 95—96.

645

Ранее здесь речь шла при описании захвата факихов марокканцами о гибели только четырнадцати человек — см. с. 140, 279.

646

По-видимому, имелось в виду придать кадию более или менее самостоятельный полицейский аппарат вместо существовавшего в сонгайские времена института асара-мундио с подчиненными ему людьми.

647

Ибн Абд ас-Салам — см. примеч. 424.

648

В оригинале: би-мазра'атин курба'а (буквально: 'на засеянном поле'). Удас перевел: “a la ferme de...” [ТС, пер., с. 325]. Не лишено, однако, вероятности, что имеется в виду поселок посаженных на землю зависимых людей, противополагаемый обычным поселениям.

649

Ибн ал-Каттан ал-Фаси (ум. 1280) — марокканский традиционалист.

650

Мечеть Али ибн Йусуфа — соборная мечеть в Марракеше, построенная при втором алморавидском правителе Марокко, Али ибн Йусуфе ибн Ташуфине (1106—1142).

651

В оригинале: хува ва-кирар фи-мауди'ин вахидин. Удас перевел: “moururent dans la meme localite... et Kodaro” (ТС, пер., с. 327], однако отметил, что “эта фраза довольно двусмысленна” [ТС, пер., с. 327, примеч. 2].

652

Здесь и далее (см. с. 316, Э20—322, 367, 377) параллельно с арабскими приводятся и даты по европейскому календарю. Это легко объяснимо высоким процентом европейцев-ренегатов в составе марокканских солдат, особенно первых отрядов, пришедших в Судан. При этом характерно, что используется юлианский календарь: европейские наемники едва ли имели представление о реформе календаря, предпринятой папой Григорием XIII в 1582 г. и осуществленной путем пропуска как раз тех десяти дней, на которые датировки в тексте хроник расходятся с современными, вычисленными по грегорианскому календарю.

653

В оригинале: ли-лейлатин бакийат мин. Удас перевел: “le dernier jour” [ТС, пер., с. 329].

654

В оригинале явная ошибка переписчика: вместо “восемьдесят первого” следует читать “тридцать первого после девятисот”.

655

“Джам ал-джавами” — см. примеч. 468.

656

Уараш и калун — речь идет, по-видимому, о разновидностях ритуала “прославления” бога (вирд), типичного для суфийских братств (“орденов”); см. [Фрелих, 1962; Тримингэм, 1971].

657

Сиди ибн Абд ал-Маула ал-Джилали — речь идет о шейхе из шерифского семейства Джилала, возводившего себя к сыну Али ал-Хасана через Абд ал-Кадира ал-Джилани (ум. 1166), основателя старейшего из суфийских братств (“орденов”) — Кадирийя (хотя шерифская генеалогия самого Абд ал-Кадира, несомненно, фиктивна); название джилала носит также и марокканское ответвление Кадирийи; см. [Сальмон, 1905, с. 106—112; EI, т. I, с. 402; Тримингэм, 1971, с. 272].

658

“Алфийя” — речь идет о стихотворном трактате ас-Суйюти (см. о нем примеч. 13) под названием “Алфийят [или „Назм“] ад-дурар фи-илм ал-асар” (“Тысяча стихов жемчужин [или „Нанизанные жемчужины“] относительно науки о предании”); см. [GAL, SB, т. II, с. 188, 169h].

659

“Ал-Ламийя” — имеется в виду стихотворный грамматический трактат с рифмой на букву лам Ибн Малика (см. примеч. 434) под названием “Ламийят ал-афал” (“Ламийя о глаголах”), или “Китаб ал-мифтах фи-абнийат ал-афал” (“Ключ к конструкциям глагола”). См. [GAL, SB, т. I, с. 522]. “Так-мила” — “Дополнение” к этому трактату.

660

“Малафикат шавахид” ал-Хазраджи, т.е. “Придуманные отрывки”; Удас перевел: “un commentaire des interpolations des exemples par el-Khaze-radjb [ТС, пер., с. 322]. Возможно, речь идет о комментарии к ал-Хазраджи Бадр ад-дина Абу-л-Фатха Абд ар-Рахима ибн Абд ар-Рахмана ал-Аббаси (ум. 1556), носящем название “Ал-Маваид ал-вафийя би-шарх шавахид ал-хазраджийя” (“Накрытые столы, достаточные для комментирования отрывков из ал-Хазраджи”); см. [GAL, SB, т. I, с. 546].

