Дженни Тинхуэй Чжан

Четыре сокровища неба

Моим родителям

Jenny Tinghui Zhang

FOUR TREASURES OF THE SKY

Copyright © 2022 by Jenny Tinghui Zhang.

All rights reserved.

© Новикова К., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Часть I

Чжифу, Китай

1882

1

Когда меня похищают, это происходит не в каком-то переулке. Это происходит не посреди ночи. Это происходит не в тот момент, когда я оказываюсь одна.

Когда меня похищают, мне тринадцать лет, я стою посреди рыбного рынка Чжифу в районе набережной и наблюдаю, как дородная женщина сгребает в кучу рыбешек-сигов, похожих на маленькие лопатки. Женщина приседает на корточки, спрятав колени под мышками, и перекладывает рыбин так, чтобы наверху оказались самые лучшие. Вокруг нас дюжина торговцев рыбой делает то же самое, их товар висит в сетях, и они извиваются. Под сетями стоят ведра для воды, стекающей с рыбьих тушек. Земля блестит от воды, льющейся с еще живых рыб. Когда они вертятся в воздухе, то сверкают, как серебряные петарды.

Здесь повсюду пахнет сыростью.

Кто-то кричит: «Красный луциан! Свежий! Прямо из Чжилийского залива». Другой голос, громче, ярче, перекрикивает: «Настоящий акулий плавник! Для повышения потенции, улучшения кожи, придаст энергию вашему маленькому императору!»

Эти слова – поэзия для всех домашних слуг, которые пришли на рыбный рынок за покупками для своих хозяев. Их тела бьются и трутся друг об друга, стремясь на голос, что кричит про акулий плавник, в надежде на награду, повышение в должности, благосклонность. Все это зависит от качества акульего плавника.

Пока остальные шумят, я все смотрю на женщину с рыбой, которая продолжает перекладывать свою кучу. Ее товар не висит в сетях, как у других, он разложен на брезенте. При перекладывании некоторые рыбины соскальзывают с вершины кучи на край брезента – там они уязвимы и оставлены без присмотра.

Голод давит на стенки моего желудка. Было бы так легко схватить одну рыбку. За то время, пока я подберусь, схвачу самую дальнюю от женщины тушку и убегу, она едва ли успеет подняться на ноги. Я ощупываю серебряные монетки в карманах штанов, а потом позволяю им упасть обратно за подкладку. Эти деньги нужно беречь, а не тратить на какую-то снулую рыбу. Я просто стащу одну или две – ничего такого, что она не смогла бы наверстать на следующий день. Океан изобилен.

Но к тому времени, как я решаюсь, торговка рыбой меня замечает. Она сразу понимает, кто я, видит ненасытность внутри моего ноющего желудка – настойчивость, которая опустошит все, к чему прикоснется. Мое тело предает меня: оно худенькое, как тростинка. Она узнаёт то, что видит во всех беспризорных мальчишках, осмеливающихся проскользнуть на рыбный рынок, и, прежде чем я успеваю отвести взгляд, оказывается передо мной, тяжело дыша.

– Чего надо?

Ее глаза прищурены. Она размахивается, ее ладони размером со сковородку. Я уклоняюсь от одного, потом от двух ударов.

– Пошел, пошел! – кричит она. Позади нее в своей куче ждут блестящие сиги. Еще есть время, чтобы схватить несколько штук и убежать. Но остальной рынок уже обратил на нас внимание.

– Я вчера видел здесь этого пройдоху, – кричит кто-то. – Хватай его, и мы зададим ему хорошую порку!

Торговцы рыбой поблизости ревут в знак согласия. Они выныривают из-за своего товара и образуют баррикаду вокруг меня и женщины. Не стоило тут задерживаться, думаю я, когда их плечи смыкаются. Мне придется долго объясняться с наставником Ваном, если я когда-нибудь вернусь домой. Если мне вообще разрешат остаться дома.

– Ловите его, – радостно кричит кто-то еще. Женщина делает выпад вперед, раскинув руки. Ее десны цвета гнили. Позади нее лица торговцев рыбой наполняются предвкушением. Я закрываю глаза и готовлюсь.

Но того, чего я ожидаю, не происходит. Вместо этого на мое плечо опускается что-то тяжелое, теплое и уверенное. Я открываю глаза. Женщина замерла, раскинув руки. Торговцы рыбой делают дружный вдох.

– Где же ты был? – говорит голос. Он льется сверху, он как мед. – Я тебя повсюду ищу.

Я поднимаю голову. Мне улыбается худой мужчина с большим лбом и заостренным подбородком. Он молод, но двигается так, словно несет в себе вес кого-то старше. Мне доводилось слышать рассказы о бессмертных, спускающихся с небес, о драконах, что превращаются в хранителей, которые принимают вид людей. О тех, кто защищает таких, как я. Мужчина подмигивает мне.

– Вы знаете этого негодяя? – выпаливает торговка рыбой. Теперь ее руки свисают вдоль тела, красные и покрытые пятнами.

– Негодяя? – смеется мужчина. – Он не негодяй. Он мой племянник.

Торговцы рыбой вокруг нас ворчат и начинают расходиться, возвращаясь к оставленной без присмотра рыбе. Сегодня развлечения не будет. «Красный луциан, красный луциан», – снова предлагает первый голос.

Но торговка не верит мужчине. Я это вижу. Она смотрит на него, потом на меня, пытается заставить меня отвести взгляд. Нечто в ладони на моем плече, в ее спокойном тепле говорит мне, что, если я отведу взгляд, мы не сможем покинуть это место. Я продолжаю смотреть на женщину, не мигая.

– Если у вас проблемы, – продолжает мужчина, – можете поговорить с моим отцом, господином Эном.

И тут, будто мужчина произнес какое-то заклинание, торговка рыбой первой отводит взгляд. Я моргаю один, два, три раза, внутренняя сторона век саднит.

– Прошу прощения, брат Эн, – говорит она, кланяясь. – Здесь темно, а от рыбы у меня мутится в голове. Я пошлю наставнику Эну свою лучшую рыбу, чтобы исправить эту ужасную ошибку.

Мы уходим с рынка вместе, я и этот высокий подмигивающий незнакомец. Он держит руку на моем плече, пока мы оба не оказываемся на улице. Стоит полдень, и солнечный свет окрашивает все в оттенки зеленого и золотого. Мимо нас проходит торговец со свиньей на поводке, у нее покачиваются соски. Мы находимся в той части набережной в Чжифу, где живут иностранцы. Над черепичными крышами и британским консульством к далеким холмам тянутся зеленые поля. За спиной слышен хлопковый рокот пляжа, морской бриз окутывает нас своим длинным выдохом. Воздух здесь насыщен солью. Все вокруг впитывается в меня, а я впитываюсь в него.

Я прихожу сюда, потому что тут всегда есть чем поживиться. В местах, где ходят иностранцы, я нахожу серебро, вышитые платки, упавшие перчатки. Все эти легкомысленные вещи, которыми жители Запада украшают свои тела. Сегодняшний день принес мне две серебряные монетки. Они звенят в моем кармане рядом с четырьмя монетами от наставника Вана. Можно сказать, что сегодня у меня в руках настоящее богатство.

Я осматриваю странного подмигивающего человека при дневном свете. Кажется, он богат, но одет не так, как другие виденные мной богачи. Вместо шелкового халата, чаншаня, он носит белую рубашку с блестящей тряпицей, свисающей с шеи. Его тяжелый черный кафтан распахнут, а не застегнут до самой шеи, и штаны на нем узкие. Страннее всего его волосы: они не заплетены в косу, а коротко острижены.

– Что думаешь, племянничек? – говорит мой спаситель, все еще улыбаясь.

– Я девочка, – выпаливаю я. Не могу сдержаться.

Он смеется. Солнечный свет отражается в двух желтых зубах. Я думаю про сказки, где у людей желтые зубы, которые выросли из кусочков золота.

– Я это знал, – говорит он, – но в данном случае нам обоим пошло на пользу, что ты прикинулась мальчиком. – Он осматривает меня, его глаза полны решимости. – Голодная? Ты тут одна? Где твоя семья?

Я отвечаю ему, что да, я голодна. Мне очень хочется, чтобы он проявил ко мне свою милость. А еще я тоже хочу кое-что спросить у него, например:

– Кто вы такой? Откуда вы взялись? Кто такой наставник Эн и почему торговка рыбой так резко отстала, когда вы назвали его имя?

– Позволь мне рассказать тебе обо всем, – говорит он, снова кладя ладонь мне на плечо. Он предлагает мне поесть лапши – дальше по улице есть хорошее место.

Что-то подсказывает мне, что к этому приглашению нельзя относиться легкомысленно. Я киваю и застенчиво улыбаюсь. Этого ответа достаточно. Он уводит меня от рыбного рынка, и мы вместе идем по улице, минуя почту, три иностранных консульства и церковь. Прохожие бросают на нас взгляды, прежде чем вернуться к своим делам, на мгновение пораженные странной парочкой отца и сына: один одет как персонаж из театра, а другой бледный и пугливый. За нашими спинами пенится океан.

У каждой лапшичной, которую мы проходим, я спрашиваю своего спасителя: «Это она?» У каждой лапшичной, мимо которой мы проходим, он отвечает: «Нет, маленький племянник, еще не совсем». Мы продолжаем идти, пока я не перестаю узнавать, где мы находимся, и когда останавливаемся, я осознаю, что мы никогда не окажемся в лапшичной.

Шел первый день весны.

2

Это история о волшебном камне. Это история, которую мне рассказала бабушка. А еще эта история о том, как я получила свое имя.

В этой истории богиня Нюйва пытается восстановить небеса. Она плавит скалу и формирует из нее 36 501 камень, но использует только 36 500 из них, оставив один без дела.

Этот камень может двигаться, как ему заблагорассудится. Он может вырасти до размеров храма или уменьшиться до чесночной луковицы. В конце концов, его ведь создала богиня. Но он, оставленный без применения, проводит день за днем, считая себя недостойным и стыдясь своей бесполезности.

Однажды камень встречает двух монахов: даоса и буддиста. Они настолько впечатлены его магическими свойствами, что решают взять его с собой в путешествие. Так камень попадает в мир смертных.

Долгое время спустя рождается мальчик с волшебной яшмой во рту. Говорят, что этот мальчик – реинкарнация камня.

А что потом? Мальчик влюбляется в свою младшую кузину Линь Дайюй, болезненную девушку, у которой умерла мать. Но семья мальчика не одобряет их любовь, настаивая на том, чтобы он женился на более богатой и здоровой кузине по имени Сюэ Баочай. В день свадьбы семья прячет лицо Сюэ Баочай под слоями тяжелой вуали. Они лгут мальчику, который считает, что это Линь Дайюй.

Когда Линь Дайюй узнает об этом плане, болезнь заставляет ее слечь, она кашляет кровью. Она умирает. Мальчик женится, ни о чем не подозревая, он считает, что они с невестой будут счастливы и неразлучны. Когда он узнает правду, то сходит с ума.

Почти сто лет спустя под тутовым деревом в маленькой рыбацкой деревушке молодая женщина заканчивает читать эту историю, известную под названием «Сон в красном тереме», и кладет руку на живот, думая: «Дайюй».

По крайней мере, такова история, которую мне рассказывали.

Я всегда ненавидела свое имя. Линь Дайюй была слабой. Я не буду похожа на нее, обещала я себе. Я не хотела быть меланхоличной, или ревнивой, или озлобленной. И я никогда не позволю себе умереть от разбитого сердца.

– Меня назвали во славу трагедии, – жаловалась я бабушке.

– Нет, дорогая Дайюй, тебя назвали во славу поэта.

Мои родители родились в Чжифу, у океана. Мне нравится представлять, что они встретились так: приливы мягко подталкивали их друг к другу до тех пор, пока они не столкнулись лицом к лицу. По велению воды. Поженившись, они открыли магазин гобеленов [1] и вместе им управляли: моя мать ткала, а отец продавал гобелены женам государственных чиновников и других богатых торговцев. Моя мать следила за тем, чтобы каждый рисунок, будь то феникс, журавль или хризантема, выглядел так, будто вот-вот спрыгнет с ткани. Феникс взмывал вверх, журавль изгибался, хризантемы цвели. Гобелены ее работы были живыми. Неудивительно, что их магазин стал самым популярным во всем Чжифу.

Потом, по причинам, о которых мне не рассказывали, а я не догадалась расспросить, мои родители переехали в маленькую рыбацкую деревушку недалеко от города. Моя мать не хотела переезжать, я это знала. Чжифу наполнялся иностранцами, превращаясь из приморского городка в оживленный порт, и она хотела, чтобы ребенок, спящий у нее в животе, посещал западные школы, которые стали открываться по всему городу. Беременная, с опухшими руками, не в силах больше ткать шелк на ткацком станке, она ждала, когда я появлюсь на свет. Грузчики погрузили ее ткацкий станок и нитки в повозку, и она обернулась, чтобы посмотреть на свой любимый магазин в последний раз.

Стоял конец лета, когда мои отец, мать и бабушка прибыли в маленькую рыбацкую деревушку в шести днях пути от Чжифу. В мамином животе я превратилась из боба в маленький кулачок. Осенью я, деревенский ребенок, появилась на свет. Мама рассказывала, что, когда я наконец выскользнула из нее, она представила, что пьет соленую воду, что жидкость стекает по ее телу и скапливается у меня во рту, чтобы я всегда знала, как найти дорогу к морю.

Должно быть, это сработало. Наша деревня лежала у реки, которая питала океан, и в те ранние годы я часто гуляла вдоль берега, следуя за чернохвостыми чайками, пока не добиралась до океана. Я прижималась к кромке воды, перебирая богатства, которые она в себе таила: жизнь, память, даже погибель. Моя мать говорила про море с любовью, отец – с благоговением, бабушка – с осторожностью. Я не чувствовала ничего подобного. Среди чаек, стрижей и крачек я чувствовала лишь себя саму – и у меня ничего не было, я ничего в себе не несла, я ничего не могла дать. Я только-только начиналась.

Мы жили в домике с тремя пролетами, его окна выходили на север. Мы не были богаты, но и бедны не были. Мой отец продолжал заниматься гобеленами, несмотря на то, что теперь жил в деревне, где ни у кого не хватило бы денег, чтобы позволить себе мамины вышивки. Но дело, казалось, шло лучше, чем когда-либо. Наш дом стали часто посещать чиновники на пути в Чжифу и обратно по государственным делам – иногда ради отдыха от дороги, а иногда ради покупки подарков женам и наложницам на родине. Один взгляд на мамины розовые пионы, серебряных фазанов или золотых драконов, предназначенных лишь для высоких чиновников, – и они были очарованы. Я до сих пор помню самых частых гостей: дородного мужчину со множеством подбородков, большого начальника, у которого одна нога была короче другой, дядюшку, который всегда хотел показать мне свой меч.

Бывали и другие мужчины, а иногда и женщины, которые приходили к нам домой и разговаривали с моими родителями приглушенными голосами. Эти посетители были одеты не в официальную придворную одежду, а в простые черные рубахи и штаны и больше походили на братьев и сестер из храма, чем на официальных лиц. Они часто уходили с гобеленами, и я задумывалась, не раздают ли их мои родители как пожертвования на благотворительность. Один гость всегда приносил мне сладости и конфеты. Его визитов я ждала больше всего и была в восторге, когда однажды утром застала его в нашей столовой за кашей и маринованной редькой.

– Путь до моего дома долог, малышка, – сказал он, заметив удивление на моем лице. – А твои родители очень щедры.

– Не надо с ней говорить, – рявкнула бабушка из кухни.

Он извинился, но, пока бабушка не видела, тайком передал мне через стол конфету.

Возможно, именно из-за этой встречи бабушка начала брать меня в свой сад, когда у нас бывали гости. В Чжифу не хватало места для всех овощей и трав, которые она хотела выращивать, но здесь у нее было полно земли. На пустыре за нашим домом она взрыхлила почву и плотно засеяла ее семенами. К тому времени, когда я доросла до высоты подоконника, то уже вовсю ела ее зеленый перец и измельченную мяту, хотя тогда еще не знала, как они называются.

В этом саду я научилась заботиться обо всем живом. Меня смущало: как что-то может называться живым, и при этом так медленно проявлять свою способность к жизни. Я хотела, чтобы все происходило мгновенно: чтобы бутон за день превращался в спелый плод. Но через садоводство бабушка хотела научить меня многим вещам, не связанным с садоводством, и одной из таких вещей было терпение. Мы выращивали мохнатый женьшень, репу, похожую на белые тапочки, и огурцы с морщинистой кожурой. Мы сажали зеленый перец на солнце и сушили стручковую зеленую фасоль на деревянных палках – ее длинные пальцеобразные плоды безвольно тянулись к земле. Помидоры были капризны и требовательны, поэтому мы постоянно ухаживали за ними, лаская желто-зеленую кожицу, которая наполнялась таинственной энергией.

Травы казались мне более интересными из-за их целебного применения: у нас были кусты махуан [2] с жесткими ветвями и семенами, которые выглядели, как маленькие красные фонарики, и хуанлянь [3], который мы использовали как краситель и для улучшения пищеварения.

Мы выращивали чайху [4], забавное растение со стеблем, идущим сквозь лист, как хвост воздушного змея, для предотвращения болезней печени. Самыми переменчивыми были хуанци [5] – растения с мохнатыми стеблями и маленькими желтыми цветками. Моей бабушке было труднее всего их выращивать, потому что хуанци не любил нашу влажную почву, и семена приходилось растирать на пемзе и замачивать на ночь. Хуанци всегда пользовался популярностью у торговцев и соседей, которые закупались у моей бабушки. Его сушеный корень растирали в порошок, принимали с женьшенем для укрепления организма. Трава бесконечности – так его называли.

«Ты выучишься и станешь настоящей мастерицей», – говорила мне мама. Она была невысокой и стройной, с кожей цвета молока, за исключением рук, покрытых небольшими красными отметинами. Когда я была совсем маленькой, она позволяла мне сидеть у нее на коленях и смотреть, как она ткала шелк, проходясь по нему челноком, словно по лошадиной гриве. Когда мне исполнилось десять, я наконец стала достаточно взрослой, чтобы помогать ей с более важными делами: например, варить шелк, чтобы он стал мягким.

Это мама научила меня хорошо работать руками. Мама показывала мне, как нарезать картофель лентами и как складывать бумагу, чтобы сделать веер. Работа в саду оставляла мозоли на ладонях, а мама шлифовала их пемзой, чтобы они снова были готовы к деликатной работе. Как бы грубы ни были руки, истинная мягкость кроется в доброте сердца, говорила она.

Пока мама учила меня работать руками, отец учил работать головой, удивляя в неожиданные моменты каверзными и занимательными вопросами. «Чем отличается ребенок от взрослого?» – спросил он на мой одиннадцатый день рождения. Однажды, когда я не доела свой обед, он спросил, не глядя на меня: «Сколько зернышек риса нужно, чтобы накормить деревню досыта?» В другой раз, когда я пробежала по траве босиком и вернулась в слезах с занозой в левой пятке, он спросил: «Когда отцу бывает больнее всего?» Он следил за мной любопытными, знающими глазами, словно видел во мне маленький корешок, готовый вырваться на поверхность и расцвести.

Это мои самые любимые воспоминания о времени, проведенном дома: все заботились и любили меня, и каждый знак этой любви передавался через то, чему меня учили. Деревня могла исчезнуть, а наш дом мог разрушиться, но, пока у меня были мама, папа и бабушка, я знала, что способна на все – мы были вчетвером, умелые, сильные и связанные любовью.

В спокойные моменты мама звала меня к себе на колени и вплетала ленты мне в волосы. Сперва прически были простые: всего один-два узла и косички – но по мере того как я росла, она добавляла в них золото, бусы, кисточки, цветы. Я стала думать о своей голове, как об отражении любви моей матери. Чем сложнее получалась прическа, тем безграничнее была ее любовь.

«Если бы мы жили в Чжифу, – говорила она, поправляя ленту на моем венце, – твои многочисленные таланты привлекли бы столько женихов, что ты не знала бы, что с ними делать». Она всегда так говорила, мечтая о том, какой была бы наша жизнь, если бы мы остались. Я часто слышала, как она с нежностью говорит о Чжифу, но в моем сознании город оставался туманной мечтой, к которой я не могла получить доступ.

Если бы мы жили в Чжифу, думала я, мои ноги уже были бы сломаны и перебинтованы. Я знала, что делают со стопами девушек в городе. Быть хозяйкой дома означало навсегда сломать себе ноги, выйти замуж за богатого мужчину, рожать ему детей, а потом состариться, пока ноги превращаются в комья засохшего, потрескавшегося теста. Это было не то будущее, которого я хотела. В нашем селе самые честолюбивые семьи ломали дочерям ноги в пять лет – это был лучший возраст для перелома. В пять лет кости еще не слишком твердые, но девочка уже достаточно взрослая, чтобы выдержать боль. Она вырастет в женщину с крошечными стопами, идеальную жену или наложницу для богатого горожанина. Если какой-нибудь подруге ломали ноги, я не видела ее много дней, и даже когда заходила ее проведать, то не могла у нее оставаться из-за удушающего запаха гниения кожи и костей. В конце концов, эта гноящаяся стопа превращалась в картофелину, а та превращалась в копыто, так что, когда мы играли на улице, мои подруги не могли бегать, прыгать и летать, а вместо этого сидели, опустив забинтованные безжизненные ноги на землю, ожидая дня, когда родители продадут их замуж.

Мои родители не бинтовали мне ноги, возможно, потому, что боялись, что я не выживу, возможно, потому, что не рассчитывали, что мы когда-нибудь покинем рыбацкую деревню. Я этому радовалась. У меня не было желания превращаться в игрушку городского мужчины. Я мечтала стать рыбаком и провести остаток своих дней на лодке, с большими и гордыми стопами – моей единственной опорой посреди качки волн.

А потом, когда мне исполнилось двенадцать, мои родители исчезли. Пустая кухня, их темная спальня, нетронутая кровать, незапертый и открытый кабинет моего отца, повсюду разбросанные бумаги. Одинокий ткацкий станок моей матери. Это утро было похоже на любое другое утро, за исключением того, что мои родители ушли и не вернулись ни в ту ночь, ни в следующую, ни в ту, что наступила потом.

Я ждала, сидя на крыльце, потом в маминой ткацкой мастерской, потом ходила кругами по кухне, пока у меня не заболели ноги, потом складывала и разворачивала одеяло в их спальне. Бабушка следовала за мной, умоляя съесть что-нибудь, выпить что-нибудь, лечь спать, отдохнуть, заняться чем-нибудь. «Ты должна сказать мне, куда они делись», – плакала я. Все, что она могла сделать – это сунуть чашку чая мне в руки и растереть шею.

Я упрямо ждала. Я не спала три ночи.

Утром четвертого дня к нам пришли двое мужчин с вышитыми на одеждах драконами. Они протопали по нашему дому, драконы извивались и вертелись, пока мужчины переворачивали горшки и разрезали наши подушки. Они разломали мамин ткацкий станок, хотя видели, что в нем ничего не спрятано. Я чувствовала, как соседи с широко открытыми и испуганными глазами выглядывают из своих окон.

– Мы знаем, что они здесь живут, – сказал один из мужчин. – Известно ли вам наказание за сокрытие преступников?

– Здесь нет никого, кроме нас, – снова и снова возражала бабушка. – Мой сын и его жена умерли много лет назад. Все сгинуло в огне!

Потом они повернулись ко мне, оскалив зубы. Человек, который нас допрашивал, приблизился. Я не могла перестать смотреть на дракона на его рукаве, красно-золотого, с черным глазом, с языком, похожим на взлетевший хлыст.

– Послушай меня, – сказал он. – Я знаю твоего отца. Ты должна рассказать нам, где он.

Он говорил без угрозы, спокойно и уравновешенно. Мне пришли на ум все те люди, что посещали наш дом. Они тоже знали моего отца. Они могли бы рассказать нам, где он. Я вспомнила человека, которого встретила в нашей столовой, того, что дал мне конфету. Мы могли бы начать с него.

Я открыла рот, чтобы рассказать им все, что знала. Но то ли по моей ли собственной воле, то ли по воле бессмертных изо рта не вырвалось ни звука. Что-то похожее на руку сжало мою шею и надавило, когда я попыталась сделать вдох. Я покачала головой, пытаясь выдавить из себя слова.

– Бесполезно, – сказал другой мужчина своему спутнику. – Сумасшедшая женщина и немой заморыш. Ты уверен, что это правильный дом?

Первый мужчина ничего не сказал. Он уставился на меня, затем поманил другого мужчину. Они оба развернулись и вышли через парадную дверь. Их одежды сверкали на солнце, а я смотрела, как улетают драконы.

– Никогда и никому не рассказывай о своих родителях, – сказала мне бабушка после их отъезда. – Отныне мы должны вести себя так, словно больше никогда их не увидим. Так будет лучше для всех.

Но я не хотела слушать. Я верила, что мои родители вернутся. Я заправила их постель и разгладила их одежду. Я вплела в волосы самую замысловатую ленту – знала, что она понравится маме. Я даже попыталась склеить ее ткацкий станок с помощью пасты, которую нашла в кабинете отца. Я буду здесь к их возвращению, и они обрадуются, когда меня увидят. Так прошел тот день и каждый день после этого.

Когда наступила осень, а моих родителей не было уже три месяца, я подумала о женщине, с которой делила свое имя. По сюжету мать Линь Дайюй умерла, когда та была очень маленькой, вскоре после этого умер ее отец. Я задумалась, не исчезли ли мои родители из-за моего имени. Вдруг они исчезли, потому что такова была моя судьба.

– Если ты позволишь себе так думать, – сказала мне бабушка, – ты, скорее всего, воплотишь это в жизнь.

– Как будто это и так не воплотилось в жизнь, – сказала я. Еще никогда я не ненавидела Линь Дайюй так сильно.

Весной пришло письмо от неизвестного отправителя: мои родители арестованы.

– Со дня на день, – сказала бабушка, поджигая письмо. – Со дня на день за тобой придут люди, поймавшие твоих родителей.

Я ничего не понимала, а бабушка не дала мне ответов. Она одела меня в мальчишескую одежду и дала мне стеганую куртку. Она обрила мне голову. Я смотрела, как на пол черными полумесяцами падают пряди, стараясь не плакать при мысли о маме и о том, что у меня больше не будет волос, которые она смогла бы украшать, если когда-нибудь вернется.

– Отправляйся в Чжифу, – сказала мне бабушка, набивая ватой черные мужские туфли и примеряя их мне на ноги, – затеряйся в городе. У тебя хорошие руки – ты найдешь честную работу.

– А что будет делать бабушка? – спросила я.

– Бабушка будет делать то же самое, что и всегда, – сказала она. – Бабушка будет выращивать хорошие травы, чтобы лечить людей. Они мало что могут сделать с такой сумасшедшей старухой, как я. А вот за тебя стоит переживать.

Сосед Ху посреди ночи пригнал свою повозку. Я взобралась в нее сзади с мешком одежды, булочками-маньтоу и несколькими монетками из запасов моих родителей. Бабушка пыталась дать мне еще, но я сжала пальцы в кулаки и накрыла ими карманы. Ей понадобятся эти деньги, когда вернутся те люди в драконьих одеждах.

– Не пиши мне писем, – сказала она, натягивая шапку на мою лысую голову. Я уже скучала по своим длинным волосам, скучала по теплу, которое они давали шее. Был конец суровой зимы, и я дрожала от ночного бриза. – Письма будут перехватывать. Вместо этого давай говорить друг с другом, когда идет дождь.

– А что, если там, куда я еду, не идет дождь? – спросила я. – Мы сможем говорить только изредка.

– Так и должно быть, – сказала она. – Иначе мое сердце будет разбиваться снова и снова.

Я спросила, увидимся ли мы когда-нибудь. Я плакала. Я вспоминала своих подружек постарше, которых в детстве отсылали прочь их семьи, отчаянно пытавшиеся облегчить бремя лишнего рта. Я и подумать не могла, что меня тоже отправят прочь. Но моих родителей больше не было, и, лежа в повозке соседа Ху, закутавшись в стеганую куртку, я знала, что моя жизнь поворачивается к чему-то новому и гораздо более трудному. Прошли те времена, когда мы играли в канаве за нашей деревней. Я больше не буду помогать бабушке разливать чай на заходе солнца. Я больше никогда не увижу своих подруг. Я больше никогда не буду спать в своей постели.

Наш дом стал пустой оболочкой без своих обитателей. Меня здесь не будет, когда в этом году в саду вырастет первый перец, и не будет, когда придет время снять с него первую пробу – горьковато-сладкую, прохладную, непривычную. Почему-то именно мысль о перце превратила мои слезы в рыдания.

Бабушка прижала руки к моим глазам, словно могла вытереть поток моих слез. Затем поправила брезент, чтобы прикрыть меня.

– Когда будет безопасно вернуться, – сказала она, – ты поймешь это.

Я не могла разобрать в темноте, плачет ли она тоже, но ее голос был сдавленным.

Пока повозка соседа Ху увозила меня прочь, я прижимала к груди мешок с одеждой и еще теплыми маньтоу, пытаясь удержать в памяти лица родителей, бабушки, моего дома. Складочки кожи в уголках глаз моего отца, когда он улыбался. Теплое место между мамиными волосами и затылком. Успокаивающий свет из комнаты родителей, когда я просыпалась от кошмара. Эти образы вращались передо мной, как четки для молитв, за которые нужно было держаться. Никогда не забуду, повторяла я себе.

Повозка соседа Ху наехала на камень, и брезент, покрывавший меня, соскользнул вниз, открывая беззвездное ночное небо. Я подняла голову, чтобы еще раз взглянуть на свой дом. В темноте фигура бабушки казалась сгорбленной и нечеткой. Мне пришло в голову, что я никогда раньше не смотрела на нее настолько издалека.

Ей понадобится помощь в саду. Это ее куртка сейчас на мне. Хватит ли ей теплой одежды на следующую зиму? Я должна была позаботиться о том, чтобы кто-то приходил проверять ее каждый день. Слезы снова залили мое лицо. Я смотрела, как бабушка становится все меньше, пока темнота не поглотила ее, пока мне не осталось лишь воображать, что она все еще там, перед нашим домом, ждет, смотрит, не двигается со своего места, пока не убедится, что мы уехали. Я взмолилась, чтобы дождь пошел поскорее.

3

Это история девочки, которая прибыла в Чжифу в кузове повозки.

Путь занял шесть дней. Я лежала в повозке соседа Ху, засыпала и просыпалась, ела маньтоу из своего мешка и думала, думала.

Я должна стать новым человеком. Я больше не могла быть Дайюй, но могла бы стать кем-то другим, кем-то, в ком меня невозможно будет узнать. Я стану Фэном, мальчиком – так будет безопаснее. Без дома, без родителей, без прошлого. Без бабушки.

На пятый день пошел дождь. Одна из осей сломалась, и повозка перевернулась, а вместе с ней и я. Сосед Ху с руганью опустился на колени и починил сломанную ось. Вернувшись под брезент в грязной, прилипшей к коже одежде, я слушала, как дождь пальцами барабанит по дереву, и улыбалась, думая о бабушке. «Твоя Дайюй скучает по тебе», – прошептала я, закрыла глаза и представила, что бы она мне ответила.

На шестой день я проснулась от яркого солнца на лице и запаха океана. Из-за этого запаха мне показалось, что мы так и не уехали из рыбацкой деревни, но это чувство чего-то знакомого длилось недолго. Сосед Ху снял брезент и помог мне выбраться из возка. Мы были в каком-то переулке. Вокруг нас шумели голоса на диалектах, которых я никогда раньше не слышала.

– Удачи, – сказал он, нерешительно похлопав меня по спине. – Скажу твоей бабушке, что ты добралась.

Он смотрел на меня с безнадежностью, словно в последний раз ожидал увидеть меня живой. Я старалась не показывать ему, что заметила это, вместо этого кланялась и благодарила его за беспокойство. Сосед Ху вернулся к своей повозке и вывел ее из переулка.

Фэн, мальчик, рожденный ветром, сказала я себе.

Хорошо. Начнем.

– Здравствуйте, – обратилась я в пельменную. – Я Фэн, и я хотел бы поработать на вас.

– Зачем мне нанимать тебя? – рассмеялся повар. – Чтобы ты перерезал мне горло, пока я сплю, и украл все мои деньги?

– Здравствуйте, – заглянула я в магазин гобеленов. – Меня зовут Фэн, и я кое-что знаю о работе на ткацком станке.

– Прочь, – сплюнул владелец магазина. – Здесь нет места таким отбросам, как ты.

То же самое было, когда я заходила в кафе, чайную или магазин специй. Мне нужна была чистая, новая одежда, обувь, которая не воняла бы. Мой замызганный вид ничем не отличал меня от беспризорных мальчишек, бродивших по улицам – они выглядели так, словно голод был единственным, что поддерживало их жизнь. Я смотрела, как они входят и выходят из лавок, как их карманы медленно наполняются краденым. Они могли бы обчистить весь город, если бы не бдительные владельцы магазинов, которые гнали их метлами. Те самые владельцы магазинов, которые отказывали мне, не дожидаясь, что я скажу.

Я пыталась вспомнить все, что родители рассказывали мне о Чжифу. Я знала, что он постепенно заполнялся иностранцами и превращался в один из крупнейших портов во всем Китае. Он располагался на берегу океана, куда приходили корабли, груженные хлопком и железом, а уходили полные соевого масла и лапши. На узких улочках теснились яркие и шумные витрины магазинов на любой вкус и запрос. В одном месте можно было купить вино, а в другом – посмотреть на прекрасные шляпы всех цветов и фактуры. По соседству втиснулся магазинчик лекарственных трав, пахнущий имбирем и грязью. Я на мгновение задержала дыхание, вспомнив бабушкин сад, прежде чем девушка за прилавком достала свою метлу. Над магазинами располагался еще один этаж с жилыми помещениями и рабочими кабинетами, некоторые с небольшой верандой, выходившей на улицу. Я никогда раньше не видела так много зданий и так мало неба.

И еще я впервые в жизни увидела иностранцев. «Вайгожэнь», или «люди из чужеземных стран» – так называли их мои родители. Иностранцы толпились в магазинах, их тела были большими и уверенными, их кожа выглядела так, будто ее оттерли дочиста. Я не знала, что волосы могут быть любого цвета, а не только черного – на головах иностранцев были цвета грязи, сандала, выцветшей кожи, соломы. Я даже видела мужчину с волосами цвета моркови. Я не могла перестать таращиться на него и отвела глаза, только когда он поймал мой взгляд.

Я бродила по этим причудливым улицам, звуки города увлекали меня: кричали купцы, играла музыка, незнакомые слова выскакивали из уст, не похожих на мои. Я бродила от дома к дому с тем же полным надежды лицом, но везде было одно и то же: для таких, как ты, здесь работы нет.

Когда наступила ночь, я забралась под брошенную тележку с фруктами, набив живот битыми яблоками и грушами – все, что я смогла купить на деньги, которые дала мне бабушка. Было не так холодно, как прошлой ночью. Я завернулась в куртку, и мне приснилось, что двое мужчин вернулись к нам домой и забрали мою бабушку.

Следующий день не принес ничего нового. Я оказалась в деловом районе, где вдоль улиц стояли здания причудливой формы и стиля, их окна были то квадратными, то округлыми, похожими на цветы, заключенные в изогнутые металлические прутья. Я прошла мимо иностранного отделения почты из серого кирпича с окнами, похожими на туфли с круглым носком. Пока я ломала голову над этими окнами, появился светловолосый мужчина. Он разговаривал сам с собой, его усы изгибались вслед за губами. На мгновение я задумалась, не сжалятся ли надо мной иностранцы. Не предложат ли они кров, еду, работу? Но как только эта мысль пришла мне в голову, светловолосый мужчина заметил меня и двинулся в мою сторону. Я бросилась прочь, прежде чем он успел подойти ближе, встревоженная вожделением в его глазах.

Что же делать? Хотела бы я, чтобы бабушка дала мне больше информации перед отъездом. Хотела бы я, чтобы родители рассказали мне больше о Чжифу или чтобы я больше о нем помнила. А сильнее всего я хотела, чтобы ничего из этого никогда не происходило, чтобы мы могли снова стать семьей, которой были, когда Чжифу казался всего лишь сказкой и моей единственной обязанностью была забота о саде.

Злилась ли я? Да. На родителей – за их исчезновение. На бабушку – за то, что она отослала меня и не поехала вместе со мной. На тех мужчин, которые вошли в наш прекрасный дом и разрушили его. Эта новая жизнь бесцельных скитаний по улицам была не той, которую я себе обещала. Когда-то я мечтала, что продолжу дело родителей, возможно, даже создам собственные красивые вышивки. Я ловила бы рыбу в океане, обменивала ее на муку, сахар и водоросли у семей моих подруг. Мы всегда были бы сыты, и мы были бы семьей, способной пережить времена года, империи и даже смерть.

К вечеру пятого дня я так много ходила, что мои пятки чувствовали себя так, словно по ним били камнями. У меня было легкое головокружение, тело казалось невесомым, а в голове клубился туман, мешавший вспомнить, по каким из этих улиц я уже ковыляла. Я умру с голоду, прежде чем вообще найду работу, сказала я себе. Я превратилась в парящее тело, нить, пойманную ветром, и никто вокруг не заботился обо мне и не замечал. Возможно, я уже исчезла – пришла в голову дикая мысль. Когда тело поедает себя изнутри, что остается последним?

Я мечтала о пельмешках, которые готовила бабушка: пухлых тяжелых кармашках, набитых свининой с зеленым луком или креветками с кабачками. Мне нравилось есть их прямо из кастрюли, чтобы можно было обжечься исходящим паром бульоном, вытекавшим после первого укуса. Если я закрывала глаза, то могла снова ощутить их запах – это сытное тепло, гладкое слоистое тесто и обещание того, что прячется внутри.

Это было не просто мое воображение. Я действительно чувствовала запах. Мои глаза распахнулись, и жизнь вновь вернулась ко мне. Всего в нескольких шагах впереди слева была пельменная. Я рванулась к ней, но быстро остановилась – ее хозяин подметал полы, а внутри не горели фонари. Заведение было закрыто.

Если раньше голод толкал меня в туман, то теперь голод вытаскивал меня из него. Я помчалась по переулку вокруг пельменной, пока меня не вынесло в грязный коридор, пахнущий перезрелыми апельсинами. Я чувствовала, как желудок пульсирует в такт сердцу.

Там я и выжидала.

Как я и предполагала, появился владелец пельменной. Он закончил подметать полы и теперь вышел через заднюю дверь с подносом нераспроданных пельменей в руках. Он выбросил содержимое подноса в кучу мусора и вернулся в дом, заперев за собой дверь. Я огляделась. Сгущалась ночь, и в коридоре никого не было.

Я бросилась вперед, рот наполнился слюной. Пельмени лежали поверх какой-то грязной тряпки, но они все еще были перламутровыми, почти лопались изнутри. И несмотря на запах гнилых фруктов и грязной воды, я вожделела их. Я собрала все пельмени и засунула их себе в штаны. Той ночью я спала на ступенях церкви, а еда радостной тяжестью лежала в желудке.

4

Бабушка была права – у меня хорошие руки. Это подарок, который сделала мне мама. Когда я проснулась утром с ясной головой благодаря полному животу, я пересчитала на пальцах все, что умела делать руками.

Я могла лепить пельмени и аккуратно соединять хвостики паровых пирожков-баоцзы. Очищать яблочную кожуру маленьким ножом, отламывать кончики стручковой фасоли, не теряя лишней мякоти. Эти пальцы сохранят мне жизнь. Все, что нужно – это чтобы кто-нибудь мне поверил.

Я бегала из лавки в лавку, и за мной постоянно следовал вопль лавочников: «Уходи, ты здесь никому не нужен, больше не возвращайся».

– У меня хорошие руки, – умоляла я седьмую или восьмую, или уже девятую хозяйку лапшичной – лапшу в ней тянули вручную. – Я делал лапшу с мамой – мои пальцы подходят для лапши.

– Ты очень худой и маленький, даже для беспризорного мальчишки, – ответила мне лавочница, ее глаза скользили вверх и вниз по моему телу, как тень. – Знаешь, никто не возьмет к себе такого голодного щенка, как ты, – тебе нужно научиться дисциплине, прежде чем кто-то сможет тебе доверять.

Она была добрее остальных. Она не стала доставать метлу и угрожать содрать с меня кожу.

– Это все, что я могу для тебя сделать, – указала она на дверь.

Это был знак идти прочь. Я поклонилась ей и повернулась, чтобы уйти.

– Не так быстро, – крикнула она, когда я ступила на улицу. – Ты понимаешь, о чем я говорю? Вот, на двери. Видишь?

Я увидела. Сначала я подумала, что это картина с изображением дерева – мазки были длинными и уверенными, как корни, заполняющие лист бумаги. Но подойдя поближе, я поняла, что это не дерево, а иероглиф, которого я не знала. Он был написан не так, как любой иероглиф, встречавшийся мне раньше, – тушь была черной и плотной, каждая линия, крючок и точка были толстыми там, где должны быть толстыми, и тонкими там, где должны быть тонкими, идеальными по нажатию, идеальными по балансе. Каким-то образом, хотя я ничего не знала ни об этом иероглифе, ни о человеке, который его написал, я почувствовала умиротворение. Этот рисунок лился в меня, наполнял меня гармонией.

– Это подарок, – сказала хозяйка лапшичной. – Я слышала, художнику нужен слуга.

Я спросила, где мне найти этого художника, надеясь, что ее доброжелательность не иссякнет. Она одернула фартук, проверяя, не вошли ли в лапшичную покупатели. Никто не заходил.

– У меня дочь твоего возраста, – сказала она мне. – Поэтому я не выгоняю тебя на улицу. Ищи красное здание с крышей цвета арахиса. Это все, что я тебе скажу. Судьба решит, суждено ли тебе его найти.

Это было первое прикосновение надежды, которое я позволила себе ощутить с момента прибытия в Чжифу. Я вылетела из лапшичной, едва не столкнувшись с человеком, несущим ящик с цыплятами.

– Красное здание с крышей цвета арахиса? – отчаянно спросила я.

– Уходи, пока я тебя не побил, – прорычал он.

Если человек, которого я искала, действительно был художником, то я точно знала, куда идти, чтобы найти того, кто мог бы помочь. Я увернулась от ноги мужчины и помчалась в магазин гобеленов, в который попросилась на работу в первый же день. Его хозяин встал, как будто ждал меня. Он поднял ладонь, готовый выбить из моих рук любое драгоценное сокровище, которое я украла.

– Я говорил тебе, никаких попрошаек, – предупредил он. Рукава его чаншаня развевались, делая его похожим на большую птицу.

– Пожалуйста, – сказала я, задыхаясь, – не подскажете ли вы, где найти красное здание с крышей цвета арахиса? То, в котором живет каллиграф?

Хозяин взглянул на меня с подозрением и замешательством.

– Зачем тебе это знать? Хочешь украсть у доброго человека его работы?

– Нет, – сказала я.

Я подумала о своей матери. Гобелены вокруг снова напомнили мне о ней резким, болезненным рывком. Я вновь оказалась в ее комнате, сидела на ее коленях и смотрела, как ее руки танцуют взад и вперед по ткацкому станку: ее ногти как жемчуг, ее теплая грудь у моей спины, глубокие вибрации ее напева напоминают колыбельную.

– Эй, что ты делаешь? – спросил сбитый с толку хозяин, выдергивая меня из воспоминаний. – Почему ты плачешь?

И правда. Я этого не осознавала, но мое лицо намокло, а рот скривился. Вес последних нескольких дней придавил меня, погружая в центр земли. Я не хотела всего этого.

– Прошу прощения, господин, – сказала я, вытирая слезы ладонью. – Я знал людей, которые ткали такие же гобелены, как ваши, только они вышивали цветы, птиц и даже драконов.

Тут хозяин как будто смягчился.

– Ты знал человека, который ткал гобелены, – повторил он. – Здесь, в Чжифу? Как их зовут? Я их знаю?

– Нет, – сказала я, качая головой. – И, вероятно, никогда не узнаете. Они не так давно исчезли. Но они научили меня, как пользоваться руками. И именно поэтому я здесь, господин. Я ищу работу, но сначала мне нужно научиться дисциплине. Я ищу место, где смогу работать руками. Вы не знаете, где находится красное здание с крышей цвета арахиса? Скажите мне, и я оставлю вас в покое, и если когда-нибудь вернусь, то буду более дисциплинированным и заслуживающим доверия, обещаю, господин.

Близилась ночь. Я наблюдала, как хозяин обдумывает мои слова, ожидая взрыва, который изгонит меня из его магазина. Между нами текли секунды.

Но ожидаемого взрыва не последовало. Вместо этого хозяин открыл рот.

5

Когда на следующее утро я проснулась, какой-то мужчина смотрел на меня сверху вниз, его нога упиралась мне в бок. Я вздрогнула. Мужчина смотрел на меня поверх очков, сцепив руки за спиной. Он был одет в серый чаншань с вышитыми на рукавах персиковыми цветами. Мне показалось, что он похож на моего отца.

– Почему ты спишь на ступеньках моей школы? – В его голосе не было отвращения или расстройства, только любопытство.

– Прошу прощения, господин, – сказала я ему, отползая прочь. – Пожалуйста, не зовите охрану.

– Подожди, – сказал он, вытянув руку. Его пальцы были окрашены в черный цвет. – Ты не ответил на мой вопрос.

Я сказала ему, что меня зовут Фэн и мне нужна работа. Эта ложь уже стала легкой, она выскользнула из меня, как если бы была правдой.

– Я пришел в вашу школу, чтобы стать вашим учеником.

– Но я не ищу ученика, – сказал он. – С чего ты решил, что ищу?

– Женщина в лапшичной, – сказала я ему. – Она сказала, что вам может понадобиться слуга.

– Понятно. Интересно, почему она так подумала. Что ж, Фэн, которому нужна работа, мне жаль тебя разочаровывать. Я не нанимаю работников.

Я взглянула на свою одежду. Штанины моих брюк были пыльными от ступеней, на которых я спала. И тут меня осенило.

– Подождите, – сказала я ему. – Если вы не ищете ученика, то, возможно, ищете кого-то, кто смог бы поддерживать порядок в вашей школе. Я пришел, потому что увидел в лапшичной, какое прекрасное искусство вы создаете. Такого способа написания я еще не видел. И конечно, место, производящее такую красоту, тоже должно выглядеть соответствующе?

Никогда раньше я не вела себя со взрослыми так смело. Я закусила губу, ожидая возмездия за свое нахальство.

Но его руки не двигались. Вместо этого его взгляд переместился на грязь на моих штанах, а затем на ступеньки.

– Что делает тебя годным для этой работы?

Я подумала о маме и бабушке.

– У меня очень хорошие руки.

– Ну-ка вытяни их, – сказал он.

Я неохотно подчинилась: это были девчачьи руки – костяшки пальцев мягкие и податливые, мозоли от сада уже давно сошли. Эти руки усердно не работали ни дня. Мужчина наклонился и перевернул их, изучая мои ладони, сжимая плоть под большими пальцами. Мне казалось, он смотрел долго, так долго, что я начала задаваться вопросом, не заснул ли он. Но когда он снова выпрямился, то оказался очень даже бодрым и довольным.

– Ты не солгал, – сказал он. – Хочешь работу, Фэн с хорошими руками?

Солнце вставало, окрашивая его седые волосы охрой. Я посмотрела в его очки, не спрашивая, что такое он увидел в моих руках, а вместо этого ответила «да».

– Тогда встань, – сказал он мне.

Я так и сделала, зная, что впервые в жизни стою как следует.

– Твое имя означает «ветер», – продолжил он. – И я ожидаю, что ты будешь двигаться со скоростью ветра – никакой лени, никаких ошибок. Когда ты работаешь на меня, ты работаешь по-настоящему.

Его звали наставник Ван, а красное здание с крышей цвета арахиса было его школой каллиграфии.

Мы вошли в нее вместе. Свет проникал в класс из занавешенных окон, оставляя белые полосы на деревянном полу. Класс был разделен на двенадцать рабочих мест: на каждом лежала кисть, тушечница, длинные листы рисовой бумаги и другие незнакомые мне материалы. На стенах с потолка до пола свисали свитки с черными иероглифами. Иероглифы были возвышенными и продуманными, они застыли в танце. Они выглядели так, будто им придали форму силы, превосходящие их самих.

Личные покои наставника Вана, закрытые ширмой, находились напротив класса. Мы прошли мимо, не останавливаясь. В последней маленькой комнате было полно материалов: неиспользованных тушечниц, свитков рисовой бумаги. Здесь я и буду спать.

– Занятия начинаются, когда солнце прекращает восхождение, и заканчиваются с первыми признаками темноты, – сказал наставник Ван, осматривая кладовую в поисках метлы. – Будешь подметать наружные ступеньки и двор до и после занятий каждый день. Все остальное, что ты будешь делать со своим временем, зависит от тебя, но имей в виду: твои действия будут отражаться на моей школе, куда бы ты ни пошел.

Он нашел метлу и отдал мне. У нее была толстая ручка – я едва могла обхватить ее пальцами. Я попыталась скрыть это от наставника Вана, опасаясь, что это будет означать, что у меня больше нет работы. Но он отвернулся и повел меня через заднюю часть школы в выложенный плиткой дворик. В центре каждой плитки был выгравирован иероглиф. Посреди дворика располагался фонтан, в котором два дракона обвивались вокруг четырех горшков. Фонтан окружал небольшой садик. Я с глубокой тоской подумала о бабушке, а затем попросила воспоминание уйти. Сейчас нужно было сосредоточиться.

– Ни одного камня не должно быть пропущено, – сказал наставник Ван. – Как ты проницательно заметил, школа каллиграфии должна отражать красоту, которую она создает в своих стенах, сохраняя презентабельный внешний вид.

Я кивнула, не собираясь спрашивать, почему же он допустил, чтобы снаружи было так грязно, или почему крыша цвета арахиса выглядит провисшей. Он говорил так, словно каждое его слово было последним, и этого для меня оказалось достаточно.

Солнце теперь стояло высоко в небе, освещая двор.

– Урок вот-вот начнется, Фэн, – сказал он. – Тебе пора заняться делом, мальчик с хорошими руками.

Я поклонилась, потому что это показалось мне уместным, и направилась к крыльцу, держа метлу обеими руками. Солнце над головой последовало за мной. День был прекрасен, цветы прекрасны, каллиграфия прекрасна, каменные плитки прекрасны. Тем не менее я бы не возражала, если бы пошел дождь.

На следующее утро я сделала, как мне велели. Проснулась до восхода солнца, вытащила метлу из шкафа и пошла ко входу в школу. Я подметала каждую ступень по три раза и смотрела, как пыль от моей метлы клубится в утреннем свете, напоминая о том, как мама стряхивала муку с рук. Вернувшись внутрь, я обнаружила тарелку с кашей и листьями молодой горчицы, ожидавшую возле моей спальни.

Все ученики наставника Вана оказались мужчинами. Они зашли в здание, выстроившись в ровную линию, и двигались аккуратно, как будто копируя те иероглифы, которые рисовали. Ровные, суровые лицами, послушные, они опустились на колени на своих местах и закатали рукава, ожидая учителя.

– Доброе утро, ученики, – сказал он, входя.

– Доброе утро, наставник, – ответили они стройным хором.

– Кто сегодня наблюдал за восходом солнца? – спросил он ровным голосом.

– Не я, наставник, – в унисон раздалось в ответ.

– Прошу вас наблюдать за ним завтра, и послезавтра, и каждый последующий день, – сказал наставник Ван, – и однажды вы поймете, как нарисованные вами иероглифы могут заполнить целый мир.

Студенты молчали, а я впала в транс. Дело было не только в том, как он говорил: размеренно, словно кувшинка, плывущая по пруду, но и в том, что он говорил. Я не поняла, что он имел в виду под этой своей фразой, но знала, что если где-то есть человек, который даст мне ответы на вопросы жизни, то это он.

С тех пор я поклялась, что найду себе место в школе наставника Вана. Все всегда шло одним и тем же чередом: утром я подметала, а затем, когда солнце поднималось, проглатывала свою тарелку каши и маленькое блюдце с овощами, которое ее сопровождало, и торчала в коридоре, наблюдая, как заходят студенты, завидуя их уверенности, тому, что у них был дом, откуда они уходили и куда возвращались.

Днем я гуляла по центру города. Еда наставника Вана была скудной в своей простоте – и она всегда кончалась как раз перед тем, как я успевала наесться. Я жаждала мяса, но больше всего скучала по рыбе, приготовленной на пару, которая была неизменным блюдом моего детства. Я мечтала о блестящих креветках и соусе из имбиря, чеснока и ягод боярышника. Для моих родителей и бабушки еда всегда была праздником, но для наставника Вана она оказалась лишь простой задачей, которую необходимо выполнить, прежде чем обратиться к более важным вещам. «Голод – это хорошо», – сказал он мне, когда я впервые попросила еще одну порцию риса. «Он позволяет духу художника сосредоточиться». После этого я больше никогда не просила добавки.

И вот этот голод изо дня в день приводил меня в центр города. Я хотела поглотить все: и булочки, и кунжутные лепешки, и лапшу ручного приготовления, и неузнаваемые слова иностранцев, и сочный, едкий запах океана. Так вот что это за город, город, который любили мои родители, думала я. Я могла бы съесть всю еду с прилавков, проглотить каждую деревянную балку, поддерживающую всякое здание, и мне все равно хотелось бы еще. Это была новизна. Это была возможность. Это было больше, чем голод в животе – он жил и в моем сердце, и я знала, что однажды этот голод поглотит меня всю. Но пока нет. Пока нет.

После полудня я возвращалась в школу и болталась во дворе, запоминая иероглифы на каменных плитках под ногами. Иногда ученики выбрасывали во двор недоеденные яблоки. Если стояла хорошая погода и наставник Ван открывал окна, я могла подслушать урок, позволяя его твердому тенору завладеть собой.

Из этих уроков я узнала, что кисть, тушь, бумагу и тушечницу называют четырьмя сокровищами рабочего кабинета. Я узнала, что помимо нанесения четких линий в правильном порядке, чтобы создать красивую каллиграфическую надпись, художник также должен поддерживать свой внутренний баланс.

«Каллиграфия, – провозглашал наставник Ван, – это не только способ начертания, но и воспитание характера». Он верил, что каллиграфия – это философия, а не одни лишь практические занятия. Каллиграф должен носить ее в себе всю свою жизнь, так, чтобы тушь заменила ему кровь, а кисть – руки. Быть каллиграфом означало применять принципы каллиграфии к каждому действию, реакции и решению, будь то на листе бумаги или вне его. «Такими людьми вы можете стать, – говорил наставник Ван своим ученикам, – людьми, которые всегда обращаются с миром, как с чистым листом бумаги».

Для него не существовало таких вещей, как тревога, опасение, беспокойство или потеря. Когда применялись принципы каллиграфии, ответ находился всегда: увидь иероглиф, и пусть то, что ты знаешь, укажет тебе путь. И жил он так же: представь желаемый результат, и пусть то, что ты знаешь, приведет тебя к нему. И прежде всего необходимы тренировки.

– Что делает письмо хорошим? – спросил он студентов.

– Твердая рука, – ответил кто-то.

– Терпение и острый глаз, – сказал другой.

– Отличные навыки, – попробовал третий.

– Все это верно, – сказал наставник Ван. – Но вы забываете самое важное: нужно быть хорошим человеком. В каллиграфии вы должны уважать то, что вы пишете, и того, для кого вы это пишете. Но прежде всего – вы должны уважать самих себя. Это монументальная задача – создать единство между тем, кем вы являетесь, и тем, кем вы могли бы быть. Подумайте: каким человеком вы могли бы стать и как личность, и как художник?

Последовало благоговейное молчание. Студенты услышали достаточно, чтобы питать свои мечты долгие годы. А я? Наконец-то у меня был ответ и путь, который помог бы мне преодолеть бремя моего имени, и судьбу, которая с ним пришла. Если каллиграфия станет ключом к тому, чтобы отделить меня от Линь Дайюй, тогда я буду практиковаться в ней, как наставлял наставник Ван. Я стану той, кто не подчинится воле судьбы и историям, в честь которых я была названа, я стану той, кто полностью принадлежит самой себе, со своим собственным наследием.

И, возможно, тогда родители вернутся ко мне.

6

Я сразу приступила к делу. Держа в руке длинную березовую ветку, я обводила иероглифы на каменных плитках во дворе, размахивая и потряхивая веткой, словно готовилась вызвать что-то из-под земли. Это казалось глупым, и я понимала, что, должно быть, так и выглядела со стороны: мальчик с девчачьей внешностью, девчонка с мальчишеской внешностью, которая что-то понарошку пишет и думает, что он или она может стать храброй. Ветка ощущалась как нечто чуждое руке, движения были неловкие. Когда урок закончился и ученики стали выходить, мне не хватило времени, чтобы скрыть то, чем я занималась. Они увидели, что я царапаю плитки веткой, и начали смеяться, указывая на палку, висящую в моей нетренированной руке. Я уронила ее и побежала в школу в поисках метлы, кусая губу и злясь на себя.

Дайюй из прошлого, рядом с которой еще несколько месяцев назад была бабушка, и чья теплая постель принадлежала только ей, отступилась бы от мечты овладеть каллиграфией. Стараться изо всех сил – и быть поднятой на смех за это, – та Дайюй такого бы не поняла. Но со мной что-то происходило, происходило с момента, как бабушка отправила меня на повозке в Чжифу. Я жаждала того, что может дать мне каллиграфия, и точно так же, как знала, что никогда не стану женой горожанина, я знала, что каллиграфия должна быть в моем будущем. Это будет нелегко. Это будет именно так, как сказал наставник Ван – мне нужно тренироваться.

Первые несколько дней в Чжифу подготовили меня к этому моменту: каждый владелец магазина, который отверг меня, каждый взгляд отвращения, который я твердо встречала, превращались в камень, пока, в конце концов, у меня не оказалось достаточно камней, чтобы выстроить вокруг себя крепость. Пусть их насмешки проходят мимо, подумала я в тот вечер. По крайней мере, у меня есть моя крепость. И она неприступна.

На следующий день после того, как работа была закончена, я снова стояла во дворе с березовой веткой в руке. День был прохладнее обычного, но окна были открыты. Оттуда доносился голос наставника Вана, и я позволила ему окутать меня, когда водила рукой по воздуху.

– Присмотритесь повнимательнее, – говорил он. – Ваш почерк многое рассказывает о вас. По одному взгляду на то, что вы написали, я могу понять ваши эмоции и ваше настроение. Я могу оценить вашу дисциплину и определить ваш стиль. Есть еще много секретов, которые раскроет ваше письмо, и вы встретитесь с ними, когда придет время.

Я жадно ловила каждое слово. Эти знания были драгоценны для меня, это был мой путь в мир. У меня не было формального образования, но в подчинении у наставника Вана я чувствовала, что становлюсь тем человеком, которым, как мне казалось, я хотела быть. Этот человек был сильным и благородным, как мой отец, добросердечным и опытным, как моя мать, тем, кто мог приглядывать за всем с мягкой рассудительностью, как моя бабушка. Если мне удастся стать таким человеком, подумала я, то, по крайней мере, я останусь близка с ними, даже если их больше не будет рядом. А еще я подумала, что все это не будет связано с Линь Дайюй или ее историей.

Настал день, когда мне уже не нужно было обводить каменные плитки, чтобы что-то написать. Вместо этого я подняла взгляд вверх, позволив иероглифам предстать перед глазами: плотным, мускулистым и прямым – таким же, как те, что висели в школе наставника Вана. Я рубила и взмахивала рукой в воздухе, пока иероглифы не заполнили все небо. Они приглашали меня ухватиться за них, вылепить их из пустоты. Или, возможно, вылепить их из самой себя.

Теперь я не только подметала ступеньки школы, а еще каждый день убирала класс после того, как ученики расходились по домам. Я молча двигалась по комнате, постоянно опасаясь потревожить влажную тушь, все еще висевшую в воздухе. Я скользила мимо двенадцати рабочих мест с метлой в руке, завороженная символами, оставленными студентами.

К тому времени я уже знала названия и назначение всех инструментов: кисть, бумага, пресс для бумаги, подкладка под бумагу, тушь, тушечница, печать, паста для печати.

«Хорошая кисть гибка, – говорил наставник Ван. – Одним взмахом она должна написать множество символов, будь то „ухо“, „коготь“ или „гора“. Чем мягче кисть, тем больше возможностей она может создать и тем больше вариаций линий».

В классе наставника Вана были кисти всех размеров. Некоторые походили на швабры: их головки были толстыми и тупыми – они промокали насквозь, когда их опускали в тушечницы размером с ведро. Другие были меньше костяшки пальца, а их ворсинки собирались в тонкое острие. Мне нравилось, что не существовало единственно верного ответа, какую кисть лучше использовать. «Вопрос не в кистях, – говорил наставник Ван своим ученикам. – Вопрос в том, чего требует бумага».

Бумага, третье сокровище рабочего кабинета, также бывала разных видов. Одну делали из соломы или травы, другую – из бамбука или даже конопли. Наставник Ван предпочитал однослойную рисовую бумагу, на которой тушь очень быстро растекалась. Именно поэтому он ее и любил – чтобы стать мастером, каллиграф должен уметь управляться даже с самым чувствительным материалом.

Однажды вечером я заметила, что какой-то студент неправильно написал иероглиф «вечный» 永 – вместо того, чтобы начать линию сверху и двинуться вниз, он начертил ее снизу вверх. Все вышло наперекосяк, тяжело. Прежде чем я смогла себя остановить, я опустилась на колени на подушку у стола и взялась за кисть, оставленную учеником. Ее древко было сделано из бамбука, головка из каких-то волос. Наставник Ван однажды сказал ученикам, что когда они станут старше, то смогут сделать кисть из волос своего новорожденного ребенка. Это величайшая честь.

Могла ли я быть такой нахальной? Я окунула кончик кисти в тушечницу, где после дневных уроков осталось небольшое пятнышко туши. Я зачеркнула символ, нарисованный на бумаге ученика, и переписала его, волоча руку по бумаге – вес кисти оказался удивительным. Рисование настоящей кистью, а не березовой веткой, ощущалось иначе – приходилось учитывать так много всего, например, движение ворса и ртутную природу туши. Каждая отметина, каждая помарка оставляют след. Я привыкла просто двигать запястьем и воображать, что результат оказался идеальным. Теперь, держа живую непослушную кисть в руке, я поняла, что мне еще многому предстоит научиться. Тем не менее я чувствовала, как разные части моего существа встают на свои места, как будто я только что открыла невероятную тайну о самой себе.

Когда я закончила, то села и уставилась на иероглиф. Он вышел далеко не удовлетворительным, но все равно внушительным, свежая тушь вдыхала и выдыхала бумагу вокруг него. «Однажды нанесенные на бумагу, – говорил наставник Ван своим ученикам, – китайские письмена будут храниться веками, не выцветая. Когда вы обнаружите, что застряли на особенно захватывающем завитке, когда вам покажется, что линии могут выпить всю вашу кровь, помните, что каждый иероглиф несет в себе множество историй и что вы смотрите на целые века прошлого».

Я принялась в восторге рисовать иероглифы, которые выучила на плитках двора, пока не заполнила ими всю страницу. Только когда сверчки заиграли как оркестр, я вспомнила, что еще не закончила свою работу.

На следующий день из окна донесся голос наставника Вана.

– Кто это написал? – спросил он ученика, на чьей бумаге я рисовала. Ученик настаивал на том, что иероглифы были его собственными, но наставник Ван назвал его лжецом.

– Ты горделив и эгоистичен, Цзя Чжэнь, – сказал наставник Ван. – И твой почерк всегда будет отражать это. А значит, я больше не могу называть тебя своим учеником.

Я продолжала подметать двор, забыв, как дышать.

Опальный ученик по имени Цзя Чжэнь потом нашел меня во дворе. Он был не первым, кого выгнали – наставник Ван не терпел тех, кто нарушал правила его школы, и в результате количество его учеников сократилось до шестерых. А без Цзя Чжэня их стало пятеро.

– Я знаю, это был ты, – сказал он, толкая меня на землю и пиная ногами. – Никто не придет тебя спасать. Никто не будет скучать по тебе, потому что у тебя никого нет.

Он не переставал пинаться. Я свернулась калачиком, не зная, от чего намокло лицо – от слез или от крови.

Такой наставник Ван и нашел меня позже, когда наступила ночь, а класс остался неубранным.

– Ты неплохо пишешь, – сказал он, помогая мне сесть, – но ты должен писать так, словно следуешь за своим сердцем. Наблюдай за стаей бакланов в небе, проследи глазами путь, который проходит падающий с дерева лист, вспомни линии, которые очерчивают распущенные женские волосы на ветру. Это и есть каллиграфия.

Я теперь не только подметала, когда приходила в класс по вечерам. Я еще и училась. После того, как дневные занятия заканчивались, наставник Ван оставался на учительском месте в передней части класса, и я слушала, завороженная стойким запахом туши и мокрой бумаги, моя рука следовала за его рукой, пока он водил пальцами по воздуху.

Я узнала, что сила каллиграфа начинается с момента, когда он берется за кисть, что все его выборы, вроде: насколько влажной будет тушь, или как сильно кисть надавит на бумагу, или как быстро повернется рука – наполняют линии душой их окончательной формы.

– Это называется стремление, – говорил наставник Ван. – Это называется идея.

Когда он читал свою лекцию, то смотрел не на меня, а на что-то надо мной, как если бы разговаривал с той версией меня, которой я однажды стану. Вокруг нас на ночном ветерке развевались свитки с иероглифами. Эти произведения он собирал на протяжении многих лет, они были написаны руками его учителей и более известных каллиграфов.

Он говорил, что каждый каллиграф, каждый художник начинает одинаково. Он задается целью создать искусство. Но эта целеустремленность приводит к тому, что искусство становится скорее работой, а не искусством. «Нужно тренироваться создавать искусство без цели или плана, полагаясь только на свою дисциплину, подготовку и добрую душу. На это способны немногие каллиграфы. Так выглядит следование за своим сердцем».

У него не было детей. Я ничего не знала о его семье. В этом смысле мы идеально подходили друг другу. По ночам, пока он читал и готовился к завтрашнему уроку, я садилась на свою койку и тренировалась писать иероглифы на ладони.

– Когда твой почерк станет очень хорошим, – говорил он мне, – ты сможешь писать для важных чиновников. Твоя работа привлечет к тебе внимание, Фэн, мальчик с хорошими руками.

С каждым уроком я становилась смелее. Я больше не буду просто Фэном, мальчиком без прошлого и без будущего. Сколько иероглифов я уже выучила – тысячу, две? Бабушка отправила меня в Чжифу, чтобы я смогла просто выжить, но теперь мои мечты выросли. Я захотела стать учителем, как наставник Ван. Я захотела, чтобы мир увидел то, что я способна создать. Это твои пальцы и глаза, мама, думала я, водя кистью по странице. Это твое терпение и сила духа, папа. И это возможность жить, которую дала мне ты, бабушка.

– Твоя конечная цель, – завершалась лекция наставника Вана, – состоит в том, чтобы достичь состояния свободы, в котором ты сам и тот художник, которым ты мог бы быть, стали одним целым. Это то, что мы называем цельностью – когда ты наконец оказываешься в единстве с самим собой.

– Да, наставник Ван, – ответила я, прежде чем окунуть кисть в тушь и начать заново.

Я никогда не сомневалась в нем, лишь впитывала его слова и позволяла им нести меня изо дня в день. Он не платил мне за работу ничем, кроме уроков, и я никогда его об этом не просила. Но иногда, если я очень хорошо выписывала иероглиф, он подкладывал мне серебряную монетку. Я их берегла как могла, видя перед собой будущее, где могла бы стать основательницей своей собственной школы каллиграфии, и покупала только лучшие принадлежности для учеников. Награда за то, что я следовала за своим сердцем, казалось, приближалась от иероглифа к иероглифу.

Но мне стоило знать, что долго это не продлится.

7

Теперь-то я знаю: меня отравили.

Когда я просыпаюсь, то делаю это тихо. Сон хлещет по ушам, а разум все еще пытается добраться до мира бодрствования. Не помню, как засыпала, и не помню, снились ли мне сны.

Тело тяжелое, такого веса я никогда раньше не чувствовала. Когда я жила в рыбацкой деревне, то всегда была легкой и жизнерадостной, двигаясь вприпрыжку от океана к полям, к ступенькам нашего дома. На улицах Чжифу я торопилась учиться, торопилась выжить. А теперь клей, выстилающий мое горло, припечатывает меня к месту, где я лежу. Я вожу закрытыми глазами из стороны в сторону, приказывая им сфокусироваться. В моем черепе пульсирует то, что повторяется в ладонях и подошвах ног.

Я пытаюсь сесть.

Первое, что я замечаю: я лежу на коврике на полу. Я в какой-то комнате.

Второе: в этой комнате темно. Я могу разглядеть тени от предметов и тюфяк под собой, но не более того. В темноте этой комнаты кажется, что так могло продолжаться годами. Я ощупываю тело в поисках других вещей, которых не вижу: рубашки, штанов, носков, обуви. Ничего не болит, кроме головы. Ничего не кажется неправильным, за исключением того, что неправильно все.