661

Ал-Биджаи, Шихаб ад-дин Ахмед ибн Ахмед ал-Биджаи ал-Химьяри (ум. 1441) — автор комментария к грамматическому трактату “Ал-Мукаддама ал-аджуррумийя” (“Аджуррумово введение”) Абу Абдаллаха Мухаммеда ибн Дауда ибн Аджуррума (ум. 1323); см. [GAL, т. II, с. 238, 29; SB, т. II, с. 334].

662

Речь идет о комете 1618 г., движение которой изучал в Европе И. Кеплер.

663

Пролитие крови в мечети — святотатство; поэтому хронист подчеркивает, что убиение произошло вне ее.

664

“Шейх ал-Мунир” может быть понято и как “блистательный шейх”, “сиятельный шейх”.

665

Дьянгал, также джангал (от арабского закат) — имеется в виду сохранявшаяся до самого недавнего времени в фульбских эмиратах Западной Африки подать в размере десятины. Выплата десятины (в данном случае и далее — самими фульбе) служила признанием зависимости от марокканской администрации в Судане; см. [Монтей, 1965, с. 523].

666

Подарив каиду позолоченный меч, паша тем самым выразил ему презрение и сознательно оскорбил: украшать меч — недостойно воина, любые украшения, так сказать, “женское дело”, особенно в глазах мусульманина-маликита. Иными словами, паша как бы назвал Ибрахима “бабой”.

667

Амил дьянгаля — здесь должностное лицо, ответственное за сбор десятины с фульбе.

668

Берабиш — одно из кочевых арабских племен Западной Сахары в районе севернее и северо-восточнее Томбукту.

669

Текст дает; ткн. Удас предпочел чтение “Benkan” [ТС, пер., с. 364].

670

“Суданский государь его” (ва-султанха ас-судани) — хронист как бы подчеркивает сохранение некоторых элементов самоуправления коренных жителей города под властью марокканцев.

671

Макабир ал-джшшн — не исключен также перевод 'кладбища за городом', который и предпочел Удас.

672

Имеется в виду 1031 г. х.

673

В оригинале: умм вшад — т.е. наложница (букв, 'мать детей') а не одна из четырех законных жен правоверного мусульманина.

674

Т. е. "приверженных к мирским благам"

675

“Служитель пророка” — лицо, избравшее основным занятием произнесение формул, восхваляющих Мухаммеда и его добродетели. Речь идет об одной из типичных форм ритуала зикр 'поминание', особенно широко распространенной в мусульманских религиозных братствах (“орденах”) Северной и Западной Африки.

676

Удас читает: “Hammou ben Ali” [ТС, пер., с. 382].

677

“День напоения” — второй день церемоний паломничества в Мекке: посещение долины Мина. Приходится на восьмой день месяца зу-л-хиджжа.

678

Текст дает: ли-л-‘авали. Удас перевел: “la region d'el-Aouali” [TC, пер., с. 383].

679

Удас читает: “за рекой Каликоро” (“derriere le fleuve Kalikoro”) [TC, пер., с, 383].

680

Текст дает: хатта раджа'а без дополнительного субъекта, что делает возможным и перевод 'пока не возвратился (оттуда] паша'.

681

Чтение по тексту рукописи С, что по контексту представляется более логичным. Удас предпочел чтение рукописей А и В, дающих “Kabara” [ТС, пер., с. 390].

682

Удас переводит: “ses ennemis qui, eux, ignoraient...” [ТС, пер., с. 390]. Об употреблении у хрониста выражений со словом ахл см. примеч. 580.

683

Удас читает: “Даборо” (Daboro) [TC, пер., с. 391].

684

Речь явно идет о главе марабутского племени кунта, точнее — той его части, которая с середины XVI в. была преобладающей политической силой в Сахеле, к северу от г. Томбукту.

685

Улед-салим — одна из групп кочевых арабов Западной Сахары и Са-хеля.

686

Удас переводит: “roi de Dendi”. Однако такой перевод плохо сочетается с контекстом, говорящим о пребывании ас-Сади в области Масина, т.е. на другом конце излучины Нигера (см. [ТС, пер., с. 406]).

687

В тексте — кибар банбара. Удас предпочел чтение куффар банбара 'язычники-бамбара', ранее уже встречавшееся в текстах обеих хроник.

688

Идентификацию топонимов, упоминаемых в последующем тексте, см. [Пажар, 1961а, с. 74—80]. В то же время этот отрывок можно рассматривать как иллюстрацию дальнейшей “девальвации” мандингского по происхождению титула фаран — здесь, в Масине 40-х годов XVII в., его носят мелкие локальные правители, чуть ли не деревенские старосты.