Что я помню? Как заканчиваю работу и совершаю ежедневную прогулку от школы наставника Вана до набережной. Рыбный рынок, женщина-торговка. Ее размахивающие руки. Круг торговцев рыбой, жаждущих драки. Неожиданная тяжесть на моем плече. На меня смотрит мужчина в странной одежде. Короткие волосы. Солнечный блик. Два желтых зуба. Обещание еды. Идем пешком. Идем пешком. Идем пешком.

Я прижимаю пальцы к вискам. Припухлости нет, болезненности нет. Что еще я помню? Здания, которые мы миновали: церковь, несколько ресторанов, аптеку, мясной рынок. Сырой запах океана. Еще был какой-то разговор, но не могу вспомнить, что в нем было сказано. На каждом воспоминании дым и тень. Единственное, в чем я уверена, так это в лице мужчины, его большом лбу и остром подбородке. В его притяжении божественного существа. Прежде чем я могу вспомнить что-либо еще, яд возвращается волной розовой пены. Я падаю на пол, мои глаза затуманиваются.

Что-то маячит надо мной, когда я просыпаюсь во второй раз. Я задыхаюсь, грудь сжимается. Это подмигивающий человек, и он здесь, чтобы убить меня.

Не говоря ни слова, он наклоняется, хватает меня за рубашку и поднимает. На страшное мгновение я представляю, как он бросает меня в бездонную яму, которая, должно быть, существует в этой комнате, но тут моя спина касается чего-то холодного и твердого. Я не более чем обмякшее существо, прислонившееся к стене.

– Дыши, – говорит подмигивающий.

Я стараюсь дышать. Два вдоха, один выдох. Я закрываю глаза и думаю о бабушке, которая считает удары, держа руки у меня на коленях. «Два вдоха, один выдох, Дайюй. Повтори».

– Где я? – требую я ответа. Мой голос хриплый.

Он не отвечает. Я слышу шорох, потом щелчок. Помещение наконец озаряется светом. Это не подземелье, которое я себе представляла, а комната, очень похожая на ту, что была у меня дома. Я вижу стол, стул, ноги под собой, дверь. Надо мной квадратное окно под потолком, закрытое наклеенными газетами. Комната не маленькая, но кажется, что она неуклонно сжимается вокруг меня и подмигивающего мужчины, подстраивая свой размер под нас. Мы единственное, что имеет значение.

Подмигивающий мужчина становится на колени с фонарем в руке. Он не бессмертный дракон, который стал стражем, обратившись человеком и придя спасти меня. В свете фонаря его лицо кажется сотканным из огня.

– Хочу домой, – говорю я ему.

– Как тебя зовут? – спрашивает он, игнорируя меня. Голос, который я помнила мягким и добрым, теперь звенит опасностью. – Как тебя зовут? – снова спрашивает он.

Я молчу. Он шлепает меня тыльной стороной ладони. Когда костяшки пальцев касаются моей щеки, они издают звук, похожий на вспышку.

– Фэн, – шепчу я. Я заставляю себя не плакать.

– Хорошо, – улыбается он. – Сколько тебе лет, Фэн?

Я боюсь того, что он сделает со мной, если я скажу ему.

– Будем считать, что четырнадцать, – отвечает он на мое молчание. Свет фонаря мерцает. – Ты Фэн, сирота, тебе четырнадцать. И тебе всегда будет четырнадцать.

Теперь он стоит, глядя на меня сверху вниз.

– Отпустите меня домой, – говорю я. Мне кажется, что, если я буду умолять изо всех сил, он может снова превратиться в того доброго человека, который спас меня на рыбном рынке. Но он этого не делает. Вместо этого он прикладывает палец к губам и начинает уходить. С каждым шагом свет от фонаря сжимается, комната вокруг меня медленно исчезает. Когда он стоит у двери, все, что я вижу, это слабый желтый шар.

– Пожалуйста, – зову я, не зная, что последует, но зная, что будет хуже. Я снова говорю ему, что хочу домой. Желтый шар вздрагивает.

– Сирота Фэн, – говорит он, – нам предстоит долгий путь, прежде чем мы вернемся домой.

8

Иероглиф «черный», 黑, можно представить состоящим из трех частей: «рот», «огонь» и «земля». Рот поверх земли. Кончик земли рассекает рот на две части. Под ними – огонь.

Но рот ведь розовый. Земля – коричневая. Огонь – это свет. Когда я впервые выучила этот иероглиф, то не могла понять, почему эти три части создают черный цвет.

– Если ты этого не знаешь, – сказал мне наставник Ван, – то никогда не сможешь написать иероглиф так, как он должно быть написан.

Когда подмигивающий человек ушел, он забрал с собой фонарь. И я думаю, что наконец-то поняла, почему эти три символа объединились, чтобы создать иероглиф для черного цвета. Сидя сейчас в этой черноте, я вижу себя внутри разинутого рта, в одном вздохе от падения в адское пламя земли. Я пишу «черный» пальцем, и хотя ничего не вижу, я знаю, что на этот раз я наконец написала иероглиф так, как он должен быть написан.

Черный: так исчезает время, а на его месте появляется нечто другое. Одиночество.

Я пытаюсь вспомнить: сколько времени прошло с тех пор, как меня похитили? Тогда был полдень – теперь, должно быть, ночь. Я даже не уверена, что это тот же самый день и та ночь, которая за ним последовала.

В темноте я притягиваю колени к груди и сжимаю локти. Если позволить страху одолеть меня, я никогда не найду дорогу назад. Ищи что-то настоящее, говорю я себе. Держись и не отпускай.

Красное здание с крышей цвета арахиса. Фонтан во дворе, укроп в саду. Нетерпеливые голоса учеников, выкрикивающих ответы. Наставник Ван читает лекцию о том, как оставлять пустоту в ладони. Наставник Ван, мой настоящий спаситель.

Я зажмуриваюсь и умоляю его прийти за мной в эту комнату. Я умоляю его вывести меня из нее.

Что он подумает, если я не появлюсь на следующее утро? Станет ли он беспокоиться или же он всегда знал, что так и будет – таинственный мальчишка, пришедший с улицы, двинется дальше по жизни, чтобы стать подлецом где-нибудь еще, а может, и умереть. Разве это имеет значение? Жизнь в школе будет продолжаться. «В каллиграфии, как и в жизни, мы не исправляем мазки, – часто говорил наставник Ван. – Мы должны признать: что сделано, то сделано».

Девочки постарше в моей рыбацкой деревне всегда рассказывали одну и ту же историю: за много лет до приезда моих родителей в деревне жила молодая девушка по имени Бай Хэ. Она была дочерью кузнеца, и кожа у нее была как стекло.

Если вы видели Бай Хэ при дневном свете, казалось, что ее кожа впитывает солнце. Ночью она затмевала луну. Когда она улыбалась, свет падал на вершины ее скул. Дочь кузнеца не могла иметь такую хорошую кожу, но Бай Хэ стала исключением. Она была благословлена некой чистотой. Соседи говорили, что на лице этой девушки живет свет звезд.

Когда Бай Хэ исполнилось двенадцать, в дом ее родителей принялись наведываться высокопоставленные мужчины из города. Новости об особенной девушке со стеклянной кожей распространились далеко, и все надеялись увидеть ее своими глазами. Деревенские девушки толпились под окнами, месили обувью грязь, желая мельком увидеть посетителей. Они знали фермерских мальчишек с перемазанными ртами, знали своих отцов и их грубые ладони. Но они никогда не видели таких могущественных людей, как эти.

Один за другим городские мужчины уверенно входили в дом Бай Хэ. Каждый их шаг был тверд, каждое движение заявляло: я ничего не боюсь. Это была уверенность комфорта, денег и хорошей жизни.

Во время этих визитов Бай Хэ заходила в гостиную с вуалью на лице. Тела городских мужчин напрягались в предвкушении, костяшки пальцев белели. «Кожа нашей дочери – единственная в своем роде, – говорили ее родители, обращаясь к присутствующим. – Вы никогда не видели ничего подобного. Такая кожа, безусловно, подарок от бессмертных свыше».

Они все лили и лили речи перед городскими мужчинами и Бай Хэ, пока не начинало казаться, что вуаль никогда не спадет. Соседские девушки на улице нетерпеливо скулили, вцепившись руками в подоконник. Кого же выберет Бай Хэ? Как же выглядит настоящая любовь?

Затем речи, наконец, прекращались. Бай Хэ поднимала свою вуаль, обнажая лицо из стекла. Девушки на улице смотрели с завистью. А комната замерла, мужчины упивались ею. Жемчужины океана можно назвать прекрасными, но ни одна из них не была так прекрасна, как ее лицо.

Все девушки в деревне знали, что она отправится в такие места, в которых ни одна из них никогда не побывает. Рядом с ней их кожа была тускла и ряба. Им придется просить у мира милости. Но он лежал у ног Бай Хэ. Увидев то, что они увидели в тот день, некоторые девушки поклялись есть один лишь белый рис. Другие решили, что вырвут волосок с головы Бай Хэ. Все они верили, что должен быть способ украсть магию, жившую в ее теле.

На следующее утро деревня проснулась от криков. Родители Бай Хэ бегали от двери к двери в ярости и истерике. «Нашу Бай Хэ украли, – кричали они. – Кто-то похитил ее ночью».

Деревня не отзывалась. Девушка со стеклянной кожей исчезает, что тут поделать? «Впустишь в свой дом столько мужчин, и тебе грозят неприятности», – говорили они. «Возможно, это цена за ее стеклянную кожу», – говорили другие. Они заперли двери и занавесили окна одеялами, чтобы не слышать горя ее родителей. Не уподобляйтесь Бай Хэ, предупреждали они своих дочерей. Не пытайтесь быть красивыми. Видите, что это принесет вам?

История Бай Хэ служила просто страшилкой для девушек в нашей деревне. Я знала это. Но даже в этом случае я радовалась тому, насколько мало я похожа на нее. У меня была голова в форме яйца и глаза, из-за которых я выглядела вечно усталой или заплаканной. Мое лицо часто принимало серьезное выражение. «В тебе есть серьезность, – говорила моя бабушка, – которая сопровождает каждое твое движение».

Лучше выглядеть как угрюмый мальчик, чем как девушка со стеклянной кожей. Бай Хэ украли, потому что она слишком выделялась. А я никогда не выделялась.

До этого момента.

Снова при воспоминании о рыбацкой деревушке, домике с тремя пролетами и, наконец, о родителях накатила старая тоска. Жуткая тишина их пустой спальни. Затихший ткацкий станок. Момент, когда огромная потеря пронзила меня насквозь, и ничто, даже 36 501 камень, не могло бы заполнить пропасть, которую она оставила. Почему вы исчезли? Почему не взяли меня с собой? Вам было легко покинуть меня? Иероглифы проносятся мимо, как в огне: обман, предательство, потеря. И наконец, стыд. За этот гнев, за эти обвинения. За то, что вообще приходится прощать. Что бы ни заставило их уйти, это не их вина. Я должна поверить в это. Я должна держаться за это, иначе никогда не выберусь из отчаяния. Я прижимаюсь спиной к холодной стене, когда эхо яда возвращается. Черный: так тоска может прожечь дыру в легких.

Когда я снова просыпаюсь, то понимаю, что со мной в темноте есть что-то еще. Я уверена в этом. Оно бродит по комнате, скользит вверх и вниз по стенам, просачивается сквозь грязный пол. Мне нужно сесть и посмотреть, но тело как доска, жесткая и тяжелая. Моргни, говорю я себе. Теперь подними руку. Рука не двигается. Что бы это ни было, оно приближается. Я чувствую, как его дыхание пробегает по моему телу: покалывание начинается от пальцев ног и доходит до пупка. Теперь оно прямо надо мной, смотрит вниз, злорадствуя над моей неспособностью сражаться. Я смотрю вверх, мои глаза шарят во тьме, которая придает этому созданию силу.

Пошевелись, хочу закричать я. Но мой крик в ловушке, как и все остальное тело.

Я говорю себе, что у меня начались видения. Что это темнота свела меня с ума. Что это яд играет свою роль. Но еще я знаю: что бы это ни было, оно преследует меня уже очень долгое время.

– Линь Дайюй? – спрашиваю я у темноты. Она не отвечает, но я знаю, что угадала.

9

Рано утром свет проникает в комнату через заклеенное окно. На одно теплое мгновение я уверена, что нахожусь в своей старой комнате, а мои родители и бабушка уже проснулись и ждут, когда я присоединюсь к ним за завтраком. Счастье, настоящее счастье. Мои руки поднимаются и вытягиваются, я так близка к тому, чтобы ухватить этот восторг. Все это было ночным кошмаром. Я в безопасности. Я дома.

Я открываю глаза. Комната возвращается в фокус. Стол и стул все еще на месте, мой тюфяк все еще здесь, грязный пол такой же холодный и неумолимый, как прежде. Мой восторг испаряется. Я, как и все остальное, все еще здесь.

Открывается дверь, рука толкает поднос. «Подождите», – плачу я. Дверь захлопывается прежде, чем я успеваю произнести что-то еще. Я подползаю к подносу и смотрю в миску с кашей. Каша исчезает за один быстрый глоток. Доползаю до своего тюфяка, странным образом мой желудок кажется еще более пустым, чем прежде.

Дверь открывается, и та же рука забирает поднос. Я открываю рот, чтобы снова закричать, но прежде чем успеваю это сделать, в комнату входит женщина.

Она несет трость и мешок. Ее волосы цвета белого сена. Крик застревает в моем горле. Где бы я ни оказалась, тут не может быть так плохо, раз здесь есть бабуля, рассуждаю я.

Я жду от нее доброты и тепла, но она мне их не дает. Вместо этого ее белесые глаза скользят по мне, и я понимаю, что я не более значима, чем какая-нибудь собака. Она холодно сообщает, что она здесь ради того, чтобы научить меня английскому языку. Потом она указывает тростью на стул, и я понимаю, что должна сесть.

Из своего мешка она достает книгу и кладет ее на стол. Внутри напечатаны незнакомые мне символы – одни угловатые, другие округлые и толстые. Женщина произносит звуки, которые, как я позже узнаю, называются буквами, каждая из них тоненькая, как иголка.

– Теперь ты, – говорит она, ее трость парит над моей головой.

– Эй, – пробую я. – Би. Си. Ди. Иии.

Мой голос дрожит. Женщина велит мне повторить заново. Я издаю звуки, наблюдая, как ее трость опускается с каждой буквой.

– Эф. Джи. Эйч. Ай.

Мы движемся в ритме, трость и я.

Когда много часов спустя она уходит, а ночь окрашивает комнату в лиловый и серый цвета, я сжимаюсь в клубок, звуки звенят друг о друга в моей голове.

Где-то там ждет невидимая Линь Дайюй, наблюдает за мной.

– Что ты знаешь об английском языке? – спрашивает старуха.

– На нем говорят на другой половине мира, – отвечаю я ей. Я представляю корабли, дым, рельефные белые лица с волосами цвета осенних листьев.

Английский алфавит, рассказывает старуха, ограничен. Двадцать шесть букв, каждая по-своему закостенела, каждая со своим набором правил. Думай о них, как о взрослых. Думай о них, как о людях в возрасте. Соединяй их вместе в определенной последовательности, чтобы получилось определенное слово.

Это должно быть просто, думаю я. Но первое препятствие – это звуки. Буквы звучат не так, как слова, которые они образуют, и существует множество их комбинаций, которые следует учитывать. Каждая комбинация рождает другой звук, другой смысл. Английский алфавит ограничен, но его возможности безграничны и иррациональны.

V: поместить два передних зуба на нижнюю губу и подуть.

Тh: засунуть язык между зубами и погудеть.

Tr: стиснуть зубы и дышать.

Dr: то же самое, но со звуком.

St: Шипение и остановка, твердо.

Pl: Как будто изображаешь фырканье лошади.

В китайском языке каждый слог важен, ему нужно придавать такое же напряжение и вес, как и окружающим. Но в английском языке для каждого слова и всех звуков в этом слове есть иерархия. Самые важные звуки произносятся энергично, в то время как неважные стиснуты между ними, сокращены и спрятаны. Это своего рода музыка – каждое предложение имеет определенный ритм, каждое слово – свой собственный метроном. Кажется, английский язык – это время и хаос.

Я представляю каждое слово как детские качели, не зная, на какую сторону упадет вес. Одна сторона всегда будет тяжелее другой. Сложность в том, как решить, какая.

Один раз в день мы прерываемся на обед, он всегда состоит из приготовленного на пару маньтоу и сушеных анчоусов, и то и другое настолько твердое, что у меня расцарапано нёбо. Вне уроков старуха для меня не существует – она становится английским языком, а английский становится ею.

И так каждый день.

– Вы не знаете, смогу ли я вернуться домой? – спрашиваю я.

– Вы не знаете, чего он хочет от меня? Почему я должна учить английский?

Он – это, конечно же, подмигивающий мужчина, которого я не видела с того дня, как меня похитили. Я начинаю задаваться вопросом, реален ли он вообще, или он мне приснился, а я каким-то образом сама себя завела в это место. Возможно, говорю я себе в минуты отчаяния, так и должно было случиться.

Каждый день старуха делает вид, что не слышит моих вопросов. Вместо этого она издает звуки, а затем объясняет мне, что они означают. Я запоминаю слова, вызываю в воображении их образы в темноте. КОТ: оранжевый и одинокий. ПОВОЗКА: сосед Ху. ВЕТЕР: Фэн, мальчик, рожденный ветром.

В самые одинокие моменты я вывожу английские буквы на грязном полу. Рядом с ними я пишу китайские иероглифы, соответствующие их звучанию. Больше всего меня озадачивает английская буква I. Соответствующий звук в китайском языке означает «любовь». А по-английски «I» – это «я». Любовь, 愛, по-китайски означает сердце, которое суждено отдать. «Я» по-английски – это независимая личность. «Любовь» по-китайски – это отказ от себя ради другого. Как забавно, думаю я, что эти два звуковых близнеца представляют такие разные понятия. Это еще одна правда, которую я узнаю об английском языке и людях, которые его создали.

Чтобы отмечать каждый проходящий день, которые я отсчитываю по приходам и уходам старухи, я царапаю на стене линии. Я провожу по ним пальцами, прижимаюсь лицом к дереву, пока не убеждаюсь, что отметины впечатались в кожу щеки. Однажды, когда я делала это, мне показалось, что я услышала, как что-то царапается по ту сторону стены, как будто кто-то с другой стороны делал такие же отметки.

На стене пятьдесят отметок, когда мы начинаем читать и составлять предложения.

В английском множественное число и время имеют значение. Нельзя говорить о действии, не говоря также о том, когда оно произошло. Прошлое, настоящее или будущее могут определить все. Это самая сложная часть. Недостаточно сказать, что кто-то тебе что-то дает, говорит мне старушка. Нужно выразить, когда это происходит. Все укоренено во времени. Скажи «даю». Скажи «дает». Скажи «дано». Скажи «дал».

«Давать». «Дает». «Данный». «Давал». Я хочу спросить ее, в чем причина. Почему это так важно в английском, но не в китайском? Какое значение имеет время?

Китайский иероглиф «время», 時, включает в себя символ «солнце», который отображает четыре времени года. Наставник Ван говорил мне, что в Древнем Китае время отсчитывалось по положению солнца на небе. Этому иероглифу присуще понимание, что время движется по кругу, что независимо от того, как быстро движется солнце, оно всегда будет возвращаться снова. В английском языке слово «время», time, состоит из четырех букв. Что-то конечное, состоящее из неизменных букв. Может быть, в этом и есть разница, думаю я. Для тех, кто говорит по-английски, время ограничено. Вот почему им так важно различать прошлое, настоящее и будущее.

Когда я осознаю это, я понимаю, что смогу идеально определять время всю оставшуюся жизнь – на обоих языках.

Так я начинаю понимать английский язык.

– Ты готова, – говорит мне однажды старуха.

Я спрашиваю:

– Для чего?

Она не отвечает. Когда она уходит той ночью, я ощупываю свои отметки на стене. Здесь время важно. Например, сколько времени прошло?

Триста восемьдесят отметок под моими пальцами. Триста восемьдесят дней с тех пор, как я впервые начала считать, с тех пор, как пошла на рыбный рынок в поисках вкуса океана и тарелки лапши, которая мне так и не досталась. Деревья, должно быть, опять стоят в листьях, трава, должно быть, снова зеленая. Снаружи море, должно быть, бушует. В школе наставника Вана будут открыты все окна, чтобы выгнать запах застарелой туши. Сколько недоеденных яблок валяется во дворе после нового поколения учеников? Фонтан с драконами, веселый и бурлящий.

Я испускаю всхлип, затем сдерживаю его – звук вышел отвратительный и безнадежный. Прошел целый год. Время важно, это я знаю теперь. Например, сколько времени должно пройти, чтобы все забылось?

10

На следующую ночь в мою комнату заходит подмигивающий мужчина.

– Как дела, маленький племянник? – спрашивает он, зажигает фонарь, и оранжевый свет заливает его лицо. Мы оба знаем, что между нами триста восемьдесят один день.

Я научилась верить, что подмигивающий человек был отвратительным существом с множеством голов и языком из пламени. Но он все тот же высокий, грациозный незнакомец, который нашел меня на рыбном рынке. Единственное, что изменилось – это небольшой шрам под правым глазом. Я раздумываю: если бы я увидела его на улице, пошла бы я за ним снова? Именно это пугает меня больше всего. Даже сейчас я так и не знаю, кем он может оказаться.

Он подходит ближе, становится передо мной на колени и подносит фонарь к моему лицу. Свет такой яркий, что мне приходится отвернуться. Он водит фонарем вверх и вниз, отмеряя длину моего тела.

– Ты маленькая для своего возраста, – говорит он, обращаясь не совсем ко мне. – Хорошо для тесных пространств.

Он снова садится на пятки.

– Знаешь, почему мы учим тебя английскому, сирота Фэн?

Я думаю, что знаю: кажется, я начала догадываться. Но я не отвечаю. Не хочу открываться ему снова.

– Отныне, – говорит подмигивающий, переходя на английский, – ты будешь говорить только по-английски.

Воздух между нами сжимается. Я киваю.

– Как давно ты в Америке? – спрашивает он.

– Я никогда не бывала в Америке, – говорю я на своем новом языке. Слова змеятся вокруг, сближая нас.

– Бывала, – мягко возражает он. – Ты живешь в Америке пять лет. Ответь мне еще раз.

– Я живу в Америке пять лет.

Он протягивает мне бумагу и предмет, который не является кистью для каллиграфии, а представляет собой тонкий цилиндр с заостренным концом. Я держу его так, как держала бы кисть, рука кажется большой и неуклюжей из-за того, что он такой короткий.

– Запиши, – говорит он. – Меня зовут Фэн. Мне четырнадцать. Я живу в Америке уже пять лет. Мои родители владели лапшичной в Нью-Йорке. Они умерли. Я приехал в Сан-Франциско, чтобы работать в лапшичной.

Я делаю, как он мне велит. Я не знаю, как пишется Сан-Франциско. Подмигивающий мужчина берет бумагу и ручку и пишет это слово за меня. Буквы на листе похожи на длинного чешуйчатого дракона.

– Запомни это, – говорит он. – Повторяй это. Выжги это в своем мозгу. Это то, что ты будешь говорить, если наши планы пойдут наперекосяк.

– Можно мне обратно домой? – спрашиваю я. Он встает, его колени по очереди хрустят.

– О да, – говорит он. – Ты очень скоро будешь дома.

– Я знаю, что у вас здесь есть такие же, как я, – говорю я. Это не вопрос, а утверждение.

Звуки царапания по моей стене были настоящими, визги, которые я слышала, когда дверь открывалась и закрывалась, были настоящими. Мир, существующий за пределами моей комнаты, – это мир, в котором я не так одинока. Он поворачивается ко мне, его лицо непроницаемо. На мгновение я думаю, что наконец поставила его в тупик. Но затем его рот кривится, и он грозит мне пальцем, его длинная тень устрашающе пляшет по стенам.

– Возможно, есть и другие, – говорит он. – А может быть, ты совсем одна.

Он уходит. Я моргаю в темноте, пытаясь понять, что все это значит.

Ночью мне снится сон. Или это воспоминание? Ко мне приходит Линь Дайюй, и я наконец вижу ее при свете. Она маленькая, худенькая, похожа на птичку. Я тянусь к ней. Впервые я рада ее видеть.

– Скажи мне, что делать, сестренка, – умоляю я. – На этот раз я последую за тобой.

Она разворачивается и уходит от меня, ее волосы развеваются на ветру. Я бегу за ней, зову. Но я кричу по-английски и знаю, что она меня не понимает. Я пытаюсь вернуться к китайскому, но слова меняются во рту прежде, чем я успеваю их остановить. Я хочу спросить ее, как сбежать из этой тюрьмы, как отделаться от подмигивающего человека. Я хочу, чтобы она привела меня к той свободе, которую обрела она сама, той, что существует только в смерти. На каждый мой шаг она делает два, как будто она ускоряется, а я замедляюсь.

– Линь Дайюй, – зову ее я, мои ноги дрожат. – Ты отвернешься от своей сестры?

И тут она останавливается. Поворачивается ко мне лицом. Линь Дайюй, которую я вижу, похожа на меня, но при этом не похожа на меня. У нее не мои карие глаза, они голубые. Ее нос кончается ниже, чем мой. Ее губы гладкие и розовые, как у рыбы. Моя Линь Дайюй открывает рот, но из него ничего не выходит. Вместо этого из ее ноздрей, из уголков глаз, из ушей сочится кровь. Кто-то кричит. Я понимаю, что этот кто-то – я. Когда я просыпаюсь, моя рубашка прилипла к груди, как мокрая пленка. Мое тяжелое дыхание разрезает темноту.

– Ты здесь? – шепчу я. – Почему ты не поможешь мне?

Комната пуста. Линь Дайюй не может мне сейчас помочь, как никогда не помогала и раньше. Она никогда не была настоящей, говорю я себе, но я-то настоящая. Как бы мне хотелось, чтобы в этот раз мы поменялись местами.

11

На следующий вечер дверь снова открывается, но на этот раз не закрывается. Входят трое мужчин. Они сутулые и крепкие, их тела по форме как небольшие валуны. Подмигивающий человек следует за ними, держа фонарь.

Он велит мне встать. Я подчиняюсь, у меня скрипят суставы. Теперь я провожу большую часть дня сидя, и в положении стоя у меня болят ноги. Он протягивает мне сверток с чем-то сложенным и мягким.

– Надень это, – говорит он. Свет его фонаря напоминает мне полную луну, которая кажется такой большой и тяжелой, что может упасть с неба. Какое-то дикое мгновение я раздумываю, что произойдет, если я сброшу этот фонарь на землю и разобью его внутренности – что, если я смогу поджечь это место и забрать его с собой.

– Давай, – говорит подмигивающий человек. Трое мужчин позади него потирают кулаки. Я делаю, как мне велят, стягивая промокшую рубашку с туловища. Потом штаны. Я легко выскальзываю из них, наблюдая, как они падают на землю.

Обнажившись перед ними, я осматриваю свое тело. Прошло много времени с тех пор, как я видела себя при свете. Два небольших холмика плоти на груди, обе вершины покрыты ржавчиной. Решетка грудной клетки натягивает кожу на торсе. Живот, маленький и мягкий, обвисает, обрамленный острыми тазовыми костями. Я едва вижу верхнюю часть своих бедер. Ноги – единственная часть меня, которая выглядит большой, как будто они должны принадлежать кому-то намного крупнее меня. Но они прежнего размера. Это остальные мои части сжались вокруг них.

Мои руки инстинктивно двигаются, чтобы прикрыть самое сокровенное. Накатывает новый страх, о котором я думала со дня похищения.

У подмигивающего мужчины бегают глаза.

– Будет еще время откормить тебя позже, – говорит он. Он указывает на сверток с одеждой. – Теперь надень это.

Одежда внутри вся черная и слишком велика мне. Надев ее, я еще меньше ощущаю свое тело, чем раньше. Теперь подмигивающий мужчина приказывает мне встать перед ними на колени. Я подчиняюсь, колени оказываются в грязи.

Один из трех мужчин делает шаг вперед с ножницами. Я сжимаюсь.

– Не двигайся, – предупреждает он. Он встает позади меня и берет прядь моих волос, тусклых от грязи, теперь достаточно длинных, чтобы доставать до подбородка. Он скользит сквозь них ножницами. Я слышу щелчок. Когда я смотрю вниз, то вижу на полу черную прядь. Передо мной проносится лицо моей матери. Я призываю ее отвести взгляд.

Щелк-щелк-щелк – продолжает человек с ножницами. Еще больше черного падает на пол. Каждый раз, когда это происходит, лицо моей матери немного тускнеет, потом я больше не могу ее видеть. Когда человек с ножницами заканчивает, он возвращается и встает рядом с подмигивающим.

– Как тебя зовут? – спрашивает меня тот.

– Фэн, – отвечаю я на автомате.

– Откуда ты?

– Нью-Йорк.

– Где твои родители?

– Умерли.

– Зачем ты здесь?

– Буду работать в лапшичной.

– Хорошо, хорошо, – говорит подмигивающий мужчина с улыбкой на губах. – Теперь, Фэн, ты действительно готов. – Он кивает троим подчиненным, которые выходят из комнаты. Почесывает шею. Затем обращается ко мне:

– Ты когда-нибудь была с мужчиной, племянник?

Вот оно, думаю я: вот то, чего я ожидала. С того момента, как подмигивающий мужчина похитил меня, это было моим пунктом назначения. Я видела, как по ночам дерутся собаки, слышала, как воют кошки, словно с них живьем сдирают шкуру. Сын хозяина яблочной фермы с дымчатыми глазами, который однажды последовал за мной за мельницу и положил руку мне на живот. Кровь, закипевшая от его прикосновения.

Теперь я представляю подмигивающего мужчину, как он раскачивается на мне: его маслянистые глаза вонзаются в мои, а усы на верхней губе царапают мою кожу. Его нежеланная тяжесть.

– Нет, – говорю я ему, молясь, чтобы на этом все закончилось.

Как будто прочитав мои мысли, он ухмыляется.

– Я говорю не о себе, племянник. Я говорю о белых мужчинах. Знаешь, что нравится белым мужчинам?

Образ подмигивающего на мне исчезает, сменяясь на мужчину с льняными волосами, которого я видела возле иностранной почты в Чжифу. Он вздрагивает и хрюкает. Его живот обволакивает мой, и он поглощает меня, мое тело больше не мое, оно стало частью его. Я качаю головой: нет, нет, нет.

– Ты этому научишься, – говорит подмигивающий мужчина. Он трогает лацкан своего костюма. – Они тебя научат. Белые мужчины будут рады потратить на тебя деньги. Они любят маленьких, как ты. Станешь моей лучшей девушкой? Думаю да. А теперь подойди и позволь мне взглянуть на тебя.

Я встаю и медленно иду к нему. Я не могу перестать думать о том, что он только что сказал. Они, сказал он. Маленькая, сказал он. Деньги, сказал он. Все это ложится передо мной, как пепел.

Вблизи он напоминает лису. Шрам под глазом смахивает на травинку. Без предупреждения он щиплет меня за щеку одной рукой. От его прикосновения все в моем теле замирает. Я чувствую, как сердце протестует, как бьется кровь.

– Будешь вести себя хорошо?

Я киваю, стараясь не кусать щеки там, где они прижаты к зубам. Он отпускает меня и достает что-то из кармана.

– Закрой глаза, – приказывает он.

Я чувствую, как он натирает мне чем-то лицо и шею. Пахнет дегтем. Он разворачивает меня и продолжает натирать мне плечи.

– Руки, – говорит он.

Я поворачиваюсь и протягиваю ему руки. Он втирает какую-то субстанцию – она, как я теперь вижу, черная – в мои ладони, проводит по ногтям, промазывает между пальцами. Это действие напоминает мне зимы, когда бабушка растирала мне руки после того, как я слишком долго пробыла на улице. Она крутила мою руку в своей, словно пыталась разжечь огонь, пока каждая рука не становилась красной и горящей.

Но это не мой дом, и этот мужчина не моя бабушка. И не наставник Ван, который сказал мне, что однажды мои руки сделают меня знаменитой.

Мои руки падают вдоль тела.

Трое мужчин возвращаются, неся большую корзину высотой до бедер.

– Все готово, Джаспер, – говорит один из них подмигивающему. Я смотрю на ведро, и пещера в моей груди становится глубже.

– Думаю, ты знаешь, что делать, – говорит подмигивающий мужчина по имени Джаспер.

Я знаю. Я знаю, что больше ничего не могу сделать. Между вечным прозябанием в этой тюрьме или корзиной, которая должна привести меня к чему-то еще, я выбираю корзину.

Я иду к ней. Вблизи она намного больше, и я не могу перелезть через ее край. Один из мужчин становится передо мной на колени, связывая запястья и лодыжки веревкой. Закончив, он встает и засовывает ладони мне под мышки, поднимая меня вверх. Я болтаюсь как тряпичная кукла в его руках. Он бросает меня в корзину. Я могу в ней поместиться, если буду сидеть, прижав колени к груди. Внутри пахнет гарью, дымом.

Надо мной появляется голова Джаспера, он глядит на меня сверху вниз.

– Не двигайся, не издавай ни звука, – говорит он. Еще один звук перетаскивания и звяканье. – Опусти голову, – говорит он.

Миллион каких-то кусочков начинает наполнять корзину. Я осмеливаюсь посмотреть – это маленькие угольки, острые и по форме напоминающие леденцы. Они вклиниваются в пустоты между моими конечностями: сначала скапливаются вокруг ступней, затем медленно поедают ноги, талию, затем руки и грудь, пока я не чувствую, что они прижимаются к моему горлу. Когда поток прекращается, я не могу пошевелиться. Если бы кто-нибудь заглянул в ведро, то увидел бы не меня, а черное пятно на фоне угля.

– Мне тяжело дышать, – говорю я Джасперу. Уголь позвякивает от моего голоса. Он ничего не отвечает, но наклоняется и накидывает мне на шею веревку с маленьким холщовым мешочком. Мешочек тяжелый, он пахнет свежестью и прохладой, как мята. Моя грудь раскрывается, как будто кто-то залез мне в рот и вдохнул в него воздух.

– Внутри особый камень, – говорит Джаспер. – Он поможет тебе дышать. И поможет тебе думать обо мне.

Я вдыхаю мятно-травянистый запах из мешочка и ненавижу его.

– Если услышишь стук, – говорит он мне, – это означает, что крышка будет открыта. Держи голову опущенной. Если, когда ты приедешь, тебя каким-то образом поймают власти, будешь повторять то, что я тебе сказал. Если попытаешься сбежать – умрешь. Если издашь хоть звук – умрешь.

Как будто это не смерть.

Последним Джаспер засовывает мне в рот кусок ткани и перевязывает его веревкой. Он отстраняется, чтобы осмотреть свою работу, все еще держа пальцы на моей щеке. Прежде чем я понимаю, что произойдет, он бьет меня головой о край корзины. Я кричу, но тряпка во рту заглушает крик. Джаспер выпрямляется, он выглядит довольным.

– Они готовы, – говорит один из мужчин сверху. Я слышу громкий стук и вижу круглую крышку на краю корзины. Мужчины рычат. Крышка надо мной становится все больше и больше, закрывая свет.

Голова Джаспера появляется вновь в той полоске пространства, что еще осталась. Он смотрит на меня, на мое погребенное и маленькое тело, на мое зачерненное лицо, на белки моих глаз – единственное, что отличает меня от угля.

Такова переписанная история: однажды высокий мужчина замечает девочку, притворяющуюся мальчиком, посреди рыбного рынка. Ему легко догадаться, что она голодна, по тому, как поджато ее тело. В нем самом тоже прячется голод, который он умеет скрывать. Только глаза его выдают. На этот раз девочка, притворяющаяся мальчиком, замечает этот голод. Когда она поворачивается к нему в солнечном свете, она видит правду и убегает. Мужчина уходит с пустыми руками. Девочка идет домой.

Теперь я смотрю в эти глаза со дна корзины. «Искусство отражает тот разум, что его создал», – сказал мне однажды наставник Ван. Тот, кто создал глаза Джаспера, знал, что следует оставить намек – нечто такое, что можно заметить, если прищуриться. Он там был. Он всегда там был. В тот день на рыбном рынке я просто не знала, что именно нужно искать.

Его зовут Джаспер, и он похитил меня. Я хочу произнести его имя, я хочу произнести его так, чтобы он знал то, что знаю я: что в середине его английского имени есть китайский звук, означающий смерть и умирание.

Но уголь сжимает меня, сдавливает мой голос.

– Увидимся в Америке, племянничек, – говорит Джаспер, подмигивая в последний раз.

Крышка захлопывается.

Часть II

Сан-Франциско, Калифорния

1883

1

Мужчина за окном уже делал это раньше. Его шляпа низко надвинута, затеняя нос, но все еще видна сжатая линия губ, и рот влажный. Это говорит о том, что ему не привыкать к тому, что он собирается сделать. Это говорит о том, что он точно знает, чего хочет и как этого добиться.

Мужчина поднимает искривленный палец. Мы выпрямляемся по стойке «смирно». Палец шевелится в воздухе, затем перебирает и перелистывает что-то, словно ища забытое воспоминание. Когда он проходит мимо нас, мы вздрагиваем, каким-то образом ощущая тепло прикосновения сквозь стекло.

Потом он останавливается.

Пауза, затем подтверждение. За окном мы вдыхаем как единое целое. Каждая из нас считает, что он указывает на нее.

Однако он хочет не нас. Ему нужна Ласточка, девушка слева от меня. Когда мы это осознаем, то успокаиваемся. Но не Ласточка. Она улыбается мужчине и склоняет голову, но я чувствую, как ее тело напрягается от осознания, которое начинается в плечах и тянется вниз через все остальное.

– Вон, – командует охранник сзади.

Мы выходим из смотровой комнаты одна за другой, наши шелковые платья шелестят при каждом шаге. Мы выстраиваемся в главной комнате, и тогда входит мужчина с улицы. Он смотрит на Ласточку так, словно знает о ней все, знает все о нас.

Мне следует держать голову опущенной, но я не могу перестать смотреть. Ласточка улыбается мужчине застенчивой, сдержанной улыбкой, ее тело уже превращается в то, что нужно отдать, в то, что ей не принадлежит. Как обычно, откуда-то спускается тень в форме колокола. Это госпожа Ли, и она здесь, чтобы подвести Ласточку к мужчине, чьи глаза блуждают по ее телу. Как голодный пес, думаю я.

– Хороший выбор, – говорит госпожа Ли. Голос у нее низкий, бархатистый. – Хотите посмотреть поближе?

Мужчина хмыкает, затем кивает.

– Покрутись перед нашим клиентом, – говорит она Ласточке. Ласточка крутится перед всеми нами: первыми начинают движение ее бедра, затем плечи, затем стройная линия ее шеи, неприкрытой и сочной. Ее заколотые волосы блестят на голове, как ночная река. Она сделала макияж нежно-сливовым и с золотыми нотками, а ее губы красные, как вино. В шелковых голубовато-сиреневых брюках и шелковой рубашке, расшитой цветами, она могла быть принцессой, которую нарядили перед сватовством.

– Итак, – говорит мужчине госпожа Ли теперь уже жестким, настойчивым тоном. – Вы берете ее?

Мужчина облизывает губы, его язык острый и бледный. Он лезет в куртку и достает пачку денег, которую госпожа Ли принимает обеими руками. Затем мужчина хватает Ласточку за руку. В их руках ее ладошки всегда выглядят особенно маленькими.

Мы опускаем головы, пока они поднимаются наверх, в спальни. Затем госпожа Ли поворачивается к нам, быстро раздувая ноздри.

– Остальные, – говорит она, ее голос снова медленный, мелодичный, но смертоносный, – должны вернуться на свои места.

Итак, мы снова возвращаемся в маленькую смотровую комнату с окном, выходящим на улицу.

Девушек вокруг меня выбирают одну за другой. Одна за другой они кружатся перед мужчинами, и мужчины кивают, передают деньги госпоже Ли и ведут их наверх. Охранники стоят и наблюдают, так происходит каждую ночь. Я не знаю их имен.

Медленно, девушка за девушкой и мужчина за мужчиной, потолок тяжелеет от их толчков и стонов.

К концу ночи остались только я и две другие девушки. Одна из них – Нефрит, девушка постарше, вокруг рта у нее образовались морщины от того, как часто она кусает губы. Она здесь давно, может быть, дольше всех. Сегодня уже четырнадцатый день подряд у нее нет клиентов, хотя когда-то она была главной девушкой борделя. Другие думают, что это как-то связано с растущим вздутием ее живота и с тем, что она перестала истекать кровью каждый месяц.

– Мне сейчас так нужна работа, – ноет она. – Куда пропали все мужчины? Они не знают, чего им нужно.

Другая девушка по имени Жемчужина просто плачет, закрывшись руками. Ее единственный клиент сегодня не пришел, хотя обещал.

Звуки девушек над нами образуют симфонию. Некоторые из них – низкие и гортанные. Другие визгливые, как собаки. Некоторые словно поют. Фоном звучит гул мужчин, иногда ярость и крики, а затем толчки, яростные толчки, которые, кажется, продолжаются без остановки. Когда я впервые попала сюда, то ненавидела этот шум. Теперь мне приходится напрягаться, чтобы вообще его услышать.

– Та ма дэ, – ругается и сплевывает Нефрит, – меня выгонят, если я не найду клиента в ближайшее время. – Она поворачивается к Жемчужине, чей плач становится только громче. – О чем ты плачешь, девочка? По крайней мере, у тебя есть тот, кто приходит с толстым кошельком.

Один за другим мужчины снова появляются на лестнице, поправляя одежду, расчесывая волосы, надевая шляпы. Я не могу смотреть на них, на их ненасытные лица, на то, как они ведут себя, словно участвовали в битве и победили. А теперь возвращаются на дневной свет, чтобы спрятаться на солнце.

– Приходите почаще, – говорит госпожа Ли каждому из них, ее губы искривлены в жеманной улыбке. Я сижу в углу комнаты с угрюмым лицом, и если кто-то из мужчин слишком долго смотрит на меня, отворачиваюсь.

Позже, когда солнце поднимается над заливом, госпожа Ли просит меня зайти к ней в кабинет, где она сидит за большим резным письменным столом из темного дерева. Кабинет небольшой, и кажется еще меньше из-за двух мужчин, охраняющих дверь, и присутствия госпожи Ли. Она крупнее женщин, которых я видела в Чжифу, но в ней нет округлости, только угроза.

– Что думаешь о работе прошлой ночью? – спрашивает она, покручивая сигарету между двумя пальцами, украшенными драгоценными камнями.

– Все хорошо, госпожа Ли, – говорю я. Однажды девушку выпороли за то, что она не назвала ее «госпожа». На следующий день мы видели кровь и гной через ее рубашку.

– Садись, – говорит она мне. – Сядь, и мы поговорим.

Опасность везде: и если я сяду, и если уйду. Я сажусь. Госпожа Ли долго затягивается. Она издает тонкий, едва уловимый звук, кончик сигареты вспыхивает оранжевым, прежде чем потухнуть до черного. Я представляю, что воздух вокруг нее ядовит, ее присутствие настолько смертоносно, что растения разлагаются, а цветы гибнут.

– Когда ты попала ко мне, – продолжает она, – ты была такой худой. Я могла бы поднять тебя двумя пальцами. А теперь погляди на себя. Здоровая девочка с хорошим румянцем и розовым языком.

– Я хорошо питаюсь и сплю благодаря доброте госпоже Ли, – говорю я без воодушевления.

– Да, – говорит она. – Да, именно.

Пауза, она делает еще одну затяжку. Я смотрю, как в пространстве между нами клубится дым.

– Снять помещение в этом городе недешево, – говорит она мне. – Иметь в своем распоряжении целое здание – ну, я сомневаюсь, что ты вообще можешь представить, сколько это стоит. Но благодаря великой щедрости туна [6] «Радостный обряд» мы можем жить здесь в комфорте и покое. Как думаешь, Пион? Тебе нравится здесь жить?

– Да, – лгу я.

– Тун кормит нас. Он одевает нас. Он защищает нас. Да, они защищают тебя, Пион. Я защищаю тебя.

– Спасибо, госпожа Ли, – говорю я, опуская голову.

– Какая вежливая девушка, – говорит она. Без предупреждения она швыряет сигарету на стол, и та рассыпается в кучу пепла под ее пальцами. Вблизи видно, что кожа ее рук истончилась с возрастом, она морщинистая, как слой пенки на горячем молоке. Руки ее выдают: сколько бы пудры она на себя ни сыпала, мы всегда будем знать, что она может умереть, как и все остальные.

– Если девушка не зарабатывает денег, – продолжает она, – разве это честно? Если она ничего не делает в ответ на доброту туна, значит, она просто пользуется ею, не так ли? Как думаешь, Пион? Ты так хорошо живешь здесь уже месяц.

Я знаю, какие слова она хочет от меня услышать. Я боюсь их произнести.

– Сегодня ты закончила учиться, – говорит она, проводя ногтями по столешнице. – Завтра ты возьмешь своих первых клиентов. Моя милая маленькая девочка, которая так хорошо говорит по-английски. Ты заработаешь нам состояние этими своими грустными глазами.

Еще одна пауза. Я ненавижу ее за эти слова – мои глаза, такие непримечательные, такие полностью мои, теперь стали вульгарными и оскверненными из-за нее.

Но все, что я могу ответить, это: «Да, госпожа Ли». Она это знает. Даже наслаждается этим. Потому что мы обе знаем, что произойдет, если я не подчинюсь: есть такие лачуги, называемые стойлами, где девушки заперты, как скот, а единственные их клиенты – это моряки, подростки и пьяницы. Я знаю, что тела этих девушек истощены, надломлены и больны, и большинство из них увозят в больницу, которая вовсе не больница, а мрачная комната без окон в глухих переулках Чайнатауна. С запертой дверью. Внутри стоит лампа, чашка воды, чашка вареного риса. Смерть никогда не дожидается этих девушек слишком долго.

– Такая девушка, как ты, и дня не продержится в стойле, – говорит госпожа Ли, словно слышит мои мысли. – Здесь я кормлю тебя. Я даю тебе красивую чистую одежду. Я делаю тебя красивой. Я даю тебе кровать. Сколько китайских девушек могут сказать то же самое? Мы не какая-нибудь жалкая дыра с Бартлетт-Элли. Мы лучший бордель во всем городе. Здесь у тебя все самое лучшее. Оглянись. Лучше этого не станет.

– Вы правы, госпожа Ли, – говорю я ей. – Я буду усердно работать, чтобы заплатить за вашу доброту.

– Я знала, что ты будешь хорошей девочкой, – говорит она, протягивая руку, чтобы погладить меня. Ее глаза вспыхивают от удовольствия. Я чувствую ее раскрытую ладонь на черепе, словно осьминога, стекающего по моей голове и сжимающегося, чтобы задушить меня.

– Завтра, – выдыхает она, – мы тебя откупорим.

Она позволяет мне уйти. Я встаю и чувствую, что мои зеленые атласные штаны намокли. Она наблюдает, как я иду к двери, как изо всех сил пытаюсь ее распахнуть.

Прежде чем я выхожу, она обращается ко мне:

– Еще кое-что. С сегодняшнего вечера у тебя будет спальня Нефрит.

– Но где же будет спать сама Нефрит? – спрашиваю я. Бордель разделен на три этажа, большинство из нас живет на втором этаже, где у нас общая комната для сна и еще две для развлечения клиентов. Третий этаж с отдельными комнатами зарезервирован для лучших девушек, таких как Ласточка, Ирис и Нефрит, до того, как ее живот начал расти. Только девушки, которые приводят самых дорогих клиентов, имеют собственные комнаты. Я еще ни одного не привела.

Госпожа Ли не отвечает. Охранники понимают, что это знак того, что она со мной закончила, и выталкивают меня за дверь. Я возвращаюсь наверх в нашу спальню и собираю свои немногочисленные вещи: рабочую одежду, косметику, ленты и шпильки для волос. Комната Нефрит находится в конце коридора на третьем этаже, она одна из самых больших. Дойдя до нее, я стучу в дверь, ожидая, что она будет там.

– Госпожа Ли тебе не сказала? – говорит Ирис, ее круглое лицо выглядывает из соседней комнаты. – Они забрали Нефрит ночью.

– О, – говорю я. – Нет, не сказала.

– Она все равно не может работать здесь, пока у нее внутри растет эта штука, – говорит Ирис. – Какой мужчина захочет потасканную шлюху?

Она ухмыляется и исчезает в своей комнате. Я делаю то же самое. Но это не моя комната. Это комната Нефрит. Нефрит, которую я видела всего несколько часов назад, сейчас движется к стойлам, где будет брать с клиентов по двадцать пять центов, по пятьдесят, если повезет. Интересно, что будет с ребенком. Женщины в стойлах не задерживаются дольше двух лет, рассказывал мне кто-то, когда я впервые попала в казарму для рабов – барракун. Либо ты умираешь от болезни, либо ты умираешь из-за мужчины. В ответ я тогда спросила: «В чем разница?»

Я зажигаю лампу. Комната Нефрит опрятна, от стены до стены выкрашена в темно-алый цвет. Зарешеченное окно смотрит на серую улицу внизу. Комната по-прежнему пахнет ею, тонкий аромат цитрусовых наполняет воздух. Она пробыла здесь так долго, дольше любой из нас.

Ей не могло быть больше двадцати, двадцати одного года. Говорила ли она что-то про семью в Китае? Не могу вспомнить. Я начинаю забывать, какая информация принадлежит какой девушке. Мы анонимный клан тел и историй, и, возможно, мы все направляемся в одно и то же место. Имеет ли это значение? Это всего лишь вопрос времени, когда каждую из нас схватят посреди ночи и заменят на другую, более молодую и красивую девушку.

Целый месяц мне удавалось оставаться в безопасности, нетронутой. Когда я впервые приехала, я пообещала себе стать как можно меньше. Если на меня смотрел мужчина, я превращала свое лицо во что-то уродливое. Было не так сложно показать то, что я чувствовала внутри. Но я была глупа, думая, что у меня есть выбор. Меня купили не просто так, и теперь я должна выполнить обещанное.

В этот момент я думаю о Бай Хэ, девушке с фарфоровой кожей из историй моей деревни. Когда-то я считала, что ее кожа была ее бременем. Но теперь, сидя здесь и осознавая, что завтра к этому времени у меня больше не будет девственности, я осознаю истину: кожа Бай Хэ не была бременем. Быть девушкой – вот ее бремя. И раз такое бремя существует, то ни одна из нас не освобождена от него, даже я.

2

Это история о корзине с углем, которая плыла по океану.

Путь в Сан-Франциско занял три недели, по крайней мере, мне так сказали. Из комнаты в Чжифу, меня, плотно упакованную в корзину с углем, поместили в кузов повозки, и когда мы наконец остановились, я услышала нарастающий шум океана.

Повсюду голоса, мало чем отличающиеся от шума на рыбном рынке. Они были торговцами, но на этот раз большинство из этих голосов были иностранными.

– Поставь вон туда, – сказал кто-то рядом со мной. – Эти две на тот корабль. Как вас зовут?

Теперь голос Джаспера:

– Груз в Сан-Франциско. Собственность наставника Эна и его имущество для передачи туну «Радостный обряд».

– Да, сэр, – сказал другой голос, внезапно испугавшись. – Мы хорошо осведомлены о вашей особой посылке.

Меня подняли, уголь посыпался на шею. Они снова уносили меня, но что-то в шуме океана, поспешных голосах и языках, которые пришли с ними, подсказывало мне, что с этого следующего этапа пути будет трудно вернуться.

Если бы я знала все, что знаю теперь, я бы заплакала. Всё, что я могла видеть, – стенка корзины. Единственное, что Джаспер позволил мне видеть. Кажется, последнее, что я услышала, был чей-то голос – возможно, его голос, – поющий на прощание.

Позже, когда крышка соскользнула, я представила, как выпрыгиваю наружу. Но когда я попыталась вытянуть себя вверх, уголь прижал мои бедра ко дну корзины. Я подумала, что уже близка к тому, чтобы самой превратиться в кусок угля. Один из людей Джаспера смотрел на меня сверху вниз.

– Даже не вздумай звать на помощь, – сказал он, опуская руку, чтобы развязать веревку вокруг моего рта. – Если закричишь – умрешь.

Я кивнула. Что угодно, лишь бы вытащили тряпку изо рта.

– Ешь, – сказал он. В другой руке у него был маньтоу размером со скомканный носок с серой и дряблой корочкой. Я уставилась на булочку, а затем набросилась на нее. Когда я закончила – это не заняло много времени, – мужчина снова потянулся вниз, на этот раз с флягой в руке. Я снова дернулась, но он оттолкнул мою голову назад.

– Я сам, – сказал он.

Я кивнула и еще больше запрокинула голову, отчаянно нуждаясь в чем-то, что могло бы охладить мои внутренности. Он прикоснулся к моей губе, мой рот был полуоткрыт. Мне хотелось, чтобы в этот момент вся вода мира вошла в мое тело. Но она закончилась прежде, чем мне удалось смыть с губ прикосновение этого человека. Мужчина снова поднял фляжку и закрутил крышку. Затем он засунул тряпку обратно мне в рот и закрепил ее веревкой.

– Я буду возвращаться каждые два дня, – сказал он. – Может, три. Веди себя тихо.

А потом он закрыл крышку.

Что можно рассказать о том, каково это – находиться в таком тесном пространстве в темноте? Мое тело было скрючено, колени упирались в подбородок, спина изогнулась, как обезьяний хвост. Через некоторое время боль в согнутых конечностях стала настолько невыносимой, что я задумалась, смогу ли вытолкнуть себя из корзины со всей силой, которая накопилась в моих ногах. Но это была всего лишь мечта. После первого дня боль стала тише, а затем притупилась до шепота. Когда я спала, а спала я все время, то клала голову на колени, и волны океана качали меня в сторону далекого берега – это был не совсем сон, а лихорадочное состояние между сном и явью.

У меня были видения. Воспоминания приходили ко мне легко, но я больше не могла отличить, что произошло на самом деле, а что нет. Все плыло, как далекая песня памяти и желаний.

Я видела своих родителей перед тем, как их забрали: улыбку отца и его седеющую бородку. Я видела, как руки моей матери взлетали, словно птицы, когда она работала за ткацким станком. И я видела бабушку, занятую садом, с загорелым от солнца лицом. Я задумалась, шел ли дождь с тех пор, как я покинула Чжифу. Я решила, что если я плыву в океане, то я плыву по этому дождю. И поэтому я поговорила с бабушкой, рассказав ей, как сильно я скучаю по ней, и обо всем, что произошло со мной с тех пор, как я видела ее в последний раз, но не о самом ужасном, так как не хотела, чтобы она волновалась. Потекли горячие и быстрые слезы, и я ловила их ртом, представляя, что это соленая свинина или вяленая рыба.

Я видела наставника Вана и школу каллиграфии, даже чувствовала едкий запах туши, свеженанесенной на длинные листы бумаги. Окна классной комнаты были открыты, а во дворе сушились новые свитки. Я пыталась прочитать все иероглифы, но они показались не более чем пауками на снегу.

Кого я не видела, так это Линь Дайюй. Я знала почему. В своей истории Линь Дайюй никогда не покидала Китай – вместо этого она умирает там. По мере того, как корабль уносил меня все дальше и дальше от дома, я задавалась вопросом, не разлучились ли мы с ней наконец. Маленькая Дайюй была бы в восторге и торжествовала – мы наконец-то избавились друг от друга, наши истории разделились. Но теперь, когда Линь Дайюй больше не было, повзрослевшая Дайюй испугалась.

Разве это не то, чего я всегда хотела? Вот что значило остаться одной впервые в жизни.

На третий день крышка корзины снова соскользнула, и как было обещано, опять появился тот человек с маньтоу и флягой воды.

– Хочешь встать? – спросил он, когда я закончила. Я кивнула. Он полез в корзину и схватил меня за руку, потянул. Я почувствовала, как меня поднимают, острая боль пронзила коленные суставы, чуть не согнув меня пополам.

Мои ноги так долго не вытягивались, а теперь их выпрямляли против их воли, каждый шаг истязал кости, невостребованные мышцы и бездействующие сухожилия. Я прикусила губу, чтобы не закричать, позволив говорить слезам. Пока снова не смогла стоять. Пока не смогла видеть.

Мужчина отпустил меня. Я схватилась за край корзины, перенеся весь свой вес на руки. По стонущим стенам и темноте я поняла, что мы находимся на нижнем уровне, судя по всему, в трюме. Своим ограниченным зрением я смогла разглядеть верхушки ящиков, контейнеров и других корзин, подобных моей. Некоторые были сложены друг на друга, а какие-то стояли в одиночестве. Какие из них были полны настоящих припасов, настоящей еды, настоящих специй, а сколько прятали других девушек, как я? Они все были девушками Джаспера? Они принадлежали другим плохим людям?

– Достаточно, – сказал мужчина. – Давай вниз и перестань осматриваться.

– Пожалуйста, приходите завтра снова, – взмолилась я, прежде чем он заткнул мне рот тряпкой. Я не могла представить еще три дня без еды, воды или возможности постоять на ногах. Мои штаны испачкались и провоняли из-за того, что я несколько раз справила нужду, когда терпеть стало невозможно. Он ничего не сказал. Я опять скорчилась в корзине, чувствуя, как потянуло гнилостной вонью от того небольшого количества экскрементов, что из меня вышли.

– Сиди тихо, – сказал мужчина. Он захлопнул крышку. Так все и продолжалось. Мужчина приходил в основном ночью, когда на корабле было тихо, кормил меня, давал постоять несколько минут за-раз. Однажды он даже вытащил меня из корзины и велел прыгать на месте. Я так и сделала, чувствуя, что мои ноги словно чужие: мышцы бедер тряслись на костях неловко и болезненно. Из меня подолгу ничего не выходило, тело стало немощным на одних маньтоу и воде. Нечего переваривать, нечего выделять. Мешочек на шее проделал маленькое углубление в грудине, его мятная прохлада была единственным, что отделяло меня от удушья.

Забвение. Сперва лихорадочное, как будто мой разум отрывался от самого себя. В ушах был жар, в пространстве за глазами – буря. Все вокруг казалось горячим на ощупь. Это и есть умирание – помню, подумала я.

Потом блаженство. Я поднялась сама над собой, воспарила надо всем. Я могла видеть океан, могла видеть корабль, могла даже видеть себя, скрюченную, измученную и худую, обнявшую колени. Но это было хорошо. Это было даже красиво. Человек внутри этой корзины был кем-то другим. Я была под защитой, я была дикой, я была внутри всего. Я забыла про голод и боль. Я знала только искристое сияние.

С большей ясностью, чем в любой другой момент в своей жизни, я тогда вспомнила, как за день до всего, что произошло, отец принес домой вишни, потому что знал, как мама их любит. Я не любила вишню – эти ягоды были либо слишком сладкими, либо слишком кислыми, а из-за косточек плоды становились еще более неудобными для еды. Мне не нравилось, как их красная плоть окрашивала пальцы и уголки рта.

Но мама их любила. Она сделала бы что угодно, лишь бы их поесть. Когда в тот день отец принес домой вишни, я еще не видела ее такой радостной. Она разве что не взлетела из-за ткацкого станка, захлопала в ладоши и запрыгала. Улыбка на ее лице была широкой, как луна.

И мой отец высыпал вишни в миску, а мы собрались вокруг, каждый вытащил по вишенке с еще не оторванным черешком. Я смотрела, как мама держит свою пухлую и блестящую ягодку в ладонях, будто в молитве. Затем она положила ее в рот, все еще сжимая в пальцах черенок, и через мгновение только черенок от нее и остался.

– Ты проглотила косточку, – сказала я в недоумении. Мне всегда снились кошмары о том, как что-то застревает у меня в горле.

Она улыбнулась в ответ на мой ужас.

– Иногда, – сказала она, – мне приходит в голову, что если я буду проглатывать вещи, которые люблю, они вырастут у меня внутри.

– Не будь такой, как она, – предостерег меня отец, но он тоже улыбался. Я никогда не любила вишню, но мне нравилось это воспоминание о маме, папе и бабушке, которая любила вишни больше, чем белые персики, но меньше, чем яблоки. И обо мне. Мы были вместе, мы собрались, чтобы принять участие в чем-то, что делало исключительно счастливым лишь одного из нас, но тем самым оно сделало счастливыми нас всех. «Когда я смотрю, как ты ешь, мой желудок наполняется», – говорила мне мама. Я поняла, что она имела в виду. Когда я наконец вырвалась из этого воспоминания, то почувствовала себя сытой им.

В другие разы я думала о Линь Дайюй, желая, чтобы она пришла. Она могла бы забрать меня отсюда, и мы парили бы над миром, наши тела были бы тонкими, как бумага, легкими, как последний день зимы. Я хотела бы залезть ей в рот, спать в ее теле долгие годы. Чтобы она вырастила меня внутри себя. В разгар своего забытья, думаю, я хотела бы полюбить ее.

Но Линь Дайюй не пришла.

Иероглиф «радость», 樂, – шелковые нити над деревом. Как музыка в лесу, мелодия, скользящая по верхушкам деревьев. «Этот иероглиф выглядит так, как ощущается радость, – говорил мне наставник Ван. – Как будто ты находишься надо всем вокруг, как будто ты не можешь не воспламениться».

Я улыбалась, думая об этом. И когда мужчина в последний раз снял крышку с корзины, он, должно быть, увидел меня такой – глаза закрыты, слезы текут по лицу, тело покрыто углем, а там, где должен быть мой рот – серп улыбки.

Должно быть, он тогда испугался меня.

Однажды корабль остановился. К тому моменту я уже не понимала, есть ли у меня тело. Но понимала, как важно сохранить то, что у меня еще осталось. Я снова вошла в себя и стала ждать. Стук, потом смех. Шум людей ворвался в трюм, их громкость впервые за несколько недель заставила меня снова испугаться. Я услышала звуки тяжелых ящиков и коробок, которые сдвигали и уносили. Я слышала, как один мужчина сказал другому не беспокоиться о чем-то, он сам это понесет.

Он сказал:

– Эта – особенная.

– Здесь воняет, – сказал другой мужчина.

Меня снова подняли и понесли, но на этот раз не только во сне. И должно быть, именно тогда я рухнула обратно в свое тело. Я не летала. Я сидела внутри корзины, полной угля и моей собственной мочи, в желудке было пусто, в голове было пусто, в сердце было пусто. Это не то славное начало, которое я ощущала, стоя у океана, это была пустота без надежды на наполнение. Меня вынесли с корабля, и когда солнце попало в корзину, все как будто вспыхнуло, как от огня.

На мгновение мне показалось, что я снова в Чжифу. Меня обманули крики чаек – они то нарастали, то стихали. И пенный шелест океана, и стон покачивающегося причала.

Воздух был прохладным.

– Сюда, сюда, – кричал кто-то по-английски.

Я почувствовала, что меня несут к этому новому голосу.

– Это та самая? – спросил он. Тот, кто нес меня, утвердительно хмыкнул.

– Хорошо, – сказал голос. – Поставьте ее там.

Обмен словами. Звук ржания лошади. Я почувствовала, как меня опускают, а затем наконец все прекратилось. После нескольких недель плавания по океану я остановилась.

– Джаспер надеется, что достопочтенные члены туна «Радостный обряд» будут довольны этой посылкой, – сказал голос. А потом мне опять показалось, что я слышу, как кто-то поет на прощание.

Щелкнул хлыст. Мы снова двигались, но запах океана становился все слабее с каждой секундой. Внутри корзины вокруг меня оседал уголь.

Я была в Америке.

Что еще рассказать? Рассказать о том, как меня отвезли в загон, который называли барракуном, на аллее Сент-Луис в Чайнатауне? Там пахло мочой и фекалиями, а еще прокисшими дынными корками. Рассказать о том, как крышку с корзины сбросили, как солнце попало мне в глаза, как меня вытянули за руки? Ноги не слушались, поэтому меня привязали к столбу, веревка вокруг талии впилась в ямку между ребрами и бедренными костями.

Рассказать о том, как с меня сняли одежду, мою грязную, провонявшую одежду и срезали мешочек с шеи? Рассказать ли о том, как меня облили холодной водой и как часть меня радовалась возможности вообще хоть что-то чувствовать? Или рассказать о самом барракуне, и как меня бросили туда к таким же девушкам, как я, голую, дрожащую, мокрую?

Вместо этого я расскажу о женщине – я увидела, как она входит в здание. Мы все были на полу, нас согнали в центр. Помещение было сырое и без мебели. Примерно пятьдесят девушек. Наши стоны отражались от голых стен, мы все были раздеты догола и готовились к смерти. Мы находились в центре, а еще там были они: мужчины, которые окружали нас, которые осматривали нас. Я подумала о рыбном рынке в Чжифу и о лежавшей кучками рыбе, о том, как я и многие другие кружили около каждого продавца, жадно глядя на рыбу, уже предвкушая, какой она будет на вкус, сколько времени потребуется, чтобы оценить, хорошее или плохое у нее мясо, лопнут ли ее глаза у нас во рту, насколько маслянистым будет мозг, насколько мягкими окажутся кости – достаточно ли мягкими, чтобы сломаться между зубами и остаться мокрой кучкой на столе? Вот что мне это напомнило. Теперь этой рыбой были мы.

Я заметила ее, потому что она была единственной женщиной в группе мужчин, вошедших в здание. У нее было красивое лицо, большой и властный рот, прищуренные глаза, подведенные черным. Я заметила женщину из-за ее наряда: белого платья с вышивкой – серебряным фениксом, – и подумала, что она, должно быть, по-настоящему бессердечная женщина, раз решила одеться в цвет смерти. И еще я заметила ее, потому что мужчины расступались перед ней: от самого ее существования, от того, как она проходила сквозь них, словно ветер, откидывающий развешанные простыни.

Некоторые мужчины указывали то на одну, то на другую девушку, и тогда один из наших погонщиков бросался вперед, таща девушку к тому, кто ее заметил. Ее передавали новому владельцу, съежившуюся и плачущую, а взамен погонщик получал пачку бумаги, которая, как я позже выяснила, была деньгами. Нас продавали поодиночке, некоторых группами, и все же я могла думать только о том, что будет с теми, кто останется в конце дня. Куда нам деваться? Женщина ни разу не указала ни на одну девушку. Она стояла впереди, следя взглядом за телом каждой из нас. Ее лицо было пустым, руки скрещены. Было что-то особенное в этой женщине, не только в том, как она стояла, словно императрица, но и в том, как она, казалось, не замечала никого из окружающих мужчин, что продолжали следить за ней уголком глаза. Они ненавидели ее, но только потому, что боялись, поняла я. А потом она подняла руку и кивнула.

– Ты, – сказал один из погонщиков, подходя к девушке рядом со мной. Она отпрянула от него, со всхлипом. Он схватил ее за запястье – она упала на пол – и потащил к женщине, та щелкнула пальцами. Позади нее появились двое мужчин. Они подняли девушку, которая теперь уже подвывала, и снова скрылись в толпе.

Я почувствовала что-то горячее. Подняла взгляд. Глаза женщины смотрели на меня, не мигая. В ней была жестокость, решила я. Погонщик, который не отходил от нее, встал на цыпочки, чтобы прошептать ей что-то в ухо. Она не сводила с меня глаз. А потом подняла руку и кивнула. Почти сразу передо мной оказался погонщик, он ухватился за мое запястье.

– Ты, – сказал он, уже подтягивая меня к женщине. Я почувствовала, как подчиняюсь. Если попытаюсь сбежать, ноги растворятся подо мной.

Я встала перед женщиной так прямо, как только могла. Я не буду плакать.

Ее глаза оценивали меня, начав с ног, затем двинулись вверх по ногам, по туловищу, по груди и, наконец, по лицу.

– Ты та, которая знает английский? – спросила она. Ее голос был глубоким и гулким, в нем скрывалась обезоруживающая сила.

– Ну, – сказал погонщик, дергая меня за запястье. – Отвечай ей!

– Да.

– Очень хорошо говорит, – гордо сказал погонщик. – Лучше, чем любая девушка здесь. Училась у лучших в Китае. Она обязательно понравится вашим белым гостям.

– Может быть, – сказала женщина, – но она очень худая. Моим девочкам нужно мясо на костях. Мне что, придется опустошить кладовые ради нее, пока она не откормится? Не похоже на честную сделку за цену, которую вы просите.

– Ах, госпожа, – заскулил погонщик, – ее цена окончательная.

– Тогда я возьму только одну, – сказала женщина, отворачиваясь.

– Нет, – возразил он. – Подождите. Я могу предложить вам скидку. – Женщина остановилась. – Две тысячи вместо двух тысяч четырехсот, – сказал проводник. – Я не могу сбросить еще. Еще ниже, и мой босс будет недоволен.

Женщина улыбнулась.

– Что думаешь? – спросила она, обращаясь ко мне. – Это честная цена за тебя?

Я уставилась на нее. Мы обе знали, что я не понимаю, что означает эта сумма.

– Тогда две тысячи, – сказала она, щелкнув пальцами. Двое мужчин, которых я видела раньше, внезапно появились и схватили меня за плечи.

– Подождите, – меня никто не услышал. Двое мужчин потащили меня к двуколке, которая ждала снаружи.

Меня одели и погрузили в повозку, где сидела первая девушка, плотно прижавшая конечности к телу. Мы не разговаривали друг с другом. Сделать это означало бы подтвердить, что все происходящее реально.

Коляска заскрипела под тяжестью женщины, которая дала указания вознице. Мы двинулись прочь от здания.

Мы ехали все дальше. Дороги были неровными, нас трясло туда-сюда, когда мы поднимались и спускались с холма на холм. Сверху висел тревожный туман, пожиравший повозку, когда она мчалась вперед. Если бы мы поднялись чуть повыше на каждом холме, думала я, мы могли бы дотянуться до облаков. И тогда я смогла бы улететь.

Экипаж свернул на очередную улицу, и я ахнула, прежде чем снова напомнила себе, что я больше не в Чжифу. Здания здесь были похожи на те, что я видела в Китае – те же красные фонари перед витринами магазинов, те же красные знамена с золотыми иероглифами, облепляющие здания. Вокруг меня царила смесь китайского и английского, их носители перескакивали с языка на язык легко, как камешек, прыгающий по воде. Я увидела человека, сидящего на табурете и щелкающего семечки. Кто-то играл на флейте, но я не видела, откуда шел звук. Я даже почувствовала насыщенный запах поспевающих в печке пирожков. Мы были в Америке, но как эта Америка могла быть так похожа на Китай?

Наконец мы остановились у коричнево-золотого здания посреди оживленной улицы. Двери повозки открылись, женщина вышла и встала перед нами. Другая девушка всхлипывала, опустив глаза. Я вызывающе посмотрела на женщину, побуждая ее что-нибудь сделать.

– Что ж, – сказала она, – я оказала вам обеим услугу. Вы что, не благодарны?

Никто из нас ничего не сказал.

– Госпожа задала вам вопрос, – рявкнул один из ее мужчин. – Отвечайте ей!

Я пристально посмотрела на эту даму. В другом мире она могла бы побеждать императоров. В этом мире, в разгорающемся свете дня, ее улыбка заполнила все лицо, смяв остальные черты вместе. Это показалось мне причудливым.

– Они научатся, – сказала она. Мужчины залезли внутрь и вытащили нас из повозки. Я споткнулась на лесенке и рванулась вперед, чтобы удержаться от падения – ноги все еще были слабыми от того, что ими долго не пользовались. Именно тогда я посмотрела на здание, у которого мы остановились. Внутри не горел свет – прохожему оно могло показаться заброшенным. Вывеска снаружи гласила: «Стирка и глажка», и действительно, вокруг пахло чем-то мыльным и землистым. По обе стороны располагалось что-то похожее на жилье.

– Внутрь, – сказала женщина. Она повернулась к зданию и вошла.

– Пошли, – сказала я другой девушке, хватая ее за руку. Она была липкой от соплей и слез. Я вдохнула, чувствуя, как груди стало легче без холщового мешочка. Это придало мне своего рода смелость. Девушка отпрянула, всхлипывая, но я потащила ее за собой через входную дверь.

Это был наш новый дом. Кто-нибудь покажет нам наши комнаты.

3

Никто из нас не знает, как госпожа Ли стала госпожой Ли, но ходят разные слухи, вроде бы она вовсе никогда не была госпожой. Она была просто одной из нас.

Она была убийственно красива, как сказала бы Нефрит…

Была любовницей могущественного капитана, повторила бы за ней Ирис…

Она брала унцию золота за то, чтобы дать мужчинам просто посмотреть на себя, заканчивала Лебедь.

По слухам, госпожа Ли стала одной из самых высокооплачиваемых проституток Сан-Франциско. На эти деньги она открыла собственный бордель, работая с туном «Радостный обряд», который привозил ей девушек. А как бы мы ни боялись госпожу Ли, тунов мы боимся еще больше. Мы знаем, что они контролируют Чайнатаун, управляют ресторанами, опиумными притонами, игорными домами, борделями, прачечными и борделями под видом прачечных. Я не вижу тун, но чувствую его так же, как ощущаю присутствие Джаспера надо мной – невидимая рука на шее, холодная ладонь на пояснице. Иногда мы слышим их голоса на улице внизу и громкие хлопки, которые следуют за ними, раскалывая небо. Буквально на прошлой неделе один из членов туна устроил засаду в ресторане, убив посетителей из туна-конкурента.

Днем бордель госпожи Ли преображается. А мы превращаемся из женщин с разрисованными лицами в девушек, которые стирают белье. Некоторые девочки уже занимались этой работой раньше, а другие, как я, учатся этому впервые.

Я быстро обнаружила, что борделя госпожи Ли не существует, по крайней мере, юридически. Это всего лишь прачечная, и нам позволено говорить о нем только как о прачечной. За много лет до моего приезда город Сан-Франциско пытался проявить строгость в отношении борделей, хотя, как рассказала мне Лебедь, это было только для вида. На самом деле многие в правительстве и правоохранительных органах работали совместно с тунами, чтобы обеспечить бесперебойный бизнес. Некоторые даже получали по десять долларов за каждую проданную девушку.

Не только мы так хорошо прячемся на виду. Все в этом городе так делают. Мужчины, которые приходят к нам ночью, превращаются в демонов, их тени размером с пещеру. Днем же они торговцы, ученые, бизнесмены. Я начинаю понимать, что у каждого есть два лица: лицо, которое они показывают миру, и то, что внутри, хранящее все их секреты.

Я до сих пор не знаю, какие лица у меня и кто из них кто.

Если к нам заходит полиция, что случается очень редко, все, что они видят, – это тесная прачечная, в которой бегают шестнадцать девчонок, их волосы спутаны, пот течет по раскрасневшимся лицам. Госпожа Ли владеет всеми тремя этажами здания, поэтому ей легко поддерживать эту ложь. На первом этаже находится фойе и зал ожидания, который днем поддерживает видимость прачечной. Требуется три девушки, чтобы преобразить эту комнату: сперва закатать пышные свитки и ковры, а затем спрятать вазы и нефритовые статуэтки в шкафы. Они заполняют комнату одеждой и постельным бельем. Последний штрих: выдвинуть большой шкаф перед лестницей, что ведет в наши спальни. Все, что увидит любой вошедший – это скучный, но аккуратный бизнес, движимый необходимостью и эффективностью. Мы, должно быть, убедительно поддерживаем эту иллюзию, потому что когда однажды в прачечную зашел с проверкой инспектор, он ушел, восклицая, что не так много осталось мест, где до сих пор стирают вручную. Может быть, теперь он начнет приносить свое белье в наше заведение, сказал он. Так он и сделал.

Госпожа Ли предпочитает стирку вручную, не полагаясь на паровые машины, в которые начали вкладывать средства другие прачечные. Мы стираем и гладим в задней комнате, работая рядом с кастрюлями с кипящей водой. Ручные утюги тяжелы, и их необходимо постоянно подогревать над горячими углями всякий раз, как температура падает, но не раскалять, чтобы не повредить одежду. Во многих отношениях я нахожу стирку более утомительной и требовательной, чем работа, которую мы должны выполнять ночью. Может быть, это потому, что мне еще не приходилось заниматься настоящей работой по ночам, напоминаю я себе.

– Ты совсем ша, – говорит мне Лебедь, когда я озвучиваю это. Она самая старшая и беззастенчиво пользуется этим статусом, обращаясь с нами так, будто мы ее глупые младшие сестры. Никому в борделе не разрешается говорить на родном языке, но Лебедь любит заигрывать с этим правилом, переключаясь между китайским и английским, когда госпожа Ли не слышит. Я думаю, она делает это, чтобы показать, что у нее все еще есть что-то, что принадлежит только ей. – Это ты сейчас так считаешь, – продолжает она. – Все изменится, когда начнешь брать клиентов.

Пока мы стираем, то не пользуемся косметикой – вместо этого мы отмыты дочиста, а наши лбы сияют. Нужно выглядеть как можно проще, предупреждает нас госпожа Ли. Днем мы еще дети. Многие девушки сбривают брови, чтобы рисовать их карандашом к ночи. У некоторых забинтованы ноги.

Лицо Ласточки открытое и свежее, и я вижу три веснушки на ее щеке без макияжа. Жемчужина, плачущая девушка, вместе с которой я приехала в экипаже, выглядит младше своих лет, ее нос похож на блестящую персиковую кнопку. Лебедь, которая может быть такой резкой и роковой по ночам, выглядит так, словно только что очнулась от дремоты, ее кожа пухлая и гладкая без всякой рисовой пудры. Она хорошо умеет складывать одежду, поэтому работает с девочками на укладке белья. Жемчужина работает с прачками. Мы с Ласточкой – с теми, кто гладит. Гладильщиц можно узнать по красным рукам и предплечьям. Всегда обожженным, с костяшками в синяках. На ночь мы шлифуем мозоли и наносим на пальцы белый порошок. Мои руки стали больше, я могу унести больше, чем раньше. Они изменились с тех пор, как я помогала маме, работала в саду или держала кисть для каллиграфии. Это все еще хорошие руки, напоминаю я себе. Это все еще мои руки.

В прачечной девушки позволяют себе забыть, что их ждет ночью. Они обмениваются сплетнями и шутками, издают раздраженные театральные вздохи, когда работать становится тяжело. Они напоминают мне старших сестер, которых у меня никогда не будет. И даже несмотря на обжигающе горячую воду и напряжение из-за согнутой целый день спины, могу сказать, что работа мне по душе. Потому что здесь я узнаю этих девушек.

Лебедь уже три года в Америке, ее похитили из Пекина, когда ей было семнадцать.

– Во и вэй, что меня приглашали присоединиться к театральной труппе, – говорит она нам. – Я рождена быть знаменитой.

И она знаменита, по крайней мере, в борделе. Клиентам нравится ее острый язычок, которым она заставляет их почувствовать себя непослушными школьниками. Среди здешних девушек Лебедь больше всех знает о том, что происходит в публичном доме: кто приходит, кто уходит, кто остается. Она похваляется перед нами своими знаниями, как будто они делают ее особенной, но мы все слышали, как она кричит во сне. Она боится, как и все мы.

Ирис, моя новая соседка, сирота. Она не помнит, как попала в бордель, только что как-то она оказалась на улице в Кайпине, а на следующий день какая-то женщина – была ли это госпожа Ли? – держала ее за руку и вела к большому зданию, от которого пахло медом. Она смешливая и визгливая. Она любит посплетничать, и мне кажется, что ей действительно здесь нравится. Не так давно она рассказала нам о том, как пятьдесят мужчин из двух соперничающих тунов подрались из-за китайской рабыни в переулке недалеко от Уэверли-плейс. Она говорила так, что было понятно: она хотела бы быть той рабыней.

Жемчужина – самая младшая, еще одна похищенная каким-то работорговцем для туна. Она очень скучает по своим братьям и сестрам в Гуанчжоу. Иногда я слышу, как она плачет, когда думает, что остальные не слышат. Жемчужина хочет стать танцовщицей и считает, что может ею стать. Ее единственный клиент продолжает обещать, что у него есть связи с танцевальной труппой. Так что Жемчужина ждет, водит его в свою спальню неделю за неделей.

Каждую из нас привел человек, которого мы считали спасителем, и только потом осознавали, как мы ошибались и чего нам стоили наши ошибки. Когда я слышу их рассказы, то понимаю, что повсюду выжидают сотни Джасперов, готовых похитить маленьких девочек. Каждая из нас была особенной. Ни одна из нас не была особенной.

Ласточка – загадка. Белокожая, как кость, и безмолвная – не тихая, а именно безмолвная, – у нее нет ни истории, ни будущего, о котором она бы рассказывала. У нее больше всего клиентов, и, возможно, как раз из-за ее молчания. В ней есть нечто, что можно переоткрывать снова и снова.

В первые несколько дней в борделе я хотела с ней познакомиться. Она была иероглифом, который я не могла ни прочесть, ни написать, днем и ночью ее лицо менялось – то простая девушка, то женщина-ива. Я не знала, младше она меня или старше, оказалась ли тут по своей воле или по воле обстоятельств. Если я вытягивала палец и пыталась нарисовать ее имя, единственное, что получалось в итоге – это сжатый кулак.

«Я слышала, что она пришла сюда сама, – шептались некоторые девушки. – Просто вошла и попросила увидеть хозяйку публичного дома. Что за девушка поступила бы так?»

Остальные говорили, что Ласточка эгоистка и хочет, чтобы все клиенты доставались ей. «Всегда рвется получить побольше», – каркали они. Она постоянно вставала ближе всех к госпоже Ли, принимала лучшую одежду и украшения, чтобы привлечь более высокооплачиваемых клиентов.

Я тоже так думала, пока не увидела, что она сделала для Жемчужины. На четвертый день Жемчужину выбрал какой-то мужчина размером с дверной проем. Ей нужно было жеманничать и улыбаться, как ее учили. Вместо этого она упала на землю в слезах. Он должен был стать ее первым, и он выглядел так, словно мог разорвать ее. Я почувствовала, как другие девушки отошли от нее, будто нахождение рядом с ней как-то повлияло бы на их собственную желанность.

Только Ласточка шагнула вперед. «Я позабочусь о вас, – сказала она ему через стекло. – Если ничего не скажете об этом нашей госпоже».

Охраннику, ожидавшему нас за пределами смотрового зала, она пообещала что-то похожее.

Клиент не слишком расстроился из-за такой замены. Он вошел и вел себя так, как будто с самого начала хотел Ласточку. Госпожа Ли ничего не узнала, а Жемчужина молчала: краснела, но молчала.

На следующий день Ласточки не было на работе в прачечной. Другие девушки стирали, складывали и гладили, распустив языки. Клиент-то был богат, судя по блеску его ботинок.

– Эгоистичная сука, – воскликнула Нефрит, увидев пустое место там, где работала Ласточка. – Провалялась всю ночь на спине и теперь спит, жиреет. Она забрала твоего клиента, Жемчужина, ты это понимаешь?

Я закончила работать пораньше. Вместо того, чтобы вернуться в наши спальни, я пошла дальше, на третий этаж, и остановилась у двери Ласточки. Я хотела проверить, правда ли то, о чем они говорили: что она валяется в постели, пока все остальные обжигают руки в горячей воде. Ее дверь была приоткрыта. Я замедлила шаг, позволила времени растянуться и замереть.

Она не лежала в постели. Я увидела, что она сидит у туалетного столика, перед ней разложены пудры, карандаши и румяна для подготовки к ночной работе. Ее отражение выглядело очень усталым, под каждым глазом лежало по темному кругу.

Мне было тяжело смотреть на нее и еще тяжелее – отвести взгляд. Согнутая у ее двери, так близко к тому, чтобы войти, я поняла, почему она была любимой девушкой наших гостей. Даже с измученным полунакрашенным лицом она была как дурман. Дело не только в маленьком подбородке и нежных губах, не только в гибком стане, не только в приглашающих, уместных улыбках. Дело во всем ее существе – в осмотрительной загадочности, в непроницаемости, даже когда она оставалась одна. Каждое ее движение порождало новый вопрос, который требовал ответа. Я видела девочку-женщину, и она знала саму себя в совершенстве. В этом и состояла ее сила. Это и было причиной ее безмолвия – не безмолвия, но удовольствия от своего собственного существования, такой, какая она есть.

А клиенты? Мужчины? Они хотели поглотить эту силу. Поэтому выбирали ее снова и снова. Могла ли я их винить? В Ласточке было нечто такое, что могло навеки накормить голодную деревню, если бы только она этим поделилась. Если бы ее удалось заставить этим поделиться.

Она опустила руку и погрузила ее в белую пудру, позволив мне увидеть другую сторону ее лица. Я сдержала судорожный вздох. Одна половина была безупречно накрашена, белоснежная и незапятнанная, но ненакрашенная половина была покрыта коричневыми, фиолетовыми и сизыми синяками.

И тогда я поняла: она забрала клиента Жемчужины не потому, что жаждала его покровительства. Она забрала его потому, что поняла лучше всех нас, кем он был: пьяным животным.

После этого тайна Ласточки перестала быть тайной для меня. Стоило только вглядеться в нее повнимательнее. Девочки говорили, что она вечно встает поближе к госпоже Ли, чтобы оттеснить их. На самом деле она вставала поближе к госпоже Ли, чтобы заслонять нас от ее гнева, как тогда, когда госпожа вылила кипяток на одну из девушек за то, что та говорила слишком тихо. Также девочки говорили, что Ласточка тщеславная, что она вечно голодает, чтобы ее лицо казалось милее. Но я поняла, в чем дело. Еда, которую не ела она, шла в наши миски. И когда девочки говорили, что Ласточка наглая и высокомерная, что она всех нас ненавидит, я знала другое. Заботиться о других означало позволить себе стать мягкой, а в месте вроде этого мягкой быть нельзя. Так что Ласточке приходилось оставаться жесткой и отстраненной, ради всех нас, но более всего – ради себя самой.

Безмолвная, серьезная, чувственная Ласточка. Когда я наконец поняла ее мотивы, то догадалась, как пишется ее имя: 燕. Темно-красная птичка с клювом, похожим на щипчики. Расправленные крылья. Раздвоенный хвостик. Кто-то мог бы сказать, что этот иероглиф представляет собой просто рисунок птички, но я знала, что в нем есть иная правда: в иероглифе «ласточка» всегда присутствует символ «огонь». Она бы никогда не позволила себя сжечь. Вместо этого она сама стала бы огнем.

Я увидела ее такой, как есть, и подумала: вот таким человеком я хотела бы стать.

Я глажу за тем же столом, что и Ласточка, но мои мысли далеки от белья. Они крутятся вокруг разговора с госпожой Ли прошлой ночью. Я уже достаточно наслушалась от других девушек о том, что происходит, когда мужчина остается с женщиной наедине, о боли, которую она будет вынуждена испытать, о крови, которая останется после этого. А я ни с кем раньше даже не целовалась.

– Думаешь о сегодняшней ночи?

Подняв глаза, я вижу, что со мной заговорила Ласточка. Мне хочется закричать кому-нибудь, кому угодно – Ласточка заговорила, Ласточка заговорила! Но я себя останавливаю. У меня появляется чувство, что этот момент должен остаться только между нами, словно она дарит мне подарок, который должна получить лишь я.

– Как ты догадалась? – спрашиваю я. Я боюсь, что, если произнесу слишком много слов или это будут неправильные слова, она улетит.

– У меня возникло такое чувство, когда она позвала тебя.

Я представила, как она лежит без сна у себя в постели после того, как мужчины покинули ее комнату: она одна, тело вжалось в матрас, еще живое и хранящее память. Как телу удается выживать? Ласточка опускает утюг на рубашку. Он вздыхает от удовольствия, от поверхности стола поднимается пар и клубится вокруг ее рук.

– Это будет твой первый раз?

Я киваю.

– Никогда раньше этого не делала, – говорю я и жалею о своих словах. Бабушка говорила мне, что правда о моем прошлом, моя настоящая личность – это единственное, чем я могу защитить себя. Каждая деталь, которую я раскрываю, ослабляет эту защиту.

Она снова поднимает утюг и ставит его рядом с рубашкой. Я слежу за тем, как ее руки орудуют утюгом, в восторге от того, какие они умелые, как плавно они движутся. Они похожи на руки моей матери.

– Боишься? – спрашивает она, поднимая на меня глаза. Синяки на ее лице после избиения наконец заживают, они порозовели. Они почти красивы в свете дня.

– Да, – говорю я. – Я не знаю, что делать.

Она стягивает рубашку со стола и осматривает ее в поисках морщинок. На мой взгляд, рубашка безупречна, как белоснежное полотно. Затем она передает ее другому столу, где девочки складывают белье – их сплетни с треском врываются в наш диалог.

– Давай следующую рубашку, – указывает она. Я беру новую рубашку из кучи и раскладываю ее на столе. – Все, что от тебя требуется, – продолжает она, расправляя рубашку, – это делать то, что от тебя хотят. На самом деле проще некуда.

– Но я не понимаю, что это значит, – возражаю я.

– Это всего-навсего притворство. Это не по-настоящему. Для них – по-настоящему, но для тебя это ничто. Так и нужно об этом думать. Словно это ничто. Это – не ты, а ты – не это. Ты – по-прежнему ты, ты где-то еще.

– Я не понимаю, – говорю я.

– Когда они это сделают, – она поднимает руки и накрывает одну ладонь другой, – будет больно, особенно если это твой первый раз. Ты почувствуешь, словно внизу все взрывается, тебе захочется всхлипывать и плакать. Но не стоит. Иногда это их злит, а порой им от этого хочется еще больше. Нужно забыть, что тебе больно. Нужно перенестись куда-нибудь в другое место. Тебе есть куда перенестись?

– Да, – отвечаю я, думая о дворике школы наставника Вана, о садике бабушки, о теплых объятиях матери и ее ткацком станке, снующем туда-сюда.

– Хорошо, – ее руки возвращаются к утюгу. – Отправляйся туда и жди. Твое тело само поймет, что делать. Важен только твой разум. У тебя еще не было кровотечений, да?

Я трясу головой.

– Хорошо. Одной тревогой меньше.

– А куда переносишься ты? – спрашиваю я. Возможно, я перехожу черту, но не хочу останавливаться.

Она откладывает утюг. Я слежу за тем, как ее пальцы пробегают по отглаженной хрусткой рубашке, расправляя заломы.

– Я переношусь в сон, – говорит она и встречается со мной взглядом.

Между прачечной и борделем у нас остается час. За это время каждая девушка отскребает от тела дневной запах копоти и пара. Каждая девушка, которой повезло не быть признанной слишком толстой, получает миску риса. Она надевает наряд, который лежит у нее на кровати – иногда это шелковая рубашка и брюки, иногда – сатиновое платье. То, что, по мнению госпожи Ли, будет подходить для клиентов, которые явятся в этот день. Каждая девушка садится перед своим зеркалом и достает арсенал косметики, которую ей выдали: коробочки румян для щек и губ, рисовая пудра для лица, черная краска для бровей и глаз. Некоторые девушки красят всю верхнюю губу, а на нижнюю ставят одну точку-вишенку посередине. Белые мужчины такое любят, они говорят, что так мы выглядим еще более по-китайски.

Девушки постарше сами делают себе прически. Те, что помладше и неопытнее, как я, ждут своей очереди, пока между нами ходит парикмахер. Порой, когда ее руки перебирают мои волосы, я закрываю глаза и представляю, что это руки любящего человека разминают мою кожу как тесто.

Сегодня вечером на мне будет персиковая блуза с длинными рукавами, белыми пуговками и отстроченным воротником и юбка в тон. Я ненавижу одежду, в которую нас заставляет одеваться госпожа Ли – эту одежду создают на ее вкус, ее шьет одна старушка на нашей улице. В Китае над этой одеждой посмеялись бы, в ней сразу признали бы безвкусную имитацию. А здесь мужчины сходят от нее с ума.

Когда я смотрюсь в зеркало, одетая и накрашенная, я вижу девушку с глазами в черной кайме и веками цвета вина. Ее брови – как балдахин. Ее кожа белая как фарфор, а губы сияют как кровь. После того, как я два года притворялась мальчиком Фэном, рожденным ветром, мой новый облик меня шокирует. Когда я двигаюсь, то задумываюсь, я ли это вообще.

Однажды, когда я жаловалась на свое имя, бабушка сказала, что все преклонялись перед Линь Дайюй из-за ее красоты. А я считаю, что они преклонялись из-за того, какой мрачной была ее история. Казалась бы она такой же прекрасной, если бы не умерла ради мужчины, которого любила?

Теперь я начинаю понимать, что трагичность придает красоту чему угодно. Быть может, поэтому мы ночь за ночью рисуем на лицах длинные арки бровей, от которых наши глаза кажутся грустными.

Я вывожу пальцем на ладони иероглиф «мужчина», 男. Мужчина: «поле» и «сила». Второй элемент напоминает по форме древние плуги, которыми китайцы возделывали поля. Когда-то я думала, что любовь – это просто: объятие, нежный поцелуй в лоб. Я и не знала, что существует нечто, настолько не похожее на любовь, что существует вот это. Осквернение тела, кровавый взрыв. Кем бы ни оказался тот мужчина, что войдет в меня, он заберет у меня все. Я могла бы начать оплакивать потерю девичества, но не позволяю себе этого. Моя скорбь даст силу тому, кто его заберет.

Мужчина: без власти он просто кусок пахотной земли.

Выбор между вот этим и стойлами – это не выбор. Вместо этого я должна верить, что однажды появится способ сбежать отсюда. Линь Дайюй нашла свой: она позволила себе умереть. А я? Я пока не готова. Сегодня я не Дайюй. Сегодня можете звать меня Пионом.

Когда я спускаюсь и вхожу в главную комнату, другие девочки уже ждут. Мы, все мы, изменились: словно днем и ночью мы разные люди. Жемчужина маленькая в своем шелковом платье, к ее груди приколот цветок. Ирис покачивается, на ее руках позвякивают браслеты. На Лебеди больше всего косметики, точка на ее нижней губе шевелится, когда она прочищает языком зубы. Ласточка смотрит в сторону, ее подбородок склонен набок. Мы не говорим про Нефрит, которой больше нет с нами, хотя ни одна из нас не занимает то место, где она раньше стояла.

Я слегка улыбаюсь Жемчужине. Она смотрит на меня, ее глаза круглые и уже наполняются слезами. Она гадает, придет ли сегодня ее клиент, спасет ли он ее от гнева госпожи Ли. Рано или поздно ей придется стать смелой. Заходит госпожа Ли. Она разговаривает с нами каждый вечер перед открытием, чтобы напомнить нам, ради чего мы на самом деле здесь находимся. За это время она также осматривает нас, чтобы удостовериться, что наши запястья такие же белые, как лица, что мы не набрали лишнего веса там, где он не нужен, что мы выглядим свежо, радуем глаз, что мы желанны. Она часто говорит, что гордится нами.

– Некоторые из вас, – начинает она, – наверное, заметили, что сегодня кое-кого не хватает. Я хочу, чтобы вы посмотрели туда, где обычно стоит Нефрит. Нефрит вчера была отослана, потому что она у меня воровала.

В этот момент некоторые девочки переступают с ноги на ногу. Одна кашляет в ладонь.

Госпожа Ли не замечает этого или притворяется, что не замечает.

– Нефрит здесь спала, она здесь ела, она пользовалась моими благами, но не приносила мне денег. Она возвращалась с пустыми руками почти три недели подряд. Только представьте. Представьте, что вы даете кому-то все, а он вам в ответ ничего не возвращает. Это ничем не отличается от воровства.

Никто из нас не произносит ни слова. То, что говорит госпожа Ли – всегда истина.

– Как вы знаете, – продолжает она, – такое происходит не в первый раз. Много девушек воровало у меня, и я наказала их так, как они заслуживали: я от них избавилась. Я рассказываю вам о Нефрит, потому что она работала тут дольше всех вас, но все равно столкнулась с последствиями своих действий. Я не хочу, чтобы вы стали самодовольными и решили, что вы в безопасности только потому, что пробыли тут дольше остальных. Я жду, что вы все будете работать усердно и приносить деньги, которые вы мне должны за то, что живете здесь и пользуетесь моей добротой.

Она вздыхает.

Мы смотрим на свои ступни и на ковер, по которому вьются красные и бронзовые виньетки. Я черчу на ноге иероглиф «нефрит», 玉: «царь» или «князь», только с наклоненной черточкой в уголке, он должен выглядеть, как три кусочка нефрита, связанные вместе. «Нефрит» по-китайски – «юй». Как раз часть моего настоящего имени.

– Поняли? – спрашивает госпожа Ли. Каждая из нас ощущает ее взгляд на своем лбу. Мы дружно киваем. – Хорошо. Теперь идите и будьте хорошими девочками для наших гостей.

Мы встаем в установленном порядке, прежде чем зайти в смотровую комнату – самые младшие вперед, более опытные – в середину, самые высокие – назад. Я собираюсь встать в первый ряд, но госпожа Ли меня останавливает.

– Пион, – зовет она. Девушки гомонят и пялятся на меня, пока заходят в смотровую. Даже Ласточка, которая делала это сотню раз, бросает на меня взгляд, прежде чем исчезнуть. Когда все они уходят, и мы остаемся одни, госпожа Ли подходит ко мне, ее пальцы передавлены кольцами.

– У меня для тебя интересное предложение, – начинает она. – Сядь.

Я сажусь, стараясь не помять юбку. Госпожа Ли остается стоять, ее глаза мерцают, когда она окидывает меня взглядом.

– К нам сегодня придет особый клиент, – говорит она. – Он сын человека, который был очень щедр к туну «Радостный обряд». Тун приказал мне дать ему девушку бесплатно, в качестве благодарности. Этот клиент – продолжает она, – попросил нечто особенное, то, что есть лишь у тебя. Хочешь узнать, что это?

Я слышу голос Лебеди у себя в ушах: «И цы, – поет она, – один клиент попросил меня сесть ему на грудь и ту мой завтрак. Можете в это поверить? Когда я наконец смогла это сделать, он даку от наслаждения!»

– Все уже знают, что мои девушки лучшие, – продолжает госпожа Ли в ответ на мое молчание, кладет руку мне на бедро. – Но этот клиент очень требовательный. Он хочет девушку, которая еще не бывала с белым мужчиной. – Она давит на мое бедро сильнее, ее кольца впиваются в мою плоть. – Понимаешь, почему ты идеально подходишь? Все мои девочки спали со многими, многими мужчинами. Но не ты, Пион. Тебя еще никто не вскрывал. Сегодня ночью ты станешь идеальным подарком для нашего особенного клиента.

Затем ее ладонь оставляет мое бедро в покое. Она треплет меня по щеке, потом потирает ладони, катая рисовую пудру между пальцами.

– Ты должна осознавать, что тебе повезло. Тун будет очень доволен.

Я делаю то, чего от меня ждут. Киваю, прижимаю локти к туловищу, улыбаюсь.

– Я о нем позабочусь, – говорю я, думая о том, где сейчас Нефрит. Я никогда не позволю себе закончить в таком месте.

– Хорошая девочка, – говорит госпожа Ли и опять тянется потрепать меня за щеку. Чтобы не отстраниться, я сжимаю пальцы в кулаки, пока ногти едва не протыкают плоть. – Наш клиент уже в пути. Ты принадлежишь ему на весь вечер.

Перед тем как уйти, она оборачивается ко мне. Я стараюсь выглядеть сильной и смелой, такой же как Ласточка.

– И, Пион, ты сделаешь все, что он попросит.

Она оставляет меня ждать. Я представляю, что за мужчина мог такое потребовать: будет ли он нежен со мной? Или он побьет меня так, как тот клиент избил Ласточку? Я думаю о синяке, из-за которого одна сторона ее лица казалась погруженной в мутную воду, и воображаю, как будет выглядеть мое лицо.

Лампы здесь занавешены красным и черным, чтобы все вокруг выглядело таинственным. «Та мен так делают, чтобы скрыть недостатки наших лиц», – говорила Лебедь. Даже помятые яблоки хорошо смотрятся в темноте.

Каждый звук проезжающей снаружи повозки, каждый раскат смеха или крик заставляют мое тело напрягаться, мои конечности – сжиматься. «Как я справлюсь с этим?» – спрашиваю я себя. «Может ли такое убить человека?» Когда клиент наконец войдет, я не знаю, хватит ли у меня сил даже подняться с дивана.

Мерцание в тяжелом деревянном кресле напротив меня. Мои глаза прикованы к нему, каждый нерв прислушивается к изменениям в атмосфере, пытаюсь запомнить каждую деталь об этой комнате, обо мне, прежде чем все изменится. Завтра эта комната будет выглядеть иначе. Завтра я в ней не буду прежней.

Мерцание растет, растягиваясь над креслом. Теперь это уже не мерцание, а определенная форма и цвет. Белый, и он становится все белее. Это может быть дым от горящих ароматических палочек или тени с улицы. Это может быть девушка из сказки, девушка, которую теперь можно было бы назвать женщиной. Я закрываю глаза, пытаюсь успокоиться. Когда я открываю их, то вижу перед собой Линь Дайюй.

– Привет, – говорит она. Голос у нее несколько хриплый, как будто она плакала или какое-то время не пользовалась им.

Мои плечи откидываются на диван. Я убедила себя, что путешествие через океан окончательно разлучило нас, но вот она тут, ее лицо белое, как лебединая грудь, ее серебристо-черные волосы почему-то мокрые. Она не похожа на Линь Дайюй из романа, но похожа на Линь Дайюй, являвшуюся мне в видениях: голубые глаза, длинный нос, эти розоватые губы. Ее атласный жакет и юбка ярко блестят в полумраке комнаты. Рыболовная сеть накинута как шаль.

– Ты что, плавала? – тупо спрашиваю я. Затем, вспомнив, где я и что сейчас произойдет, я встаю и машу на нее руками. – Тебе нужно уйти, – говорю я, желая чего угодно, только не этого. Она каким-то образом оказалась здесь, а это значит, что я не так одинока. Мы обе пересекли океан для того, чтобы оказаться здесь.

– Не надо так драматизировать. Я здесь только потому, что ты просила меня о помощи, нравится тебе это или нет.

Мой взгляд скользит по часам на стене. Почти девять. Клиент вот-вот прибудет. Но Линь Дайюй не должна быть здесь, когда он войдет. Я пока не знаю, существует ли она только для меня, или ее могут видеть и другие. Где ей спрятаться?

Словно зная ответ, Линь Дайюй встает со своего места в кресле и идет ко мне. Я помладше, возможно, та я, которая существовала до всего этого, хочет убежать. Но что-то – она? – удерживает меня.

Теперь она стоит передо мной, ее голубые глаза опущены. Когда тебя помнят, как воплощение трагедии, наверное, твой лик всегда должен быть обращен к центру земли. Затем она кладет свои влажные руки на мое лицо и открывает мне рот. Мы смотрим друг на друга, она – сказка, которая выглядит как я, а я – девушка с незанятым телом. Было время, когда я ненавидела ее, потом я боялась ее, потом я была в таком бреду, что могла бы полюбить ее. Теперь я не знаю, что чувствую. Но Линь Дайюй не ждет, пока я разберусь. Она залезает ко мне в рот прежде, чем я успеваю что-либо сделать, и исчезает.

Госпожа Ли выбегает из своего кабинета, ее щеки пылают.

– Он здесь, – кричит она, подлетает к двери борделя, одной рукой держась за шпильку в волосах, другой приказывает мне встать. – Готова?

Я встаю, чувствуя, как внутри растекается Линь Дайюй.

– Что думаешь? – спрашивает она внутри моей шеи. – Мы готовы?

4

Мужчина – это не мужчина, а мальчик.

Я понимаю это по тому, как он двигается: словно его тело выросло быстрее, чем все остальное, и он еще не чувствует себя в нем как дома. Сливовый чаншань висит у него на плечах, как простыня на веревке. Мальчик стоит и смотрит, одновременно дерзко и испуганно, ожидая, что кто-нибудь усомнится в нем.

Это шок видеть его здесь. Глаза у него в форме крошечных рыбок, волосы коричневато-черного цвета, который напоминает мне древесные грибы. При взгляде на него мое сердце тянется к семье, к дому. Возможно, он ненамного старше меня.

Мальчик не один. По обе стороны от него стоят двое мужчин, их лица белые и одинаковые. Мне приходит на ум иероглиф «пара», 雙, две птички, сидящие на вершине. Птицы следуют друг за другом и подражают друг другу в полете, и так же двигаются эти белые мужчины: две пары рук скрещиваются слева направо, две груди вздымаются и опускаются одним и тем же жарким дыханием. Мальчик выглядит так, будто хочет убраться от них как можно дальше.

– Добро пожаловать, – говорит госпожа Ли всем троим. Она кланяется. Двое белых мужчин не возвращают ей поклон.

– Это она? – спрашивает один из них. Внутри меня Линь Дайюй наклоняет мою голову вниз, мои глаза скользят по полу.

– Это Пион, – говорит госпожа Ли, ее голос налитой, как лето. – Подарок от туна «Радостный обряд». Она идеально подходит.

– Слышишь? – говорит мальчику второй. – Она в твоем распоряжении, Мул. Она может подойти ближе? Пи-и-и-о-о-о-он, иди сюда.

Госпожа Ли поворачивается ко мне, кивая. Я плетусь в направлении их голосов, мои матерчатые туфли бесшумно ступают по толстым коврам на полу.

– Подходит по команде, – радостно говорит первый. – Ты умеешь крутиться? Покрутись для нас, красотка.

Я представляю Ласточку, как ее бедра описывают овал, как ее спина превращается в змею, танцующую в воздухе. Я поворачиваюсь вправо и верчусь, выпячивая бедра.

Я слышу, как они говорят:

– Хорошо. Ох, это хорошо.

Когда я снова оказываюсь с ними лицом к лицу, я поднимаю глаза, ища взгляд моего клиента. У него слабое лицо – такое, когда подбородок уходит в шею. Я насчитываю три черных волосинки на его верхней губе, все растут в разные стороны. Он не смотрит на меня, вместо этого уставившись в пространство рядом со мной, его губы дрожат. Я понимаю, что он так же напуган, как и я.

– Мы вернемся утром, Мул, – говорит один из белых мужчин, подталкивая мальчика вперед. Он спотыкается и падает на меня. Инстинктивно я подхватываю его. Двое белых смеются. – Похоже, она и правда позаботится о тебе сегодня вечером.

Я беру мальчика за руку, мягкую, как живот, и веду его к лестнице.

Он сидит на моей кровати. Я стою у двери. В комнате рядом с нами Ирис уже начала развлекать своего первого посетителя этой ночью. Ее хихиканье проникает сквозь стену. Мы с мальчиком не смотрим друг на друга.

Внутри меня снова оживает Линь Дайюй. Я слежу, как мои ноги продвигаются вперед, приближаясь к тому месту, где на кровати сидит он. Линь Дайюй дует мне в шею. Я поднимаю руку. Кладу ее ему на плечо.

Он дергается от прикосновения.

– Что… что ты делаешь?

– Разве это не то, чего вы хотели? – говорю я.

– Сэр, – добавляет Линь Дайюй.

Он выпячивает грудь, выпрямляется. Пытается выглядеть крутым.

– Как я могу быть уверен, что ты именно то, чего я хочу? – возражает он. – Я хочу девушку, которая никогда раньше не спала с белым мужчиной. Я знаю, чем вы, шлюхи, занимаетесь, что вы позволяете им осквернять себя. Я не потерплю девушку, которая позволила себя испортить.

– Я не такая, клянусь. Я ни с кем не была раньше.

Он смотрит на меня, образ крутого мужчины разбивается. Снова выглядывает мальчишка.

– Я твой первый?

– Да. – Что-то внутри меня замирает. – Вам есть чему меня научить.

Он сдувается.

– Я тоже никогда ни с кем не был.

Мы смотрим друг на друга, полные любопытства, задаваясь вопросом, что станет делать другой. Если я продолжу говорить с ним, думаю, я смогу отсрочить акт, отодвинуть его подальше своими словами.

– Почему ты здесь? – спрашиваю я. – Кто те мужчины с тобой?

Он тоже рад отсрочке.

– Они мои братья. Мои сводные братья.

– Твои родители китайцы?

– Моя мать да. А отец белый.

– Как это?

Я ищу в нем черты белого человека. Внизу я отметила только то, что делало его знакомым для меня: темные волосы, широкие скулы, цвет глаз, как у всех дома. Теперь я вижу то, что делает его чужаком, – высокую переносицу, выступающие брови. Он как два лица в одном.

– Мой отец познакомился с матерью в Китае, – говорит он. Я вижу, что эта история дорога ему, но также и болезненна. Ее хватает, чтобы отвлечь его от цели этого вечера. – Он забрал меня с собой в Америку, когда я был еще ребенком. У меня тоже есть младшая сестра, но она все еще в Китае. Он оставил их обеих.

– Но кто твои сводные братья?

Мальчик морщится, уголки его губ темнеют.

– У моего отца уже была здесь семья. Им не понравилось, что он привез домой маленького полукитайского мальчика. Теперь они говорят, что не верят, что я мужчина. Они говорят, что мои мужские органы дефективные и испорченные.

Я не могу удержаться от взгляда вниз.

– Извини, – говорит он. Я вижу, что у него слезы на глазах. – Я слишком много говорю. Я всегда слишком много говорю.

– Поэтому ты здесь? – спрашиваю я. – Чтобы доказать их неправоту?

Он поворачивается и вытирает глаза рукавом.

– Да. Мне говорят, что я не стану мужчиной, пока не пересплю с девушкой.

Я испытываю к нему симпатию. Я страдала, да, но по крайней мере я знаю, что меня когда-то любили. Мальчик снова поворачивается ко мне, его глаза сухие и красные.

– А тебе какое дело? – рычит он. – Снимай одежду!

Рычание натянутое, фальшивое. Я не боюсь его. Но подчиняюсь его приказу. Расстегиваю рубашку, тихо сбрасываю ее, затем сбрасываю юбку. Он закрывает глаза, не в силах смотреть. С того момента, как я попала в бордель, госпожа Ли кормила меня четыре раза в день, разрешая брать добавку каши на завтрак и две порции мяса на ужин. «Тебе надо созреть здесь и здесь, – говорила она, указывая и пощипывая. – Ни один мужчина не захочет спать с маленьким мальчиком». Шли дни, и я видела, как мои ноги наливались, а руки обрастали плотью. Грудь тоже выросла, надувшись до маленьких бугорков, которые неловко и непривычно смотрелись на грудной клетке.

Когда я стою перед ним обнаженная, он может смотреть только мне на ноги. Рядом с нами слышны стоны Ирис.

Мальчик встает и движется к кровати. Теперь его лицо стало непреклонным, слезы застыли на щеках.

В какое место мне перенестись? – спрашиваю я себя, вспоминая слова Ласточки. Я ложусь. Какое место подойдет?

Мальчик залезает на меня сверху, его ноги раздвигают мои в стороны, а руки ложатся по бокам от моего тела. Его рот пахнет грушами. Я пытаюсь заставить себя найти место, куда перенестись.

Его лицо падает вниз, нос ударяется о мой. Его скулы трутся по моему лицу. Поцелуй – думаю я. Его руки бродят по мне, но им не хочется тут быть. У меня чувство, что я обжигаю ему ладони.

– Черт, – ругается он, а затем его руки тянутся к штанам. Я не хочу смотреть. Вместо этого прислушиваюсь к звуку отстегивающейся пуговицы, а затем к шороху, когда он их снимает.

Я вспоминаю, как мои родители обнимались, когда я была маленькой, как мама сворачивалась в объятиях отца. Отец поднимал ее голову и целовал в лоб, потом в губы. Мне нравилось, как они смотрятся вместе, как их тела прижимаются друг к другу, ищут другого, покоряясь, словно деревья, медленно растущие по направлению к источнику воды. Мне всегда казалось, что так выглядит любовь.

Теперь, когда бедра мальчика прижимаются к моим, я знаю, что это не то, что я видела много лет назад.

Куда мне перенестись? Не в тот момент, когда я наблюдала, как обнимаются мои родители. Это воспоминание слишком священно. И ни во что-то, связанное с бабушкой. Лицо мальчика снова приближается, теперь он задыхается, а мне все еще некуда перенестись. Думай, думай. Я не хочу быть здесь, когда это произойдет. Осталось только зажмуриться и надеяться, что этого достаточно, чтобы заставить себя исчезнуть.

Это то, чего она ждала. Внутри меня снова раздувается Линь Дайюй, и я чувствую, как она скользит вниз по моему телу, ее конечности растут, касаясь моих собственных. «Позволь мне попробовать», – говорит она.

А я думаю: «Буду рада позволить тебе остаться здесь на некоторое время». Что-то обжигает мою щеку. Я открываю глаза. Лицо мальчика парит над моим, его глаза широко раскрыты. Еще одна капля падает на лоб. Я понимаю, что он плачет.

– Я не могу это сделать, – говорит он. Он соскальзывает с меня, кровать скрипит вместе с ним. – Я не могу это сделать. Я недомужчина, как они и говорили.

Я тоже сажусь.

– Никакой ты не недомужчина, – возражаю я. Внутри Линь Дайюй фыркает, но отступает.

– Я никогда не стану мужчиной, если не смогу этого сделать, – говорит он, отворачиваясь от меня.

– Ты не обязан ничего делать. Можешь сказать им, что сделал. Если спросят, я скажу то же самое.

Он смотрит на меня.

– Сколько тебе лет, сестричка?

– Четырнадцать, – говорю я. Это правда.

– Столько же, сколько моей сестре. Время от времени мне приходят от нее письма с вопросами, когда я смогу вернуться домой или когда она сможет навестить меня. Не думаю, что хочу, чтобы она приезжала ко мне в гости, понимаешь? Боюсь, что она окажется в таком месте.

Он смеется, затем быстро опускает взгляд.

– Извини. Можешь одеться обратно.

– Не извиняйся. – Я встаю, снова натягиваю юбку и застегиваю рубашку до шеи. Я думаю о Джаспере, о том, как должна была отшатнуться от его прикосновения и вместо этого позволить торговцам рыбой схватить меня. – Может быть, твоя сестра оказалась бы умнее меня, – отвечаю я на это воспоминание.

На следующий день госпожа Ли довольна. За завтраком она хвастается перед остальными девушками моими испачканными простынями. Я молюсь, чтобы никто не заметил, что оттенок моей потерянной крови такой же, как у помады, которой я пользуюсь.

– Сказал, что ты оказалась всем, на что он надеялся, – мурлычет она мне. – Я знала, что ты не подведешь меня. Пион, моя гордость. Тун действительно будет очень доволен.

– Да, госпожа, – говорю я, думая о слезах мальчика на моем лице, о податливости его бедер, о его маленькой сестре. – Спасибо, госпожа.

В этот день девушки мне завидуют. Во время смены в прачечной я поднимаю голову и вижу, что их глаза следят за мной, а рты под розово-белыми ладонями сквернословят. Я опускаю взгляд и изображаю сосредоточенность на рубашке, которую глажу.

– Как ты справилась? – спрашивает Ласточка.

– Оказалось проще, чем я думала, – говорю я ей. Ласточка смеется над моим простым ответом, затем пытается скрыть смех. Я вижу, как некоторые девушки поднимают глаза и бросают на нас недобрые взгляды. Лебедь – одна из них.

Госпожа Ли назвала меня своей гордостью. А кто же тогда девушки, которые все это время водили клиентов? Я обращаю к Лебеди извиняющуюся улыбку, но она отворачивается, делая вид, что не замечает ее.

Но рассмешить Ласточку было приятно. Приятно, что мы разделяем что-то общее. Впервые мне кажется, что у меня здесь может появиться друг.

Ночью госпожа Ли снова удерживает меня, пока девочки выстраиваются одна за другой.

– Клиент с прошлой ночи возвращается, – говорит она, на этот раз с напряженной улыбкой. – Тун хочет, чтобы я подарила ему тебя снова, бесплатно.

Я бы хотела, чтобы она не делала этого перед другими девушками. Одна из них присвистывает сквозь зубы. Ласточка вытягивает руку, чтобы заткнуть ее.

Когда мальчик приходит, его снова сопровождают два его сводных брата.

– Это было так хорошо, – говорят они госпоже Ли, – что наш мальчик хочет еще раз!

– Теперь, мне кажется, – говорит один из них, искоса глядя на меня, – я тоже мог бы ее попробовать. Вдруг она и правда так хороша, как говорит Мул.

– Если вы возьмете меня, – говорю я, не глядя ему в лицо, – кого же получит ваш брат? Он не станет спать с девушкой, которая была с белым мужчиной, вы забыли?

Сводный брат в ярости. Он делает шаг вперед и хватает меня за руку, впиваясь пальцами в кость.

– Что ты сказала, китайская шлюха?

Хлопок, затем взвизг. Один из наших охранников ударил его по лицу. Сводный брат лежит на полу, прижимая ладонь к голове.

– Мне жаль, сэр, – говорит госпожа Ли, но ей совсем не жаль. – К товару можно прикасаться только тому, кто за него платит.

Сводный брат сплевывает на пол. Другой сводный брат помогает ему подняться. Они с руганью выталкивают мальчика вперед.

– Ты получишь свое, – говорят они мне. – Не думай, что мы забудем.

– Я сказал им, что сделал это, – говорит мальчик, когда мы оказываемся в моей комнате. – А они ответили, что я должен вернуться, если все и правда было так хорошо, как я сказал. Я сказал, что вернусь. Но на самом деле, кажется, мне просто хочется поговорить с тобой.

Его зовут Сэмюэл, оттуда и прозвище Мул. Ему восемнадцать, по возрасту он уже мужчина. Его отец – влиятельный банкир, который помогает туну распределять и скрывать доходы от незаконной деятельности, в том числе и от этой. Он не знает, сможет ли снова увидеться с матерью и сестрой.

– Можно спросить, – говорит он нерешительно, – кем ты была до этого? Откуда ты? Где твоя семья?

Я хочу доверять ему, но еще я помню, что сюда меня привело как раз доверие к незнакомцу. Поэтому я рассказываю ему об океане, о том, как гудела и ревела вода, и о пении чаек, когда они парили над головой. У него текут слюнки от моих рассказов. Он никогда раньше не ел рыбу с той стороны света. Я говорю ему, что на вкус она как сердце океана, если у океана есть сердце.

– Каково это: иметь белого отца и мать-китаянку? – в свою очередь, спрашиваю я. После всего увиденного в этом борделе я не могу представить, чтобы белый мужчина был добр к китайской женщине.

– На самом деле не знаю, – говорит он, глядя на свои руки. – Я был очень маленьким, когда отец привез меня сюда. Я даже не помню, как выглядит моя мама.

– А твоя мачеха?

– Она меня ненавидит. Называет меня порчей, грязью с Востока. А я называю ее желтоволосой демоницей с ледяными глазами. Вот бы сказать это ей в лицо.

– Ты, должно быть, очень ненавидишь все это, – предполагаю я. Он кивает.

– Я хочу уехать. – Его глаза загораются как у мальчишки. – Ты когда-нибудь слышала об Айдахо? Туда направляется группа китайцев. Им там нужны люди для работы в шахтах. Думаю, я мог бы это сделать. Я мог бы работать в шахте, доказать всем, каким мужчиной я могу быть.

– Айдахо? – повторяю я.

– Это на востоке. Ну, чуть восточнее. Ты когда-нибудь слышала о Бойсе? Это вроде как город китайцев. Они называют это Диким Западом. Место, где ты можешь стать кем угодно.

«Ай-да-хоу». Если произнести по-китайски, то получится «любить большую обезьяну». Эта мысль заставляет меня рассмеяться.

– Звучит хорошо, правда? – говорит Сэмюэл, наблюдая за мной. – Туда постоянно уходят группы. Думаю, я скоро присоединюсь к одной из них. Где угодно должно быть лучше, чем тут.

– Но у тебя тут есть деньги, еда, дом. Почему ты бросаешь все это, чтобы пойти работать в шахты?

– У тебя тоже, – говорит он, указывая на комнату. – Но хочешь сказать, что мечтаешь остаться здесь?

После ухода Сэмюэла я лежу в своей постели и слушаю, как напевает Ирис, вынимая гребни из волос. У нее была череда хороших ночей, и госпожа Ли обязательно похвалит ее на следующий день.

Я не могу перестать думать о том, что сказал Сэмюэл. Когда он уедет в Айдахо, что со мной будет? Не придется ли мне принимать больше клиентов, чтобы компенсировать те деньги, которые госпожа Ли могла бы получить, если бы я не стала подарком? Неважно. Мое время здесь ограничено. Однажды я перестану быть желанной, и когда этот день наступит, я отправлюсь на улицу попрошайничать, а потом умру.

Линь Дайюй спит у меня внутри. Время от времени у нее вырывается слабый кашель, который я ощущаю у самых нижних ребер. Та самая болезнь, которая преследовала ее в детстве, кажется, с ней здесь и сейчас. «Отдыхай», – говорю я ей. Мне не нужно, чтобы она просыпалась, чтобы знала, что мы обе не можем здесь оставаться.

5

Сэмюэл приходит каждую ночь. Это единственный способ заставить сводных братьев оставить его в покое. Он говорит, что даже отец вроде как им гордится. Его сын стал мужчиной, и ему это ничего не стоило.

– Тун «Радостный обряд» очень благодарен вашему отцу за его великодушие, – говорит госпожа Ли каждый вечер перед тем, как передать меня ему. Однако я вижу, как ее улыбка угасает с каждой такой передачей.

Ежедневные визиты Сэмюэла означают, что госпожа Ли не может продать меня другому покупателю. Я единственная девушка в борделе, которая не зарабатывает денег, но, как подарок туна, я при этом защищена больше всех. Остальные девушки, за исключением Жемчужины и Ласточки, перестали со мной разговаривать. Даже Лебедь, которая не была ко мне злой – но нравился ли ей кто-нибудь? – не смотрит на меня. Они считают, что мне удалось каким-то образом стать любимой девушкой туна, не работая по-настоящему.

– Она не может быть хороша, – объявляет одна из девушек во время стирки. – Ирис говорит, что почти ничего не слышит, пока он там. Что она делает, усыпляет его?

– Не слушай их, – говорит мне Ласточка. Мы сблизились в нашей отстраненности от остальных. Во многом, я думаю, она единственная, кто может меня понять. Я начинаю с нетерпением ждать утра, когда мы будем гладить, а наш шепот свяжет нас, словно сеть.

– Как ты можешь это терпеть? – Я ловлю прищуренные взгляды нескольких девушек, отжимающих воду из штанов.

– Я здесь с шести лет, – отвечает она. Ее голова наклонена, брови нахмурены, она сосредоточена на горячем утюге в руках. – Тут рано учишься терпеть.

Это первая деталь, которую Ласточка рассказала о своей жизни до публичного дома. Я удивлена, но я не даю ей это понять. Шесть лет. Тогда понятно, почему она как будто бы не боится госпожи Ли и почему госпожа Ли, в свою очередь, относится к ней иначе, чем к остальным. Ласточка не просто хороша в этой работе – она была для нее выращена.

В тот вечер, когда девушки выстраиваются в очередь для проверки госпожой Ли, мне кажется, я это вижу: между Ласточкой и госпожой существует тонкое взаимопонимание, на которое никто из нас никогда не обращал внимания. Это то, что я видела раньше в моей собственной матери: она всегда знала, даже раньше меня самой, что я собираюсь сделать. Да, это была любовь, но также и совершенное знание того, что было создано твоими руками. Для госпожи Ли Ласточка была как дочь.

Жемчужина стоит на месте Лебеди, когда мы занимаемся стиркой. Я оглядываюсь – Лебеди нигде не видно.

– У нее нет клиентов уже почти десять дней, – говорит Ласточка, когда замечает, кого я ищу. – Ты думала, госпожа Ли позволит ей остаться, в ее-то возрасте?

Я опускаю голову. Лебеди больше нет, а жизнь в борделе потечет так, будто ее никогда здесь и не было. Утром в ее постель переместят новую девушку. Сначала Нефрит, теперь Лебедь. Кто будет следующей? Буду ли это я, когда гарантированное покровительство Сэмюэла будет снято?

В этот день в прачечной тихо. Девочки говорят, понизив голос, не сплетничают. Ни у кого нет желания сплетничать. Отсутствие Лебеди – еще одно напоминание всем нам: вы здесь не в безопасности.

– Ты могла бы поехать со мной в Айдахо, – говорит Сэмюэл, когда я рассказываю ему о Лебеди и стойлах. – Покинь это место. Они не смогут тебе навредить, если ты не будешь у них в руках.

Это приходило мне на ум. Но куда более сильное желание затмевало обещания Айдахо: домик с тремя пролетами и видом на море, моя бабушка и я. Поиски родителей. Я должна вернуться домой.

– А я смогу попасть оттуда в Китай? Там есть порт, как здесь?

– А что? – спрашивает он со смехом. – Собираешься отправиться в Китай?

– Я не могу здесь оставаться.

Он смотрит на меня с незнакомым выражением лица.

– Конечно, – произносит он наконец. – Конечно, оттуда можно попасть в Китай.

– Ладно, – разрастается во мне хрупкое счастье. – Мне нужно будет переодеться мужчиной. Понадобятся новые документы.

– Я позабочусь об этом, – говорит он. – Дай мне две недели, и мы уедем. Нам будет здорово вместе. Я смогу защитить тебя.

В Сан-Франциско все время идет дождь. Никогда не бывает сильных гроз, но легкие туманы висят в воздухе еще долго после того, как дождь прекратился. Сегодня ночью, когда Сэмюэл ушел, дождь идет опять, но на этот раз он сильный и быстрый, он бьется в мое окно настойчивым стаккато.

Дождь идет и утром, и днем. Девушкам это не нравится, они говорят, что от него болит голова, а волосы пушатся. В такие дни они рады быть в этом доме. Я опускаю голову и делаю свою работу, но мое сердце наполнено дождем и бабушкой.

Ближе к вечеру госпожа Ли вытаскивает меня из прачечной и ведет в свой кабинет.

– Отец твоего мальчика рад, – говорит она, – а это значит, что и тун очень рад. Так что я хочу поблагодарить тебя, Пион.

– Это я должна благодарить вас, – отвечаю я.

Она находит это забавным и смеется, но ее взгляд остается жестким.

– Какая хорошая девочка, – говорит она тем же сладким тоном, что и во время нашего последнего разговора. Я понимаю – то, что сейчас последует, хорошим не будет. – Ты, должно быть, заметила, что Лебеди больше нет с нами, – продолжает она.

– Да.

– Я отослала ее, – она изображает надутые губы. – Очень жаль, правда. Если бы только она могла держать свой длинный язык за зубами.

Так дело было в ее длинном языке? Или во взрослеющем лице? Я смотрю на свои туфли. Причина не имеет значения, важно только то, что говорит госпожа Ли.

– Дело в том, – она наклоняется и приближает нос к моему лицу, – что после Лебеди остались очень богатые клиенты. И вот я тут подумала: разве справедливо, что одна из моих самых спелых девочек тратит себя на одного полукитайца-недоросля? Все эти мужчины с глубокими карманами – хочешь узнать, какие они на вкус?

– Но ведь я подарок от туна лишь одному человеку, – говорю я. – Если я буду спать с другими мужчинами, то больше не буду принадлежать только ему. Госпожа, – добавляю я.

Она не ожидала услышать от меня эти слова. Ее маска слетает, и я впервые вижу настоящее лицо госпожи Ли – не то, которое она натягивает, когда разговаривает с клиентами, и даже не то, которое она использует во время разговоров с нами. Это лицо лишено всякого выражения, оно озабочено только бизнесом, капиталом и властью. Это делает ее лицо жестоким.

– А ты тупее, чем я думала. Пойми уже, что я говорю: у меня есть мужчины, которые выстраиваются в очередь ради одной ночи с тобой. Они спрашивают меня каждый раз, когда приходят, и каждый раз я вынуждена отвечать: «Нет, сэр, эта не продается». Знаешь, сколько денег они мне предлагают? Нет, потому что ты не понимаешь, каково быть на моем месте. Вот что ты сделаешь: когда ты не с этим мальчиком, ты начнешь брать других клиентов. А ему ты ничего не расскажешь.

– А если в туне узнают? – спрашиваю я.

Тогда она дает мне пощечину, от которой моя голова откидывается набок.

– Не думаю, что это будет проблемой, – говорит она. Затем, так же быстро, как и исчезла, ее маска возвращается. – Посмотри на себя, дорогая девочка. С тех пор, как ты приняла первого клиента, выглядишь все красивее. Щечки порозовели, волосы стали блестеть. Можно ли винить мужчин за то, что они тебя хотят?

Я больше ничего не могу сказать. Я никогда ничего и не могла сказать. Таков был план госпожи Ли с самого начала – умаслить тун, а еще прикарманить дополнительные деньги для себя за мой счет. Я встаю, чтобы уйти, моя щека горит от ее сильного удара.

– Пион, – зовет госпожа Ли, прежде чем я закрываю дверь: ее голос больше не изображает сладость, – сегодняшняя ночь будет последней с одним этим мальчиком. Завтра ты откроешься миру.

Желтоволосая женщина, мачеха Сэмюэла, накормила его прокисшей бараниной на завтрак. Он говорит, что его весь день тошнило, а два сводных брата смеялись и били его в живот. Сейчас он сидит на моей кровати, его шея красная, глаза остекленели, изо рта воняет сырой кожей.

– Нужно сделать это завтра, – говорю я. Я почти не слушала его, обдумывая разговор с госпожой Ли. – Завтра мы должны отправиться в Айдахо.

Сэмюэл замолкает, глядя на меня с изумлением. Я пересказываю ему разговор с госпожой Ли: что завтра, если я все еще буду здесь, мое тело разорвут на части самые ужасные мужчины. Я вижу, как его глаза краснеют от этой мысли. Он думает о своей младшей сестре.

– Есть ли группа, с которой мы можем уйти? – спрашиваю я.

– Группа есть всегда. Я смогу найти ее для нас, и мы сможем присоединиться к ним. Это не самая сложная часть. Самое сложное – получить документы за такое короткое время.

Я говорю, что это не единственная сложность. Охрана у госпожи Ли суровая. Охранники ждут у входной двери, наблюдая за каждым входящим и выходящим клиентом. Нельзя войти в публичный дом в одиночку, а выйти с кем-то вдвоем.

– Хорошо, – говорит Сэмюэл, садясь. – А днем?

Днем еще сложнее. Я объясняю ему, что прачечная работает напряженно – отсутствие одной девушки нарушит эту работу. Если я не появлюсь, госпожа Ли сразу прознает об этом.

Мы сидим в тишине и думаем. У Ирис сегодня новый клиент, судя по звуку, пьяный. Все, что нам нужно, это момент, когда охрана не будет следить, момент, когда я смогу проскочить в открытую дверь. Я маленькая. Я умею бегать. Я побегу так быстро, как нужно, чтобы никогда не возвращаться в эту жизнь.

Внезапно Сэмюэл спрыгивает с кровати.

– Я придумал, – говорит он, танцуя. – Я придумал.

Затем он объясняет мне свой план. Я не уверена, что это хороший план, но я согласна на него.

– Если у нас получится, я буду обязана тебе жизнью, – говорю я.

– Пион, – говорит он.

Нет, думаю я. Дайюй.

Хорошо.

Начинаем.

6

– Мне нужно тебе кое-что рассказать, – говорю я Ласточке.

На следующее утро мы снова в прачечной: Ласточка, я и другие девушки. Ночь в борделе была оживленная. Многие девушки раскачиваются на месте, проспав всего несколько часов перед началом утренней работы. Они не могут скрыть широкую зевоту. Жемчужина трет глаза внутренней стороной запястий. Ирис сегодня не дурачится, а смотрит перед собой расфокусированным взглядом. Даже у Ласточки под глазами фиолетовые круги.

– Кое-что мне рассказать, – медленно повторяет она, не сводя глаз с рубашки в руках. – Что бы это могло быть? Ты же не думаешь сбежать?

Я не ожидала, что она догадается. Но если она догадалась, думаю я, то неужели не захочет сделать то же самое?

– Да.

На мгновение мне показалось, что она меня не слышит. Она наклоняется над рубашкой, разглаживая ее на столе. Каскад черных волос падает ей на лицо. Она заправляет их за левое ухо.

– Как?

– Я хочу рассказать тебе, – говорю я. – Но смогу рассказать, только если пообещаешь убежать со мной.

Тогда она смотрит на меня с улыбкой. Она грустная и всезнающая, как будто Ласточка ждала от меня этой просьбы с того самого дня, как я приехала.

– Ты же знаешь, что я не могу этого сделать, Пион.

– Нет. Я не знаю этого. Никто не заслуживает быть здесь.

– Я заслуживаю, – говорит она.

Ласточка – мой друг или, может быть, кто-то ближе друга. Ранним утром, когда я лежала в постели и слушала, как торговцы раскатывают брезент, а половники скребут горячие сковородки, я представляла, что будет, если нам удастся сбежать вместе. Мы будем заботиться друг о друге, найдем новый способ выжить. Я могла бы научить ее каллиграфии, и мы бы зарабатывали этим на жизнь. Или мы могли бы основать свою собственную прачечную. Стирка нужна всем, где бы они ни жили.

Но сейчас эта мечта рушится. Спокойное «нет» Ласточки меня злит. Я чувствую, как что-то уродливое поднимается из темных глубин во мне и устремляется ко рту.

– Ты думаешь, что всегда будешь молодой и красивой, – шиплю я. Мой утюг выдыхает пар. Я оглядываюсь и встречаюсь взглядом с Жемчужиной. Не знаю, как долго она наблюдает за нами. Но сейчас это не имеет значения. – С каждым днем ты тускнеешь. Однажды мужчины даже не посмотрят на тебя. Что тогда? Ты окажешься в стойлах или на улице, а потом умрешь!

Я не хочу говорить все это. Или, может быть, хочу. Единственное, что я знаю: мне нужно, чтобы она ушла со мной.

– Как думаешь, госпожа Ли всегда будет управлять этим местом? – спрашивает она. Рубашка в ее руках отглажена, но она продолжает расправлять и скользить по ней ладонью.

Я замираю.

По правде говоря, я не думала ни о госпоже Ли, ни о будущем этого борделя. В моем сознании он будет существовать всегда, как всегда будет существовать госпожа Ли. Но после вопроса Ласточки я понимаю, как была слепа. Госпожа Ли когда-нибудь умрет, как те девушки, которых она выбрасывает на улицу. И что потом? Публичный дом должен продолжать работать – тун, его покровители и все остальные мошенники позаботятся об этом. Так устроен мир.

– Я знаю, что говорят обо мне девушки, – продолжает Ласточка. – Что я пришла сюда добровольно. Что я подошла к госпоже Ли и попросилась в шлюхи. Ты тоже так думаешь?

Она смотрит на меня, ее глаза похожи на мокрые камни.

– Когда-то я так думала, – говорю я.

– Хочешь узнать правду? Меня сюда привел отец. У меня было три старших брата, и нам не хватало еды. Он притащил меня из дома прямо к крыльцу госпожи Ли. Он бросил меня к ее ногам, сказав, что возьмет столько, сколько она готова дать. Она дала ему двести долларов. Я смотрела, как он уходит с деньгами в руке. Он даже не оглянулся на меня.

Я молчу, вспоминая Бай Хэ и девочек из моей деревни, которые уезжали в город с родителями и не возвращались.

– Три брата, – с горечью говорит Ласточка. – Три брата: положить еду им в рот оказалось важнее меня.

Гнев все еще удерживает меня. Гнев не позволяет мне встретиться с ней взглядом.

– Тун хочет, чтобы через несколько месяцев я начала учиться и заменила госпожу, – наконец говорит она. – Они хотят, чтобы госпожа Ли возглавила новый бордель в городе.

– И что ты им сказала? – спрашиваю я, зная ответ.

– Я сказала «да».

Крик. Мы обе вздрагиваем. Одна из девушек обожгла руку. Она бросается к раковине и запускает ладонь под кран. Я смотрю на руку девушки, блестящую и красную. Я смотрю, но не вижу.

– То есть ты будешь поддерживать жизнь в этом доме пыток, – говорю я.

– Такие места будут существовать всегда. Но по крайней мере, я могу сделать здесь намного больше как госпожа. Я смогу делать для этих девушек больше изнутри, чем снаружи.

– Врунья!

Я стараюсь говорить тихо, но у меня плохо получается. Когда-то я думала, что Ласточка лучше всех нас. Лучше, чем госпожа Ли, лучше, чем девочки, которые царапались и кусались из-за клиентов. Она была выше всего этого. Только теперь я понимаю, какой глупой была моя вера в нее. Она не что иное, как еще одна госпожа Ли, и однажды у нее будет целый гарем девушек, работающих на нее и умирающих из-за нее. Я снова обдумываю иероглиф ее имени – 燕. В нем есть огонь, да, но я неправильно на него смотрела. Существует причина, по которой «огонь» находится ниже других символов, ниже, чем «рот», «север» и «двадцать». Огонь существует, потому что он жаден и стремится сжечь все, что расположено над ним. Такова Ласточка: разрушительная и губительная.

– Мне жаль тебя, – говорю я.

– Да, пожалей меня. – Она возвращается к рубашке, потирая ее между пальцами. – Я давно смирилась с тем, что это моя судьба. Если я сбегу с тобой, что я смогу делать? Какой смогу внести вклад? Эта жизнь – все, что я когда-либо знала, Пион. Я в курсе, что это не твое настоящее имя. Ласточка – тоже не мое настоящее имя. Вот только оно им стало. Это имя было дано мне, когда я попала сюда. Что касается тебя, ты существовала до этого места и будешь существовать после. Для тебя уйти легко. Уйти – значит спастись. Для меня же наоборот. Ты понимаешь?

Я не могу понять, не сейчас. Она не более чем трусиха, слишком увязшая в ловушке своего положения, чтобы увидеть что-то кроме него. Я хочу сказать ей, что она заслуживает гораздо больше, чем этот бордель, что она должна быть Ласточкой, которая живет в безопасности, счастливая и свободная. Но девушка передо мной не такая. Она не верит, что она такая.

– Я понимаю, – говорю я вместо этого. Гнев угасает, сменяясь печалью. – Ты ничего не скажешь госпоже Ли или остальным?

– Вот это я могу пообещать, – говорит она. – Здесь не твой дом. Тебе тут не место. Ты должна двигаться дальше, Пион. Я знаю, что ты сможешь.

В этот момент мне хочется заплакать. Слезы бурлят во мне, как горячая вода в чайнике со свистком, прежде чем он начинает свистеть. Но я их оттесняю. Если мне удастся сбежать сегодня вечером, если я окажусь далеко от этого места, чтобы никогда больше сюда не возвращаться, если я смогу начать забывать, кто такие госпожи Ли, ее девушки и мужчины, тогда, и только тогда, я позволю себе заплакать.