689

Выражение “счастливый отряд” представляет своего рода штамп, использовавшийся в официальной переписке Марокко XVI—XVII вв. для обозначения всякой военной экспедиции.

690

Буквально “верховыми животными нашими, ногами нашими и копытами коней наших”.

691

Имеются в виду библейские племена Ад и Самуд, истребленные Аллахом за отказ последовать призыву его посланцев и уверовать в единого бога (Коран, VII, 63—76).

692

“Правитель-мухаммадит” — указание на происхождение саадидской династии от курейшитского рода Хашим, к которому принадлежал пророк Мухаммед.

693

Удас переводит: “trouver les revoltes qui tous avaient quitte la ville” |TC, пер., с. 440].

694

т.е. “расправиться с ними”, ссылаясь на волю Аллаха.

695

Оригинал: ва-хува мин ахл ал-йамин. Я следую здесь переводу Удаса, хотя возможен и перевод: “а был тот из числа людей почтенных”; ср. [ТС, пер., с. 441].

696

Т. е. "пренебрегали ими"

697

Так в тексте.

698

Я принял чтение рукописи С — марса йенди. Рукописи А и В, чтение которых принял Удас, дают мармасо йенди; см. [ТС, пер., с. 441, примеч. 1].

699

Паша был туда сослан своим преемником. Видимо, содержание под стражей у одного из союзных правителей представлялось более надежным, чем содержание в крупных городах, где очередной мятеж войска мог сразу же освободить арестованного.

700

т.е. “хаусанка”; это проливает дополнительный свет на происхождение автора хроники.

701

“Ахмедовой... Мансуровой” — т.е. династии потомков Мулай Ахмеда ал-Мансура (1578—1603), при котором был завоеван марокканцами Судан. “Маулавийская” — см. примеч. 400.

702

Шаббаниты — арабское племя шебана в районе Марракеша, игравшее видную роль в военно-политической истории Марокко в последние десятилетия, существования саадидской династии и в начальный период династии Алавитов,

703

“Джинны, обуявшие его” — явное указание на душевную болезнь, безумие.

704

Оригинал: ба' да ма раджа'а мин ' ишлатихи. Удас перевел: “de la-province qui porte le nom” [ТС, пер., с. 465].

705

Удас переводит: “le pacha dit” [ТС, пер., с. 468].

706

В оригинале: ма'а джейишн ва-'али ад-думаси фи джайшихи. Удас переводит: “il avait avec lui A' al Ed-Doumesi accompagne de son armee” [ТС, пер., с. 471].

707

Амил амилей — главный податной инспектор.

708

Точное значение слова баранбал мне неизвестно (как и Удасу [ТС, пер., с. 475, примеч. 2]). Не исключено, однако, что речь идет о хлопчатобумажной ткани, носившей мандингское название birinkan и известной в средневековой Западной Европе как bouracan или bougran (см. [Никола, 1958]).

709

т.е. после 5 зу-л-хиджжа 1063/27 октября 1653 г. Эта часть текста, таким образом, как бы дополняет основную часть хроники, охватывая время с конца октября 1653 по начало марта 1656 г.

710

т.е. султана Марокко.

711

В оригинале: 'ала саририхи 'на престоле своем'.

712

Шерага, шрага — марабутское берберское племя в юго-восточных областях Марокко.

713

Текст не позволяет однозначно решить, о Кабаре или о Тойе идет речь Удас переводит: “premiere de ces localites” [ТС, пер., с. 482], т.е. Кабара.

714

В оригинале: ал-хумаладжийна. Удас переводит: “gens de service”, но отмечает, что слово это “весьма сомнительно” [ТС, пер., с. 483, примеч. 1].

715

Мулай Ахмед ал-Аббас — последний султан саадидской династии в Марракеше (1654—1659).

716

Удас полагал предпочтительным чтение “моего родителя” (“preferable de... remplacer par mon рёге”) [ТС, пер., с. 486, примеч. 1], что как будто действительно более отвечает контексту.

717

Усу л 'корни', 'основы' — имеются в виду четыре источника мусульманского права: Коран; предание о деяниях и высказываниях пророка (хадис); согласие авторитетов (иджма); аналогия (кийас).

Content

Суданские хроники

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

ИСТОРИЯ ИСКАТЕЛЯ РАССКАЗОВ О СТРАНАХ, АРМИЯХ И ЗНАТНЫХ ЛЮДЯХ

ИСТОРИЯ СУДАНА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9 /27/

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

/137/ ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

/294/ ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

БИБЛИОГРАФИЯ

Источники

Литература

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

ГЛОССАРИЙ ЧИНОВ И ТИТУЛОВ

КАРТЫ

Примечания