7

После прачечной я оказываюсь в своей комнате, сижу на кровати, едва дыша.

План. Я должна помнить про план.

Столько всего может пойти не так. А последствия будут настоящие, смертельные. Госпожа Ли вышвырнет меня на улицу. Или даже убьет меня сама. Возможно, скормит меня одичавшим собакам в переулке за борделем, тем, которые тявкают и стонут до поздней ночи – их вопли неотличимы от тех, что доносятся из-за закрытых дверей борделя.

Я прокручиваю план в голове снова и снова. Те сценарии, по которым все может пойти. Если произойдет вот это, то что? Если случится вот так, что я буду делать дальше? Места для ошибок быть не может.

– Знаешь, – сказал Сэмюэл прошлой ночью, – то, что произойдет, зависит и от нашей удачи, верно?

– Удачи не существует, – ответила я ему. – Удача – это просто готовность, встречающая возможность.

Этому я научилась у наставника Вана. «Перестань фокусироваться на удаче, – говорил он. – Начни думать о том, как создавать ее для себя. Думаешь, наставник каллиграфии полагается на удачу? То, что происходит на бумаге, – это практика, которая отвечает открытому приглашению листа бумаги».

«Практика, – говорил он. – Практика тебя успокоит, и через спокойствие наполнит твою энергию и твой дух».

Практика, думаю я теперь. Сажусь за туалетный столик. План, план, план. Других вариантов нет. Это должно сработать. Я прохожусь по каждой секунде плана, открываю каждую закрытую дверь, очищаю все полки. Снова. Снова. На побуревшем дереве я рисую кабана под крышей. «Крыша»: точка наверху, затем сильная горизонтальная крышка. «Кабан»: изогнутая вертикальная линия, множество линий покороче, отходящих от нее. Так выглядит «дом» – 家.

Я рисую этот иероглиф и все его черты на дереве снова и снова, пока не затвержу его практикой, пока не окажусь в школе каллиграфии в Чжифу, а не в борделе в Сан-Франциско. Дерево гудит под моим пальцем. Моя рука взмахивает и летает, как крыло.

Если бы это было так, всегда вот так, я была бы счастлива.

Наставник Ван был прав: практика успокаивает. Пока я рисую, я понимаю, что разум все дальше уходит от видений неудачи и отчаяния, и вместо этого вспоминает, с каждым штрихом, с каждым выступом дерева, который проходит под моим пальцем, ощущение знания. Уверенности. Прошло так много времени с тех пор, как я была в чем-то уверена. Какую безопасность и мир может принести определенность? Я понимаю, что это то, чего я жажду больше всего – безопасности от знания. А сейчас я знаю очень мало, если вообще хоть что-то знаю.

Практика. Да, наставник Ван, думаю я, когда рука движется независимо от тела. У меня пока не было особых возможностей, но я, по крайней мере, практикуюсь.

В этот вечер я делаю простой макияж. Если мы сбежим, я не хочу, чтобы на меня смотрело слишком много людей. Наоборот, он должен быть таким, чтобы можно было быстро стереть его с лица. Немного румян на губах, легкая пудра на лице. Вместо того, чтобы замазывать брови и рисовать новые, я использую угольный карандаш, чтобы подкрасить их – я смогу стереть его салфеткой. В этот вечер я говорю парикмахеру, что госпожа Ли хочет, чтобы я сделала себе прическу сама. Я откидываю волосы и закрепляю их гребнем из фальшивого нефрита. Так, чтобы они были подальше от лица, когда я побегу.

Когда я смотрю на себя в зеркало, то впервые вижу, как сильно я изменилась по сравнению с тем, что помню. Уже не маленькая девочка, но и не женщина, нечто среднее. Во мне есть новизна, а в глазах задор. Я могла бы перехитрить тигра, если бы понадобилось. Я могла бы оседлать орла и заставить его сбиться с пути домой. Интересно, это Линь Дайюй смотрит на меня изнутри, или это и правда я? За моей дверью смеется кто-то из девушек. Это пугает меня, и задор в моих глазах исчезает. Я моргаю один раз, другой, а когда снова смотрю на свое отражение, я скромный ягненок, чистый котенок. Я такая, какой меня хотят видеть, как сказала Ласточка, и, возможно, это станет моим главным оружием.

Девочки уже построились, когда я спускаюсь. Госпожа Ли идет вдоль ряда, осматривая каждую из них. Ласточка где-то посередине, но она не смотрит на меня.

– Жемчужина, – говорит госпожа Ли, постукивая веером по бедру девушки. – Мы что, даем тебе слишком много свинины?

– Нет, госпожа, – в ужасе пищит Жемчужина. Она пытается поправить платье. Госпожа Ли тычет пальцем в живот Жемчужины, кончик ее ногтя исчезает.

– Кажется, да, – говорит она. – Ты перестанешь обедать и ужинать, будешь только завтракать. Согласись, какой мужчина захочет спать с неопрятной свиньей?

Грудь Жемчужины вздымается и опускается так быстро, что кажется, будто она пытается избавиться от воздуха в своем теле. «Не плачь, не плачь», – твержу я ей про себя. Госпожа Ли переходит к следующей девушке, ее глаза исследуют ее. Девушка дрожит, но госпожа Ли довольна. Затем очередь Облака, высокой девушки – один глаз у нее серо-голубой, а другой – черно-карий.

– Облако, – говорит госпожа Ли, и девушка заранее съеживается. – Вчера клиент рассказал мне забавную историю. Он сказал, что ты отказалась от одной из его просьб. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Девушка смотрит в пол, дрожа.

– Облако, – повторяет госпожа Ли. А потом дает ей пощечину. Звук эхом разносится по комнате, треск разрывает нас всех на куски. Никто не осмеливается пошевелиться. Никто, кроме Облака: она испускает вопль боли, слезы текут ручьем.

– Жалкая девчонка, – усмехается госпожа Ли. – Ты недостойна здесь работать. Ты что, думаешь, ты тут главная? Когда ты не слушаешься клиента, ты не слушаешься меня.

Она взмахивает рукой. Появляются охранники. Облако начинает подвывать, когда их видит.

– Пожалуйста, госпожа, я исправлюсь, я сделаю все, что они захотят, только позвольте мне остаться.

Но охранники уже тащат ее через прачечную к черному ходу. Мы слышим ее крики, которые становятся все более отдаленными, пока что-то не хлопает, и все затихает.

Госпожа Ли снова движется вдоль ряда.

– Пусть это станет уроком для всех вас, девочки. Вы не слушаетесь клиента – вы не слушаетесь меня.

Следующие несколько девушек отделались легко – одна неправильно накрасила глаза, у другой прическа, которая делает ее похожей на дочь крестьянина. Это легко исправить, и госпожа Ли берет с них обещание никогда больше так не поступать, прежде чем двинуться дальше. Последняя девушка, на которой она останавливается, – это Ласточка.

Мы все задерживаем дыхание. Ласточка почти безупречна – госпожа Ли никогда прежде не останавливалась покритиковать ее. Похоже, Ласточка тоже удивилась, потому что она подняла глаза, прежде чем быстро опустить взгляд.

– Ласточка, моя дорогая, – напевает госпожа Ли. – Моя честная и послушная, и трудолюбивая Ласточка. Ты ничего не хочешь мне сказать?

Ласточка ничего не говорит. Она качает головой.

– Ничего такого, что ты, возможно, слышала, – снова спрашивает госпожа Ли, – о ком-то, кто пытается покинуть наш дом?

– Я ничего не знаю, госпожа, – говорит Ласточка. Голос у нее тихий, но твердый. – Кто захочет покинуть этот прекрасный дом?

Госпожа Ли не двигается. Она остается перед Ласточкой, смотрит на нее, улыбается. Я узнаю эту улыбку – это улыбка Джаспера. Та же самая улыбка, которой он одарил меня, прежде чем закрыть крышку корзины.

Но прежде чем она успевает что-либо сказать, дверь борделя распахивается. Внутрь залетают три тела. Девушки разрывают строй и мечутся во всех направлениях, их шелковые платья скользят по воздуху, как разноцветные угри. Двое охранников расходятся – один бросается к девушкам, другой кидается вперед, чтобы защитить госпожу Ли.

Я ловлю вспышку черных волос, смешанных с желтыми. Это Сэмюэл и два его сводных брата, все трое переплелись, как клубок змей.

– Остановите их, – визжит госпожа Ли.

Охранники бросаются вперед, чтобы разнять троих мужчин. Сэмюэл тяжело дышит. Из носа течет темная жижа. Я задумываюсь, сильно ли он пострадал, но потом он смотрит на меня и кивает. Вот мой сигнал. Я передвигаюсь со своего места у лестницы поближе к середине комнаты. Никто на меня не смотрит.

– Как вы смеете, – задыхается госпожа Ли. – Как вы смеете вести себя подобным образом в моем заведении?

– Мы пришли сюда за девушкой, – говорит один из сводных братьев.

– За девушкой, – повторяет госпожа Ли. – Что за девушка?

– Эта девушка, – говорит другой сводный брат, тыча пальцем в мою сторону.

Затем в комнате наступает тишина, и все поворачиваются, чтобы посмотреть на меня. Я чувствую взгляд Ласточки на своей коже.

– Ее? – недоверчиво говорит госпожа Ли. – У меня особые указания от моих боссов, что она предназначена для вашего брата, вы же знаете. Почему бы не выбрать любую другую девушку, господа? Я могу дать вам четыре, пять, сколько угодно, чтобы удовлетворить ваш аппетит!

– Да неужели? – говорит первый сводный брат, вырываясь от удерживающего его охранника. – Тогда почему Мул сказал нам, что с сегодняшнего вечера ты будешь давать ее другим мужчинам?

Госпожа Ли таращится на них. Теперь пути назад нет, думаю я. План действительно должен сработать. Любой иной исход приведет к ее гневу и моей смерти.

– Он весь день хвастался, как хороша она в постели, – говорит другой сводный брат. Его голос отличается от голоса первого – более низкий, более хриплый. Как у волка.

– Мы хотим убедиться сами, – говорит первый сводный брат. – Хотим увидеть, действительно ли она так хороша, как он говорит. Правда ли, что она может вывернуть мужчину наизнанку.

Девочки с открытыми от ужаса ртами поворачиваются и смотрят на госпожу Ли. Раньше правила были четкие: если клиент уничтожал имущество или каким-либо образом проявлял неуважение к госпоже, он изгонялся на всю жизнь. Эти двое мужчин были недалеки от того, чтобы совершить и то и другое.

Госпожа Ли долго молчит. Затем она машет рукой, и охранники отступают.

– Вы вломились в мой дом и нарушили покой, – говорит она. – Вы напугали моих девочек. А теперь вы хотите иметь со мной дело. Вы понимаете, что это для вас не очень хорошо, джентльмены?

– Может быть, – говорит второй сводный брат. – Но интересно, обрадуются ли твои боссы, узнав, что ты ведешь свой собственный маленький бизнес на стороне и не подчиняешься их приказам. Что мешает нам пойти туда прямо сейчас и рассказать им? Я думаю, они вышвырнут тебя на улицу, или перережут тебе горло, или срежут эти драгоценности с твоих пальцев. – Он плюет на землю у ее ног. – Госпожа, – добавляет он с ухмылкой. – И это тебе еще повезет.

Госпожа Ли молчит. Я вижу, что она прокручивает его слова в голове. Я раздумываю, что она сделает – возьмет ли ее разум верх над ее гордостью.

– Очень хорошо, – наконец говорит она. Тепло в комнате рассеивается. – Отныне она ваша, когда захотите. Благодарю вас за вашу осмотрительность, джентльмены. Это будет наш маленький секрет.

– Постой, постой, – говорит первый сводный брат. – Мы должны осмотреть товар перед покупкой.

– Правильно, – вторит другой брат, потирая руки. – Все эти шлюхи выглядят одинаково. Мы хотим посмотреть на нее вблизи.

Госпожа Ли поворачивается ко мне. Ей не нужно ничего говорить, потому что я уже знаю, что делать. Я иду к двум сводным братьям и Сэмюэлу, все взгляды в комнате сосредоточены на моей спине. С каждым шагом я заставляю себя продолжать идти. Помни, как работают ноги, помни, как дышать. План. Я должна придерживаться плана.

И вот я стою перед ними.

Я вижу, какие у них склизкие губы. Если я вгляжусь, по-настоящему вгляжусь, то увижу в них черты Сэмюэла. Они пялятся на меня, они оба изнывают.

– Итак, – говорит первый брат.

– Ага, – говорит второй брат.

Я начинаю. Вращение, которое я тренировала, застенчивая улыбка и опущенные глаза (оттененные медью), открытая шея. Так, как я практиковалась. Я кружусь и слышу, как два сводных брата тяжело дышат. Я поворачиваюсь и ловлю взгляд госпожи Ли – она крупнее, чем когда-либо, ее щеки порозовели от волнения, но она довольна – снова поворачиваюсь и ловлю взгляд Жемчужины – та полна благоговения, ее рот открыт – снова поворачиваюсь и пытаюсь поймать взгляд Ласточки – она смотрит не на меня, а в пол, потом на охранников, потом снова в пол – и, наконец, я поворачиваюсь в последний раз, ловя взгляд Сэмюэла, и это тот взгляд, которого я ждала за все время. Я киваю.

– Вам… ее… не… получить! – Сэмюэл оживает, толкая первого сводного брата всем своим маленьким, подтянутым телом. Годы разочарования, ярости, печали и изоляции, и все это здесь, сейчас, когда он группируется и устремляется вперед. Эта сила швыряет первого сводного брата в девушек, сбившихся в кучу в дальнем конце комнаты. Он приземляется на них, пригвождая двух к полу. Охранники спешат их освободить.

Но Сэмюэл еще не закончил. Он толкает второго сводного брата, возможно, на этот раз сильнее, наполненный еще большей яростью и отчаянием. На этот раз второй сводный брат приземляется на одного из охранников.

– Сейчас!

Это моя реплика. Сэмюэл хватает меня за руку, и я чувствую, как меня отдергивают назад. Госпожа Ли вскидывает голову и бросается к нам, ее рот сложен в уродливую букву «О». Сводные братья пытаются встать, выпутываясь из рук девушек, а охранники, немые от удивления и без команды от госпожи Ли, не поспевают.

Никто – ни госпожа Ли, ни охранники, ни одна из девушек, не понял: дверь была открыта, когда трое мужчин вломились внутрь, но так и не закрылась. Никто, кроме меня и Сэмюэла. Так мы и планировали. Так мы и победим.

Рука Сэмюэла на моей – единственное, что мне знакомо, единственное, за чем я могу следовать. Он вытаскивает меня за дверь – не знаю, касаются ли ноги земли, – и вот мы выбираемся прочь из борделя, прочь от ужаса, позади слышен девичий вопль, бешеный рев госпожи Ли расщепляет каждую кость в городе.

Под звуки приказов госпожи Ли (Ловите их! Ловите!) из борделя выбегают охранники и преследуют нас. Что-то иное захватило меня – не я, оно заставляет мои ноги держать темп Сэмюэла, заставляет мои руки работать так же мощно, как и его. Мы бежим – летим – по улице, сквозь красные и желтые огни заведений, сквозь звуки музыки и смеха, лязг кастрюль и сковородок, непрекращающийся барабанный бой, и кажется, я слышу, как где-то стучат перетасованные кости маджонга, как они скользят друг по другу. Наши тела управляются некой силой вне нас самих. Я оборачиваюсь и вижу, как охранники пытаются нас догнать, но все медленнее, а мы все быстрее. Магия на нашей стороне.

Люди вокруг в запоздалом удивлении бросаются врассыпную. Сэмюэл знает маршрут, знает, куда ведет. Мы круто сворачиваем в переулки, выбираемся на незнакомые улицы, возвращаемся назад, поворачиваем, поворачиваем, поворачиваем. Я никогда раньше не была на улицах Сан-Франциско и не учла, насколько крутые тут холмы. Мои ноги горят, бедра дряблые, как фарш, и плоть там, где плечо встречается с грудью, протестует, когда руки движутся назад-вперед, назад-вперед. Но мы не останавливаемся. Мы продолжаем бежать. Мы бежим, пока не превращаемся в пустыню, пока наши легкие не обращаются в горячий песок, а в горле не начинает корчиться змея.

И тогда остаемся только мы, наедине со своим дыханием, которое похоже на скрежет. Сэмюэл прижимает палец ко рту, широко раскрыв глаза.

Мы прислушиваемся. К шагам, крикам, звукам ударяющихся о землю тел. Но ничего нет. Тем не менее мы не двигаемся. Мы должны убедиться. Одна минута, потом пять, потом десять. Ничего. Еще минута, еще пять, еще десять.

Опять ничего.

Затем Сэмюэл смотрит на меня, и на его лице появляется самая счастливая улыбка, которую я у него видела. Я вижу, как его охватывает облегчение, как все его никчемные конечности расслабляются.

Мы свободны.

Я улыбаюсь в ответ. И делаю то, что обещала. Я позволяю себе заплакать.

8

Сэмюэл вытаскивает расшатанный камень из стены за моей спиной. Я смотрю, как его рука исчезает и возвращается со свертком. Он кладет его мне в руки.

– Надень это, – говорит он. Эта часть плана была моей идеей. Китайскую женщину никогда не возьмут в Айдахо. Но что такое очередной китайский мальчик? Еще одно тело в шахте.

Я начинаю расстегивать платье. Как же хочется избавиться от этой гадкой униформы! Но что-то меня останавливает. Подняв голову, я понимаю, что в ночи мелькают две вспышки – белки глаз Сэмюэла, и они следуют за мной.

– Отвернись, – я не считаю, что веду себя не по-доброму.

Белки пропадают. Слишком медленно, отмечаю я. Но сейчас не время. Я смогу разобраться с этим позже.

Я расстегиваю пуговицы на платье и медленно спускаю его вниз по телу, ткань цепляется за места, где пот скапливался и застывал, превратившись в липкий рассол. Прохладный ночной ветерок обжигает мне кожу. Я проверяю, не вернулись ли белые вспышки – нет. Вместо одежды из публичного дома я надеваю то, что принес Сэмюэл: черные штаны, черный чаншань, черные матерчатые туфли. Как хорошо находиться в одежде, которая снова скрывает мое тело, как будто я плыву в океане и никто – ни госпожа Ли, ни Джаспер – никогда не сможет до меня добраться.

– Можешь повернуться, – говорю я Сэмюэлу.

Я достаю из свертка последнюю вещь, ножницы, и протягиваю ему.

– Знаю, что уже темно, – говорю я, опускаясь на колени и вытаскивая гребень из волос. – Просто сделай все возможное.

Глубокий вдох с его стороны. Затем, в третий раз в жизни, я слышу резкий щелчок, когда ножницы делают свой первый срез где-то около моей щеки. Что-то мягкое приземляется мне на плечи: я слышу, как оно опадает вниз. Еще одна прядь. Голове уже становится легче. Все кажется легче без тяжести борделя. Пряди продолжают падать, и я перестаю их считать, вместо этого представляя, какой девушке госпожа Ли отдала мою комнату. Моя ставка на Жемчужину.

– Она знала, – говорю я Сэмюэлу, пока он меня стрижет. – Госпожа Ли знала, что кто-то попытается сбежать. Она спросила об этом Ласточку. Как думаешь, как она узнала?

– Стены тонкие, – отвечает Сэмюэл. Он следит за тем, чтобы отрезать ровно.

– И все же, – бормочу я. – Что с ними будет?

Я думаю о Ласточке, расскажет ли она госпоже Ли правду. Может быть, и расскажет. Она оказалась более амбициозна, чем я думала.

– Тун, которому принадлежит твой бордель, разозлится, – говорит Сэмюэл. – Если они узнают, что госпожа Ли действовала за их спинами, они, скорее всего, накажут ее.

– Она сказала, что они заплатили за меня огромную цену, – говорю я ему.

– Тогда они могут послать кого-нибудь, чтобы вернуть тебя.

Я ничего не говорю. Это часть плана, которую я не продумала. Для меня бордель начинался и заканчивался в том здании. Но когда слова слетают с губ Сэмюэла, я осознаю, что меня обязательно будут искать. Будет ли это Джаспер?

– Когда же это закончится? – бормочу я.

Сэмюэл ничего не говорит. У него не хватает духу сказать мне, что иначе быть не могло.

Закончив, Сэмюэл откашливается. Я протягиваю руку назад и потираю шею, чувствуя себя так же, как тогда, когда бабушка в первый раз постригла меня перед отправкой в Чжифу. Открытая кожа натянута и полна жизни. Я хватаюсь за торчащие кончики волос. Он обрезал их короче, чем я хотела.

– Спасибо, – говорю я ему. – Что теперь?

Недалеко отсюда есть гостиница, где его ждут трое китайцев, готовые утром отправиться в Бойсе.

– Они не знают, что ты тоже едешь, – говорит он, опуская глаза. – Они думают, что буду только я. Это лучшее, что я мог сделать за такое короткое время. Но мы что-нибудь придумаем.

– Это лучшее, что ты мог сделать, – уверяю я его, стараясь не казаться взволнованной.

– Чуть не забыл, – говорит он, роясь в кармане. Достает мое новое удостоверение личности. Госпожа Ли сделала фальшивые бумаги для всех своих девочек, но без ее защиты я никогда больше не буду Пионом.

– Как ты так быстро его получил?

– Обратился к туну-конкуренту, – гордо отвечает он. – Сказал им, что дам информацию о туне «Радостный обряд» и о том, кто помогает им перераспределять деньги, в обмен на два документа, удостоверяющих личность. Им было нетрудно принять это решение.

– Сэмюэл, – я представляю себе этого тонкого как щепка мальчика. – Они же могли похитить или убить тебя.

– Но они этого не сделали. И теперь у нас есть способ скрыться. Зажги спичку, а?

Я делаю, как он просит, держа пламя над бумагой. Сверху написано «Соединенные Штаты Америки – свидетельство о месте жительства». Внизу подробности о человеке, которым я должна стать, Джейкобе Ли, а также фотография моей новой личности. В левом нижнем углу – изображение маленького мальчика. Мы совершенно не похожи друг на друга, думаю я.

И тут я ощущаю внезапную ясность, как будто все прежде сказанное проходило через туман, что притаился над городом. Яснее, чем когда-либо, я осознаю, что больше не нахожусь в комнате в Чжифу, больше не прячусь в корзине с углем, больше не пленница в борделе. Здесь я наконец свободна, но с этой свободой приходит новое решение: чтобы оставаться свободной, ты должна прятаться. Как же быстро я должна перевоплотиться в эту новую личность, думаю я. Нет времени выпускать Дайюй.

Я задуваю спичку, затем протягиваю руку, чтобы взять бумагу, но Сэмюэл складывает ее и убирает в карман.

– Я пока подержу документы у себя, – говорит он. – Ради нас обоих.

Я не знаю, где именно мы в городе, но знаю, что мы далеко от борделя, все дальше от океана. Мы приходим в гостиницу, где хозяин просит показать наши документы, прежде чем мы произносим хоть слово. Сэмюэл устраивает целое шоу, вынимая и вручая их с напыщенной уверенностью, но я нервничаю. Мальчик на фотографии не похож на меня, но он достаточно маленький, чтобы быть мной в прошлом. Хозяин не может нас отличить. Он кивает и жестами приглашает нас наверх. Я понимаю, что ему не нравится наша компания.

Мы поднимаемся на четвертый этаж, затем идем ко второй двери слева. Сэмюэл открывает ее и манит меня внутрь.

Там трое мужчин, как он и обещал. Все китайцы, как он и обещал. Они сидят на полу, а когда я вхожу, вздрагивают от удивления. В углу стоит незаправленная раскладушка, а рядом столик с кувшином воды. Мужчины разложили одеяла и простыни с кровати на полу. У окна лежат три свертка.

– Ты опоздал, – говорит один из мужчин. Он выглядит немолодым, волосы у него седеют. – И кого-то привел?

– Господа, – говорит Сэмюэл, – это…

– Джейкоб, – быстро вставляю я, вспоминая свой документ, удостоверяющий личность. – Меня зовут Джейкоб Ли.

– Хм, – говорит седой мужчина. Я понимаю, что он здесь главный. – Кто ты, Джейкоб?

– Джейкоб, – легкомысленно говорит Сэмюэл, – мой друг. Он услышал о нашем путешествии в Бойсе и хочет отправиться с нами.

– О, – говорит седой мужчина, подходя поближе. – У нас нет места для пятого человека.

– Посмотрите на него, – говорит Сэмюэл, – он же маленький.

– Я могу помочь, – говорю я низким и хриплым голосом, как тренировалась. – Я могу делать все, что вам нужно.

Седой мужчина фыркает. Он все приближается ко мне. Я хочу сделать шаг назад, но позади дверь.

– У тебя на глазах грязь, Джейкоб, ты знал об этом?

Я молюсь, чтобы мое лицо не дрогнуло, чтобы мои губы не разомкнулись в немом моменте паники. Я стираю остатки теней рукавом чаншаня, надеясь, что они еще ничего не поняли. Седой мужчина снова смеется, затем возвращается туда, где сидел, когда мы вошли.

– Это неважно, – говорит он. – Что такое еще одно тело? Можете спать на полу вдвоем. На всех не хватит одеял, так что вам придется просто спать в той одежде, в которой вы сейчас. Или, – его глаза сверкают, – возможно, вы сможете согреть друг друга. Тебе бы этого хотелось, мальчик? Бьюсь об заклад, что да.

Двое других мужчин смеются над этим. Я понимаю, что седой мужчина обращается к Сэмюэлу. Я жду, что тот как-то даст отпор, но его щеки порозовели, и он просто кивает. Он делает мне знак, и я отползаю в угол комнаты как можно дальше от троих мужчин, прекрасно осознавая, что все трое наблюдают за мной, даже когда не смотрят на меня.

Ночью я не сомкнуть глаз. Голова слишком полна страха перед тем, что должно произойти. Храп троих мужчин разносится по комнате. Твердый деревянный пол давит на мою бедренную кость. Сэмюэл тоже не может уснуть. Я знаю это, потому что не чувствую его движений.

Я думаю о борделе. О лице госпожи Ли, когда она поняла, что происходит, о ее гневе и страхе, да, страхе, когда Сэмюэл вытащил меня за дверь. О панике девочек, когда сводные братья приземлились на них, и о проклятиях этих мужчин. О единственном человеке, которого я не видела: о Ласточке. Что она делала в последние несколько мгновений перед моим исчезновением?

Если я когда-нибудь вернусь в Сан-Франциско, возможно, Ласточка будет заведовать борделем, и, возможно, ее будут звать не Ласточкой, а госпожой. По крайней мере, я знаю, что к тому времени Пион останется далеким воспоминанием. Эта мысль меня радует, и я позволяю себе улыбнуться в темноте. Где-то внутри я чувствую, как Линь Дайюй тоже улыбается.

Мы встаем до восхода солнца. Комната искажается темнотой, трое мужчин расплываются, медленно встают, стонут и потягиваются. Сэмюэл сидит, поставив локти на колени, и смотрит на меня.

– Ты поспала? – спрашивает он.

– Немного, – лгу я.

Мы спускаемся вниз по лестнице. В гостинице тихо, хозяина нигде не видно. У каждого мужчины есть по маленькому свертку, а у меня ничего нет, только одежда, которую дал Сэмюэл.

Я должна помнить, что нужно сутулиться при ходьбе, чтобы сделать походку тяжелее, а тело – массивнее. Мои плечи – лопаты, мои руки – молоты. Каждое движение – утверждение, каждое мгновение неподвижности – знак препинания.

«Вся каллиграфия, – как сказал мне однажды наставник Ван, – восходит к Дао, небесной природе человека. Мы общаемся с Дао, делая хорошие штрихи. Таким образом, идеальная линия становится высшим достижением.

Чтобы нарисовать хорошую линию, проводи кончиком кисти посередине каждого штриха. Это предотвратит появление потеков вдоль линии от непослушных волосков. Хорошая линия, толстая или тонкая, говорит о внутренней силе. Она полностью принадлежит сама себе, не оставляя места ни слабости, ни смятению духа».

Я могу притвориться таким мужчиной, решаю я, двигаясь вместе с другими мужчинами. Кем-то сильным, непреклонным и цельным, а не девушкой из ниоткуда, как Дайюй.

Думаю, это работает. Потому что трое других мужчин не смотрят на меня, пока мы стоим у гостиницы. Мы чего-то ждем. Сэмюэл смотрит на меня, дрожа. В Сан-Франциско утро холодное независимо от времени года, а вода в воздухе может быть льдом.

– Ты никогда не выживешь в Айдахо, если считаешь, что здесь холодно, – говорит седой мужчина Сэмюэлу. – Не будь слабаком, мальчик! Будь мужчиной.

Я пихаю Сэмюэла, чтобы сказать, чтобы он не обращал внимания на седого мужчину. Он отстраняется от меня. Я вижу, как он сжимает челюсти, чтобы перестать дрожать.

Приезжает повозка. Возница белый. Он спрыгивает с передка и встает рядом с повозкой, осматривая нас.

– Я думал, ты сказал четверо, – говорит он седому. Это он про меня.

– Он мелкий, – говорит седой. Он указывает на Сэмюэла: – А у него есть деньги.

Возница подходит к Сэмюэлу, глядя на нас обоих.

– Сто, – говорит он. – За каждого.

Сэмюэл нервно смеется.

– Сэр, это вдвое больше, чем платят другие.

– Я сказал сто, – повторяет возница. – Или у тебя проблемы со слухом, узкоглазый?

Сэмюэл вздыхает, шарит по карманам и достает кошелек. Возница пристально смотрит на него. Рядом с ним я чувствую себя очень маленькой.

– Хорошо, это хорошо, мальчик, – говорит он, когда Сэмюэл передает ему деньги. – Ладно, давайте. Забирайтесь в повозку.

Я сажусь, подтянув колени к подбородку, прижавшись задницей к дереву. Возница залезает на передок и кричит «Иии-ях!» лошадям. Повозка дергается вперед, постанывая под нашим весом.

– Эти деньги должны были пойти на еду и ночлег, когда мы доберемся до Бойсе, – шепчет мне Сэмюэл.

Я пожимаю плечами, зная, что седой мужчина смотрит на нас прищуренными глазами, хотя его слова вызывают панику. Он что-то вычисляет. Я выпячиваю подбородок, надеясь, что это сделает меня более мужественной. Он не отводит взгляд.

– Он везет нас в Бойсе? – спрашиваю я Сэмюэла. Я понятия не имею, как далеко он находится. Сэмюэл смеется в рукав рубашки.

– Нет, он везет нас на вокзал.

«Однажды, – рассказывала мне бабушка, – задолго до того, как ты появилась на свет, один британский купец построил длинную железную дорогу от ворот Сюаньу в Пекине. Он хотел показать эту технологию императорскому двору. Но правительство испугалось поезда. Они находили его чрезвычайно необычным и в высшей степени странным. А потом демонтировали ее». До сих пор я всегда представляла себе поезд как что-то среднее между змеей и драконом, существо, способное летать по миру. Когда мы подъезжаем к железнодорожной станции, то я слышу грохот, чувствую, как земля вибрирует в моих костях. Я знаю, что права – поезд должен оказаться зверем, подвижным и живым.

Повозка останавливается возле билетной кассы. Мужчина привязывает своих лошадей к столбу и подходит к кузову, чтобы отдать нам наши билеты.

– Когда доберетесь до Бойсе, – говорит он, – скажите, что вас прислал Джорди. Вас доставят в нужное место.

Мы спрыгиваем с телеги по одному. Странно снова быть среди людей и быть такой свободной. Я никому не обязана – понимаю я впервые за долгое время. Белые и китайские лица толпятся, несут посылки и багаж, бросаются и уворачиваются, пока идут к поезду. Это напоминает мне о первых днях в Чжифу, когда я была ошеломлена суматохой и звуками стольких голосов. Я снова чувствую себя ребенком.

Мы следуем за седым мужчиной к билетной кассе, где кто-то проверяет наши документы, затем наши билеты и показывает, куда идти. И тогда я вижу его. Поезд. Не змею, не дракона, не нечто среднее, а большую возвышающуюся черную машину. Он блестит на солнце и дышит дымом. Под массивными колесами я вижу рельсы, о которых рассказывала бабушка. Я удивляюсь, как в мире могли построить такую вещь.

Поезд в переводе с китайского означает «огненная колесница». Я думаю, что это самый большой огонь, который я когда-либо видела.

Наш вагон находится в самом конце поезда. Поскольку я лишняя, мне придется спать с кем-то в одной постели. Трое мужчин, не спрашивая, кладут свои мешки на каждую из полок. Мы с Сэмюэлом переглядываемся.

– Как я уже сказал, – говорит седой мужчина, – вы можете греться друг об друга.

Он и двое других мужчин хихикают, забираясь на свои койки.

– Ну? – спрашивает Сэмюэл, наблюдая за мной.

– Ну, – отвечаю я, избегая его взгляда. Мы сидим на койке и ждем. Поезд вибрирует с бешеной частотой, его дрожь передается как зуд коже моих ног. «Чу-чу-чу-чу», – дышит он. Как будто задыхается и просит всех внутри задохнуться вместе с ним.

Когда поезд трогается, я хватаюсь за Сэмюэла, прежде чем вспомнить, что мужчины так не делают. Весь мой мир снова движется, как было тогда в корзине с углем на корабле, но на этот раз, на этот раз обещаю я себе, я не попаду в ловушку. На этот раз я двигаюсь к лучшей доле. Я должна.

Дайюй, потом Фэн, потом Пион, потом Джейкоб Ли. Когда я снова стану собой? И если я снова стану собой, узнаю ли я, кто она?

Ночью мы с Сэмюэлом укладываемся на нашу полку. Он говорит мне лечь к стене, потому что я меньше. Седой мужчина занимает койку над нами и, постанывая, ложится. Матрас немного прогибается под его тяжестью, и мне хочется толкнуть его, убедиться, что он все еще там. Мы все прошли долгий путь. Я даже не спросила их, откуда они.

– Вам повезло, что вы оба маленькие, парни, – говорит он нам сверху. – Если бы вы были мужчинами, то не уместились бы.

Я молчу.

Что-то теплое на моей талии. Рука Сэмюэла. Я чувствую: этой рукой он спрашивает меня, нормально ли, что он находится настолько близко ко мне. Мы не касались друг друга вот так с того дня, как он пришел в мою комнату и забрался на меня сверху. Положив руку мне на поясницу, он спрашивает: помню я или нет.

Я протягиваю руку назад и сжимаю его ладонь. Затем я кладу ее обратно на его сторону и надеюсь, что этого будет достаточно.

– Поспи немного, – говорю я ему. Поспи немного, говорю я себе.

9

Первое, что я делаю в Бойсе, – ищу океан.

Сколько я себя помню, за моей спиной всегда был океан, волосы всегда пахли солью. Будь то Китай или Америка, по крайней мере, рядом всегда находится один и тот же водоем. Таким образом, мне нравится думать, что я никогда не смогу оказаться слишком далеко от того места, где была раньше.

Но в Бойсе океана нет. Нет ни портов, ни парящих в небе чаек, ни сырости в воздухе. Большинство лиц белые. Очень немногие, как я понимаю, когда мы выходим из вокзала, похожи на меня. Мы здесь как аномалия, когда бредем вместе по улицам в наших чаншанях, косичка одного из мужчин привлекает взгляд мальчика с зелеными глазами. Он дергает мать за юбку и указывает на него. Она смотрит на нас и тащит его за собой, но сперва сжимает губы и морщит нос.

– Я думала, ты сказал, что отсюда будет легко добраться до Китая, – шепчу я Сэмюэлу.

– Будет-будет, – говорит он.

– А где все китайцы? – продолжаю допрос я. – Ты говорил, что их здесь много.

– Они тут есть. Или были.

В Бойсе много деревьев. В августовский день ветерок кажется вкусным и прохладным. Осень возвещает о себе по всему городу, покрывая верхушки тополей и кленов красным, оранжевым и королевским желтым цветом. Все вокруг кажется более просторным, как будто нам всем дали место, чтобы просто существовать. Здесь у меня все получится, думаю я.

В центре города мы подходим к гостинице, у которой собираются группы китайцев. Некоторые одеты в куртки и брюки, а другие, как мы, носят длинные чаншани. Многие сохранили свои похожие на кнуты косички. Они меня поражают – не похожие на мужчин у меня дома, но при этом такие же: плоть, кость, кровь, все знакомое, все такое близкое. Во мне поднимается сильное желание попросить их отвезти меня домой, поговорить с ними на языке, отличном от английского, просто постоять рядом с ними и на мгновение почувствовать утешение.

В гостинице нас приветствует хозяин, тоже китаец. Здание примыкает к китайскому храму, но если в Чжифу храмы были величественны: крыши с завитками листьев и драгоценной черепицей – то этот представляет собой просто очередное ничем не примечательное двухэтажное бревенчатое строение.

– Не то, чего ты ожидала? – шутит Сэмюэл, видя мое замешательство. Затем более серьезно он объясняет, что такие храмы можно найти по всему Айдахо и большому Западу. Он слышал истории про них от китайцев, вернувшихся из этого региона.

– Можешь называть их храмами или местами собраний. Можешь даже называть их игорными домами. Здесь это все, что у нас есть. По крайней мере, в эти храмы не позволено заходить ни одному белому человеку.

– А где остальные? – спрашиваю я.

Хозяин достает для меня карту, на которой отмечены города и районы, где, как известно, есть храмы. Я беру карту и кладу ее в нагрудный карман. Сэмюэл сказал «все, что у нас есть», и я помню, что теперь я часть этих «нас». Мне нравится знать, что храмы разбросаны по всему штату, что даже в таком незнакомом месте, как это, есть напоминания о том, что может быть похоже на дом.

Сэмюэл платит за нашу комнату из оставшихся у него денег. Я проверяю, что он просит две кровати. Комната маленькая, обшарпанная, но мы впервые за долгое время остаемся одни. Трое других мужчин заваливаются в комнату рядом с нами: половицы скрипят, когда их тела разбредаются и оседают. Утром мы встретимся с человеком, который поможет нам найти работу.

– Ну, – говорит Сэмюэл, садясь на то, что, как я понимаю, будет его кроватью.

– Ну, – отзываюсь я нормальным голосом, а не низким, который себе придумала.

Я в безопасности. Наконец-то, наконец, после побега, метаний, пряток и уклонений я в безопасности. Здесь нет ни Джаспера, ни госпожа Ли, ни сводных братьев. Я думаю об иероглифе «лететь», 飛: он выглядит, как купол из крыльев – вожу пальцем туда-сюда, туда-сюда по бедру, с каждым штрихом становясь смелее, счастливее, свободнее, пока не воображаю, что иероглиф должен быть больше, чем мое бедро, больше, чем раскладушка, больше, чем даже эта комната.

Я все еще не могу быть собой здесь, но это ничего. По крайней мере, я могу представить себя сотканной из крыльев.

Мне снится лес. Высокие деревья, их ветви как навес. Трава лишь слегка влажная. Я босая. Я не одна. Моя первая мысль – со мной Линь Дайюй, но я чувствую тяжесть, а значит, она, должно быть, все еще внутри меня. Кто бы это ни был, я не могу его увидеть. Но чувствую рядом со собой и слышу его. Я оборачиваюсь, но место, где он находится, окутано густым туманом.

Мы куда-то идем, я и этот невидимый незнакомец. Вокруг нас трели птиц, их песни не утешительные, а жуткие и насмешливые.

Мой спутник останавливается. Я продолжаю идти. Мне что-то говорят, кричат, но крики приглушены, и все, что я слышу, это гул в ушах, как звук океана в Чжифу, как одеяло, надвинутое на голову, оно душит меня.

Ночью чувствую на спине давление. Я вздрагиваю, но что-то скользит по горлу: это острое и холодное лезвие.

– Молчи, – звучит шепот на ухо. – Не то расскажу всем, кто ты на самом деле.

Я узнаю этот голос. Он принадлежит седому мужчине.

– Думала, не узнаю? – Он тяжело дышит. – Я понял, что в тебе что-то не так.

По комнате скользит тень. Сэмюэл тоже здесь, вспоминаю я. Сэмюэл, мой добрый спаситель, Сэмюэл, плачущий мальчик, который помог мне зайти так далеко.

– Помоги, – зову я его.

Но он не двигается. Вместо этого он опускается на пол. Мое сердце опускается вместе с ним.

Потом седой мужчина сдирает с меня штаны. Потом возится со своими. Потом я чувствую, как что-то прижимается к ягодицам, что-то мягкое, вялое и слегка теплое. Снова и снова я чувствую, как его орган трется об меня, мясистый и отчаянный. Я осознаю: он не может сделать это.

Седой ругается. Что-то еще скользит по моей спине: рука, холодные пальцы. Она ползет по моей коже, пока наконец не оказывается между ног, и я чувствую, как ее холод проникает в меня в том месте, к которому до сих пор никто никогда не прикасался.

Он трется о мои остриженные волосы, увлажняя затылок своим дыханием. Его сухие пальцы царапают стенки моих внутренностей, как будто он пытается забрать у меня то, что хочет поместить внутрь себя. Я думаю о его грязных ногтях, забившейся под них грязи, о квадратных суставах на каждом пальце, и я чувствую все это. Его ногти оставят шрамы. Остановись, думаю я. Остановись, остановись, остановись.

Сэмюэл напротив нас начинает плакать.

Должно быть, это ее и разбудило. Пальцы седого мужчины продолжают врезаться в меня, боль теперь белая. Меня можно вывернуть наизнанку. С каждым ударом его руки я чувствую, как внутри толкается Линь Дайюй, пока она не становится больше, чем мы обе, пока она не садится и не выходит из меня, и не смотрит на тела внизу.

Я жду, когда она направит на него нож и перережет ему горло. Или вырвет ему пальцы. Или сделает что-нибудь кроме того, что она делает, то есть кричит «Остановись, остановись, остановись», прямо как я. И вот мы обе, девочки без матери и отца, одна призрак, а другая близка к тому, чтобы им стать, которые так сильно верили в себя, но в конце концов ни к чему не пришли. «Посмотри на нас, Линь Дайюй, – хочу я ей сказать между нашими криками. – Возможно, мы с тобой все-таки ничем не отличаемся».

Когда он кончает, а я не знаю, что означает «кончить», потому что наблюдаю, как свет свечи ложится на очертание фигуры Сэмюэла, седой откатывается, оставляя на матраце мутную жижу. Я выбираюсь из его вялых рук, натягивая штаны обратно. Стоять странно. Я вытекаю из своего тела.

– Спасибо, мальчик, – говорит он Сэмюэлу. Застегивает штаны. – Может быть, теперь я стану называть тебя мужчиной.

Единственное, что я вижу, это Джаспер, единственное, что я могу чувствовать, это его серебристая улыбка, как бы он рассмеялся, если бы увидел меня сейчас, ведь седовласый мужчина ничем не отличался от госпожи Ли, которая ничем не отличалась от самого Джаспера. Все это зло было связано. Место между ногами кажется пустым, бесполезным. Седой мужчина смотрит на меня плотоядно, как бы говоря: «Мы должны сделать это снова». А затем он уходит.

Прислонившаяся к стене фигура снова всхлипывает.

– Ты позволил ему сделать это со мной, – говорю я. – Ты ничего не сделал, чтобы это остановить. Что сказала бы твоя сестра?

Сэмюэл сворачивается калачиком и стонет. Я тоже плачу.

– Ты ничем не лучше своих сводных братьев-демонов.

Над нами парит Линь Дайюй. Ее слезы взрываются, когда касаются кожи Сэмюэля. «Как тебе не стыдно! – кричит она. – Пусть смерть найдет тебя побыстрее!»

– Он уже все понял, – говорит Сэмюэл. – Сказал, что просто хочет зайти сюда и поговорить с тобой. Сказал, что настоящий мужчина поймет.

– Он был прав, – плююсь я. – Раньше ты был хорошим. А теперь ты просто мужчина.

Он отшатывается от этих слов, и я рада этому. В животе вспыхивает боль. Седой забрал у меня самое ценное, то, что я не хотела отдавать. То, что я не была готова отдать. Оно было моим с самого начала. Почему оно не могло оставаться моим навсегда или так долго, как я хотела?

– Ты сказал, что будешь обязана мне жизнью, если мы сбежим, – хнычет Сэмюэл.

– Но не так, – говорю я.

Он не поднимает головы, чтобы посмотреть на меня.

– Просто уходи, – рыдает он. – Уходи, если ты так меня ненавидишь.

Восторг от моей новой свободы давно прошел. Я больше не могу доверять ему, как никогда никому не должна была доверять. Мне стоило усвоить урок. Я усвоила урок.

Линь Дайюй спускается с потолка и затекает обратно мне в горло, слезы нас обеих исчезают вместе с ней. Я надеваю туфли и расправляю плечи, снова становясь Джейкобом Ли. Я стараюсь не думать о жжении между ног, о том, как сильно хочется плакать и никогда не останавливаться. Вместо этого я пытаюсь почувствовать уверенность в весе Линь Дайюй внутри себя. Прежде чем выйти на улицу, я засовываю руку в карман куртки Сэмюэла и забираю удостоверение личности. Он не двигается.

Снаружи в коридоре тихо и темно, но меня это не душит. На этот раз я этому рада. Я выхожу в темноту.

– Ты не одна, – повторяю я про себя.

– Ты не одна, – подтверждает Линь Дайюй.

Позади нас Сэмюэл испускает жалкий вопль.

Я закрываю дверь.

Часть III

Пирс, Айдахо

Весна 1885

1

Госпожа неподвижно лежит в постели. Она хочет сесть, но служанка уговаривает ее не делать этого, дескать, это сильно ее утомит. Она знает, что лучше послушаться, поэтому остается лежать на спине, глядя на гобелен, висящий над кроватью. Сверху на нем вышиты хлопково-белые облака, ниже поле тростника. От ветра тростник клонится во все стороны. В шелковом небе висят черные журавли, их тонкие тела напоминают ей подведенные брови тетушки. Она смотрит вверх, задаваясь вопросом, когда грязь выпадет из ее горла.

То, что начиналось как слухи – мужчина, которого она любит, женится на другой, – перерастает в удушающую истину. Слишком громко, слишком громко, думает она. Прошли те времена, когда она верила, что они с этим мужчиной смогут быть вместе. Всегда было какое-то пророчество, всегда на пути стояла судьба. Теперь она знает. Этому не суждено было случиться.

Прижавшись спиной к шелковым подушкам, она чувствует, как что-то внутри нее, называемое кровью, барабанит по коже. Оно просится наружу.

– Моя госпожа должна лечь, – настаивает служанка. Госпожа ее не слышит. Она знает, что чувствует, должно быть, как разбилось сердце. То же самое она чувствовала, когда умерла ее мать, но почему-то на этот раз все намного хуже. Все, что она знает сейчас – это что ей нужно от этого избавиться.

Госпожа чувствует сильное давление, как будто весь мир сжимается у нее внутри. Теперь он в животе, масса горя. Теперь он в груди, давит на грудную клетку. Теперь он в горле – и полный мякоти мешочек разрывается.

Госпожа не знает, к чему это ведет, но знает, что это заставит ее почувствовать себя лучше. Итак, она открывает рот, и оно исходит из нее: брызги малинового цвета на белой ночной сорочке и медово-шелковом одеяле, и даже на пальцах ног в носках. Ее служанки отпрыгивают назад.

Госпожа думает, это прекраснее всего, что она когда-либо видела. И она чувствует себя намного лучше. Почему вы так на меня смотрите, хочет она сказать своим служанкам.

Но когда она открывает рот, из него не вырывается ни слова. Вырывается лишь то, что называется кровью, и вырывается свирепо.

Госпожа чувствует, как погружается в постель, как ее тело обволакивают подушки, тоже окрашенные в красный цвет. Она наклоняет голову и смотрит, как красный пропитывает ночную рубашку. У груди тепло, а потом очень холодно.

Ее служанки теперь быстро двигаются, кричат друг другу, спрашивают, что им делать. Одна из них задает вопрос, не отправить ли за ним, другая говорит, что это может оказаться плохой идеей, ведь сегодня день его свадьбы. Некоторые служанки плачут. Госпожа хочет велеть им замолчать, чтобы она насладилась этим моментом, но они не понимают. Они не могут перестать бояться.

Госпожа не боится. Она позволяет себе вновь обратить взгляд в потолок. Если дать ему скользить и расплываться, она сможет заставить крылья журавлей двигаться вверх-вниз. Тростник качается из стороны в сторону.

Она думает о мужчине, когда-то мальчике. О женихе. Она планировала ждать его всегда. А он обещал дождаться ее. Ей приходит в голову мысль, что он все это время ей лгал, но она предпочитает прогнать ее. И она думает, что это уже не имеет значения. Все закончилось, слава богу, закончилось.

Ее служанки теперь притихли, боясь пошевелиться. Они смотрят на нее со слезами на глазах. Многие все еще всхлипывают. Она помнит тот день, когда приехала сюда, когда была просто болезненной девочкой-сиротой. Она все еще болезненная девочка-сирота, но, по крайней мере, теперь знает, что это не все, чем она является.

Журавли над ней складываются и расправляются, их крылья манят ее вперед. Она тянется к ним и чувствует, как ускользает, чувствует, как ее тело уносится в небо. Она раньше не знала, что умеет летать.

Позже, когда ее любимому сообщают новость (но не на глазах у его новой жены), ему говорят, что она умерла в покое. Ему не говорят, что она начала кашлять кровью, что не могла остановиться. Они не говорят ему, что кровь затопила ее изнутри.

2

В какой-то момент ночью начинается вьюга. Когда я просыпаюсь, дыхание вырывается серыми облаками. Утро. Мир снаружи застыл. Я остаюсь в постели еще немного и закрываю глаза. Пальцы на ногах немеют от холода.

По утрам, подобным этому, я разворачиваю наполненные теплом воспоминания детства в надежде, что они согреют меня. Вот одно из них: тепло, исходящее от солений, которые моя бабушка готовила в больших коричневых банках. Позже, к обеду, обжаренная соломка лежала, острая и вкусная, рядом с ломтиками свинины и картошки. Или другое: жар в складках шарфов на маминой шее. И самое главное: видеть снег, сидя на плечах у отца. Моя голова обращена к небу, а его плечи согревали впадины моих коленей. Если сможешь поднять меня еще немного повыше, убеждала я его, тогда мне удастся увидеть, как выглядит снег, прежде чем он превращается в снег.

Когда в нашу маленькую рыбацкую деревушку приходила зима, холод не двигался. Вместо этого он повисал в воздухе. Мой отец говорил, что холод прилипает ко всем каплям воды, которые еще не нашли своего дома в океане, и именно поэтому он пристает к нашей одежде, волосам и даже к нашим костям. Я любила холод, любила то, что он собирал нас всех в доме. Чем холоднее было снаружи, тем теплее становилось внутри, мы вчетвером обвивались друг вокруг друга, как кошки, слизывающие тепло.

Когда я открываю глаза, я опять в каморке магазина. Я вижу красное одеяло, одежду, висящую на стене, коричневое дерево раздвижной двери. Солнце взошло, а это значит, что я не должна от него отставать.

Я засовываю руки под колени, надеясь хоть на мгновение удержать тепло. Под ними я представляю плечи отца.

Нам сказал, что сегодня доставки не будет. Он говорит, слишком много снега, никто не может попасть в город.

– Подмети крыльцо, Джейкоб, пожалуйста.

Я надеваю меховые сапоги, исчезаю в пальто.

Пирс – шахтерский городок, ставший популярным несколько лет назад. Теперь он пользуется последствиями той популярности. Нам и Лам говорят, что его шахтерские дни прошли, большая часть земли истощена бумом, который уже прошел. Многие из тех, кто попал сюда в то время, уехали, но следы денег и надежды, которые они привезли с собой, остались.

Когда-то здесь жило много китайцев, как рассказывал мне Нам. Они работали на приисках и хорошо зарабатывали.

– Все они приходили в наш магазин! Теперь никого не осталось. Только парикмахерская Чэна и прачечная. И мы.

– А вы с Ламом тоже занимались этим до магазина? – спросила я. – Работали на шахте?

Он не ответил, вместо этого смотрел куда-то вдаль, прокручивая воспоминание, которое, как я знала, никогда не увижу. Я не винила его за это – именно так и я должна выглядеть всякий раз, когда возвращаюсь мыслями домой.

Универмаг под названием «Большой магазин Пирса» расположен в центре города, в здании, которое когда-то принадлежало разорившемуся парфюмерному магазину, и зажато между магазином кожгалантереи и портным. Просто взглянув на него, и не подумаешь, что внутри много места, но магазин по-своему удивителен: входя, вы видите, что помещение магазина узкое, да, но при этом длинное. Настолько длинное, что Нам и Лам могут разместить в нем полки и корзины для еды, предметы домашнего обихода и даже кое-какие инструменты на продажу. В глубине есть небольшой уголок, где расставлены корзины с различными травами и лекарственными ингредиентами – семенами лотоса, сушеными финиками, годжи, – так что магазин всегда источает горьковатый запах, который заставляет меня вспоминать о бабушкином саде. Помещение магазина отделено от остального пространства занавесом из бисера. Справа небольшая комната, которая когда-то использовалась как кладовка. Слева большая комната, где спят Нам и Лам. Дальше по коридору комната для хранения новых поставок, и чуть дальше – крошечная кухонька и туалет. Я сплю в маленькой комнате, которая когда-то использовалась как кладовка. Она ничем не отличается от моей комнаты в школе наставника Вана, и поэтому я полюбила ее. Коридор ведет в переулок за магазином. Нам и Лам развешивают там свое белье, создавая собственную версию забора, сквозь который соседние магазины ничего не видят.

Я работаю лопатой на улице, пока солнце не оказывается над головой. Одна за другой из дверей высовываются головы, оплакивающие ущерб от снежной бури. Почта остается закрытой. Сосед-портной говорит жене, что сегодня им повезет, если придет хотя бы один клиент. Парикмахер Чэн машет мне рукой из пустой парикмахерской. Дальше по улице шторы в магазине «Товары Фостера» раздвигаются, мужчина внутри выглядывает в окно и бормочет проклятия. У него сегодня также не будет поставок. Снег остановил все.

Когда я возвращаюсь внутрь, Нам раскладывает деньги в кассе. Он наблюдает, как я сбрасываю пальто. Снег падает на пол комьями.

– На улице холодно? – спрашивает он. Ему нравится это делать: задавать мне вопросы, на которые он уже знает ответы. Это его способ проявить ко мне доброту. Я киваю, кончики ушей горят от холода.

– Могу убрать, – говорю я, указывая на воду на полу. Он велит мне сначала помочь Ламу с оставшимся со вчерашнего дня товаром.

– И не забудь попить горячей воды, – добавляет он. – Нехорошо, когда телу так холодно.

Для любого, кто следит за ходом моей жизни, может показаться, что часть ее была извлечена и скопирована сюда, в настоящее время. Только копия не точная: вместо наставника Вана теперь двое мужчин с юга Китая, оба говорят на незнакомом китайском диалекте, наполненном ритмичными гласными и незаметными тонами. На место каллиграфии и каллиграфов пришли консервы, сухофрукты, всякая всячина и люди, которые их покупают. А вместо Чжифу я оказываюсь в месте под названием Пирс, в месте под названием Айдахо, в месте под названием Америка.

Но работа такая же. Подметаю, вытираю и убираю – все это повторяет мои дни у наставника Вана в школе, и таким образом я чувствую что-то, что можно было бы назвать радостью. Прежде чем первый покупатель войдет в магазин, я дважды подметаю и мою пол, смахиваю пыль с полок, пополняю запасы бобов (наш самый продаваемый продукт), мою окна. Безупречно – так часто называет мою работу Нам. Когда он говорит это, я испытываю тихое чувство гордости. «Видите? – хочу я сказать наставнику Вану, который, как я мечтаю, когда-нибудь войдет сюда. – То, чему вы меня научили, не пропало даром».

Это невероятная мечта, я понимаю. Наставник Ван так и не покинул школу. Но я все чаще и чаще ловлю себя на том, что хочу, чтобы кто-нибудь увидел все, что я умею делать со своими знаниями.

К тому времени, как уборка заканчивается и двери открываются, я перехожу в подсобку, где получаю новые партии товаров и провожу опись. Если Лам не встречается с поставщиком и не отправляет письма посредникам за пределами штата, он присоединяется ко мне в этой работе. Прежде всего он ценит красоту в организации.

Это их молчаливый договор: Нам разбирается с клиентами, а Лам – с цифрами. В подсобке я пересчитываю товары, а Лам делает записи в бухгалтерской книге. Работа легкая, тихая. В обед мы сидим на нераспакованных коробках и едим вареный рис и соленые утиные яйца. Иногда берем ломтик ветчины у мясника с нашей улицы. Нам присоединится к нам, но всегда ест очень быстро: он любит приветствовать клиентов.

Нам невысокий и круглый, ему где-то за пятьдесят, лицо у него пухлое, как булочка, все черты расположены точно по центру, так что кажется, что плоти больше, чем самого лица. Когда он смеется, а это случается часто, он напоминает мне новорожденного: щечки переливаются, глаза как маленькие жучки, рот открыт в беззастенчивом ликовании. Его косичка ему соответствует: толстая, густая, жизнерадостная. Когда я вижу, как она болтается по его спине, я понимаю, почему он тот, кто имеет дело с людьми. Кажется, он, с его искренней натурой и бесконечным весельем, мог бы продать кому угодно что угодно. Всегда уступчивый, всегда стремящийся угодить.

Лам другой. Он на целую голову выше Нама, что делает его великаном с резкими чертами лица, и в круглых очках. Его косичка касается пола. Наставник Ван однажды сказал мне, что мужчины с длинными косами уважают свое тело и тело своих предков, и поэтому я знаю, что Лам должен быть порядочным человеком. Он двигается быстро, мало говорит и еще меньше улыбается. Он напоминает мне деревянную флейту, прямую и ровную, и такую тонкую, что ветер может ее сдуть.

Вместе они составляют странную пару. Но они хорошо работают деловыми партнерами уже много лет и дают мне то, что я ценю больше всего: возможность быть анонимной, работать в тишине и существовать без лишних вопросов. Взамен я даю им то же самое, позволяя их истории оставаться для меня загадкой. Чем больше узнаю, рассуждаю я, тем легче мне будет привязаться. Я хорошо научилась этому у Ласточки.

С тех пор как большинство китайцев уехали, дела в «Большом магазине Пирса» идут не очень хорошо. Нам и Лам настроены оптимистично. Особенно Нам, который всегда думает о лучшем. То ли по несчастью, то ли по их собственной вине магазин находится на той же улице, где расположен единственный другой универсальный магазин в Пирсе. Магазин «Товары Фостера» существует почти столько же, сколько сам город, и его клиенты ему верны. Весь город Пирс ему верен. Но Нам и Лам уверены, что мы сможем привлечь больше клиентов, поэтому они снижают цены и заказывают оптом. «Упорство и труд все перетрут», – часто повторяет Лам. Это одна из его поговорок.

Клиенты, которые все еще к нам приходят, в основном китайцы. Они не родились здесь, а приехали из провинции Гуандун в надежде на золото и работу, и в поисках денег, которые однажды привезут своим семьям. «Ты напоминаешь мне моего сына», – говорит мне один из них, и его карие глаза наполняются слезами. «Ты напоминаешь мне обо всем», – хочу ответить я. Это детская правда. Он напоминает мне о том, чего я не знала, что может исчезнуть, – чувство, что ты находишься там, где должен быть. Есть разница между тем, чтобы быть новичком в городе и оказаться в мире, который не похож на тебя, который каждое мгновение напоминает о твоей инаковости. Вот что для меня Айдахо. И вот, когда наши китайские покупатели приходят за просом и зеленым луком, покупают лакрицу и корицу, я с нежностью наблюдаю за ними, следя за их движениями. «Я скучаю по тебе, а я ведь даже не знаю тебя», – хочу я сказать шахтеру, прачке, слуге. Но всегда сдерживаю себя от сближения, вспоминая ту ночь в гостинице в Бойсе, ту боль между ног и слезы.

Те немногие белые покупатели, которые заходят в наш магазин, ведут себя воровато и тихо. Они ведут себя так, словно делают что-то дурное, находясь здесь. Они никогда не остаются подолгу. Поскольку их так мало, я даю им прозвища и истории. Одна женщина носит черное и покупает только корень имбиря. Я называю ее вдовой. Группа школьников, которые стоят возле магазина, толкаясь и смеясь, каждый подначивает другого войти внутрь. Того, кто наконец это сделает, я называю солдатом. Этих покупателей недостаточно, чтобы магазин работал вечно, но Нам и Лам пока не беспокоятся – у них есть план привлечь больше белых покупателей, представив те же товары, что в «Товарах Фостера». Я тоже не беспокоюсь. Что происходит с магазином, с покупателями, с Намом и Ламом, для меня неважно. Дни проходят, не оставляя следа, как будто меня вырвали, убрали и оставили наблюдать со стороны. Я иероглиф «потерянный», 迷, зернышко риса, идущее в никуда. Когда я говорю, рот шевелится, но я далеко. Когда я подметаю, руки ощущают воду океана, а не ручку метлы. Мое тело может быть здесь, в Пирсе, но мое сердце ищет Чжифу.

Сэмюэл солгал. Айдахо не ближе к Китаю, потому что Айдахо не граничит с океаном. Здесь нет кораблей, которые могут вернуть меня домой. Есть только земля, гора, долина. Повторить. Так много земли и так много зелени. Когда, оправившись от насилия седого мужчины, я спросила первого встречного, может ли он указать мне, в какой стороне доки, он рассмеялся мне в лицо. И тогда я поняла то, что должна была знать все это время.

Когда Нам и Лам ссорятся из-за магазина и оплакивают погоду, я киваю и бормочу что-то в знак согласия, считая, что этого достаточно. Я думаю о матери, отце, бабушке, наставнике Ване и школе каллиграфии. До того момента, как я приехала в Пирс и нашла магазин, моя жизнь разделилась на две части: до похищения и после. Теперь есть третий надлом, новая возможность: возвращение. Вот где прячется мое счастье, и когда снег, холод и кошмары моего прошлого угрожают меня раздавить, я думаю о своем будущем, о том, как снова увижу свою семью, о том, как вернусь на учебу к наставнику Вану и тоже стану мастером каллиграфии. В этом будущем я цельная, довольная и здоровая. В этом будущем я в мире с собой.

3

Это история о том, как мальчик стал мужчиной.

Я изменилась, когда оставила Сэмюэла в Бойсе той ночью. Когда я снова вышла на улицу, а за спиной остался черный зияющий зев лестницы гостиницы, меня захватила новая реальность. Я оказалась в городе, которого не знала, и меня только что осквернили самым немыслимым образом. Никто не помешает другим мужчинам сделать то, что сделал седой. Я была слишком маленькой. Передо мной прошла тень – патрульный или какой-то пьяница, ковыляющий домой, – и когда он повернулся, чтобы посмотреть на меня, я поняла, что никогда больше не буду в полной безопасности – точно не так.

Я сбежала из публичного дома, но мне никогда не сбежать от плохих мужчин. Они везде одинаковы: будь то Китай, Сан-Франциско или Айдахо. Легко обнаружить раненое животное, если ты достаточно голоден, а эти мужчины всегда были голодны.

В ту ночь я не спала. Я шла по городу, пока не нашла церковь, чьи арочные двери были большими и высокими и укрывали меня тенью, когда я пряталась под ними. Был только август, но он оказался намного ветренее, чем в Сан-Франциско. Я сунула пальцы в рот, посасывая их, чтобы согреть. Линь Дайюй внутри беспокойно спала, дергаясь и ударяясь о мою грудную клетку. Ей все чудился седой мужчина в тени. Она не могла перестать вспоминать.

Я хотела бороться с воспоминанием о руке седого внутри меня. Это никогда не принадлежало ему. И тогда я наполнилась яростью. Я не могла больше быть Дайюй, решила я. Нет, пока не буду уверена, что больше не уязвима для этих плохих мужчин. Пока не вернусь домой.

Что означает быть мужчиной? Быть мальчиком оказалось не так уж и сложно. Будь я уличным мальчишкой на рыбном рынке или Фэном, изучающим каллиграфию, я могла просто назваться мальчиком и стать им. Но образ мужчины требует большего. Чтобы уловка сработала, трансформация должна произойти под кожей, во всех моих уголках, которые я сама еще даже не осознала.

Что означает быть мужчиной? Мой опыт тогда подсказал вот что: это вопрос веры в свою непобедимость и силу и в то, что тебе все должны.

Оставшуюся часть пути мне-Дайюй придется скрываться. На ее месте появится Джейкоб Ли.

На следующий день я уехала из Бойсе в поисках городов с китайскими храмами, подобными тому, что примыкал к нашей гостинице. У меня была карта Айдахо от хозяина и никакого плана, но я полагала, что города с китайскими храмами, по крайней мере, означают, что я не буду слишком выделяться.

Я бродила по приисковым лагерям и маленьким городкам, местам под названием Меридиан, Миддлтон и Эммет. Если в городе действительно был храм, я никогда не заходила внутрь, помня о седом мужчине и его яростных когтистых пальцах. Если просто продолжу двигаться, думала я, то смогу пережить и преодолеть насилие. И вот я двигалась, и когда начинала испытывать это невыносимое ощущение небезопасности, нечистоты и наготы, я двигалась снова, и снова, и снова, пока не пришла зима, и я не оказалась в месте под названием Айдахо-Сити со снегом по колено и не смогла больше двигаться.

В Айдахо-Сити я позволила Джейкобу Ли полностью взять на себя управление. Вот чему я научилась: в Америке быть мальчиком легко, но быть мужчиной необходимо. Будучи мужчиной, я могла смотреть на других мужчин, не опасаясь быть замеченной.

А еще как мужчина я и сама могла видеть. Я видела, как они смотрят на женщин, когда думают, что никто их не видит, как их глаза пытаются заглянуть под женскую кожу. В этих мужчинах я также видела Джаспера, седого, Сэмюэла, каждого посетителя борделя, двух сводных братьев. Я даже видела госпожу Ли. Они были повсюду, эти плохие мужчины. Единственный способ сбежать от них – самой стать правдоподобнейшей версией мужчины.

Я не сводила глаз с мужчин вокруг, отслеживая их движения и манеры. Все всегда начиналось с тела. Стопы: два корня, прочно проросшие в земле. Ноги: требовательные, умелые, созданные для того, чтобы ходить, брыкаться, бегать, шагать, уходить, когда захочешь, и двигаться, куда захочешь, без остановки. Часть чуть ниже пупка, место, где находилась вся сила. Место, о котором я не говорю. Живот, созданный для громкого смеха, полный осознания того, что смерть для мужчины не так страшна. Зная это, живот мог свободно расширяться и сжиматься по своему усмотрению. Грудь: скорее щит из доспехов, чем кожа и кости. Руки: чтобы брать, размахивать, воровать, распоряжаться. Ладони, которые одновременно и сжатые кулаки. Неуязвимая шея. Уверенная голова.

Я практиковалась в том, что видела: раскачивалась, хмурила брови, поддерживала грудь и плечи широкими и сильными. Этот способ передвижения был непрост: он принадлежал тому, кто познал полную свободу. Я не знала свободы, и поэтому двигалась не так мужественно. Но все же двигалась. Я научилась скрывать свои естественные реакции, свою склонность смеяться из-за мелочей, которые меня очаровывали, вместо этого обращаться с вещами лаконично и обдуманно, без нежности.

Той зимой я работала в мясной лавке, где мне не разрешалось даже смотреть на мясо. Линь Дайюй продолжала спать внутри, непрекращающийся ветер Айдахо вгонял ее в ступор. К тому времени мои щеки ввалились, а зубы испортились. В течение дня я была напряженным нервом, всегда поглядывала одним глазом вперед, а вторым – назад, каждое движение, жест и слово были вопросом, раскрыли меня или нет. Ночью я оставалась в некогда заброшенных бревенчатых хижинах, переоборудованных под жилье, вместе со всеми другими китайскими рабочими, большинство из которых были шахтерами, гонявшимися за золотом в местах, уже занятых белыми людьми. Другие продолжали работать в прачечных, где разбрызгивали воду изо рта, чтобы отгладить одежду.

Я почти не спала, вспоминая, как в последний раз, когда я позволила себе уснуть, я проснулась и обнаружила внутри себя мужской кулак. Вместо этого я лежала, прислушиваясь к любым изменениям звука, мое тело сжималось, каждое волокно каждого мускула было напряжено. Иногда мне снилось, что Джаспер или тун врываются в дверь и тащат меня в темноту. В такие ночи я не давала себе спать, щипая себя за руку.

Зима забирала, но и отдавала. Она заставила меня какое-то время оставаться на месте, впервые после того, как я оставила Сэмюэла в Бойсе. Из-за этой задержки возник план: нужно найти способ вернуться в Китай. Я знала, что нахожусь далеко от океана и у меня мало денег, чтобы заплатить за проезд. Я не могла вернуться в Калифорнию – я боялась туна и его шпионов, но еще больше боялась Джаспера. Должен быть другой путь.

В большом здании суда в центре Айдахо-Сити я дала молодому пареньку пять долларов в обмен на карту Айдахо и окрестностей. Из этой карты я узнала, что есть и другие пути к океану, порты с кораблями в месте под названием Территория Вашингтон. Я могла бы отправиться на север и, в конце концов, на запад, пока все вокруг не станет океаном и небом. Там я найду корабль, направляющийся обратно в Китай. В Китае найду бабушку. С бабушкой найду родителей. Однажды найду наставника Вана. Однажды открою собственную школу каллиграфии. Мечта была трудноисполнимой, но не невозможной. Все, что мне было нужно, это, как оказалось, перестать переезжать, чтобы заработать достаточно денег для путешествия на запад и обратно в Китай. Но когда пришла весна, мясник сообщил, что у него больше нет работы, хотя в магазине было больше народу, чем когда-либо. Я была не единственной – рабочие, с которыми я поселилась, тоже оказались безработными, их бывшие работодатели внезапно стали прекрасно обходиться без какой-либо дополнительной помощи. Мне снова пришлось переезжать, тратя те небольшие деньги, которые у меня скопились, на поездку в следующий город, а затем в следующий, берясь за любую работу, которую могла найти. Я зарабатывала всего по пятьдесят центов за день. Я получала очень мало.

Я чистила обувь, стирала белье, даже переводила с китайского для белой семьи. Я продавала цветы, нося их на плечах в двух корзинах, уравновешенных на шесте. Но работу было трудно находить и еще труднее сохранить – казалось, каждый город высыхал от моего прикосновения. Я напоминала себе, как чувствовать себя сытой практически ни от чего, откладывая то немногое, что я могла себе позволить, до конца дня, когда могла съесть все это за один большой прием пищи. По крайней мере, тогда я могла притвориться, что наелась, хотя бы на мгновение.

Все это время Линь Дайюй продолжала спать.

Когда в Элк-Сити моя последняя работа, еще одна работа в прачечной, закончилась, я забралась в кузов повозки, направлявшейся на северо-запад. Я была не единственной – всегда была группа, переезжавшая с места на место в поисках успеха. Большинство мужчин были из Гуанчжоу, поэтому мы не могли разговаривать друг с другом, понимая друг друга на общем языке молчания. Когда повозка останавливалась, мужчины сходили один за другим. Кто-то искал себе участок земли. Другие убегали. Некоторые, как и я, пытались найти дорогу домой.

Когда повозка остановилась в последний раз, я осталась одна. Я обнаружила, что стою перед магазином и наблюдаю, как двое мужчин, похожих на меня, перекрашивают слова «Большой магазин Пирса» на вывеске.

В отличие от наставника Вана Нам и Лам не просили меня проявить себя. Они наняли меня сразу, предложив еду, кров и небольшую плату за мою работу. И поэтому я изменила план: если смогу накопить всего двести долларов, то смогу наконец начать путешествие на запад, на Территорию Вашингтон, и вернуться обратно в Китай. Эти деньги пойдут на оплату проезда, проживания, еды, места на корабле. Самое главное – они обеспечат мне защиту. Я пообещала переждать зиму, отработать всю весну, накопив столько, сколько смогу, и уехать в конце лета. Пирс станет для меня последним городом в Айдахо.

К тому времени мне стало легко называть себя Джейкобом Ли. Я коротко стригла волосы, выше ушей, опасаясь, что, если отращу их в косичку, мое лицо станет слишком женственным. Но были и другие вещи, которые я не учла. Однажды Нам вслух удивился, как мое горло может быть таким плоским в моем возрасте. С тех пор я носила платок вокруг шеи, скрывая ее гладкость.

Были и более сложные вещи. Два небольших бугорка на груди принадлежали женщине, той женщине, которая нужна мужчинам. Я не была такой, и я не хотела, чтобы мужчины желали меня, поэтому перематывала грудь тканью кремового цвета, и с каждым обертыванием ощущала, как выпрямляюсь, удерживая свою силу в груди, становясь все более крепкой, все менее уязвимой.

Когда однажды утром вскоре после прибытия в Пирс я проснулась и почувствовала что-то холодное и клейкое между ног, то поняла, что произошло, даже не проверяя. Когда такое случалось в борделе, госпожа Ли заставляла девушек запихивать вату поглубже и обслуживать следующего клиента. Но даже тогда девушки тайно праздновали, когда одна из нас истекала кровью в первый раз. Знак того, что ты наконец стала женщиной – говорили они. В то утро, когда я стирала запятнанное ржавчиной нижнее белье холодной водой, растирая ткань, я позволила себе тихонько всхлипнуть. Когда-то я с нетерпением ждала, что стану женщиной, взрослой. Теперь, когда я наконец стала одной из них, все стало намного сложнее.

Кровотечение длилось четыре дня. Мой живот превращался в корабль во время шторма на море, кренился и бился сам о себя. Я нарезала ненужные тряпки из магазина и запихала их в штаны, выбегая менять их каждые два часа. Я просыпалась рано, чтобы постирать их, затем повторяла процесс. Когда на четвертый день кровотечение наконец остановилось, я снова выдохнула.

Быть Джейкобом Ли оказалось одиноко.

В качестве последнего акта трансформации я заставила себя прекратить писать иероглифы, когда становилась Джейкобом Ли. Джейкоб Ли не знал каллиграфии. Руки у него были неотесанные, грубые, несколько неуклюжие. Его руки не могли удержать кисть. Иногда, когда в магазине никого не было и я смотрела в пол, пытаясь вспомнить, как ощущается океан в волосах, я ловила себя на том, что двигаю пальцем, чтобы написать иероглиф на бедре. Джейкоб Ли сжимал руки в кулаки, подавляя это желание. Лишь по ночам, пока никто не видел, я могла отдохнуть и дать волю рукам. Я касалась бедер, чтобы почувствовать, что они все еще здесь и целы. Я массировала груди, которые чесались из-за обматывающей их ткани, и чувствовала, как они то увеличиваются, то уменьшаются день ото дня. Но главное, я позволяла рукам рисовать все иероглифы, которые они хотели писать, писать и переписывать символы, которые были со мной все это время, стали моими друзьями и учителями в трудную минуту. Ощущения, как мой палец проводит по штрихам, точкам и линиям, было достаточно, чтобы вызвать желание заплакать. Это было напоминание о том, что я еще не потеряла себя, что я еще жива. Перед тем, как заснуть, я повторяю план, как делаю каждую ночь. Покинуть Пирс в конце лета. Направиться на запад к Территории Вашингтон. Найти дорогу обратно к океану.

4

Он заходит в тот день, когда снег превратился в сплошную белую скорлупу, и каждый шаг звучит, как скрежет костей. День выдался медленный, поэтому Нам просит меня присмотреть за магазином, пока он проводит опись товара в подсобке. Лам уехал по делам.

Он входит, высокий, как Лам, его спина прямая, как доска. Черные волосы, яркие черные брови, голая шея. Кожа цвета осени.

Он спрашивает владельца магазина. Голос ровный, грудной. Его звук обволакивает, ему внимают волоски на моих руках, и ногах, и даже за ушами. Я говорю ему, что Нам в подсобке, и не хочет ли он, чтобы я сходила за ним?

– Не торопись, – говорит он, – я подожду.

Я пытаюсь чем-нибудь заняться, но мой взгляд постоянно устремляется вверх. Это молодой китаец, один из самых молодых, которых я видела в Пирсе. Что-то в нем, в его гладкой коричнево-персиковой коже, напоминает мне о доме так, как я не ощущала уже давно. Нам услышал звук открывшейся двери и поэтому выходит из подсобки.

– Почему ты не сказал мне, что у нас клиент? – говорит он мне и подбегает к молодому человеку, вытирая руки о штаны.

– Здравствуйте, – говорит молодой человек. – Вы продаете канифоль?

Нам говорит, что нет, но он может заказать ее, если это то, что нужно молодому человеку. Ни один из нас не понимает, что ему нужно, но перспектива появления нового клиента придает ему веселья. Молодой человек присоединяется к Наму за прилавком и перечисляет марки той канифоли, которую он ищет.

– Джейкоб, – зовет меня Нам, – ты нужен мне в подсобке. Только что прибыла новая партия риса, и тебе нужно все проверить.

Молодой человек поворачивается ко мне, словно соотнося мое имя с образом человека, стоящего перед ним. Лицо у него спокойное, глаза задумчивые. Для него я всего лишь мальчик.

Я думаю о нем до самого вечера.

Проходит три недели. Грязный снежный наст на дорогах оттеснен, чтобы освободить место для новой жизни после бурана. Улицы грязные, истоптанная земля вспенивается пиками коричневых волн. Вместо метели врывается свистящий ветер, рубит голые деревья и хлещет нам в лица. Я смотрю, как деревянная вывеска «Товаров Фостера» качается из стороны в сторону. Люди проходят мимо, шагая так быстро, как только могут – никто не осмеливается оставаться на улице слишком долго.

Зато в магазине тепло. Печь в углу радостно светится, и когда нет покупателей, я стою перед ней, поворачивая ладони снова и снова, пока они не станут оранжевыми. Сегодня очередной медленный день. Лам встречается с поставщиком на другом конце города. Нам говорит мне оставаться в магазине и помогать клиентам. Я слышу, как за моей спиной открывается дверь и завывает ветер.

– Привет, – говорит он. Сегодня на молодом человеке черное пальто. На голове шапка, из-за которой он выглядит как мальчишка – обезоруживающий эффект в сочетании с его широкой уверенной челюстью. – Рад видеть тебя снова. Мне сказали, что моя посылка прибыла.

Он идет ко мне без колебаний. Его ноги шагают, но остальное тело не двигается, как будто туловище держится на веревке. Я выпячиваю челюсть и выпрямляюсь, надеясь повторить его позу.

– Да, – слышу я собственный голос и возвращаюсь за прилавок. Он следует за мной, принося с собой запах чая и очень старого дерева. В голове раздается слабое гудение, как будто ветер теперь поселился во мне. Канифоль лежит в ящике под прилавком, аккуратно упакованная в коричневую бумагу и перевязанная пеньковой нитью. Я достаю ее и кладу на прилавок.

– Сколько я вам должен? – спрашивает молодой человек, доставая небольшой мешочек.

Я говорю: пятьдесят центов. Голос не хочет меня слушаться. Он кивает, начинает выкладывать монеты на прилавок одну за другой.

Мне следовало бы считать монеты, но вместо этого я смотрю на его руки. Это хорошие руки. Пальцы длинные, с крепкими костяшками, сильные и уверенные. Ногти широкие и плоские, большой палец мускулистый, ладони гладкие. Эти ладони больше похожи на веера, чем на руки – они как будто могут раскрыться и охватить весь мир.

– С тобой все в порядке? – слышу я его вопрос.

– Извините, – я отвожу взгляд, кладу монеты на ладонь и бросаю их в кассу. – Спасибо, приходите еще.

– Можете повторять этот заказ каждый месяц? – спрашивает он в дверях.

Я смотрю на него: одна рука лежит на ручке – и думаю о том, что единственное, что отделяет его и тепло этого магазина от яростного ветра, – это дверь. И как бы я хотела, чтобы он остался здесь, разделил со мной это тепло. Он поворачивает ручку. Я вздрагиваю, ожидая, что ветер утащит его прочь. «Не уходи», – хочу я сказать. Вместо этого я просто киваю.

Он открывает дверь. Ветер стонет, слегка раздувая его пальто.

– Держись в тепле, – говорит он мне, озабоченно поднимая брови.

Я смотрю, как он уходит: черное пятно на фоне серого дня. Он наклоняет голову, чтобы спрятаться от ветра, одна рука на шапке, а другая глубоко в кармане, держит канифоль. Я слежу за ним до тех пор, пока он не исчезает из виду, провожу пальцами по тому месту, где недавно лежали его монеты.

Я иду рассказать Наму о канифоли. А потом возвращаюсь к печке греть ладони. Только после пяти поворотов я понимаю, что моим рукам не нужно тепло. Ни лицу, ни конечностям. Мое тело и так горит.

После того как он уходит, я велю себе держаться подальше. Потому что к этому времени я выучила, как ощущается опасность: кожа горит, ноги набухают от крови. Желудок чувствует голод, даже если только что был наполнен. Не знаю, почему этот молодой человек заставляет меня чувствовать себя так, как я себя чувствую, но понимаю, что мое тело пытается сказать: он представляет угрозу. На этот раз я обещаю себе его слушаться. Меня больше не поймают. Не будет больше ни Джасперов, ни госпожи Ли, ни Сэмюэлов, ни седых мужчин. Буду только я.

«Снова и снова, – говорил наставник Ван, – повторяйте штрихи снова и снова, пока не сможете закрыть глаза, а иероглиф не материализуется из воздуха. Пока не изучите что-то настолько хорошо, что единственное, что останется вашему телу – это повторять».

Я тренировалась ради этого момента, снова и снова подвергая себя опасности, ожидая того дня, когда смогу его распознать. С самого начала, когда я была собой, это вело лишь во тьму. Вместо этого надо было тренироваться стирать, переворачивать и воссоздавать себя до тех пор, пока все, что мне останется – это исчезнуть.

В последующие недели я нахожу способы исчезнуть, когда вижу молодого человека в магазине. Это легко – нырнуть в подсобку и оставаться там, пока не услышу, как открывается и снова закрывается дверь. Лам не задает вопросов, а только дает мне команды, не отрываясь от своей бухгалтерской книги. А Нам, кажется, всегда замечает, что я ушла, постфактум, но не заранее. Мне все равно. Для них я просто странный маленький Джейкоб Ли.

Но, по крайней мере, я жива. По крайней мере, у меня достаточно воздуха, чтобы продержаться еще одну ночь. Я велю себе забыть о нем, кем бы он ни был. Я даю название чувству, которое охватывает меня, когда я слышу его голос, разносящийся по магазину. И говорю себе, что из сгорания заживо никогда ничего хорошего не выйдет.

5

В марте еще идет снег, иногда как пыль, иногда как одеяло, падающее на нас сверху, пока все: углы, бордюры, долины, горные пики, абсолютно все – не покрывается им. Мне нравится видеть, как меняется мир, когда его касается снег – ветки обзаводятся белой тенью, острые скалы становятся круглыми и мягкими, и я упиваюсь тем фактом, что существует великий уравнитель для человека и зверя и требует от нас склониться перед лицом того, что мы не можем контролировать. В дни, когда работа идет не спеша, я брожу по городу, представляя, как деревья выглядят летом, есть ли на них цветы. Они могут быть лавандовыми, коралловыми, белыми. Вместо них могут быть ягоды.

Но магазин наконец начинает процветать. Нам и Лам счастливы. Однако владелец «Товаров Фостера» – нет. Мы видим, как он маячит возле нашего магазина, молчаливый и неподвижный. Холод его не беспокоит. Он грузный мужчина, воплощение борца. Гордость Пирса, по словам Лама, который нашел статью про Фостера в «Шахтере Пирс-Сити». Фостер был чемпионом по борьбе в молодости, и он, со своими широкими бычьими плечами и деформированными ушами, до сих пор носит эти отметины. Его вид заставляет меня чувствовать себя некомфортно – он отличается от тех, с кем я сталкивалась раньше. Возможно, это потому, что ему не приходится ничего делать. Он знает, что его присутствие само по себе является неуютным.

Когда Фостер в четвертый раз за неделю занимает свое место перед магазином, я спрашиваю Нама и Лама, следует ли мне попросить его уйти.

– Не разговаривай с этим человеком, – рявкает Лам. Он с подозрением относится к мотивам Фостера, как и к чьим угодно еще, и в эти дни он прижимает гроссбух к груди, как будто это сделает магазин неприступным. Нам заламывает руки, но в таких вопросах он подчиняется Ламу.

– Не сомневаюсь, что Фостер не хочет ничего дурного, – говорит он мне позже, когда Лам уходит. – Он просто переживает о своем деле так же, как и мы.

Потому что белых клиентов у нас становится все больше. В моих глазах они сливаются в одно большое белое существо. «Здравствуйте, как дела, могу я помочь вам что-нибудь найти», – говорю я им. Я должна стать их консьержем, как говорит Нам, кем-то, кто может дать им именно то, что нужно, в любой момент. Это еще один способ получить преимущество над «Товарами Фостера».

– У тебя неплохой английский, – говорит мне одна женщина с ледяными волосами, как будто одаривая меня чем-то дорогим. Я говорю ей спасибо, хотя и не знаю, в чем состоит комплимент. В глубине души мне хочется рассказать ей, как я научилась английскому. Я хочу рассказать ей о комнате с одним маленьким окном так высоко, что до него не дотянуться даже с лестницы. О старухе и ее трости. О том, как я склонялась над книгами и позволяла чужим звукам срываться с губ. Я хочу рассказать ей о том, как меня запихнули в корзину, полную угля, и как я поплыла через океан, и все это для того, чтобы оказаться тут, перед женщиной, которая говорит, что мой английский неплох, и считает, что это похвала.

Вместо этого я киваю и склоняюсь как серп, чтобы она поняла, как я благодарна.

Другие не находят и таких слов. Один пожилой мужчина велит перестать пялиться на него, называет меня желтым варваром. Маленькая девочка указывает на меня пальцем и спрашивает отца, почему я так выгляжу. Мальчик ненамного младше меня хихикает и делает разные жесты. Другая женщина отступает и зовет своего мужа, который прибегает, угрожая арестовать меня за разговор с его женой. Это напоминает мне о том, как мужчины смотрели на нас у госпожи Ли – как будто мы были чем-то совершенно чуждым и потому ужасающим. В борделе они сокрушали этот страх, сокрушая нас. Я не очень уверена, что они сделают тут, но начинаю понимать, что в этом месте под названием Айдахо, которое называют Западом, быть китайцем – это что-то вроде болезни. Кажется, почти через день заходит кто-нибудь из людей шерифа и требует показать наши документы. Я передаю пожелтевший листок, который забрала у Сэмюэла – теперь это самое ценное, что у меня есть. Как и хозяин гостиницы в Сан-Франциско в ночь моего побега, люди шерифа не видят разницы между мной и мальчиком, чье фото вклеено в удостоверение личности. Они видят лишь китайца.

Больше, чем когда-либо прежде, я очень хорошо осознаю, кто я. Пространство между моими глазами и носом, носом и губами, губами и подбородком может быть чем-то, что делает меня другой, даже неполноценной. Если бы родители могли увидеть меня, они бы засмеялись. «Почему ты думаешь, что ты какая-то особенная?» – спросили бы они. Но здесь я и правда особенная. Это белые люди делают меня такой. Иначе зачем бы они расступались, когда я прохожу мимо, или избегали смотреть мне в глаза, или шептали себе под нос что-то, чего я не могу расслышать? Мое тело покрыто слогами другого языка, обернуто свитком царства, которое существовало задолго до них и будет существовать еще долго после их ухода. Я то, чего они не могут понять. Я то, чего они боятся. Все мы.

Тем не менее, несмотря на нашу китайскую болезнь, клиентов становится больше. Наши цены слишком хороши, чтобы от них отказываться. Они настороженно ходят по магазину, прячась между полками, одним глазом поглядывая на товар, а другим высматривая тех, кто мог бы их узнать, кто мог бы спросить, почему это они покупают мыло в магазине косоглазых, когда на этой же улице есть прекрасный американский магазин. Когда они расплачиваются, то не разговаривают, лишь бросают монеты на прилавок, прежде чем уйти, втянув голову в плечи.

В один из поздних мартовских дней, когда температура поднимается и солнце светит в наши окна, я наблюдаю, как у магазина собирается группа людей. Утро раннее, и мы еще не открылись, поэтому я машу рукой и указываю на табличку «закрыто» на двери.

Мои взмахи остаются без ответа.

Вместо этого они толпятся перед входом в магазин. Мне кажется, я узнаю некоторых: белого мужчину, который каждый день проходит мимо, но никогда не заходит в магазин и заглядывает внутрь, как будто может поджечь его одним лишь взглядом; белая женщина, которую я иногда вижу в кулинарии; светловолосый мужчина, который однажды зашел внутрь, просто чтобы сказать нам, что он никогда ничего не станет у нас покупать. И множество других, которых я не узнаю, но выражение их глаз дает понять, что достаточно знать только одного, чтобы узнать их всех.

В руках у них таблички с буквами, нарисованными крупным черным шрифтом. «Мерзкая раса» – говорится на одной из них. «Недомерки» – гласит другая. «Варвары». «Узкоглазые». «Китаезы».

Я все еще пытаюсь понять, что означают эти таблички, когда группа начинает кричать. Начинается с одного голоса, ломкого и холодного. Затем присоединяется еще один, на этот раз резкий и гнусавый, затем еще один, гулкий и яростный, потом еще и еще, пока они не становятся уже не отдельными голосами, а целым ревом. На моих глазах они превращаются из людей в один силуэт с шеями, руками и ногами, и один-единственный голос, ужасный голос, который звучит, как поезд во время торможения.

«Китайцы должны свалить, – скандирует голос. – Должны свалить, должны свалить, китайцы должны свалить!» Один из белых мужчин впереди толпы делает шаг вперед и прижимается лицом к окну, скаля зубы. Я вижу два клыка цвета свиных внутренностей. Он вытягивает губы так, чтобы они касались стекла, между зубами блестит слюна. Его веки раздвигаются, обнажая тонкие малиновые узоры на белках глаз. Когда он замечает, что я смотрю на него, то отступает назад и плюет мне в лицо. Слюна ударяется о стекло и скользит вниз, но я все равно вздрагиваю. Толпа аплодирует.

И тогда все становится на свои места. Эти таблички – они про нас. Эти крики обращены к нам. Эта толпа здесь из-за нас. Нам прибегает в магазин из подсобки, услышав выкрики, разбивающиеся о наши большие стеклянные окна.

– Мы закрыты, – сперва говорит он мне. Затем его взгляд скользит по толпе снаружи, по буквам на таблички, и его голос пропадает.

– Они просто пришли, – я понимаю, что кричу.

Тем не менее Нам не двигается. Я не знаю, откуда он родом, что он пережил, но знаю, что с таким он, должно быть, никогда прежде не сталкивался. Что-то ударяется о стекло, и мы оба отшатываемся – кто-то бросил гнилое яблоко. Я решаю действовать; прежде чем следующий предмет попадает в окно, я поднимаю руку, чтобы опустить жалюзи. Они падают с хлопающим звуком, и в одно мгновение злые лица исчезают. Но их голоса по-прежнему как гром. Думаю, если гнилые яблоки не разобьют окно, то это могут сделать их голоса.

– Что нам делать? – спрашиваю я Нама, отступая от окна и вставая рядом с ним. – Мы не можем открыть магазин, когда такое происходит снаружи.

Нам потирает виски, зажмуривает глаза. Он что-то бормочет.

– Нам, – говорю я громко, и на этот раз кладу руки ему на плечи, встряхиваю его. – Что нам делать?

– Дай подумать, – говорит Нам слабым голосом. Он впервые звучит как старик.

– Мы знаем, что вы там, – кричит толпа. – Трусы! Подлые ублюдки! Выходите, выходите, желтомазые!

Даже с опущенными жалюзи мы слишком уязвимы, слишком незащищены. То, что лица на улице были скрыты, позволило им разрастись, превратиться во что-то гигантское и смертоносное. Они уже не люди, а звери.

– Они нас не знают, – обиженно говорит Нам. – Я должен поговорить с ними. Это все недоразумение. Да. Они должны выслушать.

Я представляю мужчину с оскаленными зубами, его прижатое к окну лицо. Я говорю Наму, что мне кажется, они не будут слушать. Но уже слишком поздно. Нам двигается с удивительной скоростью для человека его возраста, пробегает мимо меня и направляется к двери, прежде чем я успеваю его остановить. Я открываю рот, чтобы крикнуть «НЕТ», вытягиваю руку, но волнение толпы уже возросло. А потом он исчезает, и дверь за ним захлопывается.

И опять, как я чувствовала много раз прежде – быстрое, мгновенное падение страха. Я подбегаю к окну и просовываю палец между жалюзи.

Снаружи стоит Нам, его круглое тело накрепко вросло в землю. Толпа отступает при его появлении, отшатывается как один. Он что-то им говорит, и голос у него тихий и сильный. Толпа затихает. Кажется, слушает.

Но чем дольше Нам говорит, тем заметнее: что-то происходит. Толпа снова шумит, сначала глухо, потом все громче и громче, пока их тела не рычат под тяжестью гнева. Я больше не слышу голос Нама. Думаю, он и сам не слышит. Мужчина, скаливший зубы, теперь снова впереди, смотрит на Нама и кричит, его уши красные, как сливы.

И тогда это происходит – быстро, слишком быстро, чтобы я могла уловить движение. Какой-то объект пролетает мимо уха мужчины и приземляется рядом с правой ногой Нама. Нам наклоняется, чтобы осмотреть его. По тому, как он неподвижен, я понимаю: он сбит с толку, а потом охвачен ужасом. Я раздвигаю жалюзи пальцами, чтобы получше разглядеть, и вижу рядом с ним камень.

Прежде чем Нам или я успеваем среагировать, еще один камень проносится по воздуху, на этот раз врезаясь в окно прямо над моей головой. Я задыхаюсь, отрываю руки от жалюзи.

И тогда понимаю, даже не видя этого, что мир снаружи рухнул. Голоса больше не голоса, а дикое рычание. Когда я снова смотрю сквозь жалюзи, толпа рассеялась, но не для того, чтобы вернуться по домам – нет, они рвутся вперед. Я больше не вижу Нама – толпа сомкнулась вокруг него, их таблички рвутся в небо, все больше и больше камней врезаются в окна, стекла сыплются градом.

Я должна затащить его внутрь, думаю я. Они могут убить его.

Дверь совсем рядом. Я вижу ее. Я открывала и закрывала ее сотни раз. Все, что мне нужно сделать, это пройти несколько шагов, переступить через порог и выйти на улицу.

Но то, что не давало мне умереть до сих пор, удерживает меня на месте. Этот надежный инстинкт – защитить себя, убежать – возвращается, и мое тело слишком охотно его приветствует. Мое тело хорошо помнит.

– Двигайся, – кричу я. Я стою, пытаясь вырваться из себя, пока голоса снаружи достигают чего-то близкого к смертоубийству. Я кричу на свои ладони, на свои руки, на свои ноги – на части тела, которых я больше не узнаю, как не могу узнать даже сердце, что бьется во мне.

И она снова слышит меня. И она снова пришла, чтобы спасти меня. Я чувствую, как открываю рот, чувствую, как что-то длинное, загнутое и скользкое падает на пол. Из меня вылезает Линь Дайюй, и теперь она меня спасет. Спаси нас.

Я вижу, как она бросается к двери, но это делаю я. Я вижу, как ее рука сжимает ручку. Я вижу, как она поворачивает ее. Я слышу голоса снаружи, позволяю им нести меня вперед. Их ярость ошарашивает, как холодная вода. Линь Дайюй велит мне закрыть лицо руками, и я это делаю. Линь Дайюй говорит мне, что она будет искать Нама и чтобы я остерегалась камней.

Он лежит на земле, свернувшись в клубок. Толпа танцует вокруг него, пинает и плюется.

– Остановитесь, – плачу я и ненавижу свой плач, потому что кажется, не много мужчин плачет. Линь Дайюй подталкивает меня к нему. «Я убью любого, кто причинит тебе боль», – обещает она. Нам не шевелится. Я становлюсь на колени рядом с ним. Я не могу перестать плакать.

– Пожалуйста, – говорю я толпе. Они такие громкие, и их зубы такие острые. – Он не сделал ничего плохого. Оставьте нас в покое.

Кто-то тычет мне в лицо табличкой с надписью «Отвратительная рожа». Я поднимаю глаза и вижу белого мужчину, который ранее скалился на меня. Вблизи его лицо усеяно оспинами, и он выглядит счастливым, как будто нашел на земле золото. Его рука поднята и сжата в кулак. Если эта толпа узнает, что я девушка, что помешает им надругаться надо мной так, как это сделал тот седой мужчина? Я прыгаю вперед и накрываю Нама своим телом, молясь, чтобы Линь Дайюй сделала то, что обещала.

Но то, чего я жду, не происходит. Вместо этого я чувствую, как кто-то поднимает меня за чаншань и тащит из толпы.

– Нет, – кричу я, думая о Наме, который все еще лежит на земле.

– Прекрати вырываться, – кричит голос того, кто тащит меня. – Перестань! Мы должны вернуться внутрь.

Последнее, что я вижу перед тем, как закрывается дверь – это белый мужчина с оскаленными зубами. Толпа все толкается вокруг него, но он стоит на месте. Он поднимает руку и указывает на меня, рот растянут в гротескной ухмылке. Затем он поворачивается к толпе и отмахивается от них, как от мух. Голоса стихают. Один за другим они снова становятся мужчинами, женщинами. Один за другим они плюют на дверь «Большого магазина Пирса», прежде чем разойтись.

6

– Все кончилось, – говорит голос откуда-то издалека. – Теперь ты в безопасности.

– А Нам. – Я плачу в ладони. Все, что я могу видеть – это его тело, похожее на мешок с землей, и зверей, которые пинают его снова и снова.

– Он здесь, – отвечает голос. Голос ближе ко мне, чем раньше. – Мы в безопасности. Можешь сам убедиться.

Я жду, когда Линь Дайюй скажет мне обратное. Ничего не услышав, я поднимаю голову.

Нам лежит на спине на полу, ноги сложены в форме цифры 4, руки на животе, но он стонет, он не мертв. Я ползу к нему.

– Мне не больно, – говорит он, когда видит меня. – А тебе, Джейкоб?

Я качаю головой, говорю ему:

– Нет, я в порядке.

Он видит мои слезы и смеется.

– Ты плачешь обо мне. Ты славный.

Кто-то движется позади нас. Я вспоминаю, что мы не одни. Там был кто-то, кто спас нас обоих, кто вышел из толпы и утащил нас в безопасное место. Я поворачиваюсь лицом к нашему спасителю и благодарю его, но мой голос прерывается.

Это он. Молодой человек, который приходит покупать канифоль. После всех моих стараний избежать его, он все равно тут как тут.

– С тобой все в порядке? – спрашивает молодой человек. – Хочешь встать?

Он протягивает руку в перчатке. Я не принимаю ее. Джаспер был спасителем, но он спас меня от одной угрозы только ради того, чтобы ввергнуть меня в кое-что похуже. И Сэмюэл тоже. Слово «спаситель» ничего не значит.

– Вы. Почему вы здесь?

Нам бьет меня по руке:

– Что с тобой не так? Этот молодой человек спас нам жизнь.

Но Нам стар и доверчив. А я нет. Поначалу толпа была маленькой, но она выросла. Было бы трудно пробиться сквозь нее, особенно если ты китаец. Что означает только одно: этот человек изначально был частью толпы.

– Ты один из них, – кричу я. Дико оглядываюсь в поисках Линь Дайюй. Теперь пришло время ей выполнить свое обещание. Но я потрясена, увидев, что она сидит на прилавке и расчесывает пальцами волосы. Она игнорирует меня.

– Клянусь, – говорит молодой человек, – что нет.

– Лжец! – Я вскакиваю на ноги, пытаясь оттащить Нама от молодого человека. Он протестует, отмахивается от меня. – Ты появился из толпы, и теперь ты здесь, с нами. Чего ты хочешь? Почему они прислали тебя? Это потому, что ты похож на нас? Они подумали, что мы станем доверять тебе?

– Джейкоб, – бормочет Нам. По его подбородку стекает струйка крови.

Вид его крови вкупе с ужасом от произошедшего сражает меня. Я отпускаю Нама – он с тихим стуком падает на пол – и отскакиваю прочь, изо рта вырывается желчь.

– Позволь мне… – говорит молодой человек.

Мое тело снова содрогается, прежде чем он успевает закончить предложение, рвота жидкая, как вода. В черноте моего разума кружатся лица из толпы, их рты открываются и закрываются, они такие же красные, как то, что стекает по подбородку Нама. Я уверена, что, если из меня извергнется достаточно рвоты, все вернется на круги своя. Протестов никогда не случится, этого молодого человека перед нами сейчас не будет, мы с Намом не окажемся на полу. Я снова стану просто Джейкобом Ли, молчаливым и надежным.

Но когда я заканчиваю, и все, что что мне остается – это издавать невнятные звуки в пол, я понимаю, что, извергнув из себя все, я осталась ни с чем.

Я вытираю рот тыльной стороной ладони и пытаюсь встать.

– Ему нужна помощь, – говорит молодой человек, указывая на Нама. – Возможно, у него сломано ребро или пара ребер. И тебе нехорошо. Пожалуйста, позвольте мне помочь? По крайней мере, разрешите мне подождать, пока не приедет доктор. Я послал за ним, когда увидел толпу.

Его слова полны доброты, но я не верю ни одному. Я поворачиваюсь, чтобы что-то сказать Наму, но тот уже кивает, рукой подзывая молодого человека поближе. Молодой человек не колеблется. Он идет вперед и наклоняется, просунув одну руку Наму под голову, а другой поддерживая его спину. Затем они оба смотрят на меня.

– Джейкоб, – говорит Нам. – Подойди, помоги.

– Просто синяк, – говорит доктор. – Только ребро ушиблено.

Наму не следует напрягаться, что означает не носить тяжести, не поднимать руки слишком высоко, не стоять слишком долго. Он перечисляет все это Ламу, который только что вернулся из четырехдневной поездки в соседний округ Мюррей, а затем говорит, что нам повезло.

Доктор уходит. Улица тихая и пустынная, когда он покидает магазин. Лам в ярости смотрит, как он уходит. Он не понимает, как такое могло произойти. Мы с Намом пытаемся объяснить, но и сами не можем полностью этого понять.

– Есть ли что-нибудь, что можно сделать? – наконец спрашивает Лам, и мы знаем, что он не ждет от нас ответа.

Молодой человек, который стоял в тени, подходит с чайником горячего чая.

– А вы, – говорит Лам. – Вы спасли их.

– Нельсон, – отвечает молодой человек. – Меня зовут Нельсон Вон.

– Я Ли Кхэ Нам, – говорит Нам. – Это Лесли Лам и Джейкоб Ли.

Нельсон склоняет голову перед каждым из нас, прежде чем разлить чай. Он делает это просто, без украшательств и жестов, которые я видела у мужчин, что пили чай с моими родителями. Жидкость теплого янтарного цвета. Я ничего не хочу, кроме как свернуться вокруг чашки, но внутренний голос останавливает меня.

«Яд», – предупреждает он.

Слишком поздно – чай передан владельцам, которые могут лишь предвкушать облегчение, которое он принесет. Прежде чем я успеваю что-то предпринять, Лам первым делает жадный глоток. Я жду, когда он уронит свою чашку, что чашка упадет на пол и разобьется. Я жду, когда его глаза вылезут из орбит, руки схватятся за шею, когда его дыхание перейдет в удушье. Я откидываю деревянный табурет назад. Я готова выплеснуть горячий чай Нельсону в лицо.

Лам сглатывает, вдыхает, затем делает еще глоток. Отставляет чашку чая и потирает руки. Он выглядит так же, как и всегда.

– Что с тобой? – говорит Лам, взглянув на меня. – Пей чай, пока горячий.

Я поднимаю табурет и сажусь, щеки горят. Я не смотрю на Нельсона.

– Как вы узнали, что происходит? – спрашивает Лам Нельсона.

– Я шел в город, когда увидел бегущих людей. Я побежал, не знаю почему. Я просто понял, что что-то не так. Когда я добрался до места, где все остановились, то увидел, что происходит. Увидел вас двоих.

Пока он говорит, я тянусь к своей чашке, ища что-нибудь, за что смогу ухватиться. Она обжигает, но я смыкаю пальцы, желая, чтобы жидкость прожгла керамику и смыла всю боль, которую я удерживаю в своем теле. Нельсон внезапно поворачивается ко мне, его глаза встречаются с моими впервые с того утра. Я покрепче сжимаю чашку.

– Тебе следовало остаться внутри, – говорит он. – Это было очень опасно. Вы оба могли быть убиты.

Мой страх перед ним исчезает, сменяясь яростью. Мне не нужно, чтобы он объяснял разницу между правильным и неправильным.

– Хочешь, чтобы я остался внутри? Нама могли убить.

Я жду, когда Нельсон бросит мне что-нибудь в ответ, но он этого не делает. Вместо этого он выдерживает мой взгляд. Моя реплика повисла в воздухе, гнев окутывает всех нас.

– Извини, – говорит он. – Ты просто пытался помочь своему другу.

Интересно, он сейчас надо мной смеется?

– Я сделал то, что сделал бы любой, – говорю я, – закончим на этом.

– Это был Фостер, – говорит Лам. – Мы все видели, как он стоит возле магазина, словно призрак. Он злится на нас за то, что мы отняли его клиентов.

– Фостера там не было, – говорит Нам, пугая всех нас. Он долго молчал, его взгляд был устремлен на входную дверь, но теперь он вопрошающе смотрит на Нельсона.

– Кто они? Вы их знаете?

Нельсон откидывается на спинку кресла и вздыхает. Я замечаю шрам под его челюстью.

– Я их знаю. Их становится больше. Эта толпа сегодня, они не просто протестовали против вас или вашего магазина. Они протестовали против всех китайцев.

Мы втроем сидим в молчании. Протестуют против всех китайцев. Я помню небольшие шахтерские городки, через которые проезжала год назад, как мне казалось, что рабочие места исчезают внезапно и без объяснения причин. Все начало обретать смысл. Лам первым нарушил молчание.

– Связано ли это с тем законом, который одобрил президент?

– Законом, – повторяю я. – Каким законом?

– Законом, который гласит, что если ты китаец, то больше не можешь приехать в Америку, – говорит Лам, сверкая глазами из-под очков. – Мы должны считать себя везунчиками, что вообще находимся здесь, ха!

Но больше никто не смеется, особенно Нельсон.

– Так и есть, – говорит он. – С тех пор, как закон был принят, люди в этом городе все громче заявляют о том, что они не хотят, чтобы мы здесь жили. И не только здесь. Так повсюду. Мой друг в Бойсе говорит, что акции протеста проходят почти каждую неделю, и с каждым разом толпа растет.

Снова тишина, на этот раз, возможно, и грусть. Я смотрю на свои руки, еще такие маленькие и девичьи. Эти руки ничего не смогли бы сделать, чтобы защитить меня от тех демонов снаружи.

– Нам нужен план, – говорит Лам. – На случай, если они вернутся.

– Нет, – говорит Нам. – Не надо в это лезть. Может быть, они отстанут.

Лам качает головой, его лицо краснеет.

– Ты же слышал, что сказал этот молодой человек. В Бойсе они приходят каждую неделю. Их станет больше. Если это произойдет здесь, как мы выживем? Какие клиенты захотят приходить к нам за покупками?

– Мы не можем с ними бороться, – говорит Нам, сгорбившись, как будто где-то в его теле открылась течь. – Если мы их проигнорируем, может быть, они уйдут. Может быть, они поймут, что мы хорошие, честные люди. Что мы не хотим неприятностей.

Лам фыркает.

– Думаешь, они уйдут? Они никуда не исчезнут. Вот увидишь. Завтра, или послезавтра, или после этого они вернутся. И этот Фостер тоже вернется.

Нам хлопает здоровой рукой по столу. Я никогда не видела его таким: он уже не тот весельчак, рядом с которым я жила последние несколько месяцев. Утренние события, кажется, что-то в нем изменили. Впервые он выглядит крупнее, чем Лам.

– Ты не можешь читать мне нотации, – говорит он. – Это не на тебя напали. А на меня. И я говорю, что мы это проигнорируем.

Лам опускает глаза. Я понимаю, что он не согласен, но и ссориться не хочет. Не сейчас.

– Ладно, – говорит он, потом отворачивается. – Но если они вернутся и приставят пистолет к твоей голове, не приходи ко мне за помощью. Просто помни, ты сам сказал: игнорировать их. Проверим, как это сработает.

– Я не мог не обратить внимание, – говорит мне позже Нельсон, – на твои руки.

Уже почти вечер, и медленное отступление солнца вызывает у меня мрачное ощущение, что все нежданно-негаданно подходит к концу.

Когда чай остыл, и Нам обмяк на своем месте, я отвела его в постель, уложив так осторожно, как только могла, и приложила горячее полотенце к его животу. Нельсон предложил остаться и помочь Ламу приготовить ужин.

Я стою у окна, прокручивая в голове утреннюю сцену, когда слышу его голос за спиной. Вот оно – думаю я. Он видел мои руки и знает, что я не та, за кого себя выдаю. Его послала не эта толпа, а тун и Джаспер, чтобы отыскать меня. Интересно, это тот самый момент, когда он надевает мне на голову мешок и утаскивает в ночь? Я поворачиваюсь к нему лицом.

– Просто давай уже. Я так больше не могу.

– Что? – переспрашивает Нельсон. – Я просто имел в виду – я обратил внимание на твои руки только потому, что они похожи на руки художника.

В третий раз за сегодняшний день Нельсон Вон меня удивляет. Я раскачиваюсь на месте, не находя слов.

– Я играю на скрипке, – говорит он и жестикулирует. – Когда я вижу художника, я его узнаю.

– Скрипка, – повторяю я. Не помню, чтобы учила это слово во время занятий по английскому языку.

– Сиутхайкхам? – говорит он. – Сяотицинь?

Его китайский округлый и далекий – то, что ему пришлось поискать в памяти. Я понимаю, что он не родился с нашим языком во рту.

Тем не менее я узнаю слово. Вместе с ним ко мне приходит воспоминание, что-то скорбное и гортанное, залетевшее в открытое окно. Так могла бы звучать потеря, если бы ее превратили в музыку. Мама, закрывающая глаза и прижимающая руки к сердцу. Эта песня, говорила она, заставляла ее думать о матери.

– Извини, если расстроил тебя сегодня, – говорит Нельсон.

– Я никогда не играл на скрипке, – говорю я ему. Не знаю, почему я говорю ему правду о себе. – Но моя мама всегда восхищалась музыкантами, и я тоже.

Его лицо при этих словах светится, хотя сейчас уже темно.

– Ты должен как-нибудь зайти послушать, как я играю.

Еще раз удивил. Какая нелепая идея – это последнее, что я когда-либо ожидала услышать. Так он решил заманить меня в то злодеяние, которое запланировал? Я жду, когда мое тело снова загорится, готовая услышать предупреждение в животе. Вместо этого я слышу лишь настойчивое мурлыканье.

Это новое чувство для меня, но я не могу понять, плохое ли оно в этот раз. Но все равно, я не знаю его названия и поэтому боюсь его.

– Может быть, – говорю я Нельсону.

7

После протеста на какое-то время все затихает. Единственными свидетельствами того дня являются небольшая трещина на окне, мало чем отличающаяся от пятна или потека воды, и ушибленное ребро Нама. Я подметаю магазин, вытираю пыль между каждой банкой, бутылкой и мешочком и заполняю полки, пока они не ломятся от новых товаров.

– У нас изобилие, магазин с богатым выбором, – говорит Лам, когда видит мою работу. – Кто не захочет зайти сюда?

Нам и Лам не перестают говорить о Нельсоне, о том, что он, должно быть, хранитель, посланный присматривать за нами. Мне кое-что известно про хранителей, хочу сказать я им, когда они хвалят его рост и доброе лицо. И его проворность.

– Хороший молодой человек, – продолжает повторять Лам. – Ты мог бы кое-чему у него поучиться, Джейкоб, если хочешь жить в этом мире.

– Неплохо иметь друзей, – говорит Нам. – Ты же не хочешь, как я, состариться и умереть рядом с Ламом. Ты же хочешь семью. Ты слушаешь, Джейкоб?

Со мной что-то происходит. Мне следует думать о том, чтобы держаться подальше от Нельсона Вона, но вместо этого я вспоминаю его руки и ногти на пальцах, широкие и плоские, белые полумесяцы у ногтевых лож. Я помню момент, когда мы несли Нама к кровати и ждали прихода доктора, его пальцы скользнули по моей спине, и как быстро он извинился за это.

Ночью я вывожу его имя на своем бедре. Нельсон. По-китайски Ни Эр Сэнь.

Я раскладываю эти иероглифы по частям. Если я смогу понять его имя, то смогу выяснить, какие у него намерения. Его имя легко не поддается. Ни и Эр – это просто звуки, имитирующие их английские аналоги. Последний, Сэнь, 森 – это лес. Два дерева внизу и еще одно наверху.

Три дерева, один лес. Нельсон, как и лес, должен содержать в себе много всего. Он должен быть личностью из множества граней, но что это за грани, я до сих пор не знаю.

«Время покажет», – обещает мне Линь Дайюй. «Никогда не солгут руки скрипача. Отвечают они, когда реки кричат».

Год сна пошел ей на пользу. С тех пор, как толпа ее разбудила, она становится все сильнее с каждым днем, пока ей уже не нужно спать у меня внутри. Вместо этого она появляется, когда хочет, и бродит везде без моего ведома. Она все больше и больше напоминает мне Линь Дайюй из классического романа, ту, что разыгрывает сцены, сочиняет стихи и поет о своей цветочной могиле. Ее кашель ослабевает, пока не остается откашливанием.

– Он не может быть таким уж плохим, раз играет на цине, – говорит она мне. – Я тоже играю, и неплохо. Или ты забыла?

Я говорю «нет», не забыла. Линь Дайюй раздувается от удовольствия, и я задумываюсь, права ли она насчет Нельсона.

Жар возвращается, но на этот раз нежный, как послеполуденное солнце, оседающее на кожу. Когда я сплю, этот жар со мной, а когда просыпаюсь, то излучаю его, розово-лиловый от сияния моих снов. Я ищу угрозу, которой когда-то боялась, но она ускользает, уступая место этому новому чувству, у которого до сих пор нет имени.

– Ты можешь сказать мне, что это такое? – спрашиваю я Линь Дайюй. Сегодня она сидит на прилавке в магазине, набивая рот замороженными цветами. Они мертвы, но все еще прекрасны, покрыты коркой льда. Когда она их кусает, они раскалываются и трескаются о ее зубы.

– Я едва ли что-то знаю о мужчинах, – говорит она. Вода вытекает из ее рта, образует мокрое пятно на полу.

– Я не о том, что случилось с тобой, – я подбегаю, чтобы вытереть лужу рукавом рубашки.

– Тогда о чем?

– Я хочу знать, плохой ли Нельсон Вон человек. Я хочу знать, хорошее это чувство или плохое.

«Персиков цвет – розовый шелк в разгар весны. Нежную деву песню свою просим спеть мы».

– Серьезно, – говорю я. – Я правда задаю тебе вопрос.

– Откуда мне знать, – возражает она. – Не так давно ты не хотела иметь со мной ничего общего. А теперь посмотри на себя! Просишь у меня совета. Ты действительно настолько мне доверяешь?

Если бы сейчас вошли Нам с Ламом или покупатель, они бы зашвырнули меня на тележку и отправили туда, куда отправляют сумасшедших. Но мне нужно кое-что сказать девушке, в честь которой меня назвали.

– Можешь ли ты винить меня за то, что я ненавидела тебя, когда была помладше?

Линь Дайюй доедает последний из своих цветов и облизывает кончики пальцев.

– Ты ранила мои чувства. Но теперь ты понимаешь, что меня не за что ненавидеть. Теперь я тебе нужна. Ты всегда нуждалась во мне.

Я ничего не говорю. Она и так уже знает все, что я могу сказать.

Линь Дайюй смотрит на меня.

– Нельсон Вон – не плохой человек, – наконец говорит она. – На самом деле он мне скорее нравится. Но твой вопрос о том, хорошее это чувство или плохое? Я не знаю ответа на него. Все, что я могу сказать: это и хорошо, и плохо.

Она замолкает, затем смеется и говорит: – Или это ни то, ни другое?

Я хочу столкнуть ее с прилавка, на котором она сидит.

– Мне это совсем не помогает, – говорю я. – Я – глупая девчонка, которая разговаривает с призраками.

– Хорошо, – она встает, чтобы поискать еще цветов. – Но я сказала тебе правду, какой я ее знаю. Я не виновата, что ты слишком упряма, чтобы поверить мне. Ты всегда была такой, я тебе говорила?

Лам был прав – толпа и правда возвращается. Спустя семь дней после того инцидента мы слышим те же голоса, чувствуем, как тот же топот приближается к нашей двери, когда их сапоги месят грязь, мокрый снег и мертвечину. «Поднебесный народ! Саранча Египта! Вернитесь в свое цветочное царство!» Мы придерживаемся плана: запереть двери, опустить жалюзи, молчать. Не пытаться усовестить, не показываться. На этот раз толпа стоит час, прежде чем уйти. Я сижу, прижавшись спиной к двери, как будто моего тела хватит, чтобы не дать им вломиться. Но Лам тоже сидит рядом со мной, и он велит мне сидеть прямо и ровно.

– Вот как становятся мужчинами, Джейкоб, – говорит он.

8

В Западном Айдахо трое китайских горняков обвинены в мародерстве. Их уводят в лес, где каждого привязывают за косы к дереву. Затем им перерезают горло.

В Южном Айдахо одного китайца сбрасывают с ворот на веревке.

В Восточном Айдахо четырнадцатилетнего мальчика вытаскивают из квартиры его семьи и вешают на бельевой веревке.

В Северном Айдахо в ночи топор пролетает и разбивает фонарь. Сгорает китайский храм, внутри горят тела.

В Пирсе толпа приходит каждую неделю прямо к нашей двери.

В середине мая снег превращается в воду, увлажняя землю. Мне нравится, как солнце греет голову, как слабое тепло массирует кожу.

Сегодня врач констатирует, что ребро Нама зажило. В честь его выздоровления Нам и Лам дают мне выходной.

– Иди и займись чем-нибудь еще, хватит торчать здесь, – говорят они мне. – Мы справимся без тебя.

Я не выходила на улицу с того дня, как избили Нама. После этого магазин казался мне единственным местом в мире, где я могла быть в безопасности. По крайней мере, в магазине я была со своим народом и под защитой. Не было опасности раскрытия моей истинной личности. Но сегодня толпы нет, и улица свободна. Небо такое голубое, что режет глаза. Заведения вокруг нас распахнули окна. Даже магазин «Товары Фостера» выглядит дружелюбно.

Не могу вспомнить, когда в последний раз у меня был свободный день. Я могу дойти до в пекарни, сходить к церкви, посмотреть на здание суда. Могу отправиться к заснеженным горам, граничащим с городом, и продолжать идти, пока не закончится Пирс и не начнется что-то иное.

– Или, – шепчет Линь Дайюй, и ее дыхание обжигает мою шею, – ты можешь сходить к нему.

Она находит мое замешательство по отношению к Нельсону забавным, ничем не отличающимся от легкомысленной игры.

– Прекрати, – говорю я ей. Выхожу на улицу, поправляя платок на шее.

– Он хочет, чтобы ты зашла, – продолжает она. – Он пригласил тебя.

– Это было месяц назад.

С тех пор молодой человек по имени Нельсон Вон заходил всего несколько раз: один раз, чтобы забрать канифоль, а в другой раз, чтобы проведать Нама. Во время его визитов я пряталась в подсобке, прижимая ладони к лицу, чтобы унять горячий румянец.

Я говорю Линь Дайюй:

– Он, наверное, уже забыл о своем приглашении.

– Месяц – ничто, если прожил столько, сколько прожила я, – возражает Линь Дайюй.

Тропа, ведущая в горы, еще слишком сырая от снега, здание суда переполнено, а церковь выглядит мрачной для такого яркого дня. Ветерок треплет мой платок. Я знаю, что он пытается тянуть меня в одном, финальном направлении. Я разворачиваюсь и иду на север, обратно через центр города к гостинице «Твинфлауэр».

– Если мне будет больно, – говорю я Линь Дайюй, – это будет твоя вина.

Она ничего не говорит, только смеется так, словно у нее в горле застряла птица.

Нельсон Вон не забыл о своем приглашении. Когда он открывает дверь и видит меня, отступившую назад и готовую убежать, то отпрыгивает и приглашает внутрь.

Руки Линь Дайюй толкают меня вперед.

Нельсон снимает один из самых больших номеров в гостинице «Твинфлауэр». Когда я спрашиваю, как он может позволить себе такое место, он отвечает, что у него есть щедрый друг.

Первое, что я вижу – это инструмент, лежащий на низком столике перед камином. Должно быть, это его скрипка. Она не похожа на те струнные инструменты, которые я видела прежде, их тела напоминали рыбу с начисто содранной с костей плотью. Вместо этого она похожа на женское тело, изогнутое, просторное и полное. В свете камина сяотицинь становится темно-абрикосовой.

Нельсон спрашивает, не хочу ли я что-нибудь выпить, затем исчезает, чтобы налить мне чаю. Я кружу по комнате. В доме моего детства в рыбацкой деревне стены украшали мамины гобелены. У наставника Вана были развешаны каллиграфические работы. У госпожи Ли блестящие красно-золотые обои следили за каждым нашим движением.

Но в комнате Нельсона стены пусты. Единственное, по чему я могу судить о человеке, идущему сейчас ко мне, – это фотография на каминной полке. На ней кто-то, похожий на отца, кто-то, похожий на мать, а еще миниатюрная версия Нельсона. Нос-желудь, овальные глаза, почти сплющенные веки. Он смотрит на меня, держа что-то во рту. Его родители улыбаются.

Я тоскую по своим.

Нельсон приглашает меня сесть, извиняясь за то, что в комнате жарко.

– Пальцы двигаются лучше, когда тепло, – объясняет он и водит пальцами вверх-вниз по невидимому грифу. Я говорю, что не возражаю.

Возможно, дело в жаре в этой комнате, но в нем есть безмятежность, определенная мягкость, которую я привыкла не ждать от мужчины. Он, как и голые стены его комнаты, именно такой, каким кажется. Такого человека я еще не встречала.

– Я рад, что ты пришел в гости, – говорит он. – Я боялся, что сделал что-то, что могло тебя обидеть. Когда спросил тебя о твоих руках, например.

– Скажи ему, что думала, что он пытается тебя убить, – дразнит Линь Дайюй, щипая меня за руку. Я игнорирую ее.

– Ребро Нама наконец-то зажило, – говорю я вместо этого.

– Это замечательная новость, – говорит Нельсон.

Я понимаю, что сижу так, как сидела бы Дайюй: ноги сомкнуты, колени прижаты друг к другу, на них сложенные руки. Напротив меня Нельсон раздвинул ноги так, что пространство между ними образовало ромб. Его тело более расслабленное, открытое. Я перемещаю ноги, пытаясь подражать ему.

– От камина слишком жарко? – спрашивает он, заметив это.

Я говорю ему «нет». Я говорю ему, что это хороший номер в хорошей гостинице. Я говорю ему, что он ничем не обидел меня и что мне очень жаль, если это так выглядело.

Он улыбается на моих последних словах.

– Я просто надеялся, что мы сможем стать друзьями, – говорит он. – В Пирсе нас осталось не так много.

– Нам говорил, что раньше здесь было много китайцев, – говорю я.

Он кивает. Пьет чай.

– Было много, особенно когда прииски были открыты. Там работало множество китайцев. Мой отец был одним из них.

Вот оно – упоминание о его прошлом до того, как он стал тем, кто он сейчас. Его слова подобны светлячку, порхающему во тьме. Я хватаю его обеими руками и держу, зная, что осталось очень мало времени до того, как этот свет погаснет.

– Где сейчас твои родители? – спрашиваю я.

– Мой отец умер несколько лет назад. Шахты разрушили его легкие. Мать умерла вскоре после этого. Я думаю, из-за разбитого сердца.

– О, мне жаль.

– Ты очень добр, – говорит мне Нельсон. – Иногда кажется, что я могу раствориться в печали. Но потом я напоминаю себе, как мне повезло. У меня были родители так долго, как это возможно. Многие люди потеряли родителей намного раньше.

Его слова храбрые, но глаза рассказывают другую историю: историю одиночества и, возможно, даже страха. Он быстро отводит взгляд, но не раньше, чем я понимаю – это та же самая история, что живет внутри меня.

Прежде чем успеваю остановиться, я выпаливаю:

– У меня тоже нет родителей.

Слова слетают с губ и уплывают прочь, наконец явленные миру. Рядом со мной Линь Дайюй втягивает воздух сквозь зубы, ее игривость исчезла. «Зачем ты ему сказала? – шипит она. – Ты не должна никому рассказывать о своем истинном я».

– То есть, – сбиваюсь я, – я не знаю, где они. Их нет.

Глаза Нельсона встречаются с моими, и на этот раз он не скрывает боль во взгляде.

– О, Джейкоб. Вот почему ты все время выглядишь очень грустным.

Значит, он все-таки заметил. Я могла изо всех сил стараться стереть свое истинное «я» из внешности, но оно всегда находило выход – та угрюмость, которая отмечала мое детство, последовала за мной и во взрослую жизнь. Теперь, усиленная настоящей трагедией, она всегда была очевидна на моем лице. Да, хочу я сказать Нельсону. Мне хочется плакать. После стольких лет лжи и утаивания я сейчас ближе всего к тому, чтобы сказать правду. Линь Дайюй качает головой, но я ее игнорирую.

– Не хочу выглядеть грустным, – говорю я вместо этого.

Это еще одна правда.

Нельсон говорит:

– Это первое, что я в тебе заметил.

– Моя бабушка говорила, что я всегда выгляжу так, будто плачу, – говорю я ему.

Третья правда выскальзывает легко. Он смеется. Я пью чай. Жасминовый. Нечто большее, чем чай, оседает во мне, уютное и алчное. Рядом с Нельсоном я чувствую, что огромная тяжесть сброшена. Я вспоминаю особый вид бумаги, которую однажды показал мне наставник Ван, состаренную бумагу, окрашенную в оранжевый цвет, так что ее рисунок напоминал полосы тигра. Такого эффекта можно было добиться, только сильно обработав бумагу, что, в свою очередь, делало ее плотной и жесткой, но придавало привлекательное качество, заставлявшее поверхность бумаги блестеть, как снег. Напоминание о том, что затвердевшее тоже может быть красивым.

– Ты придешь еще? – спрашивает Нельсон, прежде чем я ухожу.

Я говорю ему «да», хотя Линь Дайюй пытается прикрыть мне рот.

– Хорошо, – говорит он. – Мы станем большими друзьями.

9

Шериф Бейтс – плечистый мужчина. Его лицо, теперь покрытое пятнами и оспинами, намекает на былую красоту: налет, постепенно смытый временем. Теперь все, что осталось – это жесткие желтые усы и яично-белые брови. Каждому его движению предшествует твердый, настойчивый живот.

Идея принадлежала Ламу. Протесты у магазина наконец прекратились, но на смену им пришли новые ужасы. Таблички, которые когда-то носила толпа, теперь заклеивают наши окна. Теперь я ежедневно выношу на улицу тряпку и ведро с теплой водой, чтобы оттирать плакаты, гласящие «Изгоним узкоглазых» и называющие нас «китайскими тварями» и «китайскими Джонами» [7]. На следующее утро они снова появляются.

Плакаты – небольшое неудобство по сравнению с другими вещами. К нашему порогу подкладывают посылки, завернутые в коричневую бумагу, в которых оказываются фекалии, желчь и органы какого-нибудь животного. После третьего раза я выбрасываю посылки, не открывая. Но они все равно приходят.

Кто-то, не знаю кто, однажды заходит в магазин, а после их ухода по углам разбросаны дохлые крысы, спрятанные между банками с помидорами, закинутые в мешки с рисом. Целый день уходит на то, чтобы убрать магазин и избавиться от запаха. Но нам все равно приходится оставлять окна открытыми на ночь и спать, накрыв одеялом рот.

Однажды утром мы просыпаемся и обнаруживаем, что кто-то вломился к нам и помочился на чай. И это почему-то становится последней каплей.

– Вы должны что-то сделать, – говорит Лам шерифу.

– Мы все делали правильно, – говорит Нам, разводя руки. – У нас есть лицензия, у нас есть документы. Мы имеем полное право быть здесь.

Тем не менее шериф не заходит в магазин.

– Вы же не знаете, кто все это сделал?

– Поэтому мы и позвали вас, – говорит Лам. – У нас возникла кое-какая идея, но мы не уверены.

– Извините, джентльмены, – говорит шериф Бейтс. – Я не могу совершать арест, если у меня нет даже подозреваемого.

– Но он у вас есть, – говорит Лам напряженным голосом. – Эта толпа. Соберите их и опросите каждого! Спросите у Фостера, почему он приходит и стоит у нашего магазина, как призрак!

Шериф колеблется.

– Я мог бы это сделать. Но это много работы и шума. И на вашем месте я бы не стал обвинять мистера Фостера в чем бы то ни было. Я не уверен, что вы хотите такого внимания к себе.

Когда я была ребенком, то думала, что нет никого более правдивого и честного, чем блюститель закона. Кажется, стоя перед этим стареющим шерифом, я начинаю видеть правду про тех, кто у власти.

– Так вы ничего не будете делать? – спрашивает Нам. Очередной вопрос, на который он уже знает ответ.

– Назовите мне подозреваемого или надежного свидетеля, – говорит шериф, поворачиваясь, чтобы уйти. – А пока держитесь пободрее, господа. Неплохое время подумать об отъезде из города. Вы знали, что китайская прачечная недавно закрылась? Люди снимаются с мест.

Лам проклинает то место, где стоял шериф. Руки Нама все еще вытянуты, но они пусты, ничего не держат.

– Мы должны обдумать, – наконец говорит Лам, – возможность отъезда.

Нам издает сдавленный звук, затем уходит в заднюю часть магазина.

– Мы должны обдумать, – повторяет Лам, на этот раз мне.

Лето только началось, и его конец скоро наступит. Если я собираюсь начать свое путешествие к Территории Вашингтон, то не могу позволить себе снова переезжать и искать работу. Этот магазин должен cработать. Этот город должен cработать. И хотя я не хочу этого произносить, я думаю о еще одной причине быть здесь.

– Свидетель, – бормочет Лам. – Где найти свидетеля?

– Он у нас есть, – говорю я.

– Ты хочешь, чтобы я выступил?

Мы снова в комнате Нельсона, и на этот раз мы пьем. Для меня это впервые. Мама всегда говорила мне, что алкоголь предназначается только для мужчин и божеств. Я притворяюсь одним из них. От первого глотка у меня скручивается язык, а в уголках рта собирается слюна. Огонь следует за напитком в желудок. Я неосознанно корчу гримасу, что заставляет Нельсона смеяться.

– Только так шериф Бейтс что-то сделает, – говорю я.

– Я смогу рассказать ему только то, что видел, – говорит Нельсон. – Про пару лиц. Я не помню всех, кто там был.

– Хоть что-то.

Затем Нельсон касается моей руки. Что-то внутри меня смягчается.

– Ты должен знать, Джейкоб. Шериф Бейтс и ему подобные… пристрастны.

Я спрашиваю, что это значит.

– Позволь выразиться так. Не думаю, что шериф Бейтс будет изо всех сил стараться, чтобы бросить в тюрьму одного из своих.

Он не объясняет, что имеет в виду под «своими».

– Но давай поговорим о чем-нибудь другом, – говорит Нельсон. – Позволь мне сыграть для тебя.

– О, хорошо, – говорит Линь Дайюй, вылезая из камина с красным носом. – Дай-ка оценю его мастерство.

Он ставит свой стакан и встает, его тело светится теплом. Левой рукой он заводит скрипку под подбородок, в место, где сходятся плечо, грудь и шея. Я представляю, как он делал это множество раз в течение жизни, как скрипка прижималась к его ключице и музыка вибрировала от этой кости сквозь все остальное тело, пока весь его скелет не начинал звучать, как эхо песни.

Когда он кладет смычок на струны и начинает играть, все исчезает. Мне знакома обнажающая печаль двухструнной эрху, которую иногда называют «китайской скрипкой», пустотелый свист флейты, дождевая капель цитры-гуцинь. Но до этого момента я не знала скрипки.

Первая нота – плач, а затем пальцы Нельсона танцуют и прыгают, его смычок режет струны. Музыка – это пехота, а потом и армия, которая вот-вот станет такой большой, что ни эта комната, ни этот город, ни даже этот мир не смогут ее удержать. Мелодия вьется, и Нельсон изгибается вслед за ней, она падает и взлетает, и он тоже, его тело больше не тело, а инструмент, мышца, которую песня использует для выполнения своего требования. Богатое вибрато вливается в меня. Теперь его пальцы спускаются по грифу скрипки, большой палец согнут, а остальные четыре стучат и ударяют по самой тонкой струне. Облако канифоли поднимается с каждым взмахом смычка, как пыльца, вылетающая из цветка. Это оперный, прекрасный полет.

И глядя на него, мое сердце переполняется. Я не знала, что мужчины способны создавать что-то подобное.

– Я немного пьян, – говорит он, когда музыка заканчивается.

Красные цветы на его шее, в том месте, где скрипка вонзалась в плоть.

– Это было великолепно, – говорю я ему. Не знаю, делает ли один мужчина другому такие комплименты, но напиток придал мне смелости. – Ты играешь так, будто ты и есть сама музыка. Ты заставляешь ее звучать, как что-то живое.

– Это было прекрасно, – бормочет Линь Дайюй, заползая обратно в камин.

– Моя мать однажды сказала, что мне нужно играть с большей эмоциональностью, – говорит Нельсон. – Интересно, что бы она подумала о том, как я сейчас играю.

Я представляю женщину с фотографии на каминной полке, которая сейчас в полной мере находится в этой комнате с нами, склонившаяся над маленьким Нельсоном и исправляющая его пальцы.

– Это она тебя научила?

Нельсон кивает. Он говорит, что она играла с самого детства.

– Моя первая скрипка принадлежала ей.

Наступает тишина. Мои глаза устремлены в пол, но пульс частый, готовый убежать от меня. У Нельсона нет ни колебаний, ни вопросов. Даже мыслей нет. Он просто поднял скрипку в воздух и позволил музыке управлять собой. Должно быть, именно это имел в виду наставник Ван, когда говорил о каллиграфе, достигшем высшего мастерства. Я ему завидую.

10

Где-то в Пирсе белый мужчина просыпается и обнаруживает у своей двери извиняющегося шерифа. Его вызывают на допрос по поводу вандализма в китайском магазине. Ему говорят, что свидетель помнит, как видел его на протестах, и, возможно, другие свидетели видели, как он слонялся по магазину. Мужчина это отрицает, и шериф склонен ему верить, но, увы, ему надо что-то предпринять. За предполагаемые преступления мужчина задержан на двое суток.

Кажется, это сработало. После ареста дела в магазине обстоят лучше. Плакаты больше не заслоняют нам окна по утрам. Посылки не приходят. Нет больше дохлых крыс, работа возобновляется в обычном режиме.

– Возможно, – говорит Нам, – мы наконец выбрались из тени горы.

Но даже если травля прекратилась у нас, в других местах, похоже, становится только хуже. Вскоре после закрытия китайской прачечной закрывается и парикмахерская Чэна. «Здесь становится слишком опасно, – говорит он Наму. – Мы возвращаемся в Гуанчжоу». Я прочитала в газете – на четвертой странице, крошечное упоминание в самом углу – о толпе, которая обыскивала Чайнатаун и линчевала его жителей. Тела протыкают, над ними совершают надругательства, их кастрируют и обезглавливают. Журналист оправдывает это правом американцев на революцию.

11

Иногда Нельсон заглядывает в магазин в перерывах между уроками. Он говорит мне, что он здесь просто для того, чтобы скоротать время, но по тому, как он напрягается, когда входят белые клиенты, я понимаю, что он находится здесь на случай, если что-нибудь случится. Нельсон выше большинства китайцев в Пирсе, и по его целеустремленному шагу и серьезному носу нетрудно заметить, что его нелегко будет испугать.

Мы задерживаемся между полками, коробка с консервированным черносливом у моих ног все еще ждет сортировки. Нельсон указывает на абрикосы, сливы, персики, спрашивая, как каждый из них называется на моей версии китайского языка. Он выучил всего несколько слов, когда был маленьким. Его родители, которые приехали из того же региона, что и Нам с Ламом, хотели, чтобы он хорошо говорил по-английски.

– Син, – терпеливо говорю я ему. – Лицзы. Тао.

– Тао, – старается он, губы обхватывают звук. От его серьезного выражения я смеюсь.

А Нам, который терпеть не может вести себя строго, как Лам, зовет меня из-за стойки, спрашивая, закончена ли моя работа. Мы с Нельсоном склоняем головы, прижимаем руки ко рту, смеемся еще громче и переходим к лекарствам и травам. Нельсон берет высушенный желтый корень, и я говорю ему, что он называется хуанци.

– Хм, – мычит он, ощупывая его поверхность большим пальцем. – Я даже не знаю, как бы мы назвали его по-английски.

– Возможно, нам не стоит пытаться, – говорю я ему. – Некоторые вещи лучше оставить такими, какими они были задуманы.

Я не рассказываю ему об утрах в саду с бабушкой, которая любила хуанци больше всего.

– У нас с этим корнем одно имя, – говорит Нельсон. – Думаешь, это означает, что меня ждет бессмертная жизнь?

– Думаю, что это означает, что вы оба немного желтые, – говорю я ему. – Это хорошо. – Настала очередь Нельсона смеяться. Нам снова мягко спрашивает, сделана ли моя сегодняшняя работа. В такие дни мы снова становимся легкомысленными детьми. Мы рады этому чувству, потому что оно означает, что худшее, что может с нами случиться, – это ругань Нама. Думаю, реальный мир может немного подождать.

В других случаях Нельсон приносит мне небольшие подарки, хотя никогда их так не называет: например, конфету или кусочек мяса из гастронома.

– Я беспокоюсь, что ты не наедаешься, – искренне говорит он мне, протягивая еду прямо в руки. – Ты слишком худой для мужчины твоего возраста.

В других случаях он долго смотрит на меня, прежде чем сказать:

– Я бы хотел, чтобы у меня был брат. Может, я просто хочу, чтобы у меня был такой брат, как ты.

Я говорю ему, что еще не поздно. Мы можем стать братьями сейчас.

Было легко сочинить историю для Нама и Лама. Все, что им нужно было услышать – это что я буду хорошим работником. Им было все равно, откуда я, или как я туда попала, или кем я была.

Но Нельсон – это не Нам и Лам. Нельсон делает паузы, задает вопросы, ждет, пока все прояснится и завершится. Он задумчив, созерцателен. Он же музыкант. Он родился в Пирсе в семье бывшей скрипачки из странствующей театральной труппы и отца-шахтера. Он обучает игре на скрипке десять учеников, которые никогда не станут скрипачами-виртуозами.

– Меня это устраивает, – говорит он мне. – Дело не в том, насколько они хороши в музыке, а в том, чтобы помочь им создать свою собственную музыку. Даже если она звучит не идеально, мне кажется, что она красива, потому что это они ее играют.

Он отличается от наставника Вана, который верил в распространение искусства только в том случае, если оно было правильным, если оно было сотворено в соответствии с установленными порядками. Нельсон хочет распространять любое искусство, какое только возможно, потому что для него искусством является все.

Он говорит, что я выгляжу слишком серьезно, что я не должна бояться двигаться грудью вперед. Затем он кладет руки мне на плечи и отводит их назад. В его руках я выгибаюсь, как натянутый лук.

– Будь осторожна с ним, – предупреждает Линь Дайюй.

– Не знаю, о чем ты, – отвечаю я ей. Вскоре Нельсон начинает задавать вопросы. Я уже их знаю. Я готова отвечать.

Первый вопрос: откуда ты? Потом: кто ты? Потом: где ты хочешь быть? Рядом с Нельсоном я узнаю, что Джейкоб Ли не может быть просто Джейкобом Ли. Он также должен быть Джейкобом Ли: сыном, гражданином, тем, кто чего-то желает. Он должен быть цельной личностью.

То, что я рассказываю Нельсону, представляет собой слепленную версию лжи и полуправды: я работал в магазине лапши в Сан-Франциско и приехал в Айдахо в поисках работы получше и зарплаты повыше. Я пытаюсь заработать достаточно денег, чтобы вернуться в Китай, чтобы найти своих родителей.

Должно быть, его спокойствие, то, как он смотрит на других пристальным взглядом, позволяет рассказывать ему фрагменты правды так легко. Потому что, даже если я уеду к концу лета, мне нравится знать, что я оставлю те частички себя, которые реальны. По крайней мере, для Нельсона они имеют значение.

Линь Дайюй больше не находит в этом ничего веселого. Она предупреждает, что я становлюсь беспечной и своенравной. Она призывает меня остановиться.

– Я знаю, что ты пытаешься защитить меня, – говорю я ей, – но, возможно, это уже слишком.

Она ощетинивается в ответ. Ничего – я теперь лучше говорю ей «нет».

12

Ясным днем в конце мая Нельсон появляется в магазине с сияющим лицом. Сегодня солнце вышло после недели облаков, и это делает все вокруг более привлекательным.

– Чем ты занимался? – спрашивает он, когда видит мои раскрасневшиеся щеки.

Я говорю ему, что таскала тяжелые ящики в подсобке, и это неправда. Что я делала, так это считала деньги, которые накопила на обратное путешествие в Китай. Почти два года в Айдахо и сто сорок долларов за это время. Еще три месяца до моего путешествия на запад – и я почти достигну своей цели в двести долларов.

Двести на путешествие на Территорию Вашингтон и оплату моего проезда. Будет ли этого достаточно? Должно быть, говорю я себе. Я могла бы подождать еще немного, да, я могла бы подождать. Но это означало бы пересекать океан зимой, и я не знаю, смогу ли выжить.

– Можешь отлучиться на час-два? – спрашивает Нельсон. Что-то исходит от него, неистовая энергия, которую я никогда раньше не видела.

– Нет, не можешь, – сердито говорит Линь Дайюй.

– Не думаю, что Нам и Лам будут возражать, – говорю я. – Мы все равно скоро закрываемся.

– Было бы обидно потратить такой день зря, – соглашается Нельсон.

Мы направляемся на юг к зданию школы. Линь Дайюй не следует за нами. Нельсон ходит быстро, и мне приходится бежать, чтобы не отставать. Добравшись до школы, мы обходим здание с левой стороны. Нельсон оглядывается, чтобы удостовериться, что мы одни.

– Нельсон, куда мы идем?

Он не отвечает, просто манит меня за собой.

За школой тропинка ведет к деревьям. Для прохожих она выглядела бы как любой другой примятый участок поляны, но когда я подошла поближе, то поняла, что трава примята не просто так, она обозначает намек на тропу.

– Пошли, – призывает Нельсон и ныряет в деревья. Я понимаю, что не многие люди проделывали этот путь до нас. Нас хлещут ветки елок, иглы цепляются за мою рубашку. Мы проходим мимо небольшого черепашьего пруда, группы упавших дугласовых пихт, россыпи полевых цветов. Я думаю, что их Нельсон и хочет показать мне, но он продолжает идти, продвигаясь вперед с некой целью. Когда мы доходим до зарослей ежевики, он наконец останавливается. Я думаю, что это конец – наверняка за этой массивной стеной из шипов и спутанных ветвей ничего нет, но Нельсон уже наклоняется, чтобы просунуть сквозь нее свое тело.

– Нужно немного протиснуться, – слышу я его.

Я как раз достаточно маленькая для этого, я знаю. Я проскальзываю внутрь, шею царапает ветка. Я проверяю, на месте ли мой платок. Когда я снова выпрямляюсь, то вижу перед нами тропинку и Нельсона, уже мчащегося вперед.

– Вот, – говорит он, затаив дыхание, – то, что я хотел тебе показать.

Он стоит в центре поляны, окруженной елями, раскинув руки и улыбаясь. Деревья над ним склоняются, образуя зеленый потолок. Солнце вспыхивает, заливая траву стеклянным светом. Я вспоминаю, даже сквозь тщательно созданный барьер Джейкоба Ли, иероглиф радости, 樂 – он не может существовать без символа «дерево» в основе. Я присоединяюсь к нему в центре поляны и смотрю вверх.

– Нашел это место несколько дней назад, – говорит Нельсон. – Не думаю, что кто-то знает, что оно тут есть.

– А что ты искал?

– Возможно, расскажу тебе позже, – говорит он.

Нельсон взял с собой кукурузный хлеб, вареные яйца, холодный чай в банке. Я понимаю, почему ему здесь нравится. Здесь мир останавливается. Или, по крайней мере, мир становится очень маленьким – только мы, трава и ели, заключенные под сапфировым небом. Ветер стихает, отгороженный деревьями.

Я делаю много вдохов подряд. В Айдахо дышать труднее, мои легкие не могут полностью расшириться, чтобы набрать столько воздуха, сколько должны. Иногда я вспоминаю о том, как находилась в корзине с углем, и задаюсь вопросом, не навредило ли мне дыхание всем тем углем. Рядом со мной на траве лежит Нельсон, на земле все еще сверкают несколько клочков снега. Его глаза закрыты, руки скрещены на животе.

Однажды я захотела рыбу с рыбного рынка. Я хотела ее так сильно, что не могла видеть ничего иного, могла лишь ощущать удовольствие от того, как она скользнет мне в горло. Я жаждала только грядущего насыщения, тепла от еды.

Глядя сейчас на Нельсона, я понимаю, что хочу его так же, как ту рыбу: сильно и страстно. Он совершенен на этой поляне, мы совершенны, один из нас спит, а другой желает. Я хочу обернуть его вокруг себя, носить его как свою броню – его, такого уверенного, с его музыкой, смычком и бесконечным светом. И я задумываюсь, как называется это чувство, когда хочешь чего-то так сильно, что готов это поглотить?

– О чем думаешь? – спрашивает он.

Все же не спит. Я говорю о погоде, о том, как приятно солнце. И задаю ему тот же вопрос.

– Я думаю, – открывает он глаза, – о том, что ты так много знаешь обо мне, а я почти ничего не знаю о тебе. Ты рассказал мне кое-что, да. Но думаю, есть еще что-то, что стоит знать.

Из-за дерева появляется Линь Дайюй. Между массивными дубами и соснами она похожа на кукурузный початок. «Будь осторожна», – говорит она, подобрав подол платья, и идет к нам.

На этот раз мой инстинкт – не лгать. Я могу продолжать говорить Нельсону ту же полуправду, которую уже начала рассказывать раньше. Или могла бы распутать клубок лжи, волокна, которые определяют, кто такая Дайюй и кто такой Джейкоб Ли, пока снова не стану полностью, совершенно собой. Это было бы так просто в таком вот месте, где все кажется хорошим и правильным.

Но потом я вспоминаю Сэмюэла, его бледное, нервное лицо и жадную улыбку, и вспоминаю тело седого мужчины, бившееся об меня, и то, как мягкость его плоти была вовсе не мягкой, а отвратительной и жестокой. Я знаю, что Нельсон не был бы похож на Сэмюэла или седого. Но Нельсон все-таки мужчина.

Вместо этого я говорю ему правду настолько диковинную, что она звучит как ложь. Я говорю ему, что меня похитили в Китае и доставили в Сан-Франциско в корзине с углем. Его брови хмурятся.

– Мне жаль, Джейкоб, – говорит он. В его голосе слышится боль, и я понимаю, что это из-за меня. Я хочу протянуть руку и прикоснуться к нему, но не могу.

– У каждого своя трагичная история, – говорю я, надеясь, что это звучит по-мужски.

– Это не значит, что люди должны страдать, – мягко возражает он, садясь. – Должен быть способ, чтобы мы могли избавиться от части этой боли. Я тут думал. Может быть, мы можем начать с поиска твоих родителей?

Линь Дайюй разражается хохотом. На мгновение мне кажется, что Нельсон шутит, и я почти присоединяюсь к Линь Дайюй в ее смехе. Но тут Нельсон встает, его глаза словно тлеющие угли, и я понимаю, что он говорит серьезно.

– Я знаю, ты очень по ним скучаешь, – говорит он. Я не ожидала, что он это скажет. Его слова распахивают во мне врата, через которые льются воспоминания. Моя мать водит клиентку – жену генерала – вокруг ее нового гобелена, на котором феникс выдыхает в небо белый дым. Мой отец пьет чай с генералом, их смех прокатывается по всему дому, как будто кто-то выпустил гром. А я с бесконечной тоской в сердце по ним, по нам, по любой магии, которая существует в этом мире, чтобы вернуть меня и позволить мне остаться там навсегда.

Слова Нельсона предлагают нечто новое – возможно, разрешение оплакивать.

– Да, – говорю я ему.

– Тогда позволь мне помочь. У меня есть старый друг в Бойсе. Познакомился с ним, когда был помладше, мама отправила меня туда учиться на скрипача. У его семьи очень хорошие связи в Китае. Он может использовать эти связи, чтобы выяснить, что случилось с твоими родителями.

Весь план звучит опасно, моя история разваливается на глазах. Я начинаю сожалеть, что рассказала Нельсону хоть какое-то подобие правды. Можно ли вообще доверять его другу? Если им удастся найти моих родителей, они наверняка обнаружат, что я вовсе не Джейкоб Ли, а Дайюй, пропавшая дочь. Что будет потом, я не знала и не хотела узнавать.

– Нельсон, – наконец говорю я, тщательно подбирая слова. – Я не сказал тебе всей правды. Видишь ли, мои родители не пропали. Мои родители мертвы.

– Что?

Джейкоб Ли выступает на сцену, лжет так, как я никогда раньше не лгала.

– Я не лгал, – говорю я Нельсону. – В каком-то смысле они пропали. Прости, мне было слишком больно говорить это вслух впервые.

– Ох, – говорит Нельсон, снова садясь. По тому, как меняется его лицо, я вижу, что он предпочитает поверить Джейкобу Ли. – Я надеялся, что смогу тебе помочь. Мой друг был бы не против. Он очень добрый. Как было бы замечательно, если бы ты смог узнать, что случилось с твоим домом?

Ребенок во мне, Дайюй, не отступает без боя. Она представляет, каково это было бы: точно знать, где находятся ее родители, получить клочок бумаги с их адресом. Появиться в их доме, где бы он сейчас ни был, и дать им понять, что она все еще их дочь спустя столько времени. Они там, они ждут ее.

– Возможно, есть способ, как вы с другом могли бы помочь.

Я знаю, что этим предложением открываю мир, от которого не смогу отступить. Теперь в ткани неба образовалась дыра, и она будет продолжать расширяться, пока я не получу ответ, пока я не смогу закрыть ее так, как это сделала богиня Нюйва. Я смотрю Нельсону в глаза и чувствую, как становлюсь стойкой и честной.

– Моих родителей нет, но есть два человека, которых я хотел бы найти. Они заботились обо мне после того, как моих родителей не стало. Они были добры ко мне, пока я рос. Я хотел бы знать, что с ними случилось, может быть, даже поблагодарить их.

Я говорю, конечно, о своих родителях, но Нельсон этого не знает. Нельсон думает, что мои родители умерли и меня вырастили двое чужих людей. Так и должно быть. Если мои родители не мои родители, то Джейкоб Ли и Дайюй могут существовать по отдельности. Когда мы с Нельсоном расстаемся в тот день, у нас готов план: мы вместе поедем в Бойсе, чтобы встретиться с его другом. Сейчас мне не нужно принимать никаких решений. Мы хорошо поужинаем, а потом посмотрим концерт скрипача, который ему нравится. Мы будем сидеть в театральном зале и слушать красивую музыку, и наши плечи будут невольно соприкасаться, и мы будем смотреть друг на друга и улыбаться.

В магазине Линь Дайюй садится на кровать лицом ко мне. «Ты забыла, чем закончилась моя история?»

– Но это не то же самое. Мы разные.

– Это ты так говоришь, – возражает она, запрокидывая светящуюся голову. – Но посмотри на нас. Без семьи, одни в месте, которое не является нашим домом. Любим тех, кто в конце концов причинит нам только боль. Просто дождись концовки. Ты увидишь.

– Это не то же самое, – повторяю я.

13

Друг такой же высокий, как Нельсон. Он в темно-красном чаншане и черных штанах. По мягкому блеску ткани я понимаю, что у него есть деньги. Как Нам и Лам, в отличие от Нельсона, он носит косу, которая ниспадает ниже бедер, она тугая, как скрученное тесто. Стоит полдень, и солнце отражается от его блестящего лба, который напоминает мне свеженарезанную дыню.

Его зовут Уильям. По-китайски Вэйлянь, что означает силу и честность. Я могу доверять такому имени, убеждаю я себя.

Мы встречаемся в ресторане в центре Бойсе под названием «Лиственница». Сперва входит Уильям, потом Нельсон, потом я, а Линь Дайюй плетется позади всех нас, ее ноги едва касаются половиц. Внутри затхло, пахнет пробкой, а окна закрыты, погружая ресторан в вынужденную темноту. Я замечаю белки глаз посетителей ресторана, они белее их лиц, когда следуют за нами по залу. Но Уильям, наш лидер, похоже, этого не замечает. Его голова поднята, плечи расправлены и словно скреплены невидимой булавкой. Он идет гордо, уверенно, как бы вынуждая тех, кто на нас глазеет, остановить его.

Я засовываю руки в карманы, чтобы они не дрожали. Бойсе слишком полон воспоминаний о том, что произошло в последний раз, когда я была здесь. Постоялый двор при китайском храме. Длинная тень Сэмюэла у стены. Нельсон оборачивается, чтобы убедиться, что я все еще следую за ним, и я напоминаю себе выпрямиться. Позади меня Линь Дайюй проводит рукой вверх и вниз по моей спине.

Мы сидим за столиком в дальнем углу. Я впервые в ресторане как клиент, и новизна от нахождения у всех на виду заставляет меня ощущать неловкость. Но Уильям и Нельсон, у которых нет причин прятаться, сидят свободно, чувствуя себя комфортно. Я копирую Уильяма и откидываюсь на стул. Я рада, что наши спины прижаты к стене.

Один за другим глаза посетителей тускнеют и мерцают, возвращаясь к своим столам. Мне вспоминаются голодные лисы возле школы каллиграфии, глаза которых смотрели на все, кроме нас. Они думали, что если мы не увидим, как они смотрят, то мы не узнаем, что они там. Но мы всегда их видели. Мы видели и знали, что они играют с нами в игру, эти голодные лисы, которые притворялись, что разглядывают стены. В действительности они ждали момента, когда ослабнет наше внимание, когда мы по-настоящему отведем взгляды и они смогут все забрать.

Уильям и Нельсон давно не виделись, но все равно разговаривают без стеснения. Глядя на них, я думаю о девушках в борделе. Когда-то они были самыми близкими моими подругами. Интересно, что бы они сказали, если бы сейчас увидели меня: мужчину-коротышку с короткими волосами. Я задумываюсь, наедаются ли они, здоровы ли их тела, выберутся ли они из публичного дома. Я знаю, что они никогда не смогут уйти по своей воле, но приятно представить это на мгновение.

Уильям спрашивает Нельсона о Пирсе – об этом унылом старом городишке – о его учениках – об этих неблагодарных щенках – о том, когда Нельсон, наконец, сделает то, что когда-то обещал, и отправится в кругосветное путешествие со своим другом – я все еще жду, Эн, я все еще жду! Когда Уильям говорит, все его тело двигается. Когда он смеется, то раздувается, а затем наваливается на все, что находится поблизости: Нельсона, край стола, спинку стула. Нельсону не раз приходилось тянуться, чтобы удержать стаканы с водой, дрожащие от его смеха.

– Итак, – наконец говорит Уильям, поворачиваясь ко мне. – Знаменитый Джейкоб Ли. Нельсон много рассказывал о тебе.

– Это правда? – спрашиваю я, делая свой голос грубее, чем обычно. Уильям выглядит так, будто он ровесник Нельсона, а значит, вполне может быть и моим ровесником. Находясь рядом с мужчинами моего возраста, я чувствую себя еще более уязвимой, как будто благодаря простому знанию себя они понимают, что я не такая, как они.

– Я рассказал Уильяму то, что ты рассказал мне, – мягко говорит Нельсон. – О паре, которую ты ищешь.

Пара. Мои родители. Ложь, так неразрывно связанная с моей реальной жизнью, была передана совершенно незнакомому человеку. «Надеюсь, оно того стоит», – бормочет Линь Дайюй. Уильям наклоняется к центру стола.

– У меня очень хорошие связи в Китае, – говорит он нам обоим, но главное, мне: той, кому это нужно услышать. – Я могу помочь тебе найти практически любого, кого ты ищешь.

Я сжимаю губы, думая о том, что сказала бы моя бабушка. С самого начала она учила меня держать рот на замке, никогда не говорить правду о том, кто я такая. Она хотела бы, чтобы я молчала и сейчас. Но после первого разговора с Нельсоном я не могла не думать: разве самое худшее уже со мной не случилось? Даже когда я защищала свою личность и прикрывалась другими личностями, меня все равно похищали, переправляли через океан, продавали в публичный дом, меня предал человек, которого, как мне казалось, я могла назвать другом.

И еще. И еще я хочу знать, где мои родители. Кое-что можно объяснить расплывчато, факты могут быть настолько близки к истине, что способны стать истиной. Практика порождает истину. Теперь осталось только рассказать историю.

– Мои родители умерли, когда я родился, – говорю я столу, легко выпаливая хорошо отрепетированные слова. Я чувствую, как Нельсон склоняется ко мне, потому что до сих пор никогда не слышал полной истории моей жизни. Даже Линь Дайюй замерла, ее глаза сужены и заинтригованы.

В глубине души я вижу правду, мою настоящую прошлую жизнь и нож, скользящий под ней – легкое движение, подвластное только самыми искусным рукам – чтобы удалить ее. То, что осталось, похоже на мое прошлое, но оно расплывчато.

– Я был сиротой у себя в деревне, – продолжаю я, – но выжил благодаря доброте людей, которые там жили. Одной паре. Они заботились обо мне, следили за тем, чтобы у меня было достаточно еды, даже когда не хватало им самим. Их звали Лу Ицзянь и Лю Юньсян.

Я так давно не произносила их имен. На самом деле мне кажется, что я никогда не произносила их вслух. Никогда не было причин называть их как-то иначе, чем деде и няннян – дядюшка и тетушка.

– Эта пара, – продолжаю я, – относилась ко мне, как к родному. Несмотря на то, что происходило в их жизни, они заставили меня почувствовать себя их настоящим сыном.

Во многих отношениях произносить эту ложь проще. Ложь означает, что все это происходит с кем-то иным, не со мной.

– Когда мне было двенадцать или около того, они исчезли. Позже я узнал, что их арестовали. Не знаю, что с ними происходило с тех пор, но больше о них ничего не было слышно. Вскоре после этого меня похитили и привезли в Америку.

Уильям качает головой и присвистывает. Нельсон смотрит на меня так, словно никогда раньше меня не видел. Сейчас самое время исполнить последний акт.

– Я хочу найти их, – говорю я в их завороженные лица. – Хочу сказать им спасибо, чтобы они знали, что я жив и здоров и что их тяжелая работа не осталась незамеченной или без благодарности.

Ложь завершена, история совершенна. Думаю, наставник Ван был бы горд. Практика действительно превратила это в мой собственный вид искусства. Уильям снова откинулся на спинку кресла, на его лице отразилось удивление.

– Эта самоотверженная пара заслуживает знать, что ты жив. Ты правильно сделал, что пришел ко мне!

Уильям обещает нам, что сделает то, что нам нужно. Он полон сентиментальности.

– Забудьте истории, которым нас учили, – говорит он, хлопая ладонью по столу. – Твоя история правдива, но она случилась не только с тобой. Это случилось со многими людьми вроде тебя.

Подают наш обед. Его несут четыре официанта: горячие пирожки, колбаски с фенхелем, жареную картошку, вареную ветчину с овощами, устричный пирог, котлеты. Жареную баранину и желе из смородины, блюдо под названием бёфламот. Уильям видит мои широко распахнутые глаза и смеется, говоря, что уже заплатил за это. Весь ресторан глазеет, оскорбленный нашей дерзостью, и тогда я понимаю, почему Уильям выбрал ресторан для белых, а не ресторан в Чайнатауне. Нельсон качает головой, и это говорит мне о том, что у Уильяма есть такая привычка. Теперь я знаю, кто платит за его номер в гостинице «Твинфлауэр».

Линь Дайюй рядом со мной стонет, глядя на устричный пирог.

– Ешь сколько хочешь, – говорит Уильям. Он все еще наблюдает за мной.

Сначала я колеблюсь, кладя несколько картофелин на тарелку. Снаружи она ароматная, присыпанная розмарином, а внутри горячая, плотная, немного сладковатая. Один укус превращается в десять, и потом я не могу остановиться. Мне не удается вспомнить, когда в последний раз мне разрешали есть вот так, без какой-либо цели или мысли, что придется заплатить. Вот каково это, наверное – просто быть живой, думаю я, вонзая нож в котлету. Какая же это радость – ни о чем не беспокоиться.

– Ты говорил, – Нельсон поворачивается к Уильяму, – что Америка тебя сильно разочаровала.

Рот Уильяма уже набит ветчиной, но он все равно отвечает.

– Будь честен, Нельсон. С тех пор, как был принят этот ужасный закон, все стало еще хуже. А теперь ты говоришь, что в вашем городе устраивают погромы? Ты правда удивлен?

– Я был там, – говорю я, желая принять участие в разговоре. – Я работаю в магазине, где это происходит.

– Тогда, конечно, ты сможешь рассказать нам лучше, чем наш Нельсон-идеалист, – говорит Уильям, теперь размахивая бараниной на вилке. – Джейкоб, как, по-твоему, новый закон повлиял на тебя?

– Мы говорим про закон о запрете китайцев? – спрашиваю я, опасаясь сказать что-то не то.

– Акт об исключении, да, – говорит Уильям, внимательно изучая меня. В уме я пишу иероглиф «удалять», 排: символ «рука» рядом с символом «неверный».

– Ужасно, – говорю я, зная, что Уильям хочет услышать это. – Я ожидал, что они будут лучше относиться к таким, как мы.

Уильям перестает жевать.

– Ты, должно быть, шутишь. Лучше относиться к таким, как мы? Ты забыл? – Он поворачивается к Нельсону, негодуя. – Нельсон, скажи мне, что он шутит.

Возвращается старая паника – та, когда я оказывалась близка к тому, чтобы быть раскрытой. Я открываю рот, чтобы дать ответ, любое оправдание, но Нельсон заговаривает прежде, чем успеваю я.

– Возможно, мы слишком многого ожидаем, – мягко говорит он. – Мы забываем, что путешествие Джейкоба в Америку было не самым легким. Возможно, ты не знал, потому что тебе не позволяли знать.

Я ничего не говорю, надеясь, что это сделает его слова правдой.

– Почти десять лет назад, – объясняет Нельсон, – был принят закон под названием «Закон Пейджа», который запретил въезд китайским женщинам.

– И теперь, – вмешивается Уильям, – с этим новым актом об исключении, это всего лишь последний штрих в их грандиозной картине того, как должна выглядеть Америка. Отвратительно!

– Понятно, – говорю я. Я постоянно обдумывала, почему меня выбрали в тот день на рыбном рынке. Почему меня сделали такой тощей, такой грязной, остригли мне волосы, запихнули в уголь. Почему мне пришлось быть сиротой Фэном, а не Дайюй. Джаспер выбрал меня, потому что я была девочкой, похожей на мальчика. Мое угрюмое лицо и усталые глаза, когда-то защищавшие меня, оказались самой большой моей слабостью. Было легко выдать меня за мальчика, еще проще – за корзину с углем. Когда Джаспер увидел меня в тот день на рыбном рынке, он увидел человека, которого можно переписать набело. Теперь говорит Нельсон. Я переношусь из комнаты в Чжифу и пытаюсь сложить его слова вместе:

– С тех пор дела у китайцев здесь плохи. Но хочу сказать, что раньше тоже было плохо. Но закон дал людям повод открыто выражать свою ненависть.

– Но я не понимаю, – говорю я. – Что мы им сделали? Почему они ненавидят нас?

Уильям смеется.

– Почему?

Глаза сидящего за соседним столиком метнулись к нам, полные отвращения. Уильям смотрит на него в ответ, его губы искривлены.

– Они ненавидят нас, потому что думают, что мы для них угроза. Думают, что мы отнимем у них работу. Они боятся, что мы соблазним их женщин. Они ненавидят нас, потому что верят, даже если не признают этого, что мы лучше их. И это не только здесь – это происходит повсюду.

– Мой отец был шахтером, – тихо напоминает нам Нельсон. – Ему досталось больше всего, потому что они боялись, что китайцы украдут рабочие места на приисках.

– На Западе особенно плохо, – соглашается Уильям. – Здесь нас называют язычниками, китаезами, косоглазыми поднебесниками. Знаешь, что означают эти слова, Джейкоб? Знаешь, что одних наших глаз достаточно, чтобы они нас ненавидели?

Твои глаза, говорила мне мама, такие же, как у меня в детстве.

Уильям теперь в ярости, подкрепляемый едой и выпивкой.

– Белые называют себя высшей расой. Раньше они хотя бы скрывали свою ненависть. Они жгли, грабили и убивали, но не всегда открыто об этом говорили. Теперь, когда акт об исключении принят, они верят, что это их Богом данное право – изгнать нас.

– Несомненно, – успокаивает Нельсон, – это не было задумано теми, кто писал законы.

Уильям снова смеется, хотя теперь это больше похоже на лай.

– Я больше всех виню людей, которые написали эти законы, друг мой! Может быть, не они поджигают китайские кварталы, но они оправдывают это насилие своими законами. Молчаливое соглашательство, я бы назвал это так. Что мы должны думать? Что они хотят нас защитить?

– Они не хотят насилия, – твердо говорит Нельсон. – Возможно, они не представляли…

– Ты всегда предполагаешь в людях что-то хорошее, – говорит Уильям. Я слышу жалость в его голосе. – Всегда таким был. Иногда я задаюсь вопросом, не сделало ли обучение этих твоих белых студентов и визиты в их белые дома тебя мягче, чем я помню. Принят закон о запрете китайцев. Нашим женщинам запрещено легально переезжать, чтобы на сотню мужчин приходилась только одна женщина. Вы знали, что в Калифорнии китайцам не разрешают давать показания на наших собственных процессах? На тех судах, где мы были жертвами мародерства, наши дома были сожжены, наши косы отрезаны! Каждым законопроектом они говорят, что у нас нет прав, что мы не заслуживаем ни безопасности, ни любви, ни комфорта. Мы не заслуживаем жизни. Они уже сделали это с неграми и индейцами. Они говорят, что никто из нас не заслуживает человеческого отношения.

Нельсон молчит. Мы давно перестали есть, наша некогда великолепная еда теперь остыла. Я думаю, что гнев Уильяма меня смущает. Он говорит так, будто это конец света, но когда я смотрю, как он дышит, словно разъяренный бык, я чувствую, что все это напрасно.

– Но, как говорится, – повторяет Уильям, – каждое действие имеет равное противодействие. И позвольте мне открыть вам двоим маленький секрет. Я думал об идеально равной и противоположной реакции.

На другом конце комнаты златовласый мальчик бьет рукой по тарелке с горошком. В том, как его рука скользит в воздухе, сквозит порочная уверенность. Мать пытается удержать его, пока отец убирает беспорядок. Лицо мальчика меняется из-за того, что его прервали, затем краснеет. Проходит не так много времени, как он начинает плакать и биться в своем кресле.

– У меня есть друзья в Сан-Франциско, – говорит Уильям, в основном обращаясь к Нельсону. – Мне рассказали об организации там под названием «Шесть китайских компаний» [8]. Они существуют уже несколько десятилетий, но лишь недавно объединились в одно целое. В Сан-Франциско сейчас особенно плохо, вы знали об этом? Шесть компаний делают все возможное, чтобы противостоять насилию в отношении наших людей. Они делают хорошее дело, даже возвращают из публичных домов девушек, похищенных тунами, обратно домой, в Китай. Иногда они даже возвращают трупы.

Линь Дайюй схватила меня за руку, но в этом не было необходимости. Я очень внимательно слушаю. Уильям замечает эту перемену.

– Они сильные, – теперь он обращается к нам обоим. – Но им нужно больше денег и людей. Им нужны ресурсы. Вот что я тебе говорю, Нельсон. Я еду в Сан-Франциско, чтобы присоединиться к ним, присоединиться к борьбе. И я хочу, чтобы ты поехал со мной.

Нельсон мгновение медлит. Он говорит, что поддерживает Уильяма в этом путешествии, но еще не совсем готов расстаться с Пирсом. У него тут несколько важных дел, которыми он должен заняться. Уильям спрашивает, что, черт возьми, может быть важнее этого. Мне тоже интересно.

– Это мое дело, – говорит Нельсон беззлобно. Он закончил с этим разговором. Уильям качает головой. Он разочарован, но не удивлен. Это не первый раз, когда Нельсон говорит ему «нет». Он поворачивается ко мне.

– Как насчет тебя, Джейкоб? – говорит он. – Мы можем уехать в сентябре.

Нельсон кладет руку мне на плечо. В его руке мое тело кажется его частью, и я хочу, чтобы таким оно и оставалось, чтобы мы двое медленно слились друг с другом. Он прикасается ко мне ради предупреждения, я знаю, но замечаю только, какая теплая у него ладонь, как его пальцы касаются моей плоти.

– Оставь его в покое, Уильям, – говорит он. – У Джейкоба и без того достаточно забот, чтобы ты увозил его в Сан-Франциско. Лучшее, что ты можешь сделать для нас обоих – это узнать, что случилось с той парой. Как он и просил.

Нельсон встает, его рука отрывается от моего плеча. Без него моему телу холодно, как будто ему не хватает чего-то жизненно важного.

– Я в туалет. Оставь Джейкоба в покое.

Мы наблюдаем, как он уходит, его уверенная походка легко несет его через группу столов.

– Нельсон прекрасен, – вздыхает Уильям. – Но он может разочаровывать.

– Я хочу отправиться с вами, – говорю я.

– Ах, – говорит он, улыбаясь. – Действительно, вот сюрприз.

Выражение его лица самодовольное, как будто он каким-то образом одержал победу над Нельсоном. Я игнорирую это, сосредоточившись на медленном счастье, растекающемся в груди. Я так долго думала, как мне найти дорогу домой. Идеи были – накопить достаточно денег, отправиться на Территорию Вашингтон, пробраться на корабль – но если подумать о них всерьез, это было почти невозможно. Одно только путешествие могло меня убить. С предложением Уильяма план, когда-то столь надуманный, становится осуществимым. Я поеду с ним – комфортно, судя по качеству его одежды. Он защитит нас обоих своими деньгами. И когда я доберусь до Сан-Франциско, когда я наконец встречу великие «Шесть компаний», я расскажу им свою историю. Они помогут мне вернуться домой. Они помогут мне найти бабушку. Это все, что я когда-либо хотела, ответ настолько простой и легкий, что я едва могу поверить, что это правда.

– Давай, – умоляет Линь Дайюй. – Ухватись за этот шанс и отвези нас домой.

– Уезжаем в сентябре? – спрашиваю я.

– Двенадцатого, – говорит Уильям. – Приезжай, встретимся здесь. Затем направимся на запад.

Я протягиваю руку. Он встряхивает ее, самодовольство возвращается на его лицо.

– Не собираешься сказать Нельсону?

– Не хотел бы, – говорю я. – Это облегчает отъезд. Ты же понимаешь.

– Я знаю, – говорит Уильям. – В тебе есть гораздо больше, чем думаешь, Джейкоб Ли.

Не знаю, что он имеет в виду, но ничего не говорю. Он верит, что я буду служить своему народу, что у меня такое же отношение к справедливости, как и у него. Я позволю ему продолжать верить в это. Даже по этому короткому времени, проведенному вместе, я могу сказать, что он считает себя праведником, преисполненным какой-то великой мудрости. Он может любить Нельсона, но также считает себя выше него. Выше всех нас.

Когда Нельсон возвращается, я сохраняю бесстрастное выражение лица.

Мы прощаемся на улице. Несколько белых людей проносятся мимо, оборачиваясь, чтобы просверлить нас взглядом. Я смотрю, как они уходят, вспоминая златовласого мальчика с горошком.

– Было приятно познакомиться с тобой, – говорит мне Уильям, снова пожимая мне руку. Он передает мне предмет странной формы, завернутый в коричневую бумагу. Я беру его, удивляясь весу. – Хочу, чтобы ты оставил это в магазине и воспользовался, если у вас возникнут проблемы. Нельсон может научить тебя, как это делается.

Я благодарю его. Не знаю, действительно он мне нравится или нет.

Остаток дня приятный. С новой надеждой вернуться в Китай и Нельсоном рядом воспоминания о моем первом приезде в Бойсе начинают светлеть. Мы идем по центру города, смеясь надо всем, что не можем себе позволить, и сворачиваем на Айдахо-стрит. Нельсон идет впереди. Я чувствую перемену. Здания здесь невзрачные и коричневые, но воздух вокруг них звенит знакомой энергией. Я понимаю, что все прохожие выглядят как мы. Уже зная ответ, я спрашиваю Нельсона:

– Где мы?

– В Чайнатауне.

Чайнатаун – это один-два квартала. Мы проходим мимо универсального магазина, торгующего разными товарами, еще одного, рекламирующего травы и лекарства. Мимо кабинета врача китайской медицины. Мимо игорного дома. Вода из прачечной через дорогу стекает на тротуар. Есть и жилые дома, внутри которых я воображаю головы с такими же черными волосами, как у меня. Я чувствую тоску по моему старому дому и грусть по тому, в котором живу сейчас – Чайнатаун заканчивается, когда мы доходим до Восьмой улицы, и пространство между ними такое маленькое, такое сдавленное по сравнению со страной, в честь которой он себя называет. Для многих его жителей это может быть единственным оставшимся кусочком Китая.

Нельсон наблюдает за мной.

– Напоминает о доме?

– Ты никогда не был в Китае, да?

Я думаю о покрытых мхом горах и волнах океана. Я хочу показать Нельсону рыбацкую деревню, затащить его в реку и рассекать по воде, подоткнув штанины до колен и набив руки рыбой. Мы бы ели сутками. Мы наелись бы так, что все, что нам оставалось бы сделать, это заснуть. И, может быть, тогда я покажу ему Дайюй.

– Однажды я отправлюсь с тобой, – обещает он.

Я знаю, что он это всерьез.

Позже, по дороге в театр, нас останавливает патрульный и требует документы. Он щурится на мою фотографию, потом на мое лицо.

– Не похож на тебя, – говорит он.

– Это он, – встает Нельсон передо мной. – Если у вас проблемы, мы с радостью подождем вашего начальства.

Уже поздно, и дома его ждет ужин. Он возвращает мою бумагу и велит мне сделать снимок получше, прежде чем уйти. Я пытаюсь засунуть документ обратно в нагрудный карман, но Нельсон останавливает меня.

– Позволь мне посмотреть, – говорит он, бумага уже в его руке.

Я чувствую, как сердце бьется очень быстро. Для белого глаза один китаец выглядит как любой другой китаец. Но Нельсон – один из нас. Нельсон узнает. Он ничего не говорит, кажется, очень долго. Затем возвращает бумагу мне.

– Он прав, знаешь ли, – говорит он, снова начиная движение. – Тебе надо сделать фото получше.

Возле театра суматоха, еще одна толпа. Я слышу слова, которые теперь стали очень знакомыми: такие как «луноглазые язычники», «косоглазые ублюдки», «желтые звери», «желтомазые».

Ближе ко входу в театр мы видим, что толпа пришла не из-за театра, а из-за китайской прачечной через дорогу. Хозяин, невысокий крепкий мужчина с раздутыми ноздрями, стоит перед дверью. Он кричит им в ответ, вызывающе выпрямившись. Нельсон велит мне снять кепку, прикрыть лицо шарфом. Он хватает меня за руку, и я не сопротивляюсь. Мы прячемся за белым мужчиной в желтовато-коричневом пальто и его худощавой женой, а затем сворачиваем в переулок рядом с театром.

– Мне жаль, Нельсон, – говорю я.

Вечер испорчен. Он качает головой, как будто это как-то скрывает разочарование на его лице.

– Я хотел, чтобы ты услышал, как звучит настоящий скрипач, – говорит он мне.

– Я могу послушать настоящего скрипача в любой момент. Он стоит прямо передо мной.

Нельсон опускает глаза, но я вижу легкую улыбку. Мы идем по переулку, крики толпы с каждым шагом становятся все слабее. Он до сих пор не отпускает мою руку.

– Твой друг Уильям не лгал о протестах.

– Он редко лжет, – говорит Нельсон.

– Тогда почему бы не поехать вместе с ним в Калифорнию?

После этой толпы я осмелела. Как бы говоря: мы только что избежали смерти, так что скажи мне правду.

– А, – говорит Нельсон. Наши шаги медленные, каждый из них тяжелый от предвкушения. – Хотелось бы дать более интересный ответ. Правда в том, что Пирс всегда был моим домом. Там есть то, что мне дорого. Я не знаю, готов ли я уехать.

– Вроде твоих учеников-скрипачей? Вроде вашей дружбы?

– Да, – говорит он. – Кое-что в этом роде.

Я не настолько осмелела, чтобы спросить, есть ли в его списке я.

Затем он поворачивается ко мне, и мы оба останавливаемся одновременно. Обед с Уильямом, послеобеденная прогулка по Бойсе, даже встреча с толпой – кажется, все ведет нас к этому моменту, когда мы стоим так близко, что можем обняться. Его дыхание неотличимо от моего. Я больше не чувствую свое тело, но вместо этого чувствую великое слияние, как будто я была одинокой каплей воды в океане и теперь, наконец, позволяю ему поглотить себя. Есть что-то прекрасное, даже героическое в том, чтобы позволить другому человеку смотреть на тебя. В глазах Нельсона я могла бы прожить целые жизни.

– А ты? – спрашивает Нельсон мягким и открытым голосом. – Какова настоящая причина, по которой ты не уезжаешь?

И тогда я вспоминаю: он не знает правды. Он не знает, что я-то уезжаю.

Какая бы магия ни удерживала нас рядом, она рассеивается. Сентябрь еще далеко, думаю я. Солгу ему сейчас и буду лгать ему до того дня, пока не уеду. Я делаю один шаг назад, но кажется, что я пересекла горы, долины и обширные равнины, оказавшись на земле, которой он не сможет достичь. Он видит перемену в моем лице, мою прежнюю защиту. Он тоже отступает, рука опускается. Мы оба отводим взгляд. Я издаю натужный смешок.

– Уильям твой хороший друг. И я благодарен ему за помощь. Но это возмездие, о котором он говорит, этот отпор равной и противоположной реакцией – все это глупо.

– Так ты думаешь, лучше вообще ничего не делать?

– Я не об этом. По-моему, речи Уильяма – это хвастовство. Нас так мало, их так много. Что мы на самом деле можем изменить?

Нельсон снова начинает идти, но уже не смотрит на меня.

– Знаешь, Джейкоб, я думал о Наме, Ламе и даже о тебе. Толпа чуть не убила тебя и Нама, и с тех пор они всех вас терроризируют. Уильям не ошибается, что это происходит по всей стране. Даже если мы не поедем в Калифорнию, мы не должны отказываться от возможности сделать хоть что-то. Ты не веришь, что это того стоит?

– Я попал сюда против своей воли, Нельсон. Это не моя страна. Это не мои люди. Это не моя проблема.

– Понятно. Думаю, отсюда мы сможем вернуться в гостиницу.

Я знаю, что разочаровала его, но чувствую негодование. Зачем просить меня участвовать в том, в чем я никогда не хотела участвовать? Мы выходим из переулка и сворачиваем на пустую улицу, которая выглядит знакомой, но не кажется дружелюбной. Нельсон этого не заметил, вместо этого он теперь пошел более легким шагом, когда мы оказались вдали от театра. А я – наоборот.

Что-то на этой улице кажется мне очень неправильным. И потом я понимаю, что. На полпути вниз по улице, спрятавшись между аптекой и заброшенным зданием, находится храм-постоялый двор, где я провела свою первую ночь в Бойсе.

– Пойдем быстрее, – говорю я, бегом догоняя Нельсона. Я очень хочу покинуть это место и никогда больше сюда не возвращаться. Когда мы проходим мимо, я опускаю взгляд, не обращая внимания на уютный свет свечей в окнах и бормотание китайцев внутри. В таком месте должно быть хорошо, как дома, с горечью думаю я.

У крыльца сидит попрошайка и смотрит, как мы проходим мимо. Он начинает что-то выкрикивать по-китайски – судя по звуку, это стихотворение. Я понимаю, что он пьян, слова разбиваются и перекатываются друг об друга. Я пытаюсь разобрать, что он декламирует, – но я узнаю не стихотворение. И тут, опять же, я понимаю.

– Подожди, – говорю я Нельсону и поворачиваюсь к нищему. Я узнаю этот голос, слышала его каждую ночь на протяжении всего лета. Я достаю из кармана спичку и зажигаю ее, поднося к лицу попрошайки.

– Угх, – кричит он, уклоняясь. Пытается отбить мою руку. – Чщегонадо?

Его волосы длинные и спутанные, несколько черных клочков усеивают подбородок и челюсть. Даже под сажей, грязью и рвотой я узнаю эти глаза, беспомощные, как у коровы.

– Сэмюэл?

– М-м? – Он поворачивается ко мне, и в лицо ударяет зловоние перегара. Спичка мерцает.

– Сэмюэл, что ты здесь делаешь?

Нельсон ждет позади меня.

– Ты знаешь этого человека? – спрашивает он. Я игнорирую его. Я не могу рассказать Нельсону о Сэмюэле, мальчике, который давным-давно плакал в моей комнате в Сан-Франциско, так сильно желая стать мужчиной.

– У вас есть деньги? – невнятно спрашивает у нас Сэмюэл. – Они выгнали меня.

Он протягивает руки, сложив их вместе. Когда я смотрю на них, мне приходится сдерживать рвотный позыв. Одна рука на месте, протянутая ладонь обращена к нам. А вторая – это не рука, а просто плоть, что-то бесформенное, с багровой и сморщенной кожей. С текстурой липкой каши. Я понимаю, что его рука лишена костей. А потом чувствую запах гниения плоти, засохшего гноя и ржавой крови. Я прикрываю рот свободной рукой.

– Боже мой! – вскрикивает Нельсон. Сэмюэл в разочаровании опускает руки.

– Нет смысла, – бормочет он, сгорбившись. И возвращается к чтению своего непонятного стихотворения.

– Откуда ты его знаешь? – спрашивает Нельсон. И я снова его игнорирую.

– Твоя рука, – обращаюсь я Сэмюэлу. – Что случилось с твоей рукой?

– А? – кричит он. – С этой? – Он снова поднимает культю и тычет ею мне в лицо. – Это расплата за то, что я сделал.

– Что же вы сделали? – спрашивает Нельсон, пытаясь звучать по-доброму.

– Взял то, что не должен был, – говорит Сэмюэл. – Как я мог знать?

– О чем вы говорите? – говорит Нельсон. – Что вы взяли?

– Хе… хе… её, – выдыхает Сэмюэл. – Но она мне дорого обошлась. Он об этом позаботился, о да.

Я смотрю на плоть его руки. Эту руку я хорошо помню. Я смотрела на нее, когда она упиралась ему в колени, все те разы, когда мы сидели на кровати в борделе. И потом то, что он говорит, начинает проясняться.

– Он? – говорю я дрожащим голосом, не в силах произнести его имя. – Это он сделал с твоей рукой?

– Эх, – говорит Сэмюэл, пристально глядя на меня. – Он? Да, он, они все! Он нашел меня, с ним были мои сводные братья. Но я ничего не рассказал им о ней! По крайней мере, хоть на это я еще сгодился!

Нельсон толкает меня в спину.

– Думаю, нам пора идти. Мы не можем помочь этому человеку.

Передо мной Сэмюэл, мальчик из моего прошлого, а рядом со мной Нельсон, мужчина из моего настоящего. Он прав. Я ничего не могу поделать. Я должна продолжать двигаться вперед.

Но когда я собираюсь уйти, Сэмюэл хватает меня за руку здоровой рукой. Его хватка на удивление крепкая, пальцы твердые, как когти, сжимающие мою руку чуть ниже локтя. Нельсон прыгает вперед, чтобы оторвать его от меня, но это и не нужно – Сэмюэл отпускает ее прежде, чем Нельсон успевает дотянуться, падает и смеется.

– Я тебя знаю? – говорит Сэмюэл. – Я знаю кое-кого похожего на тебя.

– Нам надо идти, Джейкоб, – повторяет Нельсон. – Он пьян как скот.

На этот раз я его слушаюсь. Мы оставляем Сэмюэла на ступеньках, его смех преследует нас даже после того, как мы возвращаемся в гостиницу.

– Что с ним будет?

Нельсон опускает глаза.

– Ты видел его руку. Без крыши над головой он долго не протянет. Честно говоря, не знаю, как он вообще еще жив. Алкоголь, должно быть, все обезболил. Пока что.

Наверху Нельсон велит мне вымыть ту часть руки, к которой прикоснулся Сэмюэл. Мы соглашаемся, что вернемся в Пирс утром.

Только когда я закрываю дверь в свою комнату, когда я уверена, что есть то, что отделяет меня от внешнего мира, я позволяю себе всхлипнуть в кулак.

Сэмюэл, наивный дурак, нетерпеливый мальчик, который так часто говорил о своих мечтах отправиться в Бойсе и стать мужчиной. Должно быть, он все-таки однажды проговорился своим сводным братьям. А затем тому, кто всерьез взялся за поиски, не составило труда найти сводных братьев и убедить их последовать за Сэмюэлом и наказать его за проступки. Этот кто-то, в свою очередь, может использовать Сэмюэла, чтобы найти меня.

Я не сомневаюсь, кто такой этот «он» в истории Сэмюэла. Здесь Джаспер. И когда я позволяю его имени материализоваться передо мной, то же самое происходит и со всем остальным, пока я не становлюсь маленьким ребенком в комнате, а он становится больше неба.

– Теперь-то ты меня послушаешь? – настаивает Линь Дайюй, дергая меня за руки. – Мы должны уехать. Мы здесь не в безопасности.

Дайюй, запертая в корзине с углем, это понимает. Она будет бежать быстро и далеко. Но я больше не она, напоминаю я себе. У этой Дайюй есть хорошие друзья, кровать, которая служит лишь для сна, и безопасный путь домой. И эта Дайюй знает то, чего Джаспер еще не знает. Новое имя. Новое лицо.

– А как же седой мужчина? – настаивает Линь Дайюй. – Он-то знает, что ты не мальчик.

И я снова вспоминаю ту ночь. Как Сэмюэл плачет на полу, а седой мужчина с ухмылкой поглядывает на дверь. Если Джаспер встретит седого мужчину, то вызнает о Джейкобе Ли все. Седой мужчина не защитит меня, как Сэмюэл.

– Итак, давай уедем, – говорит Линь Дайюй. – Сбежим, как мы делали раньше. Продолжим бежать, пока не окажемся дома.

Мы могли бы это сделать, думаю я. Выйти ночью и направиться на запад. Даже без записки Нельсону. Нельсон. Мысль о том, как он постучится в мою дверь с утра и никогда не услышит ответа, наполняет меня грустью. И что скажут Нам с Ламом, если я не вернусь? Все это слишком рано. Я не готова начать путешествие таким образом.

– У нас недостаточно денег, чтобы добраться до запада, – говорю я Линь Дайюй, надеясь, что она не заметит другие причины, тлеющие в моем сердце. – Без помощи Уильяма.

Она трясет головой, ее серебристо-черные волосы плещутся в знак протеста.

– Я же пытаюсь защитить тебя.

– Не забывай, меня от них отделяют два года.

В это я верю. Два года, и все могло измениться. Кровь у меня между ног проявила новые черты моего когда-то яйцевидного лица. Косые скулы, более широкий нос. Все то же угрюмое выражение, но теперь у угрюмости есть причина.

Два года, и я уже не ребенок.

– Смотри, – я отступаю назад, чтобы показать Линь Дайюй свое тело. – Здесь я длиннее, здесь шире. И согласись, я стала выше.

– Согласна, – говорит она, рассматривая меня.

Когда я рядом с Нельсоном, меня почти невозможно отличить от любого другого китайца. Я далека от той голодной девочки-мальчика на рыбном рынке Чжифу. Далека от беспомощной плачущей девочки-мальчика на кровати в гостинице.

Чему научил меня наставник Ван? Я должна быть уверенной и сильной, как черная отметина на странице. «Хорошая линия говорит о внутренней силе. Она полностью принадлежит сама себе, не оставляя места ни слабости, ни смятению духа».

Уверенная и сильная, уверенная и сильная, повторяю я себе. Набирайся уверенности и выдыхай силу. Я открываю глаза: Линь Дайюй тоже стоит, повторяя за мной, вдыхая и выдыхая. Глядя на нее, я успокаиваюсь.

Джаспер может быть здесь, но он не знает, кем я стала. Тем не менее он приближается и, в конце концов, найдет меня, я в этом уверена. Музыка нашего дня исчезает, теплые чувства, всколыхнувшиеся при мысли о лице Нельсона, теперь кажутся смехотворными. Как ты могла почувствовать себя так комфортно, Дайюй? И все это время Джаспер приближался, приближался. Посмотри, как близко он подобрался в итоге.

Помни, что это не твой дом, говорю я себе той ночью. Тебе придется найти дорогу домой до того, как он тебя найдет. Сентябрь кажется очень далеким.

Жемчужина плачет, а Лебедь не перестает визжать из-за своего истрепанного подола. Ирис хихикает, ее пальцы закрывают рот, как решетки – наши окна. Нефрит тоже там, ее ноги грязные и босые. Мы выстроились в линию и ждем, пока, как всегда, войдет госпожа Ли, пройдется по очереди и разберет нас. Сейчас ночь, и клиенты скоро будут здесь.

Вот только входит не госпожа Ли. Это женщина со ртом, больше похожим на клюв, оранжево-красным и острым, как нож. Женщина раскидывает руки, но это не руки – то, что я приняла за рукава ее шелкового платья, на самом деле является крыльями. Она стоит перед нами и открывает рот, а внутри я вижу только серый язык, шевелящийся в темноте.

Когда я просыпаюсь, то пишу письмо Уильяму и спрашиваю, не поищет ли он еще кое-что для меня. Небольшая услуга. Я буду признателен, если он ничего не расскажет об этом Нельсону. Личные дела, сам понимаешь. Я отношу письмо на почту до восхода солнца, опасаясь, что дневной свет сделает меня более уязвимой, затем бегу обратно, чтобы встретить Нельсона в гостинице, а образ твердого серого языка Ласточки впечатан в мой череп.

14

Приходит июнь, и земля покрывается мазками цвета. Расцветают лютики, оранжевые маки и белый клевер, растения с бутонами, похожими на капельки воды, гринделия, шиповник, цветы в форме перевернутых ваз. Еще более потрясают сосны, окаймляющие город, которые выпрямились и наполнились приятным летним гулом. Нельсон говорит мне, что летом нет лучшего места в мире, чем Айдахо, и я ему верю, когда начинают распускаться цветы, расцвечивая тропинки, ведущие к холмам, которые уходят в горы, словно краска, слетевшая с заплутавшей кисти.

Лето красивое, но я рассеянна и подозрительна. Джаспер, возможно, как раз приехал в Бойсе, но как только он поймет, что меня там больше нет, то перевернет все города в Айдахо, спрашивая о девушке, которая похожа на мальчика, который похож на меня. Пирс – большой город, но сначала он остановится в более крупных и оживленных – Айдахо-Сити, Уоррен, Ричмонд, район у реки Сомон. Я помню голос, который услышала в тот день в доках Сан-Франциско, слабый отзвук чьей-то песни на прощание. Он будет продолжать поиски, когда лето перейдет в осень, пойдет по тем же тропам, что и я, и в конце концов доберется сюда. Я полагаю, что он не сможет достичь Пирса раньше сентября. И к тому времени, как он приедет, меня тут уже не будет.

Теперь, когда снова стало тепло, Нам и Лам работают еще усерднее, чтобы привлечь в магазин больше покупателей. Когда погода хорошая, заявляет Нам, люди хотят тратить деньги. У Нама с Ламом есть план по еще большему увеличению прибыли за лето. Мы не пойдем путем китайской прачечной или парикмахерской Чэна. Лам произвел подсчеты и решил, что в такое хорошее лето, как это, люди захотят варенья. К середине июня в магазине начинают появляться партии варенья. Черная смородина. Ежевика. Яблочное повидло. Мускусная дыня. Коробки, набитые банками, заваливают подсобку, составленные штабелями до потолка. Вскоре нам уже негде сесть. Мы с Ламом по очереди входим и выходим из комнаты для описи, слабый запах нектаринового варенья и чернослива следует за нами, куда бы мы ни пошли.

Никто из нас не удивляется, когда предсказания Лама сбываются. Достаточно одной покупательницы: веселой белой женщины, церковной прихожанки, которая покупает баночку лимонного курда. На следующее утро перед открытием у магазина выстраивается очередь из пяти человек. Мы не единственный магазин Пирса, в котором продается варенье, но мы единственное место, где продают вкусное густое варенье. Никто раньше не слышал о нашей марке варенья. Нам говорит, что оно особенное, с фермы в Вашингтоне.

– Я не знал о варенье до того, как приехал в Америку, – радостно говорит он мне.

Сегодня пятница, и полки пусты – третью пятницу подряд. В дни, когда продажи так хороши, Нам становится улучшенной версией самого себя: большим, энергичным, и его энергия неудержима.

– Ты бы поверил мне, если бы я сказал, что все самое лучшее варенье делают китайцы? Поверят ли мне наши клиенты?

Владелец «Товаров Фостера» больше не выходит из магазина. Лам думает, что это триумф, признак того, что Фостер наконец признал свое поражение. Нам торжественно клянется бесплатно вручить ему варенье. Предложение мира, как он это называет. Он посылает меня с образцами наших лучших вкусов. Я оставляю корзину у входной двери Фостера, и когда ищу ее на следующий день, то вижу разбитое стекло, а варенье блестит, как кровь на солнце. Я не говорю об этом Наму.

«Большой магазин Пирса» – не единственный процветающий бизнес в городе. Летом у Нельсона прибавилось новых учеников по игре на скрипке, и он становится настолько занят, что могут пройти недели, прежде чем кто-то из нас его видит или слышит. Это хорошо, говорю я себе. Так проще ему солгать – вообще ничего не сказав.

– У тебя нехороший цвет лица, – сказал мне Нам однажды воскресным утром. – Ты проводишь слишком много времени в помещении.

На этот раз Лам соглашается. Он говорит, что находиться под солнцем полезно. Оно избавляет от бактерий и болезней.

– Джейкоб, тебе не помешает выйти на улицу. Так ты убьешь заразу внутри.

Я несу хлеб и банку малинового варенья в рюкзаке. Немного чесночно-огуречного салата с прошлого вечера. День чудесный, и я хочу удивить Нельсона, не видевшись с ним много дней. Я ненадолго забываю о Джаспере. Пусть у меня будет хотя бы один день, думаю я. День, когда мне не нужно оглядываться.

Но когда я прихожу в гостиницу «Твинфлауэр» и стучусь в дверь Нельсона, он не открывает. Я прижимаюсь щекой к темному дереву двери, представляя, сколько раз он проходил через нее. Сам воздух здесь кажется священным. По ту сторону двери в комнате тихо, нет движения. У него не бывает уроков по воскресеньям, но он, должно быть, на обеде или ушел по делам, полагаю я.

Трудно игнорировать успокаивающее послеполуденное солнце на улице. Я помню, что Лам сказал про солнце, убивающее все плохое в теле, и думаю: если я простою под ним достаточно долго, сможет ли оно убить демонов, которые следуют за мной? Я закрываю глаза и кружусь, вытянув руки, как будто могу поймать свет. Какая роскошь – просто чувствовать тепло.

– Грязный китаеза, – бормочет кто-то позади меня. – Вот бы тебя повесить.

Я слышу это с секундным опозданием: того, кто сказал это, уже нет, когда я оборачиваюсь. Я возвращаюсь к магазину, вспоминая речь Уильяма в тот день, возмущение в его голосе, когда он говорил обо всех зверствах против людей, похожих на нас. Если бы я была им, я бы тоже разозлилась.

– Хорошо, что мы скоро будем дома, – говорит Линь Дайюй.

Я согласна.

Солнце прислоняется к моей спине: жизнерадостное, твердое давление, которое делает меня одновременно полной и невесомой. На полпути к магазину я решаю, что неплохо еще немного побыть на улице. Еда в рюкзаке стучит по пояснице мягким напоминанием. Я вспоминаю день, когда мы с Нельсоном лежали на потайной поляне за зданием школы – это воспоминание залито тем же безмятежным светом, что и воспоминания из моего детства. Деревья на поляне, должно быть, уже оживились зеленью всех оттенков. Я поворачиваюсь и иду к зданию школы. Нам и Лам могут подождать еще немного. Этот день будет моим.

Около здания школы я иду по тропинке, которую когда-то показал мне Нельсон, тогда едва заметной, а теперь вытоптанной и плоской. Он, должно быть, часто сюда ходит. Я улыбаюсь при мысли о том, как он ныряет среди ветвей. Сквозь заросли, мимо черепашьего пруда. Четыре высохшие черепахи загорают на упавшем бревне, их спины покрыты коричневыми пятнами, они почти дымятся на солнце. Я думаю о бабушке: какая погода сейчас у нас в деревне? Летом жара смешивалась с влагой моря, делая деревню почти непригодной для жизни – всего один шаг на улицу, и все тело прилипает само к себе. Но по крайней мере растения процветали: наши овощи, фрукты и травы. Они любили почву и влажность, и поэтому мы были благодарны им за то, что они позволяли нам выжить и дарили продолжение жизни.

Моя бабушка сказала, что мы будем говорить только во время дождя. В Айдахо все время сухо, но мне уже не грустно от этого. Скоро мы сможем поговорить друг с другом.

Поляна открывается мне впереди, когда я приближаюсь. Но я не одна. Нельсон уже там, стоит в центре, как будто наблюдая за окружающими деревьями. Его спина повернута ко мне, прямая и широкая, здоровая чернота его волос шокирует посреди зеленого и голубого. Невероятное счастье наполняет меня. Мне не терпится назвать его имя, увидеть его лицо, когда он повернется и увидит, что это я.

Но Нельсон не один. Там есть кто-то еще. Из группы деревьев выходит девушка с алебастровой безупречной кожей. Ее волосы ниспадают на плечи, словно тонкие желтые нити. Они как будто вышли из маминого ткацкого станка. Девушка очаровательна – все в ней, от прекрасного платья до шляпки в бледной руке, говорит мне, что она прекрасна и желанна. И когда я вижу ее, то понимаю, что не стану звать Нельсона по имени, что я должна оставаться там, где нахожусь: за зарослями боярышника.

Нельсон поворачивается к девушке, манит ее к себе, и она подчиняется, вытягивая руки, чтобы встретить его. Лицо у нее длинное, челюсть широкая, но черты тонкие: носик-бутон, губы стянуты бабочкой, глаза переливающиеся и туманные, как будто она все время едва очнулась ото сна. Когда Нельсон поворачивается к ней, ее губы раскрываются, а взгляд обращается к нему. В солнечном свете ее зубы отливают опалом.

Я смотрю, как они обнимаются, голова девушки оказывается на том же месте, куда Нельсон кладет свою скрипку. Деревья вокруг них танцуют под дуновением дневного бриза, их листья колышутся на фоне неба. Все здесь идеально для Нельсона и этой девушки: идеальный день, солнце высоко, ветерок ласков. Все там, где должно быть, кроме меня.

И вдруг мне становится стыдно. Я не что иное, как девочка, пойманная в ловушку внутри мальчика, женщина, притворяющаяся мужчиной. Любовь, 愛, – это отказ от себя ради другого. Но чтобы сделать это, нужно иметь сердце, которое свободно, чтобы быть отданным. Мне нечего дать Нельсону, потому что ничто мое не является правдой.

Нельсон гладит девушку по голове ладонью, той ладонью, которую я считаю хорошей и доброй. Я больше не хочу смотреть. Я пятно, которое портит их во всем остальном возвышенное полотно. Как можно тише я поворачиваюсь и бреду обратно через кусты и деревья. Только когда я уверена, что они меня не слышат, я начинаю бежать, сжав руки в кулаки, отбиваясь от памяти об увиденном. Я не оглядываюсь назад.

Я чувствовала много разных вещей, давала им много разных названий. Это чувство я не хочу называть. Как будто кто-то привязал к моему сердцу большой камень, привязал его так туго, что вены наполнились и набухли, и бросил камень в самую глубокую часть океана.

Я хочу сражаться, но знаю, что это бессмысленно. Я тону не из-за камня, а потому что камень – это я.

– А чего ты ожидала? – спрашивает меня позже Линь Дайюй. – Чтобы он тебя полюбил? Он даже не знает тебя. Ха! Даже ты сама не знаешь себя.

– Заткнись, – говорю я ей. – Молчи, молчи, молчи.

– Ты девушка, притворяющаяся мужчиной, которая таскает с собой призрака. Он бы никогда не полюбил кого-то вроде тебя.

– Знаю. – Я хочу, чтобы ее сдуло. – Я никогда не просила его любить меня.

– Тогда почему ты плачешь?

15

Лето движется, как песня, приближающаяся к завершению, повторяющая свой припев. Каждую ночь я пересчитываю деньги в мешочке, спрятанном у меня под подушкой. Все эти рабочие места и все эти сбережения. Я сделала все, что могла, говорю я себе. Остальное будет зависеть от Уильяма.

Я больше не ищу Нельсона, а он больше не заходит в магазин. Я предполагаю, что он занят своими учениками и златовласой девушкой. Трудно поверить, что она могла существовать вне такого волшебного и нетронутого места, как та поляна, но я верю, что должна. Иначе с чего бы мне чувствовать то, что я чувствую?

Ни Эр Сэн. Его имя – это лес из деревьев. Может быть, он ушел именно туда: в такой густой лес, что я не могу последовать за ним.

Однажды ночью, когда я одна не спала, я пробралась к мусорному баку в переулке. Я ищу банку варенья, которая была уже испорченной, когда прибыла, и ее выбросили. «Какой позор», – воскликнул тогда Нам. Он боялся, что одна плохая банка может разрушить все дело. Мы спрятали ее на дне мусорного бака, под грязными картонными коробками и затвердевшими гранулами риса. Когда я нахожу банку, то отвинчиваю крышку. Варенье внутри стало пушисто-белым. В нем могут жить целые вселенные. Я понемногу вычерпываю содержимое банки и швыряю его на землю, пока банка не пустеет – она выглядит очень похоже на то, что я чувствую внутри. Я шепчу имя Нельсона внутрь банки. Шепчу про его безупречные руки, про его уверенную нежность, про чеканное сияние скрипки на фоне гудящего камина. Это все хорошие воспоминания. Это все болезненные воспоминания. И еще я шепчу про златовласую богиню. По крайней мере, они будут друг у друга. Вокруг меня в ночи стрекочут цикады, и я понимаю, что это означает одобрение. Когда я заканчиваю, то завинчиваю крышку на банке. Потом кладу ее обратно на дно мусорного бака. Сейчас этого достаточно, говорю я себе. Если я смогу оставить все это здесь, если просто оставлю их, то смогу найти способ быть счастливой.

– Ты говорила, что убьешь любого, кто снова причинит мне боль, – говорю я Линь Дайюй позже в постели.

Это не обвинение, а напоминание. По крайней мере, так я говорю себе. Она ничего не отвечает. Она знает, что то, о чем я ее прошу, нереально. Что бы я ни говорила, она знает, что у меня нет сил желать Нельсону зла.

Уильям пишет мне дважды, но ни в одном письме нет той информации, которой я жду. Вместо этого он рассказывает мне об успехах Китайских шести компаний, о том, как мы будем помогать им его деньгами и моим боевым духом. Его слова.

План: сначала я встречусь с ним в Бойсе. Там мы вдвоем сядем на поезд в Сан-Франциско. По прибытии мы встретимся с одним из организаторов «Шести компаний», другом Уильяма, который ждет нас.

Мой план: в какой-то момент, когда придет время, я раскрою свою истинную личность лидерам «Шести компаний». Они поймут, что делать.

– Можно ли им доверять? – спрашиваю я Уильяма в письме.

– Это должно быть наименьшей из твоих забот, – пишет он в ответ. Линии его иероглифов смелые, а рука тяжелая, как будто это единственный способ увидеть и понять каждый иероглиф. – Это старейшая и самая мощная китайская организация в Америке. Если ты не можешь доверять им, кому тогда вообще можно доверять?

Я вспоминаю корзину с углем, грязную комнату, в которой держали всех девушек с корабля, крики в борделе по ночам. И потом вижу «Шесть компаний», и почему-то у всех у них лица, как у моего отца. Они добрые, доброжелательные, даже героические. В конце концов, в этом мире должно быть что-то хорошее, в это хочется верить.

Должно быть что-то. Это надежда.

Небольшое место в моем сердце отдано печали из-за того, что мы расстанемся с Намом и Ламом, но все же я ее чувствую. Они одни из немногих мужчин, кого я встретила в Америке, у которых не было злых намерений, которые просто приняли меня и позволили жить с ними без осуждения. Когда я смотрю, как Нам умасливает клиентов, или Лам, хмурясь, надевает очки, я думаю о крови, которая течет по их жилам. Это та же самая кровь, которая течет во мне, кровь, нагретая под той же стороной солнца. Мы родом из одной земли, говорим на языках, которые соприкасаются друг с другом. Думаю, я могла бы полюбить их за все это. Тем не менее я держу свой отъезд в секрете. Как и в случае с Нельсоном, правда сделает мой отъезд сложнее.

– Не надо, – предупреждает меня Линь Дайюй, – даже не думай об этом.

Но я думаю. Я думаю о банке из-под варенья на дне мусорного бака, о том, как ее стекло может разбиться от всего, что оно сдерживает. Однажды, в минуту слабости и детской печали, я ищу банку, роясь в гнилых фруктах и влажном волокне старых газет, зная, что ее давно нет.

– Это к лучшему, – говорит мне Линь Дайюй. – Теперь ты сможешь по-настоящему исцелиться.

16

В итоге решение принимаю не я. В последние выходные августа Нельсон приходит ко мне первым. Прошли недели с тех пор, как я его видела. Я перекрашиваю название магазина жирными буквами, летняя жара поджарила краску до хрустящей корочки.

– Привет, – говорит он. – Почему ты избегаешь меня?

– Я не избегаю. Просто был занят.

– В магазине? – спрашивает он. – Больше протестов не было?

– Даже если и были, тебе было бы не все равно?

Пауза, резкий вдох удивления.

– Что это значит? Ты на меня сердишься?

– Нет. Почему ты скрывал это от меня?

– Скрывал что?

– Сам знаешь что.

Кисть обмякла в моей руке, желтая краска растекается по грязи.

– Ах, – говорит он. – Так это был ты.

Я ничего не говорю.

– Кэролайн клялась, что в тот день что-то слышала, – продолжает он. – «Там что-то есть на деревьях», – говорила она мне. Я ей не поверил. Теперь я знаю, что это был ты. Верно, Джейкоб? Это ты был в деревьях в тот день?

Я чувствую себя смущенной, как будто пропустила что-то, что все остальные уже узнали. Я киваю, желая, чтобы он отвел взгляд.

– Ты расстроен, что я скрывал это от тебя. – Тон у него мягкий, даже покладистый. – Ты был прав. Мы друзья, а друзья так не делают. Ты примешь мои извинения? Я расскажу тебе все, если ты захочешь это услышать.

Он не сердится и не обвиняет меня в подглядывании. Я впервые поворачиваюсь к нему лицом. От его взгляда моя кожа стягивается, обнажая все то, что под ней.

– Давай, – говорит он, протягивая руку. Я принимаю ее.

Девушку зовут Кэролайн, она старшая сестра одного из учеников Нельсона. Она сидела с ними на каждом уроке, наблюдая, как Нельсон учил его сонатам Баха и аранжировкам Вивальди. Он не придавал этому большого значения – возможно, она просто была заинтересована в прогрессе своего брата. И вот однажды, когда мальчик не видел, Кэролайн сунула записку в футляр для скрипки Нельсона.

– Как мило, – говорит Линь Дайюй, давясь от отвращения.

Нельсон рассказывает мне о ней, вернувшись в гостиницу «Твинфлауэр», в уединении своей комнаты. Светлая – так он называет ее. Добрая душа. Кэролайн всю жизнь прожила в Пирсе и мечтает стать учительницей в школе. Она очень хорошо ладит с детьми.

– Ее семья знает? – спрашиваю я. Нельсон не отвечает. – Ты думаешь жениться на ней?

– Я ничего не думаю, – говорит он. – И менее всего жениться, пока это еще незаконно для нас. Нет, я думаю, что постараюсь быть счастливым так долго, как смогу.

Я представляю, как Нельсон учит ее младшего брата у них дома, а Кэролайн следит за ними. Таинственные взгляды и застывшие улыбки, которыми он обменивался с ней, зная, что позже, когда они останутся одни в комнате Нельсона или на поляне, то сойдутся в едином тепле, отделенном от внешнего мира. Руки Нельсона на ее прекрасной шее, мягкое мерцание превратилось в песню.

Какая идеальная сцена, думаю я. Я не могу скрыть ни гримасу на лице, ни глубокую жажду, сосущую в животе. «Не корчи рожи, – говорила мне мама. – Твое лицо застынет, и тогда у тебя будет это уродливое лицо на всю оставшуюся жизнь».

Нельсон ничего не замечает. Нельсон может только улыбаться. Это другая улыбка, я не видела, чтобы он раньше так улыбался Наму, Ламу или даже мне. Легкая, непринужденная, та, с которой он заснул прошлой ночью. Как будто лицо Нельсона тоже застыло – только оно стало блаженным.

– Что произойдет, если вас поймают? – спрашиваю я. Я помню историю, которую Лам прочел в газете, о китайце, которого бросили в тюрьму на пятьдесят дней за то, что он обнял белую женщину на улице.

– Никто не знает, – говорит Нельсон. – Кроме тебя.

Я думаю о борделе госпожи Ли. Никто из белых мужчин, которые входили и бросались там на женщин, на китайских девочек, ведущих себя как женщины, никогда не попадали в тюрьму. Они приходили и уходили открыто. Кем бы они ни были, они всегда гордились тем, что они именно такие.

– Ты считаешь меня глупцом? – спрашивает Нельсон, наблюдая за мной.

Я говорю ему «нет». Я говорю ему, что он просто влюблен.

– А ты когда-нибудь был влюблен, Джейкоб? – Я думаю обо всех людях в моей жизни, которые могут подпадать под это слово, говорю ему «да» и на этом останавливаюсь.

В дверях Нельсон кладет руку мне на плечо, и на этот раз ее тяжесть почти безжалостна. Нам и Лам спрашивают меня, как поживает Нельсон, почему он не заходил к ним, закончила ли я подписывать мешки с мукой, которые стоят в задней комнате. Возвращаться к жизни, в которой я не знала этого, кажется странным, как будто она больше не должна принадлежать мне.

– Поможешь мне сохранить этот секрет, Джейкоб?

Он так мне доверяет. Я смотрю на него и говорю «да», думая, что сделаю все, чтобы он всегда знал только чувство счастья.

17

Когда наступает сентябрь, воздух заметно меняется – ночи становятся пурпурными, с новым видом холода, который обещает суровую осень и мстительную зиму. Ранним утром, когда я прижимаю руку к стеклянной витрине магазина, то чувствую, как она пульсирует прохладой, идущей от руки вверх по шее. Через пять дней я уеду в Бойсе, чтобы встретиться с Уильямом. Дом так близко, что я могу проскользнуть внутрь и надеть его на себя, как одежду.

Но в огромной стране на востоке, увенчанной горами и окруженной бесконечным ветром, происходит ужасное.

Нельсон приносит нам новость об этом. О резне, как он это называет.

Я обедаю с Намом и Ламом, когда он врывается, и это слово больше похоже на разбитую тарелку, чем на любое слово английского языка, которое я слышала раньше.

Нам и Лам в замешательстве. Они не знают, что означает это слово. Я тоже не уверена.

– Смотрите-ка, кто наконец-то пришел навестить старых Нама и Лама, – говорит Нам, изображая возмущение. Лам поднимается, чтобы принести еще один стул. Но я смотрю на лицо Нельсона, оно белое. Он использует это слово не просто так. Он говорит нам то, что изменит все.

Лам возвращается со стулом и ставит его у стола. Обед состоит из вяленой рыбы и приготовленного на пару риса, рыбные позвоночники теперь обглоданы дочиста и сложены в наши миски. Нельсон подходит к стулу, но не садится. Он смотрит сквозь нас. Нам хлопает в ладоши перед лицом Нельсона.

– Ау! Ты заболел? Хочешь чаю? Джейкоб, принеси имбирный чай.

– Произошла резня, – говорит Нельсон, прежде чем я успеваю пошевелиться. – Двадцать восемь человек погибли, еще пятнадцать ранены. Все китайцы.

На этот раз мы все слушаем. Свет в комнате становится болезненно-серым. Рыбьи кости распадаются на глазах, комфорт еды забыт, теперь это лишь напоминание о костях и смерти. Первым нарушает молчание Нам.

– Это не может быть правдой. Где ты это слышал?

– По всему городу, – говорит Нельсон. – Скорее всего, новость появится в газете. Рок-Спрингс, Вайоминг. Белые шахтеры принесли в Чайнатаун оружие и открыли огонь. Некоторые говорят, что там горели здания с телами внутри.

Помимо моего желания, перед глазами мелькает иероглиф «огонь», 火, оранжевый, злой и облизывающий. Нельзя написать иероглиф огня, не включив в него также символ «человек» – 人. Огонь – это человек, зажатый между двумя языками пламени.

– Нет, – говорит Нам. Мы все понимаем: это слово бессмысленно, потому что то, что говорит Нельсон, должно быть правдой. Мы поворачиваемся, чтобы посмотреть на переднюю часть магазина, как будто ожидая, что сейчас сюда вломится толпа, на этот раз с винтовками и дробовиками вместо плакатов.

Нельсон падает в кресло. Я не знаю, что сказать. Никто из нас не знает. Все, что мы можем – это представить китайцев, которые, должно быть, кричали и убегали. Но их крики были бессмысленны. Они поднимали руки в знак капитуляции, молясь в прицел. Все бессмысленно. Все напрасно, кровь хлынула из их тел, и они сгорели. Я переворачиваю ладони, глядя на темно-синие вены на запястье. Та же кровь, что нагрелась под тем же солнцем. Так мы сидим, пока не слышим, как открывается дверь и звенит звонок. Какому-то клиенту что-то нужно. Так мы вспоминаем, что еще живы.

18

Проходит два дня, прежде чем мы видим что-то об этом в газете. Я должна была делать последние приготовления к отъезду, но известие о резне застревает во мне, делает мои движения вялыми, голову – полной воздуха. Уильям говорил о несправедливости по отношению к китайцам, но я никогда не представляла себе ничего подобного. Неужели этой резне тоже предшествовали толпы? Я думаю о Наме и Ламе, и о дробинах, простреливающих магазин.

Деньги под моей подушкой остаются спрятанными, непересчитанными. Это раздражает Линь Дайюй, которая не может перестать говорить о путешествии. «Чем эта новость отличается от того, что ты уже знаешь? – продолжает спрашивать она. – Мы уже знаем, что такое Америка. Вот почему мы должны вернуться домой».

У меня нет хорошего ответа. Она права. Но от горящих тел мне дурно. Мне снятся небеса, из которых льется кровавый дождь, и когда я просыпаюсь, руки лихорадочно ищут под рубашкой сердце, чтобы убедиться, что оно все еще бьется, что моя кровь все еще принадлежит мне.

Когда новость выходит, она появляется на второй странице «Шахтера города Пирс». Заголовок небольшой, прямо под рекламой нового средства для чистки обуви: «Бунт горняков: шахтеры бросаются в бой».

В заголовке не используется слово, обозначающее произошедшее. Резня. В нем не упоминаются двадцать восемь погибших, пятнадцать раненых, сгоревшие тела. Я перехожу к статье и вчитываюсь в каждое слово. В ней говорится, что «горняки в Рок-Спрингс, недовольные несправедливой практикой найма, которая притесняла их в пользу китайцев, взяли дело в свои руки, устроив беспорядки в Чайнатауне. Хотя исход бунта был далек от идеала, нельзя игнорировать тот факт, что насилие сопровождалось смягчающими обстоятельствами».

Я перечитываю последнюю фразу. Ищу, что означает «далек от идеала». Была ли смерть двадцати восьми человек далекой от идеала? Тот факт, что они оказались в ловушке в своем собственном городе, в месте, которое они создали для себя? Что их тела валяются на улицах, кровь смешивается с грязью, окрашивая землю?

Я беру газету с собой в гостиницу «Твинфлауэр». Белые лица, мимо которых я прохожу, неотрывно смотрят на меня – цветные пятна в поле моего зрения. Я впервые испытываю к ним презрение, как будто они несут прямую ответственность за то, что произошло.

– Ты видел это? – В комнате Нельсона я бросаю газету на стол перед камином. Нельсон протирает скрипку желтой тканью. Струны стонут и хрустят, когда он протирает их дочиста.

– Я видел это сегодня утром, – говорит он устало. – Я не удивлен. А ты?

Его спокойствие, которым я всегда восхищалась, приводит меня в ярость – это еще кое-что новое, что я чувствую сегодня.

– Что значит «смягчающие обстоятельства»? Почему они не называют это резней? Убийством?

Он говорит, что они не единственные. Его глаза медленно встречаются с моими, как будто простой поднятый взгляд отнимает у него всю оставшуюся энергию. В Вайоминге несколько газет выразили поддержку белым горнякам. Многие считают, что они были в своем праве.

– Как они могут такое говорить? Это было убийство, все это знают!

– Садись, Джейкоб. Я знаю, что ты сердишься. Я тоже был зол.

Я сажусь.

– Я думал о том, что сказал Уильям, – говорит Нельсон. – Я поспешил отклонить его приглашение, но не думаю, что он ошибается, желая помочь. Подобные массовые убийства будут продолжаться, если мы ничего не предпримем.

Я спрашиваю, означает ли это, что он присоединится к Уильяму в Сан-Франциско.

– Нет. Но Уильям сказал мне, что в таких местах, как бассейн Бойсе, Калифорния и Орегон, люди пытались подать в суд на город за зверства, совершенные против китайцев. Я думаю, что мои усилия должны быть применены здесь, нужно сделать что-то подобное.

– Значит, ты подашь в суд на Рок-Спрингс?

– Я постараюсь. Но, надеюсь, я буду не один.

Под его взглядом я сжимаюсь. Он верит в добрую волю других. Для Нельсона ошибки исправляются сами собой, потому что это мировая справедливость. Он думает обо мне, как о человеке, который может быть частью этой доброй воли и справедливости, а я нет, не могу. Я дитя, рожденное в мире, где до сих пор преобладало зло. Как еще, по-твоему, я оказалась тут, перед тобой? Вот что я хочу спросить.

Я говорю ему «нет». Я говорю ему, что не могу.

Он говорит, что разочарован.

– Это не моя страна, – напоминаю я ему.

– Думаешь, это страна кого-то из нас? Люди, живущие здесь сейчас, жили здесь не всегда. Эта земля была украдена, и воровство превратилось в спорт. Люди, захватившие эту землю, не думают ни о ком, кроме себя, о собственном выживании.

– Прости, – говорю я ему. – Я верю в то, что ты хочешь сделать. Только я не могу помочь тебе сделать это.

– Потому что тебе все равно?

В этот момент мне нужно, чтобы Нельсон посмотрел на меня с иным выражением, не тем, что сейчас на его лице: жалость, разочарование от исчезновения хорошего, смелого человека, которым он меня считал.

– Потому что я уезжаю с Уильямом в Калифорнию, – слышу я свой голос. – Я собираюсь найти Шесть китайских компаний и попросить их отправить меня домой.

Его лицо не меняется. Мы могли бы находиться в этой комнате годами, и все, что мы знаем – это мы и то, что умирает между нами.

– Когда ты уезжаешь? – В его голосе нет интереса.

– Через три дня.

– Понятно.

– Ты считаешь меня глупым? – теперь я спрашиваю его.

– Нет. Я думаю, ты эгоист.

Забавно – даже после всего, что я пережила, это кажется больнее всего. Я понимаю, что мое лицо кривится в гримасе. Теперь я не более чем сорняк. Теперь я бесполезна. Я не должна этого говорить. Я знаю, что не должна этого говорить. Но его слова, его быстрое суждение о моем характере что-то у меня забрали. Еще кое-что возникает впервые: потребность оправдать себя.

– Как ты смеешь называть меня эгоистом? – спрашиваю я, зная, что мои слова приведут нас туда, откуда мы никогда не вернемся. – Когда сам все это время виделся с ней? Она же одна из них. Откуда ты знаешь, что она не чувствует то же самое? Если про вас узнают, ты действительно думаешь, что она пойдет ко дну вместе с тобой? Нет, она скажет, что ты надругался над ней. Она назовет тебя китайским язычником, просто очередным узкоглазым, который удовлетворил свои звериные желания к очередной невинной белой женщине!

Наступившая тишина может поглотить меня. Нельсон встает и идет к двери.

– Пожалуйста, уходи, Джейкоб.

Я не двигаюсь. Разве он этого не видит? Если мир так легко делился на белых и небелых, то от этого никто не застрахован. Всегда будут те, кто у власти, и те, у кого ее нет.

– Уходи, – кричит он на этот раз, и это последнее, что происходит впервые в этот день происходящих впервые вещей: я в первый раз вижу его таким и знаю, что он тоже способен на гнев, и на злобу, и на насилие. Я встаю, пытаясь удержаться на ногах, но, когда его суровый взгляд впивается в мой, я чувствую, что падаю.

После этого пути назад нет. Когда я выхожу, Нельсон хлопает дверью. Я слышу, как щелкает замок с другой стороны.

К тому времени, как я возвращаюсь в магазин, уже стемнело, я пропустила ужин. Нам и Лам уже спят, но оставили мне миски с рисом, теперь едва теплым, и маринованными овощами. Мое сердце сжимается, когда я вижу эти миски: знак того, что кто-то заботится обо мне, напоминание о том, что когда-то я была ребенком и дочерью и что люди любили меня достаточно сильно, чтобы всегда следить за тем, чтобы я была сыта и накормлена. Сегодня я не голодна. Я выставляю миски на улицу для кошек, которым посчастливится их найти.

Я не должна была говорить то, что сказала Нельсону. И, возможно, я ошибалась насчет Кэролайн. Но я не могла позволить себе уехать из Пирса, не зная, что попыталась его защитить. Если он теперь ненавидит меня, пусть ненавидит вот за это. Зная это, я могу быть в мире со всем, что здесь произошло. Я могу знать, что моя жизнь в Пирсе и моя дружба с Нельсоном не будут казаться пустой тратой времени.

Я не прошу его любить меня. Все, что мне нужно, это чтобы он был в порядке.

Если он должен ненавидеть меня, чтобы быть счастливым, я позволю ему это.

– Помни, – говорит Линь Дайюй. – Это не твой дом. Это не твоя проблема. Пусть разбираются со своей грязной страной. Ты должна вернуться в Китай.

– Эта печаль не будет длиться вечно, – говорю я себе.

Линию можно назвать сильной, только когда она твердо намерена оставаться на бумаге. Сильные линии важны, но как сделать сильную линию мягкой кистью? Ответ: с помощью сопротивления.

Упругая кисть – это та, которая после нанесения туши на бумагу может спружинить, готовясь к следующему мазку. Но упругость достигается не более сильным нажатием. Нет, художник должен овладеть искусством отпускания кисти, давать ей пространство и свободу снова найти себя.

Сопротивление – это просто на самом деле. Знать, когда подтолкнуть, а когда отпустить.

19

За две ночи до моего отъезда в Бойсе бушует буря. Молния разрывает небо на куски, и я думаю: вот как я выгляжу изнутри – не цельность, а множество, разделенное чем-то, что я не могу контролировать.

Утром Лам роняет мне в руки письмо.

– Зашел на почту, и мне дали вот это, – говорит он. – Сказали, что прибыло несколько дней назад, но его не туда положили во время шторма.

В левом верхнем углу пятно от воды. Имя Уильяма – черная гусеница, напитавшаяся влагой. Вес конверта больше обычного, и когда я поднимаю его, то чувствую большой прилив возможностей. Это то, чего я ждала.

Лам любопытен. Он спрашивает, кто мой друг. Нам подслушивает, а потом они оба мнутся у моей двери. Они заметили письма, которые я получала, говорят они. Они вдвоем решают устроить игру, пытаясь угадать, кем для меня является Уильям. Я слушаю их шутки и смеюсь, но больше ничего им не говорю. Письмо остается в моем нагрудном кармане в течение дня, его вес как талисман. К обеду Нам и Лам решили, что Уильям – безответная любовь.

Когда позже их храп разносится по всему магазину, я вытаскиваю письмо и вскрываю. Мое дыхание учащается. Само письмо не пострадало от воды. Я с облегчением разворачиваю страницы, чтобы увидеть жирный почерк Уильяма, только на этот раз почерк с наклоном, возможно, даже спешный. С первого взгляда наставник Ван назвал бы его озабоченным.

Я зажигаю спичку и подношу ее к первой странице.

Джейкоб, – начинается оно.

Извини, что эта информация шла так долго. Пару, о которой ты спрашивал, оказалось труднее найти, чем я думал. Но в итоге мы их нашли. Вернее, мы выяснили, что с ними случилось.

Лу Ицзянь и Лю Юньсян были торговцами гобеленами в Чжифу, вероятно, еще до того, как ты с ними познакомился. Они переехали в маленькую деревню недалеко от города много лет назад, там у них родилась дочь. Там они продолжили свое гобеленовое дело. Должно быть, там ты с ними и встретился.

Вот то, что ты, возможно, не знал: Лу Ицзянь и Лю Юньсян также помогали Обществу Неба и Земли, тайному обществу, которое предлагало защиту низшим классам. Детали их помощи неясны, но могу предположить, что они помогали лоялистам династии Мин прятаться от цинского двора, вероятно, маскируя их под буддийских монахов. У суда были подозрения в их причастности, но они так и не смогли ничего доказать: Лу Ицзянь и Лю Юньсян были умны – они не посылали писем, а вместо этого вплетали сообщения в произведения своего искусства. Для непосвященного наблюдателя феникс всегда был просто фениксом, лотос – лотосом. Для тех же, кто умел распознавать символы, это были даты, время, инструкции.

Судя по тому, что мне рассказал мой контакт, в конце концов их предал чиновник Цин, выдававший себя за члена общества. Что побудило их помочь этому самозванцу, мы никогда не узнаем. Давай просто назовем это добротой их сердец. После того как их обнаружили, их бросили в тюрьму и приговорили к смертной казни. Ну, Лу Ицзянь был убит первым. Они заставили Лю Юньсян смотреть. Потом казнили и ее.

Дочь и мать Лу Ицзяня остались в живых, хотя я не смог узнать, что с ними случилось.

Что касается твоего второго вопроса – было немного проще узнать на него ответ. Бордель, о котором идет речь, принадлежит туну «Радостный обряд», которым управляет женщина по имени госпожа Ли. Вернее, я бы сказал, управляла, потому что, похоже, тун сместил старую госпожу с ее должности. Новую госпожу зовут Жемчужина, и, по словам моего друга, у нее зоркий глаз. Девушка, о которой ты спрашивал, Ласточка, больше не работает в борделе. Я также не смог найти никаких записей о ней. Тот человек, о котором ты спрашивал, Джаспер Эн? Он был убит туном «Радостный обряд» после того, как одна из девушек, которых он им продал, сбежала.

Надеюсь, что это письмо принесет тебе то, что ты ищешь. Передай Нельсону привет от меня. Скоро увидимся в Бойсе. Сан-Франциско ждет нас.

Искренне твой,

Уильям

20

Много лет назад, играя в канаве возле нашего дома, я нашла кузнечика, толстого и зеленого, его ноги были устроены, как ножки затейливого стула. Я никогда раньше не видела таких больших кузнечиков. Я схватила его за заднюю лапку и побежала домой, желая показать его родителям. Мы могли бы содержать его в качестве домашнего питомца, кормить его, пока он не вырастет до размера маленькой кошки. Я ворвалась в наш дом с протянутой рукой.

Но когда мои родители подошли посмотреть и я подняла руку, в руке ничего не было. Я больше не держала кузнечика, только его заднюю лапку. Спеша, чтобы показать родителям кузнечика, я бежала слишком быстро, оторвав его ногу от тела. Это мог быть ветер, это могли быть мои руки, дергавшиеся во время бега. Или, может быть, кузнечик на полпути решил, что жизнь без одной ноги лучше, чем какая-либо иная судьба, и поэтому, дернувшись всем телом, он оставил лапку не толще ресницы, которая в какой-то момент содержала в себе всю силу в мире. А теперь ничего.

После того, как это случилось, мама вырвала ногу кузнечика из моих пальцев и положила ее на подоконник, где та сморщилась и свернулась на солнце. Я смотрела на нее до конца дня, задаваясь вопросом, сможет ли она вернуться к жизни, если я буду смотреть достаточно пристально. После невыносимого обеда отец спросил меня, чему я научилась в тот день. Я заплакала. Я не убийца и не плохой человек, настаивала я. Мне было нужно, чтобы они мне поверили. Я сказала, что просто хотела показать им кое-что потрясающее.

Моя мать была мягка. «У тебя были хорошие намерения, – сказала она, – но твои действия подвели тебя. Отныне, Дайюй, ты должна усвоить, что эти две вещи никогда не могут быть разделены. Какими бы ни были твои намерения, ты также должна думать о своих поступках и действовать, исходя из истины. Если полагаться только на что-то одно, это не сделает тебя хорошим человеком. Понимаешь?»

– Как ты могла спасти этого кузнечика? – спросил мой отец. – Если ты действительно считала, что это было так потрясающе, как ты сказала?

Я подумала об этом. Я так сожалела о случившемся.

– Я могла бы нести его двумя руками, – сказала я им, сложив руки вместе. – Я могла бы бежать немного медленнее или просто идти. Я могла бы вернуться домой и отвести вас к канаве, чтобы вы посмотрели на него.

– Или, – сказала моя мама, – ты могла бы продолжать жить своей жизнью, вообще не касаясь его.

Ее предложение ошеломило меня. Как бы другие узнали о кузнечике, если бы у меня не было доказательств? Но я не попросила у них объяснений. Лапка на подоконнике к тому времени побурела и затвердела, и мне надоело говорить о кузнечике, оплакивая его кончину. Она, в конце концов, исчезла с подоконника, была сметена и выброшена вместе с остальными мертвыми вещами в нашем доме.

Глядя на письмо Уильяма, я думаю, что начинаю понимать ответ. Это неважно, если бы у меня не было доказательств существования кузнечика. Если бы мои намерения и действия всегда совпадали, мне бы никогда не понадобились доказательства. Мои родители пытались научить меня, что в таком мире, как этот, есть только я и мое слово.

И тогда меня охватывает непреодолимая печаль обо всем, что я потеряла. Мои родители никогда не были просто моими родителями. А еще они были людьми, которые работали ради того, во что верили. Они верили в меня, поэтому работали, чтобы хорошо меня воспитать. Они верили в семью, поэтому создали любящий дом для всех нас. И они верили в порядочность людей настолько, что это стоило им жизни. Их намерения и действия всегда были одним целым. Именно это делало их хорошими, и именно этому они пытались научить меня.

– Убирайся оттуда, – говорит голос Линь Дайюй из места, которое я, кажется, помню. – Двигайся, мы должны двигаться!

Ее голос – это веревка, обвивающая мою талию. Я позволяю ему потянуть меня назад сквозь время, землю и океан, пока снова не оказываюсь на раскладушке, в каморке, в магазине.

Мои родители мертвы. Я никогда не увижу их вновь в этой жизни. Мои родители мертвы.

Она начинается в животе: глубокая тоска, которая проходит через все мое тело. Это скала, которую нельзя сдвинуть, солнце, которое садится в последний раз, ветер, который никогда не перестанет завывать. Я скучаю по ним. Я люблю их. Я провела с ними недостаточно времени. Я пытаюсь закрыть глаза, забыть образы их последних мгновений и вместо этого представить их рядом со мной, их тепло, мерный ритм их дыхания. Я бы сделала все, чтобы они вернулись ко мне. Услышать, как мама снова произносит мое имя, и знать, что, что бы ни случилось, мое имя в ее устах защитит меня от всего, что бы ни случилось.

Я сворачиваюсь в клубок в темноте, прижимая письмо к груди. Я позволяю себе заплакать. Линь Дайюй плачет вместе со мной, она всхлипывает, пытаясь ухватить ртом воздух. Нам обеим знакомо это чувство. Мы обе чувствуем одно и то же.

– Ты сегодня выглядишь бледным, – сказал мне Нам позже тем утром. – Ты заболел?

Я говорю ему «нет», мне просто плохо спалось этой ночью. Он разрешает мне взять выходной.

– Съешь немного мускусной дыни, чтобы охладить тело, – говорит он, прижимая тыльную сторону ладони к моему горящему лбу. После этого я смотрю, как он приводит в порядок настойки йода на полке за прилавком. Я чувствую к нему глубокую привязанность. Вот человек, который просто пытается сделать все, что в его силах. Каждый из нас просто пытается сделать все, что в наших силах.

21

– Почему ты не изучаешь карту? – спрашивает Линь Дайюй. – Почему ты не упаковала вещи для нашего путешествия? Мы все еще едем в Бойсе завтра, верно? Верно?

Я не знаю, что ей ответить.

– Ты обещала, – умоляет Линь Дайюй.

– Да, – говорю я ей, желая, чтобы она заткнулась.

Было время, когда я, согнувшись в корзине с углем и пропитанная собственной мочой, воображала месть Джасперу. Я тогда была младше, поэтому у слова не было названия. Но в промежутках между кошмарами и бодрствованием, когда мой лоб упирался в край корзины и я могла закрыть глаза, я представляла будущее, в котором мы с Джаспером встретимся снова. Я была сильной, могущественной, уверенной в себе. Я была точным воплощением самого правдивого и сильного произведения каллиграфии, которое когда-либо существовало. Даже ветер не мог сбить меня с ног. А Джаспер был маленьким, сморщенным существом. Я бы отомстила ему. Я бы наполнила его тело мертвой гниющей рыбой. Я бы запихала его в корзину и сбросила ее с холма в океан.

В этой фантазии я всегда побеждала. Но полагаю, именно поэтому опасно жить в фантазиях. Потому что все это время я не готовила себя к правде: что на самом деле мы с Джаспером больше никогда не встретимся.

Он мертв, а я нет. Он мертв, а я нет. Он мертв. А я нет.

Это должно было стать облегчением, это должно было стать освобождением. Это должно было стать удовольствием триумфа – знать, что Джаспера постигла та же смерть, на которую он отправил так много девушек. Я жду этого чувства, готовясь к свободному, ничем не скованному дыханию, которым я стремилась дышать после всех этих лет. Но все не то. Наоборот, это просто новость о еще одной смерти, еще одной жизни, угасшей из-за меня. Я не скорблю о нем. Я оплакиваю ту себя, которой пришлось с ним встретиться.

Чего мне бояться теперь, когда угроза Джаспера исчезла? Кто такая Дайюй без своего злодея? Кем я буду теперь, когда могу быть кем угодно?

Последний ответ в письме Уильяма, еще один, которого я не ожидала: госпожа Ли больше не работает в борделе. Ее место заняла Жемчужина.

Жемчужина. Та крошечная девочка, которая плакала в повозке в день, когда нас обеих забрали из барракона. Казалось, она никогда не сможет перестать плакать. И это та девушка, женщина, которая сейчас заправляет борделем?

И еще новость об изгнанной Ласточке. Все это время я считала, что она была верной девушкой госпожи Ли, следующей, кто займет ее место. Я помню ее голос, то, что она сказала во время нашего последнего разговора. «Но по крайней мере изнутри, как госпожа, я могу сделать намного больше. Отсюда я могу сделать для этих девушек больше, чем снаружи». Я была так зла на нее. Я не слышала эту фразу, по крайней мере, не в том смысле, в каком сейчас ее слышу, когда знаю то, что знаю. Изнутри, как госпожа, она могла сделать гораздо больше. Что она планировала?

– Ты знаешь, – говорит Линь Дайюй. – Ты всегда знала. Тебе было слишком больно это видеть. Я не виню тебя. Я чувствовала то же самое.

Да, я знала. Ласточка, которая всегда пыталась защитить нас от худших из мужчин, которая принимала их тела в свое, чтобы нам не пришлось. Она хотела остаться, получить власть госпожи.

Разрушить бордель изнутри. Вместо того, чтобы убегать от своей судьбы, как я, она предпочла встретить ее.

– Но она не стала госпожой, – напоминает мне Линь Дайюй. – Почему она не стала госпожой?

Она права. Произошло что-то такое, за что госпожа Ли отвернулась от Ласточки. Что изменилось?

– Птица держит в клюве цветок, – декламирует Линь Дайюй. – Клювик ее закрыт на замок.

Моя свобода, должно быть, стоила Ласточке ее собственной. Сбежав той ночью, я также доказала вину Ласточки – то, что она действительно знала о моих планах. Все эти дни, когда я доверялась ей во время стирки, все эти легкие улыбки и добрые взгляды – как госпожа Ли могла не заметить нашу дружбу в месте, где дружба не могла выжить? Ласточка, которая никому ни слова не сказала. Она доверилась мне, а я отдала ее прямо в руки госпожи Ли. Мои намерения и мои действия были совершенно разными. Я всегда буду девочкой, разрывающей кузнечика на куски.

Теперь я вспоминаю, как дважды писала имя Ласточки, думая, что каждый раз изобразила его правильно. Но каждый раз ошибалась. Как бы я его ни писала, я так и не поняла ее. А еще более важно, что я не замечала собственных слабостей.

Смогу ли я когда-нибудь стать такой же цельной? Смогу ли когда-нибудь быть с собой в единстве? Я не писала идеального иероглифа уже несколько месяцев. Возможно, я этого не заслуживаю.

В список вещей, которые я потеряла, я добавляю себя.

22

– Ты обещала, – снова напоминает мне Линь Дайюй. – А обещание есть обещание.

Обещание действительно является обещанием. Но отличается ли оно от того обещания, которое дали мне родители, что они всегда будут рядом со мной? Или от того обещания, которое они дали себе, что сделают все, что в их силах, чтобы помочь тем, у кого нет власти? Оба были обещаниями. Оба были важны. Мои родители были хорошими людьми. Они любили меня. Но у них было более высокое призвание.

Наставник Ван рассказал мне о внешней красоте, которая соответствует внутренней. Он учил меня, что сердце уже знает искусство, а рука просто слушается. Каллиграфия и жизнь добра, красоты, правды – все это одно и то же, я начинаю это понимать. Я так долго цеплялась за маленькие кусочки мудрости, которые дал мне наставник Ван, и использовала их, чтобы осветить мою жизнь в темные моменты. Но я никогда не знала, как их использовать, только следовала за символами на странице. Мои родители, Ласточка, даже Нельсон, были людьми, которые крепко держались за кисть и пропускали через себя правду, страсть и честность. Это были люди, которые следовали своему сердцу.

Стремлению. Идее.

Однажды я задумалась, смогу ли простить своих родителей за то, что они оставили меня в полном одиночестве. Я задавалась тем же вопросом о Ласточке. Теперь я понимаю, что единственный человек, которого я должна простить – я сама.

– И я надеюсь, что меня ты тоже простишь, – говорю я Линь Дайюй.

Она прищуривает глаза, сжимает мои руки своими острыми пальцами.

– Не делай этого, – говорит она. Я никогда раньше не видела ее такой злой. – Если ты это сделаешь, пути назад уже не будет.

– Мы всегда можем уехать следующим летом, – говорю я Линь Дайюй. Но сейчас людям нужна помощь. И я знаю, что могу помочь.

– Это даже не твой дом, – рычит она, вставая. Ноги босые, кулаки сжаты. Она в ярости, дымится. – Это не твой город, не твоя страна, не твой язык. Ты забыла, кто ты? Твой дом – Китай. Твоя семья – Китай. Все, что ты знаешь, это Китай. Ты попала сюда против своей воли. Почему ты решила остаться с этими людьми?

– С нашими людьми, – говорю я. – Китайцы умирают. Китайцы погибли. Кем бы я была, если бы не помогла?

– Раньше тебя это не волновало, – плачет она. Я не боюсь, что кто-нибудь ее услышит. Ее никто никогда не слышит. – Почему сейчас? Почему! Это из-за него?

Она имеет в виду Нельсона. Я говорю ей «нет», это не из-за Нельсона. На самом деле он имеет очень мало общего с этим решением.

– А что делать мне? – умоляет она и теперь рыдает, уронив голову на колени. Ей так хочется домой. Я смотрю на нее и вижу только маленькую девочку, осиротевшую, сбитую с толку, заплутавшую в большом городе.

При всей своей трагической красоте и вызывающем сочувствие прошлом идол Линь Дайюй не была совершенна. Она использовала грусть своего детства и ужас своей смерти, чтобы войти в историю как безупречная девушка без матери и любви. Бедная Линь Дайюй, говорили люди, качая головами. Одна трагедия за другой. Этот ребенок вытерпел так много.

Но на самом деле Линь Дайюй не была ангелом. Она могла быть мелочной и жестокой. Она могла ныть, кричать и плакать, а могла быть безжалостной и невнимательной. Другие персонажи истории были ослеплены ее трагедией, как и все в реальном мире.

Теперь я вижу суть. Линь Дайюй не была героиней: она могла быть злодейкой со всей своей обидчивостью, болезненных наклонностях, непреодолимой страсти к мальчику, который позже женится на другой. Единственная причина, по которой она стала героиней, заключалась в том, что в романе она умерла слишком рано. Интересно, кем бы она стала, если бы не истекла кровью из горла в своей постели и не рухнула в эту багровую лужу. Впрочем, это не имеет значения. На этом ее история закончилась. А моя нет.

– Вернись, – напеваю я ей. – Вернись внутрь, и ты поймешь.

Мне никогда раньше не удавалось прикоснуться к Линь Дайюй, но я все равно протягиваю руку и кладу ее на то, что похоже на ее руку. Я не чувствую плоти под пальцами. Странно подумать, что когда-то я ненавидела и боялась ее. Теперь я чувствую что-то другое. Она тоже это чувствует. Она перестает плакать и смотрит на меня, ее глаза в форме маленьких полумесяцев.

– Я так хорошо о тебе заботилась, – говорит она мне. Ее кашель возвращается, пробегая по телу легкими волнами. – Мы с тобой не должны расставаться никогда.

– Я знаю. Вернись в меня и позволь теперь мне позаботиться о тебе.

Мы сидим так уже долгое время, Линь Дайюй и я, и с каждым вздохом я чувствую, что все больше утверждаюсь в своем решении, меньше боюсь. Когда солнце начинает медленно ползти по горизонту и свет просачивается сквозь окна, под двери, освещая углы моего чулана, Линь Дайюй снова шевелится.

Я открываю для нее рот. Она поднимает ногу и скользит ею по моему горлу.

– Я очень устала, – говорит она по-детски хриплым от кашля голосом. Затем исчезает в моем горле, и я чувствую, как она размещается глубоко внутри. Я закрываю рот, надеясь, что ударов моего сердца будет достаточно, чтобы усыпить ее.

Линь Дайюй была права: когда-то мне было все равно. Это был не мой дом. В огромном мире вещей все, чего я когда-либо хотела, – это вернуться домой к бабушке и снова найти своих родителей.

Эгоистичная. Так меня назвал Нельсон.

Что бы мне сейчас сказали мои родители? Твои намерения и твои действия всегда должны совпадать, Дайюй. Я хочу быть крепкой, сильной и прямой, чтобы линии моего иероглифа были черными, как тушь, а углы были острыми и аккуратными. Я хочу быть кем-то, кем смогу гордиться. Не той, кем правит судьба, а той, кто может быть уверена, что ее жизнь – результат выбора, который она сделала. Вот каким человеком я хочу быть: идеальной линией.

– Я Дайюй, – хочу я кричать на весь мир. – И я дочь двух героев. Последние три года я примеряла на себя образы, как примеряют пальто – Фэн, Пион, Джейкоб Ли, – а сама искала ту, кто была во мне первой, имя, которое дали мне родители.

Ласточка знала. С самого начала знала, кто она, и умела защищать других. Я снова думаю о ее имени, о том, как другие части ее иероглифа находятся выше, чем «огонь», и в третий раз переосмысливаю значение ее имени. Огонь, то, что горит ярче всего, то, что может лишь расти и расти, освещая путь другим, сжигая болезни, превращая тьму в золото. Вот кем была Ласточка.

Я начинаю обводить два символа на своем бедре. Только закончив, я понимаю, что никогда раньше не пыталась писать их вместе.

Дайюй, 黛玉. Дай – это «иссиня-черный», юй – «нефрит». Я уже писала иероглиф «черный» раньше, когда была в заключении в той комнате в Чжифу. В то время я не задумывалась о том, что иероглиф «черный» является частью моего имени тоже. Тот же «рот» и «земля» сверху того же «огня». Тот же «огонь», который прячется в имени Ласточки. Потом «юй». Император с черточкой внутри. Мое имя сделано из огня, земли, императоров. Я драгоценный кусок нефрита, темная полоса величия. Знаки моего имени впиваются мне в бедро. Я спрашиваю себя, смогу ли соответствовать ему. Не имени Линь Дайюй, а своему собственному.

Ответ очень простой.

Часть IV

Пирс, Айдахо

Осень 1885

1

Когда Нельсон открывает дверь, все, что он может сказать, это: «О».

– Привет, – говорю я. Время раннее, солнце только что появилось над горизонтом. Над нами висит зевота, готовая вот-вот прорваться.

– Ты все еще здесь, – говорит он. В этой фразе содержится вопрос.

– Я могу войти?

После нашего последнего разговора он должен закрыть дверь перед моим носом, оставить меня в коридоре ждать вечно, но он этого не делает, потому что он Нельсон, а Нельсон хороший. Он открывает дверь шире, и я проскальзываю внутрь, отмечая, как близко его грудь от моего плеча. На каждой поверхности аккуратными стопками лежат газеты, книги по юриспруденции толщиной с мое бедро, листы с каракулями Нельсона. Он не отказался от своей миссии подать в суд на Рок-Спрингс.

– Я думал, ты уже уехал, – говорит он. С тупым уколом грусти я представляю Уильяма, сидящего в поезде до Сан-Франциско и свободное место рядом с ним.

– Решил остаться.

– Уильям знает?

– Я написал ему сегодня утром. Но он узнает, когда я не встречусь с ним в Бойсе.

Пламя в камине трепещет и дергается, как хвост тигра. Глаза Нельсона обведены красным. Мне приходит в голову, что он, возможно, не спал несколько дней. Я хочу проникнуть внутрь него и зажечь то, что погасло, снова вдохнуть тепло в его тело. Одного этого огня недостаточно.

– Ты был прав, – хриплю я.

– В чем?

– Я был эгоистом.

– Я не должен был этого говорить, – он отводит взгляд.

– Нет, должен. Ты просто говорил правду. Я и правда был эгоистом.

– А как же твой дом?

– Дом подождет. Я хочу помочь тебе бороться. Ты не сможешь сделать это в одиночку.

Тут он поворачивается ко мне. Я удивлена, увидев печаль на его лице. Но не за себя самого и не за горняков Рок-Спрингса. А за меня и за то, от чего, как он знает, мне пришлось отказаться, чтобы быть здесь сейчас. Я не могу встретиться с ним взглядом, его откровенность делает мое решение остаться еще более окончательным.

– Нам нужен адвокат, – говорит Нельсон, когда этот момент проходит. – Я написал всем, кого смог найти здесь и в Вайоминге. Никто из них не возьмется за наше дело. Оно может умереть, даже не начавшись.

– А как насчет «Шести компаний», – говорю я. – Мы можем написать и попросить их о помощи. Напишем на китайском языке, чтобы они действительно выслушали.

Нельсон со стыдом опускает глаза.

– Я не знаю как, – говорит он.

– Я могу написать, – говорю я, не подумав. Еще одна правда, которую я скрывала годами, открылась за считаные секунды. Но правда меня больше не пугает. – Я красиво пишу, – продолжаю я. – Учился у наставника каллиграфии.

Тогда он смеется.

– Что такое? – говорю я, защищаясь. – Ты мне не веришь?

– Как я могу тебе не верить, – говорит он. – Ты забыл, Джейкоб? Еще до того, как я узнал тебя, я сказал, что у тебя руки художника.

В комнате Нельсона мы сразу приступаем к делу. Нельсон стоит, а я сижу за столом, освобожденным от книг и бумаг. В моей руке ручка. Ее вес отличается от кисти, все иначе по сравнению с сидением на коленях перед бескрайним простором свитка, но все же я испытываю восторг, который приходит лишь с исцелением тела.

– Город обещает защищать своих жителей, что означает: всех жителей, а не только некоторых, – повторяет Нельсон. Пока мы не виделись, он проштудировал газеты и государственные архивы в поисках записей о приисковых городках в Айдахо, Орегоне и Вайоминге со значительными китайскими общинами. Он обнаружил случаи насилия против китайцев, происходившие двадцать лет назад, некоторые из которых привели к судебным искам против преступников.

– Действия по небрежности… жестокая зачистка… имущество уничтожено, повреждено или утрачено… жестокое массовое насилие… прецедент, прецедент, прецедент… – пишу я.

Вода. Лошадь. Гора. Зуб. Иероглифы, которые были отодвинуты в сторону, запрятаны на давно недоступные полки, теперь возвращаются ко мне. Дерево. Глаз. Трава. Птица. Символы толпятся на кончике пера, с нетерпением ожидая быть написанными.

Я не знаю, как пишутся по-китайски некоторые слова: если они простые, я думаю об иероглифах, которые могли бы их составить, позволяя сердцу указывать путь, как говорил наставник Ван. Остальные слова Нельсон помогает написать по-английски. Моя рука быстро движется, привычные мышцы напрягаются без колебаний. Я представляю богиню Нюйву из истории про Линь Дайюй. Каждый штрих, который я делаю, – это небесное восстановление самой себя.

Ум может забыть все, что угодно, но тело помнит. И поэтому я провожу день с Нельсоном, вспоминая. Кажется, это самая интимная вещь, которую я когда-либо делала с другим человеком.

– Твое письмо и правда прекрасно, – говорит Нельсон позже, держа готовое послание. Три листа, с лицевой и оборотной стороны. Когда он подносит письмо к окну, сквозь него проникает свет, и я вижу сразу все черные буквы, словно маленькие косточки в плоти бумаги. Она выглядит сильной.

Я говорю ему спасибо. Я никогда не занималась каллиграфией в чьем-либо присутствии, кроме наставника Вана, и это новое чувство. Какое-то мгновение я ожидаю услышать, как мой старый учитель укажет на все недостатки и ошибки в написании. «Ты слишком крепко нажимал вот здесь, – сказал бы он. – А вот тут не полностью вложил сердце». Но Нельсона это не волнует. Вместо этого он замолкает, любуясь иероглифами, которые не может прочесть.

– Ты должен гордиться собой, – наконец говорит он.

Я отвечаю ему, что горжусь.

2

Неделю спустя, накануне Праздника середины осени [9], Нам и Лам рано закрывают магазин, чтобы попраздновать. Мы задергиваем жалюзи, запираем двери, вешаем красные фонари и возжигаем благовония божествам на удачу. Нам готовит лунные пряники с пастой из семян лотоса внутри, и они напоминают мне те, что пекла моя бабушка с добавлением сиропа и щелочной воды, их корочки были мягкие и блестящие. Мы с родителями собирались вокруг стола и ждали, пока она разрежет лунный пряник на четыре части, раздав каждому по одной. Нам не слишком полагается на традиции и церемонии, вместо этого раскладывает пряники и призывает нас есть быстро. Я кусаю свой, паста из лотоса прилипает к деснам. Вкус сладкий, но напоминает о доме.

У входа в магазин мы раскладываем апельсины, груши, дыни, вино. Это подношение Чанъэ, богине луны. Ее история такова: Чанъэ была женой стрелка Хоу И. Однажды в небе взошло десять солнц, и их общий жар нанес вред земле. Хоу И с большим мастерством сбил девять из этих солнц. Впечатленная его трудами, Царица Небес послала ему эликсир бессмертия, который перенесет выпившего на небо и превратит в бога. Не желая оставлять свою возлюбленную Чанъэ, Хоу И отдал ей эликсир на хранение.

Но они не были в безопасности, конечно же, они не были в безопасности. Так всегда происходит в этих историях. Ученик Хоу И по имени Пэнмэн подслушал их план. Однажды днем, когда Хоу И был на охоте, Пэнмэн ворвался к ним и попытался заставить Чанъэ отдать эликсир. Она отказалась, вместо этого проглотила эликсир и улетела на Луну, самое близкое к Земле место в небе. Потому что хотела быть рядом с мужем. В день полнолуния Хоу И приносил любимые фрукты и пирожки Чанъэ, надеясь, что она будет здорова и сыта, надеясь, что даже с Луны сможет увидеть, как сильно он любит и скучает по ней.

Когда я была маленькой, мы тоже раскладывали эти подношения, чтобы полная луна освещала наши фрукты и пироги. Я представляла Чанъэ, одинокую богиню, сидящую на луне, как ее желудок набит всей разложенной едой. В глубине души я знала, что она никогда не сможет по-настоящему насытиться, по крайней мере, без того человека, которого она любила больше всего на свете.

В магазине – доме, который мы для себя построили, запах еды поглощает нас. Лам потушил в чесноке и зеленом луке целую рыбину. Еще был рис, сладкая колбаса, цыпленок на пару́ с имбирем и наваристый лаохотан – суп, который Нам варил несколько часов. Когда взойдет луна, мы будем поклоняться ей и отгонять зло, запуская салюты на улице. Нам и Лам в хорошем настроении, напились сливового вина и раскраснелись.

Нельсон тоже здесь.

Нам откупоривает еще одну бутылку сливового вина и льет его в наши стаканы.

– Без вас двоих, – говорит он, его лицо такое красное, что кажется горячим на ощупь, – не знаю, как бы мы с Ламом это сделали. Мы рады, что вы двое здесь.

– Да, – объявляет Лам, поднимая стакан. Вино сделало его взволнованным и ласковым, совсем не тем суровым человеком, который ходит, пряча лицо в бухгалтерской книге. – Еще на тысячу лет! Процветания и удачи в Айдахо!

Мы с Нельсоном смеемся, тоже поднимая бокалы. Мне кажется, это самое близкое к той семье, что я имела. На мгновение я подумываю разбудить Линь Дайюй, показать ей, как может выглядеть семья. Ей хотелось бы знать. Но прежде чем я успеваю это сделать, Нам отодвигает свой стул от стола и встает.

– Смотрите, – восклицает он, указывая в окно. Вышла луна.

На волне сливового вина мы вырываемся наружу и обрушиваемся на притихшую улицу. Уже почти полночь. Черные витрины «Товаров Фостера» смотрят на нас с неодобрением. Нам поджигает и устанавливает первую хлопушку.

– Пять, четыре, – считает Лам. Мы возвращаемся в магазин, громко шепчась, как дети, надеющиеся, что их поймают.

– Три, – говорит Лам. Нельсон щиплет меня за руку, и я в шутку бью его в ответ.

– Два, – говорит Лам всем своим телом.

Нам вскакивает на ноги, сцепив руки под подбородком.

– Один.

Взрыв, затем хлопок. Салюты щелкают и полыхают, а затем взрываются оглушительными хлопками. Каждый из них – крошечная звезда, которая раскалывается и улетает, чтобы присоединиться к Чанъэ на Луне. Нам ликующе кричит, затем выбегает, чтобы поджечь еще одну хлопушку, затем еще одну, пока вся улица, весь мир не наполняется разноцветными звездами. Я задумываюсь, не перебудили ли мы кого-нибудь. Мне все равно.

Я смотрю на Нельсона. Он улыбается так, как улыбаются люди, когда думают, что никто на них не смотрит, когда улыбка ничем не скована и невесома. Его тяжелые от вина веки удобно прикрыты.

– Ты можешь расслабиться, Джейкоб, – говорит он, когда замечает, что я смотрю на него, и я осознаю, что даже в этот момент невероятного счастья, даже зная, что Джаспер мертв, я все еще напряжена, потому что приучилась к этому с тех пор, как меня отправили в Чжифу на телеге. Но Нельсон ничего этого не знает. Нельсон знает только человека, которого видит сейчас. Он отходит от меня и бежит к хлопушкам, прыгает рядом с ними и кричит, бешено размахивает руками, как будто может поймать ветер и улететь. Лам, так редко поддающийся излишним эмоциям, присоединяется к нему, его лицо обращено к небу. Нам продолжает бросать петарды и поджигать их. Я смотрю на них троих из магазина и улыбаюсь так же, как Нельсон.

– Давай, Джейкоб, – кричит Лам. В свете петард его словно обмакнули в оранжевую краску. Я выхожу наружу, чтобы присоединиться к ним. Нельсон хватает меня за руку и трясет. Я с улыбкой позволяю ему это. Наше письмо скоро попадет в «Шесть компаний», так что сегодня вечером мы можем чувствовать себя непобедимыми. Он запрокидывает голову к небу и воет, и я делаю то же самое, закрывая глаза и отправляя свой голос куда-то далеко, желая выпустить все, что прячется внутри: каждое мгновение, когда я была напугана, унижена или повержена – и может быть, даже освободить Линь Дайюй. Я отпускаю все это, надеясь, что место будет занято чем-то другим.

Когда мы ложимся спать этой ночью – Нам достает подстилку для Нельсона, который слишком много выпил и не может идти домой, – наши животы наполнены больше, чем за последние несколько месяцев. Нам и Лам, спотыкаясь, идут в свою комнату, не удосужившись сначала помыть ноги. Нельсон ложится рядом с сушеной хурмой, а я наблюдаю за ним из коридора. Даже в темноте он чувствует, что я смотрю на него.

– Я рад, что ты приехал сюда, Джейкоб, – говорит он. – И рад, что ты все еще здесь.

Я так много хочу ему сказать, но не могу. Вместо этого я жду, пока он уляжется под одеяло, прежде чем возвращаюсь на свою кровать. Петарды не прекращают свой танец, даже когда я закрываю глаза.

3

Я слышу стук первой. На мгновение кажется, что я проспала. Магазин должен быть уже открыт и работать. Но затем я слышу суетливый разговор Нама и Лама из их комнаты, и понимаю, что они только что проснулись, как и я.

Я натягиваю штаны, пытаясь заглянуть под рубашку. Убедиться, что грудь все еще стянута и не выпирает. К тому времени, как я выхожу в коридор, Нам и Лам уже опережают меня.

Стук продолжается, теперь он громче.

Нам спрашивает Нельсона, что это такое. Нельсон отвечает с пола, голос у него сонный. Затем я слышу, как открывается входная дверь. К шуму присоединяется другой, более низкий голос. Я уже слышала его раньше. Нам и Лам замолкают, а потом резко начинают кричать. Я прислушиваюсь к голосу Нельсона, но не слышу его. Выхожу из коридора на утренний свет.

Нельсон, Нам и Лам собрались у двери. Низкий голос принадлежит шерифу Бейтсу, которого я не видела с момента его первого визита в магазин после протестов. Он выглядит так, будто не спал много часов.

Я пытаюсь подойти поближе, спотыкаюсь и хватаюсь за полку, чтобы не упасть. Шум пугает шерифа Бейтса, и его рука быстро скользит по боку. Он достает блестящий черный предмет, в котором я узнаю пистолет. Я слышу щелчок, слышу, как Нельсон резко вдыхает.

– На землю! – кричит шериф. Он направляет на меня пистолет.

Нам и Лам теперь молчат, подняв руки к потолку. Нельсон падает на землю первым, прижимаясь грудью к полу. Нам и Лам следуют за ним. Я не опускаюсь на землю. Я не понимаю, что происходит, и почему шериф Бейтс направляет на меня пистолет.

– Я сказал, на гребаную землю!

– Джейкоб, – говорит Нельсон.

Нет времени разбираться. Я поступаю, как остальные, и опускаюсь вниз. Деревянный пол холодный. Прошлой ночью, пьяные и усталые, мы все забыли подкинуть дров в печку.

Скрипит дверь, затем шериф Бейтс кричит кому-то снаружи. Я боюсь поднять голову, чтобы посмотреть. Я слышу, как дверь снова открывается, затем звук множества тяжелых ботинок, входящих в магазин. Что-то звенит. Нам и Лам стонут. Нельсон молчит.

Затем я слышу стук ботинок рядом с ухом.

– Только двинься, и я буду стрелять, – рычит кто-то. Я думаю о коричневом свертке, который Уильям дал мне в тот день в Бойсе, о маленьком пистолете, о том, как я спрятала его в мешке с просом в глубине склада. Он сейчас так далеко. Я чувствую, как мои руки дергают назад, затем два наручника бьют по моим запястьям, ушибая кость. Кто-то поднимает меня, чтобы я встала.

– Вы арестованы за убийство Дэниела М. Фостера, – лает на нас откуда-то невидимый шериф Бейтс. – Вас доставят в тюрьму округа Пирс, где вы будете ждать суда.

Мое тело вспыхивает холодом. Тот сердитый мужчина, который зловеще стоял у витрины нашего магазина, был мертв? Призрак, как называл его Лам.

Первым реагирует Нам, вторя моим мыслям.

– Убит? – кричит он. – Фостер? Как?

Лам спрашивает у пола:

– Когда? Почему?

Нельсон говорит последним, его паника выталкивает слова.

– А его семья знает?

– Не возражай мне, мальчишка, – говорит шериф Бейтс. – А теперь мы выйдем чинно и спокойно, и не суетясь. – Мы покидаем магазин один за другим и движемся к повозке, ожидающей у входа в магазин. Улица уже заполнена народом, собравшимся около «Товаров Фостера». Некоторые женщины плачут; другие зажали рты руками. Лица мужчин мрачные.

– Нельсон, – шепчу я, пока мы забираемся внутрь повозки. – Что происходит? О чем они говорят?

Нельсон не отвечает. Не уверена, что он меня слышит.

Мы не одни в повозке – внутри уже кто-то есть. Кажется, он похож на нас. Молодой человек не обращает на нас внимания, когда мы входим. Один из его глаз начал наливаться фиолетовым.

Повозка движется вперед. Наши тела соприкасаются. Мои руки вывернуты за спиной, они онемели. Я пытаюсь что-нибудь написать указательным пальцем, но иероглифы не приходят.

4

Гниль следует за нами по тюрьме. Путь до нашей камеры недолгий – тюрьма округа Пирс представляет собой простой серый двухэтажный барак с десятью камерами и без окон. Дом для мелких воришек и нарушителей, а теперь и для нас. Воздух внутри здания холодный и спертый. Мы словно оказались в пещере, погребенной в самом темном уголке земли. Это место забытых вещей.

Один охранник идет впереди, другой позади нас. Мы движемся гуськом: сначала Нам, потом Лам, Нельсон, я и пятый мужчина, который пока не открывал рта. Голова Нельсона передо мной держится ровно и прямо, его шея все еще сильная. Глядя на него, я чувствую себя укоренившейся в земле.

– Не спотыкайся, парень, – предупреждает охранник сзади, его слова кусают нас за пятки. Я хочу поговорить с Нельсоном, задать охранникам вопросы и потребовать ответов, но глухое эхо наших шагов говорит мне, что сейчас не время чесать языком. Нам, Лам и Нельсон тоже молчат. Мы все знаем, хотя нам об этом не говорили, что молчание – лучшая защита, которая у нас есть.

– Наконец-то добрались до этих ублюдков-китаез, – рычит голос из одной камеры. Из другой нам плюют под ноги, когда мы проходим мимо. Из какой-то камеры идет жалкий вой. Я не могу заставить себя посмотреть на то, что издает этот звук. Охранники равнодушны. Интересно, они уже привыкли к таким звукам? Может, они больше не видят в камерах людей, а только плоть в комнате.

Наша пустая камера в конце коридора на втором этаже. Она маленькая: если мы все уляжемся рядом друг с другом, то едва поместимся внутри. Еще одна темная комната, из которой нет выхода. Еще одна клетка. Мы входим, запах вчерашней мочи из ведра в углу удушает. Охранник впереди, который теперь закрывает дверь, ликует.

– Вы, китаезы, наконец-то свое получите, – напевает он. Он вставляет ключ в замок и поворачивает его. Убийственный щелчок разносится по всему зданию. Затем они со вторым охранником уходят.

– Должно быть, это ошибка, – говорю я, поворачиваясь к Нельсону.

– Как они могут думать, что мы убили этого человека?

– Я не верю, что он действительно мертв, – рявкает Лам. – Я хочу увидеть тело. Где доказательство?

– Он не может быть мертв, – робко говорит Нам. – Кто захочет убивать человека?

– А вы что думаете? – говорит Нельсон, и нам требуется мгновение, чтобы понять, что он говорит не с кем-то из нас, а с пятым мужчиной.

В камере темно, но мы поворачиваемся к нему. Его волосы взлохмачены, губы потрескавшиеся и белые. Я понимаю, что его лицо покрыто синяками, которые еще не рассосались. Люди, арестовавшие нас, способны на такое?

Нам первым подходит к мужчине.

– Да, – говорит он, обнадеживающе и добродушно. – Кто ты?

Мужчина не привык к такому вниманию. Возможно, он этого не хочет. Он отступает, широко раскрыв глаза. Он качает головой.

– Ты можешь поговорить с нами, – мягко говорит Нельсон. – Кто ты? За что они посадили тебя сюда?

Мужчина снова жестикулирует, указывая на свой рот. Я смотрю, как кружатся его пальцы, и тогда понимаю, почему он молчит.

– Он немой, – говорю я им. Я обращаюсь к мужчине: – Ты не смог бы заговорить, даже если бы захотел, верно?

Мужчина грустно смотрит на нас. Затем открывает рот. Вместо языка извивающийся червь с пятнистой плотью. Без кончика. Нам отступает, хватаясь за Лама. Я отворачиваю голову к плечу, чтобы меня не стошнило.

Только Нельсона, похоже, это не смущает. Он кладет руку на плечо мужчины.

– Эти люди сделали это с тобой?

Мужчина качает головой, заламывая руки. Он указывает на свой рот, затем снова качает головой. Затем указывает на свой багровеющий глаз и на место, где стоят охранники.

– Должно быть, это был кто-то другой, – говорю я, сглатывая желчь. – Но синяки. Они свежие.

Мужчина кивает. Он поднимает палец и начинает чертить что-то в воздухе.

– Он пытается писать, – говорит Нам.

– Я не могу это прочитать, – говорит Лам. Я подхожу к мужчине и беру его за руку. Он смотрит на меня так, как будто его проткнули.

– Вот, – говорю я, протягивая ладонь. – Напиши тут.

Он колеблется, затем вытягивает палец, его ноготь острый и тонкий. На моей ладони он вычерчивает иероглиф, который не нужно долго расшифровывать.

– Итак, – говорю я. – Это Чжоу.

И я стараюсь не чувствовать жалости оттого, что символ его имени, 周, включает в себя «рот».

Это маленькая, но важная победа. Мы по очереди хватаем его за руки, и когда Нам снова набирается храбрости, он даже заглядывает Чжоу в рот, перечисляя травы, которые мы продаем в магазине, как будто что-то поможет отрастить отрезанный язык. Однако радость открытия быстротечна. Вскоре каждый из нас находит в камере свое место, чтобы стоять, сидеть, прижимать ноги к груди и плакать в колени.

5

Узнав о судьбе моих родителей, я все не переставала представлять их последние дни. Воображала темноту их тюрьмы, пыталась ощутить страх в их животах. Если смогу вообразить себя там, думала я, это было бы ближе всего к нашему воссоединению. По крайней мере, там, в конце их жизни, я тоже могла бы быть вместе с ними.

Теперь мне не нужно гадать, каково им было. Их тьма – моя тьма, их страх прочно засел в моей груди, и этот страх я могу наконец назвать своим собственным. Это воссоединение, которого я жаждала все время, но оно не сладкое. Что случилось, Дайюй? – спрашиваю я себя. Ты уже бывала во многих плохих ситуациях. Ты не была так напугана, как сейчас.

Но сейчас все по-другому, возражаю себе я. Ты слишком много пережила, чтобы это стало концом. Сейчас как никогда важно, чтобы ты выжила. Я не боюсь смерти. Я боюсь больше не жить. Мой голос бесцельно плывет сквозь тьму. Нам нужен план, говорит он.

Слушание, как мы узнаем от охранников, состоится на следующее утро. Я спрашиваю Нельсона, что означает «слушание». Сможем ли мы отстаивать свое дело, защищаться? Смогут ли наши постоянные клиенты подтвердить нашу хорошую репутацию? Слушание означает, что кто-то будет слушать – кто? Решат ли они нашу судьбу?

– Хорошо бы подготовиться, – говорит мне Нельсон. – Но я бы не стал слишком надеяться. Помнишь, что сказал Уильям? В Калифорнии китайцам даже не разрешили давать показания на их собственных процессах.

– Но слушание – не суд, – настаиваю я. И напоминаю о том, что кажется мне правдой: что мы должны практиковаться и готовиться, несмотря ни на что. Когда у тебя в этом мире больше ничего не осталось, по крайней мере, у тебя есть это.

Мы вместе повторяем тот день. Нам и Лам рано закрыли магазин в честь Праздника середины осени. Видели ли мы в тот день что-нибудь необычное в «Товарах Фостера»? В магазине с его таинственным ныне покойным владельцем был обычный поток покупателей. Никто из них не выглядел подозрительно.

– Мы весь день не выходили из магазина, – отмечает Лам. – Как бы мы могли убить его? У этого должны быть свидетели.

– Кроме меня, – говорит Нельсон. – Я пришел вечером, после уроков.

– Но ты же хороший человек, – говорит Нам. – Никто не посмеет тебя обвинить!

Мы вчетвером смотрим на Чжоу, человека без языка. Мы все думаем об одном и том же. Я протягиваю ему ладонь.

– Вот, – говорю я. – Расскажите нам, где вы были.

Его палец твердый, кожа сухая и мозолистая. Я закрываю глаза и позволяю ощущению от его пальца материализоваться передо мной, двигаться от нервов в ладони через тело к невидимому парящему гобелену. Росчерки медленные. Он хочет убедиться, что я правильно их истолковала.

– Он прибыл в Пирс прошлой ночью из Элк-Сити, – рассказываю я остальным членам группы. – Выпил в салуне, а затем пошел ночевать в хижины на берегу реки. По его словам, домовладелец может за него поручиться.

– Ну что ж, – говорит Нам. – Мы все невиновны.

Но Лам не удовлетворен.

– Они это перекрутят, – говорит он. – Все знают, что «Большой магазин Пирса» – это прямой конкурент «Товаров Фостера». Это дает нам мотив.

– Но у нас дела обстояли лучше, чем в его магазине, – возражает Нам. – Это же он стоял возле нашего магазина все эти дни. Это у него был мотив убить нас.

Это правда – задолго до протестов первая угроза исходила от молчаливого Фостера, стоящего возле магазина. Я помню его зловещее лицо, а потом представляю, как оно гниет после смерти. Эта мысль заставляет меня содрогнуться.

– Кто мог сделать что-то подобное? – говорю я. – И зачем обвинять в этом всех нас?

– Это же очевидно, – отвечает Лам. – Это лучший способ убрать нас всех из Пирса. Наши дела идут слишком хорошо. Они и так не хотели, чтобы мы тут были, но если они скажут, что мы убили его, то могут избавиться от нас навсегда.

Кажется, что Нам собирается заплакать. Мысль о том, чтобы оставить свой магазин и жизнь, которую мы построили, болезненна для него.

– Это тебя не касается, Нельсон, – говорит он. – Зачем они втягивают тебя во все это?

– А вдруг… – говорит Нельсон, но не заканчивает фразу.

Нам и Лам отделяются от нас и переходят на свой язык. Чжоу садится спиной к стене и закрывает глаза, испуская долгий выдох. Разговор утомил его. Я тоже устала, но смотрю на Нельсона в поисках утешения. Есть что-то, что он хочет сказать, какая-то правда, которую он держит вне досягаемости. Я хочу расспросить его, но камера слишком мала. Вместо этого я сажусь спиной к стене и закрываю глаза, как Чжоу. Я чувствую, как Линь Дайюй дышит мне в живот, ее храп разливается в моей крови, но она не просыпается даже от этой новой опасности. Наша последняя встреча, должно быть, ослабила ее. Думаю, в какой-то момент мое тело перестанет бороться и просто примет то, что произойдет. И мне становится стыдно за эту мысль. Как ты можешь не бороться, убеждаю я себя. Я бросаю взгляд на Нельсона еще раз. Он смотрит в пол, лицо невыразительное, глаза пустые. Видеть его таким страшно.

Через несколько часов дверь нашей камеры открывается, и в камеру вваливается незнакомый мужчина. Кислый запах наполняет помещение. Дверь захлопывается.

Мужчина подползает к стене и приваливается к ней, тут же засыпая. У него черные длинные волосы, они разделены на две косы, которые свисают на голую грудь. Он носит лосины из оленьей кожи, небольшой кусок ткани прикрывает место, где соприкасаются ноги. Большая часть его лица окрашена в цвет дерева. Нельсон рассказывал мне, что самые первые китайские шахтеры в Айдахо погибли бы, если бы не индейцы, которые продавали им урожай и направляли на богатые рассыпные месторождения золота в южной части штата. Я чувствую внезапное сострадание к человеку перед нами.

– Он, должно быть, напился, – говорит Нам, тыча в мужчину пальцем.

– Должны ли мы разбудить его? – спрашиваю я.

– Пусть поспит, – говорит Лам. – Спать лучше, чем быть здесь.

Остаток дня мы мало разговариваем, случайные обрывки диалогов быстро затухают. Пьяного мужчину вечером уводят, взамен нам дают черствый хлеб. Он просыпается и, спотыкаясь, выходит, изо рта капает слюна. Мы с завистью наблюдаем, как он уходит.

– Как нужно действовать в этом случае? – хочу я спросить наставника Вана. Я перебираю уроки, которым он меня научил, иероглифы, которые можно написать. Но нет правил, как вести себя с несправедливостью, с настоящей опасностью. Для неопределенности бытия нет правил. Все, чему он меня учил, касалось искусства, и я применяла это на протяжении всей своей жизни. Но для того места, где я оказалась сейчас, не было никакого урока. Какая же от них польза, если они привели меня сюда? Зачем таскать с собой все эти иероглифы, если я ничего не могу с ними сделать?

6

Утром охранники запихивают нас в ожидающую внизу повозку. Мы выходим так же, как вошли – руки связаны, один за другим, мрачные. Солнце этим утром не приветливое, а навязчивое. Я закрываю глаза, ожидая, когда стеклянный звон в голове утихнет. Внутри повозки наши тела бьются друг о друга. Никто из нас давно не ел горячей еды. На наших щеках одинаковые впадины.

У здания суда уже собрался народ. Я сразу узнаю одно из лиц: белого человека, возглавлявшего толпу у магазина, того, с оскаленными зубами. Он что-то кричит, но он не один – кричат все. Нельсон мягко и многозначительно натыкается на меня, и я достаточно отвлекаюсь, чтобы повернуться к нему. Его глаза велят мне продолжать смотреть на него, а не на толпу.

Но они злы, злее, чем я когда-либо их видела. Охранникам приходится кричать, чтобы они отступили, и даже тогда они кипят, как разъяренный зверь, готовый сожрать нас всех. Я хочу вырваться из хватки охранника и убежать сквозь толпу в горы, в Сан-Франциско и на корабль, который перенесет меня через океан к бабушке. Но это невозможно.

Охранники образуют круг из пустоты, и нас как одного несет то ли их силами, то ли ветром, по направлению к зданию суда. Я позволяю своему охраннику поднять меня, ноги отрываются от земли. Я такая легкая, что ему не тяжело. Вперед, вперед, пока я не вижу открытую дверь и Нама, Лама, Нельсона и Чжоу, которых охранники проводят через нее. Я оглядываюсь. Мужчина с оскаленными зубами пристально смотрит на меня – он обещает, что найдет меня, куда бы я ни пошла. Я следую за своими друзьями в здание. Затем смотрю, как закрывается дверь. Это единственное, что отделяет нас от них, и даже тогда кажется, что этого будет недостаточно.

Мы не успеваем прийти в себя, как открывается другая дверь, та, что в комнату для слушаний. Невидимая сила засасывает нас одного за другим. Я чувствую, как мой охранник снова поднимает меня, тянет вперед. Я дышу, пока жадная паника в моей груди не заполнится. Потом я позволяю ей засосать и меня.

7

Я никогда не видела судью Хаскина, но слышала истории о нем. Это человек, чья честь и праведность принесли ему известность в нескольких округах. Он посадил пьяницу, убившего собственную дочь по небрежности, пристыдил грабителей, которые надругались над несчастными женщинами, предъявил обвинение прохожему, который провел ночь в гостинице и попытался уйти, не заплатив. Местные называют его честным и справедливым. Но когда он входит в зал слушаний и подходит к своему месту, большому креслу-трону с высокой деревянной спинкой, мне на ум приходит только император, такой же бледный и разъяренный, как бешеная толпа снаружи.

Зал для слушаний уже полон, ряды скрипучих скамеек заполнены жителями Пирса. Когда мы входим, они поворачиваются к нам, и на их лицах отражается то, чего я боялась: непоколебимая уверенность в нашей вине. Никаких доказательств не требуется. Те, в ком я узнаю посетителей магазина, отказываются встречаться со мной взглядом. Других я видела прохаживающимися мимо нашей витрины. Некоторые из них были в толпе. Все они готовы наблюдать, как от нас избавятся.

– Косоглазые ублюдки, – рычит кто-то, когда мы проходим мимо.

– Безбожники, – вторит кто-то еще. – Желтомазые!

Они называют нас язычниками и дьяволами. Они называют нас тварями.

– Порядок в суде, – кричит судья Хаскин. – Требую порядка!

Толпа успокаивается. Нас подводят к пяти стульям, стоящим напротив судьи. Стулья выглядят хлипкими, словно любая блуждающая мысль может расколоть дерево.

– Вы пятеро находитесь здесь, – провозглашает судья Хаскин, когда мы садимся, – за предполагаемое убийство Дэниела М. Фостера, владельца «Товаров Фостера». Пожалуйста, назовите ваши имена для суда.

Один за другим мы произносим наши имена: Ли Кхэ Нам. Лесли Лам. Нельсон Вон. Джейкоб Ли. Знакомые слоги звучат как что-то нежеланное в этой холодной комнате, наполненной незнакомцами.

– А это Чжоу, – говорю я. – Он не может говорить.

Кто-то в зале издает издевательский смешок. Судья хлопает в ладоши. Судья говорит:

– Это слушание не предназначено решать вашу судьбу. Оно нужно для того, чтобы определить, достаточно ли улик для продолжения судебного разбирательства. Если да, то вас перевезут в соседнее графство Мюррей, где вы будете ждать суда.

Вспышка надежды. Есть процесс, а это значит, что есть шанс, что наше дело может быть отклонено. «Пожалуйста, – повторяю я про себя, – пусть они не найдут улик». Да и как они могут их найти, когда их не было изначально?

– Я бы хотел вызвать первого свидетеля для дачи показаний, – рявкает судья. – Мисс Хармони Браун.

Позади того места, где сидит судья, открывается дверь, и в комнату для слушаний входит женщина, которую я никогда раньше не видела. Она подходит к небольшому помосту рядом с судьей. По ее рукам, которые прижимают шляпку к ребрам, я вижу, что она дрожит.

– Мисс Браун, это вы нашли тело бедного мистера Фостера?

– Да, – говорит женщина. Ее голос звучит так, будто она уже готова расплакаться.

– Можете ли вы описать то, что вы обнаружили? Не нужно торопиться – я знаю, что эта сцена вас расстроила.

Глаза женщины расширяются – она выглядит так, будто ей хочется чего угодно, но не этого. Она вглядывается в толпу в поисках поддержки. Кто-то ободряюще кашляет позади меня.

– Я пошла в «Товары Фостера» за кое-какими покупками, – начинает она наконец. – Но когда я пришла, то увидела, что дверь в магазин взломана.

Судья направляет ее:

– Что произошло дальше?

Мисс Хармони Браун жалобно всхлипывает и продолжает:

– В тот момент, когда я вошла внутрь, я почувствовала неприятный запах. Запах, от которого желудок сжался.

– Вы можете описать этот запах?

Она вздрагивает.

– Как мясо, которое слишком долго пролежало на жаре. Слишком долго.

– А дальше?

– Я была в ужасе, – продолжает Хармони Браун. – У меня возникла мысль уйти прямо в ту минуту. Но прежде чем я успела это сделать, я увидела ладонь, без руки. На пальцах уже были опарыши. Я прошла еще немного и увидела… – тут она запинается, поднимает руку, чтобы скрыть рыдания.

– Увидела что? – поощряет судья.

– Там был он. – Ее тело завибрировало от воспоминаний. – Мистер Фостер, на полу, разрубленный на куски.

– Кто-нибудь был в магазине, мисс Браун? Что-нибудь, что выглядело необычно?

– Нет, кроме мистера Фостера на полу. Я взглянула на него и побежала из магазина прямо к шерифу Бейтсу.

Свидетельские показания окончены, ее тело сжимается. Охранник выбегает, чтобы поймать ее, прежде чем она упадет. Зрители вскрикивают от сочувствия. Судья Хаскин хлопает в ладоши.

– Мисс Браун, вы были очень храброй. Мы благодарим вас за ваше сегодняшнее свидетельство.

Охранник помогает ей выйти из комнаты. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Нельсона, который сидит справа от меня. Мисс Хармони Браун не видела, что произошло. Если это и было свидетельство, то я начинаю чувствовать надежду. Однако Нельсон не отвечает на мой взгляд. Его глаза устремлены вперед, его брови напряжены. Голос судьи Хаскина возвращается в комнату, и шепот стихает.

– Я хотел бы вызвать следующего свидетеля для дачи показаний. Мистер Лон Сирс.

Дверь позади судьи открывается. Я узнаю этого Лона Сирса – пьяного заключенного, брошенного в нашу камеру посреди ночи. Только на этот раз он выглядит совершенно бодрым, как будто ни разу в жизни не притрагивался к алкоголю. Его длинные черные волосы аккуратно собраны сзади, а краска с лица исчезла. При дневном свете его кожа блестит розовым и кремовым. Я чувствую, как Нельсон рядом со мной выпрямляется.

– Не могли бы вы назвать свое имя суду, сэр? – спрашивает судья.

– Сирс. Лон Сирс.

Краем глаза я вижу, как Нам и Лам оглядывают зал суда, как нервные птицы. Я бы хотела, чтобы они перестали двигаться – свет падает на их черные волосы, привлекая внимание к их дискомфорту. Интересно, наблюдают ли за ними другие в зале, расценят ли они это как признак вины.

– Можете рассказать нам все, что знаете, мистер Сирс?

Мужчина смотрит на нас и усмехается, как будто мы должны принять участие в его шутке. Я все еще не понимаю.

– На днях я получил телеграмму от шерифа Бейтса, – говорит он. – Он спросил, могу ли я приехать в Пирс на небольшой проект. Сказал, что у него пятеро подозреваемых в убийстве, сказал, что ему нужно, чтобы я переводил. Видите ли, судья, я выучил китайский в шахтерских лагерях Уоррена. А что еще остается, когда вокруг крякают все эти узкоглазые. Шериф Бейтс заставил меня прикинуться пьяным краснокожим. План состоял в том, чтобы я просто сидел там и слушал, как они признаются.

Я восстанавливаю последовательность событий. Этот Лон Сирс пробыл с нами несколько часов. О чем мы говорили? Я изо всех сил пытаюсь вспомнить: время, проведенное в камере, расплывается и запутывается. Никто из нас ничего не сказал, потому что никто из нас и не мог сказать ничего компрометирующего. Я смотрю на Лона Сирса, которого теперь ненавижу, желая, чтобы он ничего не выдумал.

– Так вы и сделали, – говорит судья Хаскин, как будто хвалит этого человека. – И что же вы узнали?

– Было плоховато слышно, но они говорили о салютах.

– О салютах?

– Да. И это заставило меня задуматься. Что, если китайцы запустили салют, чтобы скрыть звуки убийства? Что, если это был просто отвлекающий маневр, чтобы никто не смог узнать, что происходит?

– Интересно, – говорит судья.

Я сжимаю кулаки. Это не то, что случилось, хочется мне кричать. Мы все были там, мы все танцевали вокруг хлопушек до самого утра! Ты врешь! Но сейчас не время что-либо говорить, да и все, что я скажу, не будет иметь значения. Теперь я начинаю понимать.

– Что-нибудь еще, мистер Сирс? – спрашивает судья.

– Только одно, – говорит Сирс. – Все, что я знаю, это что они планируют выступить с каким-то опровержением. Слышал, как они говорили об этом в какой-то момент. Не дайте этим подлым ублюдкам себя обмануть. Они сделали это, и они сделают это снова, с вами или кем-то из ваших знакомых. Я работал в шахтах, я видел, как они вытесняли трудолюбивых людей, которые заслужили свое место. – Теперь он поворачивается к толпе, широко раскинув руки. – Когда они впервые приехали сюда, мы их впустили, потому что они не должны были остаться надолго. А они открыли магазины и вытеснили хороших, трудолюбивых мужчин и женщин. А теперь посмотрите, что произошло. Одного из нас убили. Кто? Как думаете, кто? Именно узкоглазые сделали это. Виновны, виновны, все они!

Пламенная речь Сирса распалила аудиторию. В конце концов, слушание не нуждается в свидетелях, понимаю я. Все, что нужно – это обратиться к страху в сердцах людей.

– Тихо! – кричит судья. – Порядок в моем суде!

В зале жарко, гнев кипит. Я думаю, что больше не смогу выдержать это. Я хочу, чтобы все это уже закончилось. После ухода Сирса судья объявляет, что есть еще одно свидетельство.

– Но это особый случай, – добавляет он. – Свидетельница очень смелая, потому что ее показания представляют большую угрозу ее репутации и благополучию.

Он называет имя свидетельницы. Двери позади него открываются, и на этот раз удивляемся не только мы пятеро. Весь зал замолкает, глядя, как последний свидетель выходит к трибуне. Судья Хаскин говорит более мягким голосом, чем с другими.

– Можете ли вы назвать ваше имя для суда?

– Кэролайн, – говорит свидетельница. – Кэролайн Фостер.

Девушка с поляны. Я изо всех сил пытаюсь собрать все воедино. Девушка, которая была на поляне – родственница Фостера? Я чуть не схватилась за Нельсона, как бы говоря: «Смотри, это она!» Но он знает. Он всегда знал. Его тело рядом со мной напрягается, успокаивающий ритм дыхания внезапно исчезает.

– Вы можете рассказать нам, что вы знаете, мисс Фостер? – спрашивает судья Хаскин тем же ласковым голосом. Кэролайн закрывает глаза и кивает. Сегодня ее желтые волосы заколоты назад, лицо не накрашено и непроницаемо. Нетрудно заметить, что она плакала.

– Я состояла в связи с одним из обвиняемых мужчин, – говорит она. Ее голос ниже, чем я ожидала. – Он сидит вон там.

Она открывает глаза и указывает на Нельсона. От этих слов аудитория сходит с ума.

– Грязь, гадость, мерзость, – скандируют они.

– Отвратительный зверь! – кричит какая-то женщина. Я хочу встать и оградить Нельсона от оскорблений, но все, что я могу – это сидеть. Нам и Лам в шоке смотрят на Нельсона. Даже Чжоу выглядит напуганным от этой новой информации.

На этот раз судья Хаскин не призывает к порядку сразу. Он позволяет толпе делать свою работу, глядя на Нельсона с уродливым выражением на лице. Когда, наконец, шум стихает, он наклоняется вперед, чтобы снова обратиться к Кэролайн.

– Не могли бы вы рассказать нам, как эта… связь… началась?

Ее история не так уж отличается от той, что рассказал мне Нельсон. Ее младший брат начал брать уроки у Нельсона в начале лета. Кэролайн всегда интересовалась музыкой, сама не обладая к ней талантом, и стремилась наблюдать и учиться у Нельсона. Судья Хаскин дополняет остальное.

– Он соблазнил вас? То, что должно было быть невинным, превратилось в нечто более зловещее?

Кэролайн со слезами на глазах качает головой.

– Ничего подобного не было, – говорит она. – Я и правда влюбилась в него, сэр. Но я была юна. Я была наивна. Я просто была влюблена в музыку. Сейчас я это понимаю.

– Конечно, – сочувственно говорит судья Хаскин. – Мисс Фостер, не могли бы вы рассказать нам, что вам известно о планах возмездия Нельсона Вона?

При этих словах я смотрю на Нельсона, который сосредоточенно наблюдает за Кэролайн. Все, что свидетели сказали до сих пор, выставляло нас сильными и коварными. Если бы они только знали, если бы только они могли понять: все, что мы делали, было только ради выживания.

– Отцу никогда не нравились китайцы, – говорит Кэролайн, глядя прямо на Нама и Лама. – Он считал, что они шпионят за ним, крадут всех его клиентов.

– И мистер Вон об этом знал?

– Я упоминала об этом раз или два, – говорит Кэролайн. – Я знала, что он дружит с владельцами магазина, но ничего такого не подумала.

– Мистер Вон говорил с вами о вашем отце?

– Мало, – говорит Кэролайн. – Я хотела сохранить наш роман в секрете, но он хотел, чтобы мы вместе пошли к отцу и раскрыли наши отношения. Это пугало меня. Я не могла вынести этой мысли, поэтому сказала ему, что мы больше не можем видеться.

– Хорошая девочка, – говорит судья Хаскин. Толпа согласно бормочет.

– После этого он приходил несколько раз, когда отца не было дома, – продолжает Кэролайн. – Говорил мне, что работает над чем-то великим. Над чем-то, что могло бы все изменить, возможно, даже позволить нам однажды быть вместе. И вдруг он перестал приходить. А через несколько дней отца…

Ее тело, которое до этого момента было прямым, сутулится, плечи вздымаются при каждом всхлипе.

Зрители полны сочувствия к этой симпатичной, целомудренной девушке, которая просто попалась в сети извращенного китайца.

– Думаю, я смогу догадаться об остальном, – обращается судья Хаскин к аудитории. – Мисс Фостер, я прав, говоря, что вы верите, что Нельсон Вон и эти четверо были причастны к убийству вашего отца? Из-за того, что он знал, что ваш отец встанет между вами, он расправился с вашим отцом самым жестоким образом?

Мы не можем расслышать ответ Кэролайн между рыданиями, но его достаточно для судьи Хаскина и зрителей. Я боюсь смотреть куда угодно, кроме как перед собой – не на Нельсона и уж точно не на бешеных животных позади нас. Это конец, думаю я. Отсюда нет возврата. Они выводят Кэролайн, закрывшую лицо руками. Когда перед ней открывается дверь, я вижу остальных членов ее семьи – мать с неумолимым лицом, младшего брата, который никогда больше не возьмет в руки скрипку, – прежде чем дверь захлопывается. А потом остаемся только мы впятером против судьи Хаскина и разъяренной толпы, требующей крови и наказания. Голос судьи Хаскина перебивает шум.

– Выслушав сегодня все три свидетельских показания, я не имею другого выбора, кроме как приказать, чтобы этот суд продолжился в Мюррее. Эти свидетели представили неопровержимые доказательства того, что нечто происходило в ту страшную ночь, а может быть, и задолго до нее.

Эти слова неверны, так чудовищно неверны. Я хочу протестовать, пока мой голос не разобьет окна. Как будто он в силах читать мои мысли, Нельсон предупреждающе пихает меня ногой.

– Суд состоится через два дня, – продолжает судья. – Вы отправитесь в Мюррей утром. Да помилует Бог ваши души.

Слушание окончено. Я смотрю, как судья сходит со своего места, жестом приказывает охранников увести нас. Зрители начинают аплодировать.

8

Вернувшись в камеру, Нам не перестает тереть лоб ладонями – нервная привычка, появившаяся у него после начала протестов около магазина. Он спрашивает Нельсона, правда ли все это. Все взгляды устремляются на Нельсона, моего друга, у которого, как я понимаю, столько же секретов, сколько и у меня. Его спина непривычно горбится, руки свисают по бокам. Он не может смотреть никому из нас в глаза.

– Это правда, – говорит он наконец.

Нам опускается на землю. Лам, однако, делает шаг вперед, его острое лицо в ярости.

– О чем ты думал? – шипит он. – Ты нас всех убьешь!

Прошли те времена, когда Нам и Лам хвалили Нельсона как честного молодого человека, спасшего Наму жизнь в толпе. Приходит реальность: Нельсон всего лишь мальчик.

– Я не хотел, чтобы такое произошло, – говорит он нам. – Она была просто влюбленной девчонкой, я знал это. Но я думал… я думал, что если мы сможем раскрыть наши отношения перед Фостером, если он увидит, как сильно его собственная плоть и кровь любит человека, похожего на меня, то он изменит свое мнение. Он был всего лишь одним человеком. Мне хотелось верить, что я смогу изменить мнение хотя бы одного человека.

Теперь до меня доходит комментарий Уильяма насчет Нельсона, ехидный и напыщенный. «Ты всегда предполагаешь в людях хорошее. И всегда таким был».

Нельсон смотрит на свои руки. Без скрипки и смычка они выглядят потерянными.

– Я не сказал вам, потому что не хотел беспокоить, – говорит он Нам и Ламу. – Я действительно думал, что смогу сделать что-то значимое, внести небольшое изменение. Я был неправ.

– Нельсон, – говорит Нам, качая головой. – Ох, мой мальчик.

– А как же возмездие? – требует ответа Лам. – Те великие планы, над которыми, по словам девушки, ты работал?

Теперь моя очередь говорить. Я рассказываю им о том, что написала письмо «Шести китайским компаниям» и о наших планах подать в суд на Рок-Спрингс. Я уверяю их, что это не имело ничего общего с Фостером. Мы просто хотели отстаивать то, что было правильным.

– Сейчас это не имеет значения, – говорит Нельсон. – Вред уже нанесен. Все думают, что у меня была причина убить Фостера и что вы все помогли мне это сделать.

При этих словах камера замолкает. Чжоу, наблюдавший за всем этим, встает и сжимает руки Нельсона, как бы говоря, что все в порядке. Но когда он возвращается на свое место на полу, я вижу, как на его лице появляется новый вид отчаяния – знание, что все двери начали закрываться.

Следующие несколько часов тянутся медленно. Наша жизнь застыла вокруг убийства Фостера, и теперь все, что остается – это ждать. Нам кладет руки на грудь, а подбородок сверху. Лам у стены, его спина упряма в своей несгибаемости. Я не могу не восхищаться им за это. Чжоу то засыпает, то просыпается, и время от времени у него дергается нога или вырывается стон. Интересно, через какие ужасы он прошел. Интересно, какие ужасы ждут нас.

Я смотрю на Нельсона и вижу, что он наблюдает за мной.

– О чем ты думаешь? – спрашивает он.

– Они даже не дали нам слова. На нашем собственном слушании. Совсем как в Калифорнии.

Нельсон глубоко вздыхает.

– Не так давно, – говорит он, – какой-то суд в Калифорнии постановил, что все азиаты мигрировали в Америку через Берингов пролив. Он сказал, что мы превратились в индейцев. И поскольку у индейцев практически нет прав в этой стране, у китайцев тоже не должно быть прав. То, что произошло сегодня, меня не шокирует.

– Уильям, – говорю я. Не могу поверить, что поиск выхода занял у меня так много времени. – Мы напишем ему. Он, должно быть, уже у «Шести компаний». Он придумает, что делать. Попроси написать письмо, прежде чем нас увезут, Нельсон. Они должны позволить нам хотя бы это.

Нельсон опускает глаза и вздыхает.

– Не думаю, что он сможет помочь нам там, где мы оказались сейчас, Джейкоб.

Это не тот ответ, который я хочу услышать. Это не тот Нельсон, которого я знаю.

– Что случилось с твоей надеждой? – кричу я. Лам вздрагивает, но ничего не говорит, вместо этого наблюдает во внимательном молчании. – Мы еще не умерли, мы даже не осуждены! И все же ты ведешь себя так, как будто все уже случилось.

Он складывает и разводит руки. Он не смотрит на меня.

– Так что будем просто ждать, – говорю я. – Будем ждать и примем все, что произойдет. С таким же успехом нам могли бы и языки отрезать.

– Посмотри на него, – рявкает Нельсон, указывая на Чжоу. – Ты действительно думаешь, что мы чем-то отличаемся от него? У нас могут быть языки, но в глазах суда, в глазах этих людей мы одинаковые. Наша речь не имеет значения. Неважно, что слова, которые вылетают из наших уст, английские – суд все равно смотрит на уста, произносящие эти слова. Для них мы всегда будем иностранцами.

– Должен быть способ, – говорю я. Слова бессмысленные и глупые, но мне все же хочется верить. Нельсон отворачивается от меня.

Лам впервые прерывает молчание.

– Возможно, сейчас стоит хорошенько отдохнуть, Джейкоб, – говорит он.

Чжоу – единственный, кто слышит ее молчаливое появление, чувствует запах ее духов сквозь вонь. Она не просит охранников разбудить нас и не стучит в дверь. Она стоит с убийственным спокойствием, пока Чжоу не начинает будить нас одного за другим, и когда я открываю глаза, то вижу знакомую фигуру, достойную зависти фигуру, ожидающую снаружи.

– Кэролайн?

Нельсон встает рядом со мной и подходит к двери камеры тремя короткими шагами. Девушка отступает.

– Что ты здесь делаешь? – шепчет он.

Нам и Лам тоже проснулись, разглядывая эту девушку, которая изменила все. Кэролайн поднимает голову. Первыми в поле зрения попадают ее губы. Потом розовый носик и, наконец, глаза, блестящие и влажные. Я понимаю, что она не переставала плакать. Но есть что-то еще в ее глазах, гроза, которая вот-вот разразится.

– Я пришла убедиться сама, – говорит она.

– Кэролайн, – говорит Нельсон, спокойно и увещевательно. – Ты же не могла поверить, что я причиню вред твоему отцу. Пожалуйста, позволь мне объяснить.

– Отец умер. Говорят, это был ты.

Нельсон делает шаг назад.

– Ты же не можешь верить тому, что говорят другие. Ты должна помнить меня. Помнить нас.

Кажется, пауза, неуверенность в ее глазах, которые хотели верить ему. Кажется, воспоминание о счастливых днях в доме ее отца, когда ее младший брат подпрыгивал, Нельсон смеялся, а она была полностью опьянена красивым молодым человеком с обширными знаниями. Но затем она видит перед собой пятерых грязных китайцев в камере, дверь, которая отделяет ее от нас, и Нельсона, который больше не держит скрипку и которому больше нечему ее учить в музыке. Ее лицо меняется, неуверенность уходит. И тогда я понимаю, что она приняла окончательное решение.

– Какой ты тупой, – говорит она. – Закон не позволил бы нам быть вместе.

– Законы можно изменить, – говорит Нельсон.

– Это то, что ты сказал ему перед тем, как убить, – говорит она, ощетинившись. – Не могу поверить, что позволила тебе прикасаться ко мне, грязный узко…

Но ее останавливает другой голос, незнакомый и сильный.

– Я думаю, вам следует уйти, – говорит голос.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что это мой собственный голос.

Она впервые смотрит на меня. Меня поражает ее красота, страшная в гневе, надменность, сияющая на ее лице, когда она видит мой маленький рост, мой мрачный взгляд. Я не отвожу глаз, как в тот день на рынке не отвела их от торговки рыбой. Кэролайн смотрит на меня, но не видит.

– Пусть вас повесят, – говорит она.

– Уходи, – говорю я снова, и мой голос становится только громче, громче, пока мне не кажется, что он вот-вот прорвется сквозь дверь. – Пошла отсюда!

Она поворачивается. На этот раз мы слышим цоканье ее каблуков по камню. После того, как она ушла, единственное, что осталось, – это аромат ее духов, похожий на запах магнолии.

9

Судя по тому, как охранники приветствуют нас утром, кажется, что они собираются сопровождать нас на грандиозное торжество.

Нельсон спрашивает, позволят ли ему написать письмо.

– Конечно, вы можете написать письмо, – говорят они и вручают ему ручку и бумагу. Нельсон что-то черкает, затем передает их обратно. Охранник, который берет письмо, смотрит на него, затем комкает записку в переднем кармане мундира.

– Отправите сегодня? – спрашивает Нельсон.

– Конечно, отправим сегодня, – говорит охранник. Он смотрит на других охранников и усмехается. Внизу ждет шериф Бейтс с очередной повозкой.

– Шериф, – умоляет Нам. Но шериф не смотрит на него, и Нам замолкает. Он знает, что шериф больше никогда не посмотрит ему в лицо.

– Это нелепо, – говорит Лам вместо Нама. Его тоже игнорируют. Нас загружают в повозку по одному. Кандалы на ногах тугие, и я спотыкаюсь о ступеньку, когда забираюсь в повозку, и приземляюсь к ногам Нельсона.

– Ну-ка, Джейкоб, – говорит он, поднимая меня связанными руками. – Сядь ровно.

Думаю, что последние несколько дней я была плохим подобием мужчины.

– Ты веришь, что она передумает? – спрашиваю я его, зная ответ. Это первый раз, когда мы разговариваем друг с другом с момента появления Кэролайн прошлой ночью. Нельсон склоняет голову.

– Я хотел верить в лучшее в людях. Я был неправ.

Его трудно расслышать из-за стыда в голосе. Я помню, что говорила тогда, в его комнате, как его лицо сморщилось, когда я бросила ему, что Кэролайн в конце концов предаст его. Такой человек, как Уильям, припомнил бы это Нельсону сейчас, помахал бы своими словами перед его лицом и возрадовался бы от своей правоты. Я не такой человек.

– Ты в порядке? – спрашиваю я вместо этого. Нельсон знает, что я имею в виду.

– Пока не стоит говорить со мной об этом, – говорит он. Мелькает болезненная улыбка, когда он поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. – Извини, если это звучит резко. Просто мое сердце ранено.

– Она никогда тебя не заслуживала, – выпаливаю я. Я понимаю, что это звучит странно и по-детски из уст Джейкоба Ли, но не останавливаюсь. Мне нужно, чтобы Нельсон знал, что он – нечто гораздо большее.

Мюррей находится всего в полутора днях езды. Мы будем ехать ночью. Задиристый ветер бьется о брезент, прикрывающий заднюю часть повозки, поет бессвязную погребальную песнь. То немногое, что я знаю о Мюррее, не обещает добра. Это шахтерский город, а значит, его жители будут враждебно относиться к любому китайцу, который, по их мнению, украл их работу. В конце концов, судья Хаскин так и не дал нам шанса.

Я так глубоко погружена в свои мысли, что не замечаю, когда повозка останавливается. И снова Чжоу чувствует это первым. Он хватается за рукав Лама, дергая его обеими руками. Лам открывает глаза, замирает, затем тянет Нама. Нам какое-то время слушает, потом зовет нас.

– Нельсон, Джейкоб, – говорит он. – Что-то происходит.

Голоса снаружи новые, не те, что сопровождали нас из тюрьмы. Эти голоса более дикие. Один из них что-то говорит шерифу Бейтсу, который спокойно отвечает. Трудно расслышать из-за шума ветра. Затем сквозь тент просовывается рука, и появляется лицо в белой тканевой маске.

– Делайте, как я говорю, – говорит оно. – Вылезайте отсюда сейчас же!

Нам и Лам выпрыгивают, за ними следует Чжоу.

– У нас тут будет отдых? – спрашиваю я Нельсона. Он качает головой, обеими руками упираясь мне в грудь, удерживая меня.

– Считаешь себя героем, да, мальчик? – говорит незнакомец. Его рука исчезает и возвращается. Я узнаю черный металлический блеск пистолета. Он направлен в голову Нельсону. – Давай-ка проверим, такой ли ты крутой теперь.

– Хорошо, – говорит Нельсон и вытягивает руки перед собой. – Джейкоб, я пойду первым.

Он выпрыгивает. Мужчина внимательно наблюдает за ним, затем направляет на меня пистолет. Я знаю, что должна послушаться. И я делаю это, медленно подбираясь все ближе и ближе к лицу в маске. Ветер стучит о борт повозки, его гортанный вой полон предостережения. «Если вы выйдете отсюда, – говорит он, – вы никогда не вернетесь».

Я выпрыгиваю.

Первое, что я вижу, когда выпрямляюсь, это не растерянный шериф и его люди, не мои друзья с исхудалыми лицами, не новая группа людей в масках, прибывших с кучей оружия, а белый человек с оскаленными зубами, который возглавлял толпу перед нашим магазином. Вот он и выполнил свое обещание: нашел меня, где бы я ни была.

Я забываю, что я мужчина. Забываю, что я Джейкоб Ли. Я поднимаю одну ногу, чтобы заползти обратно в повозку, но еще я забываю о своих связанных ремнями лодыжках. Когда я падаю, мой нос ударяется о подставку для ног.

Треск, потом что-то горячее. Слезы наполняют глаза.

Тот человек начинает смеяться. Я знаю, что это он.

– Поднимите его, – слышу я его слова. – Поставьте его вместе с остальными.

Кто-то хватает меня, тащит прочь от повозки. Я не могу открыть глаза. Боль – это огромное бревно, прижимающее меня к земле, и я бесполезна под его тяжестью.

– Шериф, пожалуйста, – слышу я голос Нама.

– Я ничего не могу поделать, – говорит шериф. – У Тедди и его парней наше оружие. Верно, Тедди?

– Шериф прав, – говорит человек по имени Тедди. Его голос радостный, как у ребенка, который открыл для себя новый способ совершать проступки без наказания. – Бейтс теперь не может вас спасти. Вы впятером принадлежите нам. Искателям справедливости, совершающим дело Господне! Мы покажем вам истинное значение справедливости за совершенные вами чудовищные деяния. Слишком долго вы отравляли наш город. Но это уже позади.

– Пожалуйста, – слышу я Лама. – Мы просто владельцы магазина, всего лишь небольшого магазина. Мы продаем варенье и хорошую еду. Мы не хотим иметь с этим ничего общего. Позвольте нам отправиться на суд.

Тедди игнорирует его.

– Оставьте заключенных с нами, шериф. Берите своих людей и возвращайтесь в город. Когда у вас спросят, что случилось с китаезами, скажите, что потеряли их по дороге.

– Шериф, – впервые заговаривает Нельсон.

– Теперь это не в моих руках, – бесстрастно говорит шериф. Свист, затем шквал движения. Я слышу, как лошади разворачиваются на траве, колеса повозки скрежещут по камням. Одна группа уходит, одна остается. Мы остаемся. Почему мы остаемся?

– Нет! – кричу я. – Не оставляйте нас!

Что-то обрушивается, удар в лицо. Я слышу еще один треск, когда мой нос ломается, и на этот раз меня не прижимает ни бревном, ни огромным грузом, который можно было бы назвать болью. Есть только белизна, и у этой белизны нет имени.

– Тупой цыпленок, – рычит тот, кто меня ударил. – Ты научишься меня слушаться.

Это уже слишком для меня. Я закрываю рот, пытаясь проглотить жжение. Кажется, что я плачу, слезы смешиваются с соплями и кровью, теплые и медленные, когда скапливаются у меня на подбородке. Голос Тедди возвращается:

– Остальные. Пошли. Сейчас же.

10

Нас выстраивают в ряд, впереди Нам и Лам: их длинные косы, теперь вялые и растрепанные, связаны друг с другом. Люди в масках окружают нас по бокам, их ружья направлены нам в виски. Чжоу идет замыкающим. Мужчины сзади ставят ему подножки на каждом втором шаге и смеются, когда он наконец падает лицом в грязь. Они поднимают его, затем снова пинают.

Мы идем в молчании. Время для попыток умолять прошло.

Я смотрю на деревья и кусты, мимо которых мы проходим, пытаясь найти что-то знакомое. Мы уже некоторое время идем по направлению к горам, ветер усиливается с каждым шагом. Пирс отдалился на целую жизнь, и я больше не верю, что Мюррей все еще является пунктом назначения. Мой разбитый нос горит, кровь наконец-то превратилась в красную корку на губах. Я вспоминаю ночи в борделе госпожи Ли, когда мои губы выглядели почти так же.

Мы идем все дальше и дальше вверх по холму, которому, кажется, нет конца. Над головой пульсирует солнце, удлиняя тени позади нас. Мы те, кто идет прямо, и мы те, кто стелется по земле. Я смотрю на свою тень, желая, чтобы она вырвалась и убежала в другую сторону. Она остается мне верна.

Тедди достигает вершины первым. Он спрыгивает с лошади и встает на вершине, солнечный свет заливает его тело и обрамляет его ярость.

– Здесь и пообедаем, – зовет он мужчин, которые все еще плетутся вверх по холму. Остальная часть группы движется вперед, ободренная обещанием еды. Несколько человек остаются позади, придерживая нас.

– Свяжите их, – говорит Тедди. Они тащат нас обратно вниз по холму к группе сосен. Нельсон, Чжоу и я привязаны к отдельным деревьям. Нама и Лама уводят недалеко от нас, их дергают за гротескную веревку из кос и связывают вместе. Их скальпы, должно быть, горят. Тем не менее никто из них не кричит, и за это я горжусь ими.

Веревка толщиной с мое запястье. Люди в масках обвивают ее еще и еще, привязывая мои руки и туловище к стволу дерева, пока я не становлюсь деревом, а дерево – мной. Когда они заканчивают, я могу унести все дерево на спине.

До сих пор трудно дышать. Мой сломанный нос пульсирует.

Удовлетворенные своей работой, мужчины покидают нас и начинают восхождение обратно на холм, чтобы присоединиться к остальной группе. Они не беспокоятся. Они все сделали на совесть. Мы не убежим. Нельсон привязан к дереву справа от меня. Я поворачиваю голову: единственное, что может повернуться – и зову его.

– Что будем делать?

– Мы ничего не можем поделать, – говорит он. – У них оружие, Джейкоб.

– Нет, – говорю я.

Я верчусь, налегая всем телом на веревку. Если я буду двигаться с достаточной силой, то смогу ослабить веревку и выскользнуть. Я помню: я маленькая. Хорошо помещаюсь в тесные пространства. Кто-то сказал мне это однажды, и он был прав. Стань маленькой, пою себе я. Налегаю на веревку. Будьте меньше, чем ты когда-либо была. Самый маленькой, которой ты когда-либо будешь.

Это работает. Веревка начинает поддаваться. Я высвобождаю руки из-под веревки, и меня наполняет воздух, вкусный и просторный. Я использую руки, чтобы отталкиваться от веревки, медленно продвигая тело вверх и еще вверх, пока туловище не освобождается, и я не падаю на руки и колени. Потом единственное, что остается сделать – это вытащить из веревки ноги.

Я смотрю на холм. Тедди и его люди заняты обедом, разрывают зубами вяленое мясо. Слева от меня Нам и Лам молча празднуют мой побег, мотая головами из стороны в сторону. Сначала я бегу к Нельсону. Он сможет помочь мне освободить остальных. Но предательство Кэролайн сломило его.

– Нет, Джейкоб, – говорит он. – Даже если мы сейчас убежим, они найдут нас. Они всегда находят.

Со стороны Тедди и его людей опять доносится смех. Обед скоро закончится, а когда он закончится, у нас больше не будет шансов. Кажется, я все еще несу дерево на спине. Деревья всё помнят долгие годы. Они останутся еще долго после того, как мы все уйдем, с запечатленными воспоминаниями обо всем, что с ними когда-либо происходило.

– Нельсон. Есть кое-что, чего я никогда тебе не говорил. Я делю свое имя, свое китайское имя, с персонажем из одной истории. С самого детства я ненавидел свое имя. Я задавался вопросом, связано ли мое имя с судьбой – той же самой трагической судьбой, которая унесла жизнь того персонажа. Я провел свою жизнь, борясь с ним, но каким-то образом по-прежнему попадаю в плохие ситуации.

– Значит, ты был прав все это время, – говорит он и выглядит еще более подавленным. – Возможно, это часть твоей судьбы.

– Может быть. Но я кое-что понял, пока мы сидели в той тюремной камере. Все это могло привести меня к такой же трагической гибели. Или не привести к ней вообще. Или же я всегда был глупым, романтичным и подозрительным, а единственное, что руководит моей жизнью – это я сам.

– Не понимаю, – говорит он, по-прежнему не глядя на меня.

– Да, не понимаешь, – продолжаю я. – Но я говорю тебе, что стоит попробовать. Даже если мне предначертана трагическая судьба, мне все равно. Я отказываюсь верить, что сейчас все закончится. Так не может быть. Я говорю тебе, что мне нужно попробовать.

Он смотрит на меня, и на мгновение мне кажется, что это сработало. Но потом я понимаю, в чем дело – я забыла, что нужно говорить как Джейкоб Ли, вместо этого проскользнул нежный голос Дайюй. Нельсон замечает это, его глаза расширяются, но я не отвожу взгляд. Я хочу рассказать ему. Хочу, чтобы он знал. Но прежде, чем успеваю это сделать, Тедди и его люди на холме разражаются еще одним взрывом хохота, возвращая меня к настоящей опасности. Сейчас не время говорить ему, потому что в будущем у нас будет еще много моментов. Я обещаю это себе и обещаю это Нельсону.

– Сожалею насчет Кэролайн, – говорю я, голос снова становится хриплым. – Но ты не можешь позволить этому стать концом. Не можешь позволить этому стать нашим концом.

Ему этого достаточно. Его глаза снова фокусируются, резкая вспышка взгляда цвета красного дерева ясна и целенаправленна.

– Ради тебя, – говорит он. – Ради тебя я постараюсь.

И тогда его тело тоже начинает двигаться. Я не спускаю глаз с Тедди и его людей. Их зубы блестят, как ножи на солнце, разрезая перистую зелень холма. Мы оставались незамеченными до сих пор, но это ненадолго.

Нельсон наваливается на веревку, упираясь грудью. Его шея краснеет от усилия. Я упираюсь ногами в землю и тяну.

– Не сдавайся, – призываю я его. – Кажется, я вижу, как веревка слабеет.

Но Нельсон не такой маленький, как я. Он останавливается намного раньше меня, тяжело дыша, и его голова снова откидывается к дереву.

– Джейкоб, – говорит он мне.

Я не слышу его. Я тяну и цепляюсь за веревку.

– Джейкоб, – повторяет он.

Я падаю обратно в траву. Не знаю, когда я начала плакать.

– Уходи, – говорит Нельсон. Он впервые улыбается, искренне. – Тебе нужно вернуться домой.

Но я его не слушаю. Я смотрю вверх, на холм, где всего в нескольких футах от мужчин в траве лежат ружья, разбросанные и беспризорные. Я вспоминаю торговку рыбой на рынке и всех ее серебряных рыбок. Тогда мне не хватило времени сбежать. На этот раз я не совершу ошибку, не стану колебаться.

– Что ты… – начинает Нельсон, но я уже убегаю от него, от Нама и Лама, и Чжоу, бегу в гору, к Тедди и его людям. Дерево больше не лежит у меня на спине, его заменили крылья, которые кажутся размером с океан. Я слышала рассказы о бессмертных, спускающихся с неба, о драконах, превращающихся в стражей, превращающихся в людей. О тех, кто защищает таких, как я, таких, как и все мы. Вот кем я хочу быть.

Сколько вдохов – сто, двести? Никто из них не замечает, как я приближаюсь. Никто меня не видит, пока я не беру в руки ружье, его отполированную рукоятку, блестящую в траве. Оно ждет именно меня. Это ружье тяжелое и длинное, совсем не похожее на маленький пистолет, который Уильям дал мне в тот день в Бойсе, но я размахиваю им над травой, приводимая в действие той же силой, что позволила мне пролететь все расстояние до вершины холма. Я прижимаю ружье к ключице, как это делали люди в масках. Это не особо отличается от того, как держат скрипку под подбородком. Я нахожу Тедди и направляю на него дуло ружья.

Вот теперь люди в масках меня видят. Теперь они кричат, уворачиваются, прикрывают головы руками. После обеда они медлительны.

– Остановитесь, – говорю я им. – Остановитесь, или я пристрелю его.

Они смотрят на меня, потом на Тедди. На мгновение он встречается со мной взглядом, и на его губах появляется усмешка. Затем он кивает. Мужчины замирают.

– Нож, – кричу я. – У кого есть нож?

Никто не отвечает. Я перемещаю дуло вправо от головы Тедди и нажимаю на курок так, как учил меня Нельсон. Ружье врезается мне в грудь, раздается хлопок, и я чуть не падаю вниз с холма. Люди в масках ругаются, пригибаясь. Тедди выглядит невозмутимым.

– Я буду стрелять снова, – предупреждаю я.

– У меня есть нож, – говорит человек в маске рядом со мной. – Вот он.

– Бросай его мне. К моим ногам. Бросай медленно.

Он лезет в траву и достает охотничий нож размером с мое предплечье. Я держу голову Тедди на прицеле ружья.

– Я убью его, если попытаешься что-нибудь выкинуть.

Нож приземляется у моих ног. Я наступаю одной ногой на его рукоять. У меня есть нож, и у меня все еще есть ружье. Но даже с ними двумя расстояние между мной и моими друзьями кажется бесконечным. Мне стоило подумать об этом сильно заранее.

Эта битва проиграна, говорит печальный голос внутри меня. Я заталкиваю его подальше. Я должна попробовать.

– Оставайтесь на месте, – говорю я людям в масках, наклоняясь, чтобы поднять нож. – Если кто-то только подумает дернуться, я буду стрелять.

Я отступаю. Это моя первая ошибка. Люди в масках расслабляются, как только моя правая нога касается травы, они больше не связаны чарами ружья. Я вижу, как их грудные клетки двигаются вверх-вниз. Выжидать нет времени. Я поднимаю левую ногу и ставлю ее позади себя. Сцена снова меняется. Мужчины становятся выше, увереннее. Я вижу, как их взгляды бегают туда-сюда. Они переглядываются, планируя свой следующий шаг.

Их пятнадцать, а то и двадцать человек. Мне придется обогнать всех и спуститься к остальным, прежде чем они до меня доберутся. Смогу ли я убить двоих или троих на бегу? Могла бы я вообще кого-нибудь убить? Ружье внезапно становится тяжелым в руке, его вес притягивает меня к земле. Я задумываюсь, не лучше ли отбросить его в сторону и побежать свободно.

Внизу холма Нельсон зовет меня по имени, прерывая мой транс. Я делаю еще один шаг назад. Затем еще один, пока, спотыкаясь, не скатываюсь с холма. С каждым шагом назад мужчины уменьшаются в размерах, но при этом становятся больше, их грудные клетки раздуваются от предвкушения предстоящей погони. Я задумываюсь, кто начнет действовать первым: они или я. Теперь уже недолго.

В итоге первые они. Первый из них движется, когда я оказываюсь уже почти у подножия холма. Небольшое движение, едва заметное, но я вижу, как ветер огибает его, как ткань его рубашки трепещет под локтем. Он движется, и я знаю, что мне придется бежать. Потому что другие тоже двигаются. Они делают вперед шаг, затем два. Хрустят костяшками пальцев. Ищут свое оружие. Позади них стоит радостный Тедди, раскинув руки в стороны.

Я поднимаю ружье онемевшими руками. Нет времени прицеливаться – есть время только направить дуло на любую белую маску и спустить курок. Но они уже слишком далеко, и я плохо прицеливаюсь. Выстрел растворяется на ветру. Я стреляю еще раз, надеясь, что звук их удержит.

После четвертого выстрела они начинают бежать. Они быстрее, чем я себе представляла, или же так быстры, как я опасалась. Сколько выстрелов у меня осталось? Я снова поднимаю ружье, но теперь меня трясет, и даже когда делаю последний выстрел, то знаю, что он никуда не попал. Нельсон снова выкрикивает мое имя. Хватит. Я поворачиваюсь, чтобы бежать.

Мой побег с холма был не напрасным – друзья ближе, чем я ожидала. Но даже когда я несусь к ним, то чувствую великую безнадежность. Чжоу удалось вырваться из веревок, но Нам, Лам и Нельсон все еще связаны. Сейчас нет времени на новый план. Позади нас кричат и лают мужчины, волками сбегающие с холма. В таком темпе им не потребуется много времени, чтобы добраться до нас.

Сперва я бросаюсь к Наму и Ламу с вытянутым вперед ножом.

– Все вместе – задыхаюсь я, а затем пилю, пока они изо всех сил наваливаются на веревку, мы втроем яростно работаем, пока веревка не ослабевает, каждая нить не разрывается, и они не падают на траву, хватая ртом воздух.

Затем я бегу к Нельсону, еще раз оглядываясь назад. Один из мужчин почти достиг подножия холма. Он скоро будет возле нас. Его белая маска развевается на ветру. Я почти могу различить его черты, черты того человека, которым он является под маской. За маской. «Чей ты отец? – хочу спросить я его. – Чей брат?»

Мои руки слабеют. Они трясутся, как листья на пороге зимы. Нет смысла хвататься за нож, пытаться разрезать эту веревку, не смысла продолжать притворяться, что я способный, свирепый и сильный мужчина. Я всего лишь девушка без родителей. Мне тут не место. Я слышу, как Нельсон произносит мое имя.

– Послушай меня. Ты слушаешь? Ты должен освободить меня. Нужно сделать это сейчас.

Его голос настойчив, но приглушен, он доносится из-за какой-то стены. Я могу оказаться далеко от всего этого, думаю я. Так трудно продолжать бежать, продолжать бороться. Я могла бы позволить им поймать меня, и мне больше не пришлось бы страдать.

– Перережь веревку, Джейкоб, – говорит Нам откуда-то рядом со мной.

– Что это с ним? – теперь это голос Лама.

Я думаю, как легко было бы сдаться. Словно наконец положить голову на подушку после долгого дня или присесть после бега длиной в несколько часов, ночей, дней. Будет боль, да. Но будет и облегчение. Даже Линь Дайюй не хочет сейчас меня спасать. Она знает, что во сне есть покой.

– Нам конец, – стонет Лам. – Джейкоба нет.

Но голос Нельсона, хоть и тихий, и далекий, все же слышен. И он зовет меня.

– Послушай меня. Ты должен перерезать веревку, чтобы мы смогли убежать. Если ты не разрежешь ее, они нас убьют.

– Разве мы не заслуживаем жить? – воет на ветру Нам.

Нельсон снова повторяет мое имя. Это все, что он говорит. И еще что-то. Но все, что я слышу, это мое имя.

Мое имя.

Я открываю глаза.

Вижу нож в руке. И вижу Нельсона, все еще привязанного к дереву. Краем глаза вижу, как мечутся Нам, Лам и Чжоу. Да, моему путешествию было бы намного проще закончиться здесь. Но это также положило бы конец и их путешествиям.

Я поднимаю руку, свою тяжелую, усталую руку, и начинаю резать.

– Да! – кричит Лам. Он поворачивается к группе мужчин, собравшихся у подножия холма. Они почему-то замедлились. – У тебя еще есть время, – говорит он мне. – Ты сможешь.

– Бегите как можно быстрее, – говорит Нельсон нашей группе. – Бегите к деревьям и бегите изо всех сил. Поверьте, что мы все попадем в одно и то же место, потому что так оно и есть. Не бегите по прямой – так им легче в нас стрелять.

Я разрезала веревку наполовину. Мужчины перестали бежать, но их звуки стали громче, чем когда-либо, их насмешки и крики вливаются с кровь, бегущую по моему телу. Мое тело, мое такое живое тело. Нельсон снова начинает вырываться из пут. Нам, Лам и Чжоу прыгают, чтобы помочь, их руки цепляются за веревку. Еще немного, думаю я.

Первая пуля пролетает мимо моего уха и попадает в дерево, порождая резкий треск. Я чуть не роняю нож, но моя рука сильнее, чем я помню. Еще одна пуля проходит над головой Нельсона. Мужчины вопят от восторга. Я понимаю, что они не собираются нас убивать. Они охотятся на нас, как на дичь.

Когда третья пуля летит по воздуху, нож наносит последний удар по веревке. И тогда Нельсон свободен. Мы знаем, что делать. Пусть это будет не последний раз, когда мы видимся, заклинаю я их. А потом мы разбегаемся в деревья. Я думаю о дереве, к которому был привязан Нельсон, теперь отмеченном пулевыми отверстиями, и о том, как оно будет помнить тело Нельсона и истекать кровью от этих пуль до конца своей долгой жизни.

Нельсон бежит прямо назад. Нам и Лам поворачивают направо. Чжоу движется налево, а я где-то между ними всеми. Мы бежим сквозь сосны по лесной подстилке, уворачиваясь от корней, сухих веток и кроличьих нор, нас пятерых подгоняет отчаяние и да, надежда, которая цепляется ни за что или за все подряд, цепляется за надежду других и желание, чтобы мы спаслись, все мы.

– Беги, мальчик! – кричат мои преследователи, снова начиная погоню. Они ждали этого момента, понимаю я. Мира, в котором нам позволили бы быть свободными, никогда не существовало. Они выпустили еще два выстрела, но ни один из них в меня не попал. Но этого звука оказалось достаточно, чтобы отвлечь меня, заставить споткнуться и упасть. Я снова вскакиваю и бросаюсь прочь, свежая кровь заливает мою ладонь. Позади меня люди в масках аплодируют.

Раздается еще один выстрел, на этот раз где-то слева. Затем к звукам погони присоединяется другой звук, вой, который распространяется по верхушкам деревьев, окутывая всех нас своей болью.

Чжоу.

Я могла бы продолжать бежать. Я могла бы бежать и бежать, пока ноги не подкосятся, пока я каким-то образом не достигну берега океана. Я могла бы это сделать. Но сдавленные крики Чжоу сжимают мою грудь, тянут меня назад. Тело хочет продолжать двигаться вперед. Сердце ему не позволяет.

Я поворачиваюсь и бегу обратно к источнику шума. Преследовавших меня людей в масках нигде не видно – может быть, они потеряли меня, а может быть, поймали кого-то еще. Думаю, я смогу добраться до Чжоу и утащить его. Если ему удастся промолчать, мы сможем выжить.

Когда я нахожу его, он распластался в траве, колотит кулаками по земле. Кровь змеится из его левой голени.

– Чжоу, – говорю я. Он видит меня и стонет. У него белое лицо.

Кровь течет быстрее, горячая и свободная. Я разрываю рукав рубашки и оборачиваю его рану, как делала мама для папы. Чжоу дергается. Рубашку заливает алым.

– Мы должны двигаться дальше, – говорю я ему. Я становлюсь на колени и накидываю одну из его рук вокруг своей шеи. Он больше меня, но легкий. Думаю, я смогу увести нас обоих. Я должна увести нас обоих.

Он прислоняется ко мне.

– Всего один шаг, – говорю я ему.

Один шаг, и мы движемся. Моя голова полна его дыхания, шепота деревьев и крови, которая омывает мои виски. Моя голова забита всем подряд, кроме того, к чему стоило прислушиваться, и когда я слышу это, уже слишком поздно.

Клик.

Клик.

Клик.

Один за другим из-за деревьев появляются люди в масках, направившие на нас ружья. Двое из них тащат Нама и Лама за косы. Их тела волочатся по траве. Я оглядываюсь в поисках Нельсона: я его не вижу. По крайней мере, один из нас сбежал, думаю я.

Я ошибаюсь. Конечно же, я ошибаюсь. Потому что последним выходит Тедди, и у него в руках что-то похожее на Нельсона.

– Ищете его? – спрашивает он. Светлые волосы над губой влажные и слипшиеся от предвкушения. Он толкает Нельсона перед собой. Нельсон спотыкается, затем падает на землю на колени. Его глаза закрыты, как будто он не может вынести то, что увидит.

Нас пятеро, и мы действительно вместе.

11

Расплата за нашу попытку побега – Нам и Лам, которых подвесили на старом дубе. Не ради того, чтобы убить, а чтобы показать нам, что могут это сделать. Нам поднимается в небо первым, его лицо из белого превращается в красное, а затем в фиолетовое, глаза выпучены и вытаращены. Он тянется, чтобы схватиться за веревку на шее. Страшный хрип выходит из его тела. Затем, когда он выглядит так, словно испускает последний вздох, веревка ослабевает, и он падает на траву. Это занимает мгновение. Я боюсь, что его убило само это падение. Но он приходит в себя, отплевываясь и задыхаясь.

Затем наступает очередь Лама. В отличие от Нама он не производит много шума. Стойкий, скучающий, он парит в небе и устремляет взгляд на Тедди, который смотрит на него с недоброй улыбкой. Когда они роняют Лама на землю прямо перед тем, как его губы побледнели, он приземляется на четвереньки и выпрямляется, как будто сделал нечто столь же обыденное, как достать бухгалтерскую книгу из шкафа.

Они снова хватают Нама, тащат его за веревку. Когда они обвивают его шею и тянут веревку вверх, он начинает плакать. Эта игра никогда не закончится, понимаю я. Они будут играть и играть с нами, пока что-нибудь – кто-нибудь – не сломается. Словно прочитав мои мысли, Тедди говорит:

– Джентльмены, я могу заниматься этим вечно. Все, чего я хочу – это чтобы кто-нибудь признался в убийстве бедняги Фостера. Чья это была идея? Скажите мне, и я покончу с этим.

Мы протестуем, наши голоса требуют быть услышанными.

– Мы этого не делали! Мы невиновны!

Тедди кивает своим людям в масках, те возвращают Лама на веревку. Они отрывают его от земли, он висит, словно гротескное украшение. Когда он падает, я вижу фиолетовые рубцы на его шее.

Один за другим Нам и Лам поднимаются в небо, и с каждым разом кажется, что они висят все дольше, синяки на их шеях превращаются в черные ошейники, их лбы становятся такими красными от крови, что я боюсь, что они взорвутся.

Один за другим наши глаза следуют за ними по воздуху, за их спинами скрывается отступающее солнце – единственное, что удерживает их в небе.

Сколько еще раундов? Сколько вдохов осталось? Сколько костей нужно сломать, чтобы человек умер? Даже Лам, непобедимый, презрительный Лам, похоже, больше не выдержит.

Тедди снова кивает, и люди в масках возвращают Нама на его место. Когда я смотрю на него в этот раз, я знаю, что это повешение убьет его. Нам, веселый владелец магазина, к которому я привязалась, человек, который был несокрушим, пока был вооружен хорошим настроением и парной булочкой-маньтоу, который всегда встречал мир добротой и щедростью.

Но Тедди все равно. Тедди говорит: «Поднимите его», потому что Тедди видит лишь очередного китайца, которому следует знать свое место. Люди в масках двигаются без колебаний. Они тоже знают, что Нам сейчас умрет, и жаждут этого. Они наелись досыта, но теперь их охватывает голод другого рода. Один из них поднимает веревку. Другой толкает Нама к ней.

Но тут их прерывает голос, мягкий и уверенный, удерживающий пространство между шеей Нама и петлей.

– Нет, – говорит голос. – Это был я. Я убил того человека.

Мой первый страх в том, что голос принадлежит Нельсону. Я оборачиваюсь, чтобы найти его, но его голова все еще склонена.

– Ты? – говорит Тедди. Он обращается к Ламу.

– Я, – отвечает Лам.

– Нет!

Я не знаю, кто кричит – может быть, Нельсон, или я, или, может быть, даже Чжоу. Возможно, все мы сразу. После признания Лама мы оживаем, серьезность того, что он сделал, теперь сокрушительно ясна для нас всех. Тедди сияет.

– Это было не так уж сложно, не так ли, господа?

Он подходит к Ламу и плюет ему в лицо.

– Так ты это спланировал. А вот эти китаезы тебе помогали?

– Нет, – говорит Лам. – Я был один. Они не имели к этому никакого отношения.

– Нет! – снова хор наших голосов. Но это уже не имеет значения. Признание Лама переместило все, что произойдет, в последний акт.

– Это не он, – хрипит Нам из-под веревки. – Это я. Я убил того человека.

Я снова смотрю на Нельсона. Как нам остановить это? Они оба лгут. Каждый пытается спасти другого. Поражение в его все еще склоненной голове говорит мне, что он тоже не знает.

– Ты сделал это? – требует Тедди. – Вы вдвоем?

– Нет, – говорит Нам, на этот раз яснее. – Только я.

– Он лжет, – говорит Лам. – Я был один. Можете отпустить их.

Тедди смотрит на них обоих. Затем поворачивается, чтобы оглядеть нас – меня с безумными и широко распахнутыми глазами, Нельсона с ссутуленными плечами, Чжоу с его молитвой к небу, – и его губы кривятся.

– Это не имеет значения, – говорит он. – К утру вы все ответите за то, что сделали.

12

Желание кричать. Кричать так громко, как только могу, пока внутренности не вывалятся наружу, пока не утону в собственной крови. Я хочу разорвать свои путы, свалить дерево, к которому привязана, сровнять лес. Я хочу выколоть глаза всем, кто причинил мне боль. Злиться приятно, а ненавидеть еще лучше. Я могу заблудиться в ненависти, и мне ужасно этого хочется, слиться с болью, пока я не впитаю ее и она не станет всем, чем я являюсь. Вопрос Ласточки возвращается ко мне, такой же нежный и открытый, как и в ту ночь, когда я должна была принять своего первого клиента в борделе: «Тебе есть куда перенестись?»

Осталось лишь одно место. Я следую за вопросом Ласточки, пока снова не взлетаю, в таком же экстазе и бреду, как тогда, когда пересекала океан в корзине с углем, пока не оказываюсь на пыльных ступенях перед красным зданием с крышей цвета арахиса.

Но школа пуста. Там только наставник Ван, который ждет перед входом в класс, как будто это обычная ночь и он только что закончил урок. Вид его добродушного лица заставляет меня упасть на колени. Морщин больше, чем я помню.

– Я все думал, когда ты вернешься домой, – говорит он.

– Я пытался, – говорю я. – Я так старался.

Наставник Ван наблюдает, как я съеживаюсь. На его лице нет осуждения. Однажды он находит на своих ступенях уличного мальчишку. Один-единственный взгляд говорит ему, что это ребенок без матери, возможно, даже без отца. У него угрюмое лицо и впалые щеки, а тело говорит, что оно сделает все, что в его силах, чтобы быть в безопасности, в ласке и сытости. Ему было так легко сказать «да». Так легко отдать свое сердце другому человеку.

– Ты сердишься на меня, – говорит он. – Возможно, ты всегда сердился.

– Да, – я впервые позволяю себе говорить об этом открыто. Этот человек столь многому меня научил, и все же я задумываюсь, научил ли он меня чему-нибудь вообще. Хотела бы я снова стать Фэном, мальчиком ветра. Чтобы мир исчез и я была просто учеником, с кистью вместо руки и тушью в венах. Жизнь Фэна могла быть мирной. Жизнь Фэна могла быть счастливой.

– Почему вы не отправились меня искать? Вам было все равно, что я исчез?

– Мне было не все равно. Ты был моим лучшим учеником.

Мне больно слышать, как он это говорит – еще одно напоминание о том, что я потеряла.

– Тогда почему вам было так легко отпустить меня?

– Ты думаешь, что это было легко, – говорит наставник Ван. – Это было нелегко. Я думал, не сделал ли я что-то, что тебя расстроило, может, я и правда слишком мало тебя кормил, не нашел ли тебя какой-нибудь родственник, не передумал ли ты просто-напросто насчет каллиграфии. Я задавался вопросом, был ли я плохим учителем. Лишь несколько месяцев спустя я задумался, не забрали ли тебя против воли. Но это не имело значения. Помнишь, чему я тебя учил? В каллиграфии, как и в жизни, нельзя исправлять штрихи. Мы должны признать: что сделано, то сделано.

Я качаю головой, мне ненавистно то, как легко ему произносить эти слова.

– Вы отпустили меня, – говорю я. – Пожертвовали мной ради своих убеждений об искусстве.

Наставник Ван поворачивается ко мне спиной и идет к кафедре. Кафедра, которая в моих воспоминаниях была такой же величественной, как наставник Ван, теперь ничем не примечательна и потускнела от неиспользования.

– Никакой жертвы не было. Каллиграф служит тому, чего требует бумага. В этой жизни я буду только кистью. А ты? Ты не кисть. Нет, ты тушечница, и всегда ею был.

– Говорите прямо! – кричу я. – Ваша слова – бессмыслица! Я делала все, чему вы меня учили. И посмотрите, где я оказалась! Я никогда не была так далека от цельности. Я устала пытаться.

– Значит, ты не слушала, – спокойно говорит Наставник Ван. – Я научил тебя иероглифам, технике, штрихам. Я научил тебя, каким должен быть каллиграф в этом мире. Но пока ты не научишься писать сама, без моей помощи, ты никогда не станешь цельной.

В классе безопасно, но я не могу оставаться здесь вечно. Я в последний раз смотрю на гобелены на стенах вокруг нас. Стихи, иероглифы и победоносные мудрости, воплощение искусства таких каллиграфов, как наставник Ван. Школа может рухнуть и исчезнуть, но эти иероглифы все равно будут казаться мне такими же великолепными, как в первый день, когда я оказалась в ее стенах.

«У тебя руки художника», – сказал мне однажды Нельсон. Тогда я отнеслась к нему с подозрением, полагая, что он лжет лишь для того, чтобы втереться в доверие. Но к чему я действительно относилась с подозрением – так это к себе самой. Мои руки говорили, что я художник. А вот сердце – нет. Все мои тренировки и все эти иероглифы. В конце концов, то, чем они станут, зависит от меня.

Последнее из четырех сокровищ рабочего кабинета, тушечница, является самым важным, потому что именно тушечница позволяет каллиграфии начаться – чтобы тушь стала тушью, ее должны сперва растереть. Тушечница считается сокровищем, и с ней следует обращаться соответствующе. Есть такая поговорка: «Художник любит свой инструмент так же сильно, как мать любит своего сына». Важно знать, что тушечница – это не просто инструмент, а нечто жизненно важное, даже могущественное. Она требует сперва разрушить, прежде чем что-то создать – нужно сначала разрушить, растереть себя в пасту, прежде чем стать произведением искусства.

13

Нас будят ранним утром, когда солнце венчает верхушки деревьев. В любой другой день полоса розового неба показалась бы мне красивой. В такой день, как сегодня, все, что я вижу на горизонте – это обещание крови.

Они связывают нам руки, стреноживают веревкой. Нельсон позади меня, справа. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, но он находится за пределами моего поля зрения, и все, что я слышу, это звук его ног, волочащихся по траве.

В моем желудке шевелится червь, свернувшийся от жидкого супа, которым нас кормили перед наступлением ночи. Если меня сейчас стошнит, что они могут мне сделать? Отрезать мне язык? Ударить по лицу, сломав уже сломанный нос? Ведущий меня человек дергает за веревку, тянет вперед, но я больше не могу сдерживаться. Открываю рот, жду, когда пойдет желчь.

Но желчь не выходит. Вместо этого выходит Линь Дайюй.

Надо сказать, я счастлива ее видеть. Мы так давно не встречались. За время пребывания в моем теле она стала умиротворенной и еще более красивой, чем я помню. Ее кожа и волосы светятся от здоровья и хорошего отдыха. Ее глаза затуманены сном, но все еще прелестны. Она тоже рада меня видеть, но затем ее взгляд переключается на мужчину, держащего веревку.

– Что это? – спрашивает она. Она впервые выглядит испуганной. Она прижимается ко мне, проводя руками вверх и вниз по моим рукам. – Что происходит?

– Ты немного поспала, – удается сказать мне. – Я не хотела тебя будить.

– Но ты должна была, – говорит она. – Ты нарочно этого не сделала.

– Клянусь, что нет, – говорю я ей, хотя уже не так уверенно.

Она оставляет меня, чтобы оглядеть всю нашу группу. Она ныряет вниз, чтобы осмотреть Нама, Лама, Нельсона и даже Чжоу, прежде чем снова возникнуть рядом со мной.

– Что происходит? Что случилось?

– Я расскажу тебе. Это не займет много времени.

– Скажи им, – говорит она. – Раскрой свою истинную личность. Они ни за что не повесят женщину.

– Разве? – спрашиваю я. – Вспомни, что сделали с моей матерью.

– Это другое. Это было еще в Китае. Америка другая. Вот увидишь.

Когда я не отвечаю, она затихает и едет на моей спине, нервная и настороженная. Ее предложение задерживается во мне. Да, сейчас я могу раскрыть свою истинную личность, но что потом? Меня могут отпустить, но не моих друзей. Или они пустят меня по кругу, пока я не превращусь в сосуд для уродливых тварей между их ног. Я достаточно знаю таких мужчин.

Или. Или я промолчу. Отправлюсь туда, куда попадут остальные.

– Пусть это не станет концом нашей истории, – хнычет Линь Дайюй.

– Думаю, наша история давно закончилась, – говорю я ей. Я не пытаюсь ее ранить. Я просто говорю ей правду.

14

Поляна, на которую нас ведут, не так уж отличается от той, на которой мы с Нельсоном лежали в тот день в Пирсе. Солнце уже поднялось высоко, а утро красивое и теплое. Я вспоминаю лето своего детства, когда я гонялась за кроликами в высокой траве, а потом плескалась в океанской воде. Вода всегда оставляла соленый налет, который облеплял руки и ноги. Как бы усердно моя мать меня ни скребла, кажется, соль никогда по-настоящему не смывалась. Возможно, немного ее до сих пор осталось на сгибах моих локтей и коленей. «Будьте со мной осторожны, – хочу я сказать человеку, который притащил меня в конец очереди, где стоят на коленях Нам, Лам, Чжоу и Нельсон. – Я несу в себе океан».

Сперва они берутся за Нама, потому что с ним проще всего. Ослабленное дорогой и вчерашним подвешиванием, его тело беспрекословно гнется, и когда его поднимают на ноги, я вижу, как свободно стала на нем висеть одежда. Между двумя черными соснами они закрепляют шест и накидывают на него веревку с отверстием размером с голову на конце. На этот раз это не игра.

Они накидывают петлю вокруг шеи Нама. Его челюсть больше, чем размер петли, поэтому им приходится тащить ее по его лицу. Пока они это делают, Нам не умолкает, умоляя каждого из них отпустить его.

– Вы взяли не тех китайцев, – продолжает он. – Я знаю, что мы для вас выглядим одинаково, джентльмены, я знаю! Но я не тот китаец. Зачем нам убивать Фостера? Он был для нас просто другом-конкурентом!

Как и раньше, они игнорируют его. Вместо этого Тедди выходит вперед и говорит:

– Тебя привели сюда, чтобы ты ответил за ужасное преступление, которое совершил. Ты был признан виновным судом, что находится перед тобой. Сегодня ты будешь повешен.

– Пожалуйста, – перебивает его Нам, оглядываясь по сторонам. Никто из людей в масках не двигается.

– У тебя будут последние слова? – спрашивает Тедди. Нам открывает рот. Он смотрит на каждого из нас. Когда его глаза встречаются с моими, я знаю, что это последний раз, когда я вижу их открытыми.

– Давайте выпьем, когда встретимся снова.

Чтобы веревка натянулась, потребовалось три человека. Три человека, и веревка начинает скользить по шесту, на котором она покоилась. Три человека, и ноги Нама начинают отрываться от земли. Они дергаются во все стороны. Они как будто танцуют. Я вспоминаю ночь Праздника середины осени, то, как он танцевал под звуки салютов и предлагал свое тело небу. Теперь под ним нет земли, способной его удержать. Три человека, и лицо Нама становится все краснее и краснее. Три человека, и лицо Нама становится тускло-фиолетовым. Последний вздох, затем треск. Три человека, и Лам зарывается лицом в траву. Нам падает.

– Вы ублюдки, – кричит Лам снова и снова. – Что вы наделали?

У него нет времени на долгие разговоры. Потому что он следующий. Они легко поднимают его, высокого и стройного Лама. Лама, чей позвоночник под рубашкой теперь выглядит как шипы, чьи штаны теперь свисают с бедер – самой широкой части его тела. Нас заставляют смотреть, как с головы Нама стягивают веревку. Я не хочу видеть его тело, поэтому перевожу взгляд на Нельсона. Нельсон тоже не смотрит.

– Ничего не скажешь? – спрашивает меня Линь Дайюй.

Им не составляет труда просунуть голову Лама в петлю. Его лицо острое, как у птицы, на шее видны все сухожилия и мускулы. Тедди повторяет приговор. Лам в ярости. Он не позволяет Тедди произнести ни слова без рычания. Мужчины в масках нервничают, поигрывая ружьями. Я знаю, что Лам ничего не может сделать, но я рада знать, что он даже сейчас вселяет в этих людей немного страха.

– У тебя будут последние слова? – наконец спрашивает Тедди.

– Пусть вы будете страдать, – ревет Лам. – Каждый из вас.

А потом он закрывает глаза. Его ноги отрываются от земли. Он остается висеть прямо и ровно, позволяя веревке делать свою работу.

– Следующий, – говорит Тедди. Это Чжоу. Они работают быстро. Тедди снова спрашивает:

– У тебя будут последние слова?

Мужчины, наблюдающие за происходящим, смеются, возбужденные тем, что должно произойти. Чжоу судорожно открывает рот, его обрезанный язык мечется от одного коренного зуба к другому.

– Нельсон, – говорю я человеку рядом со мной. Я думаю о том моменте, когда он спас мне жизнь от толпы у магазина, о том, как потом я отнеслась к нему с таким подозрением, когда на самом деле все, чего я когда-либо хотела – это чтобы он узнал меня, действительно узнал меня так, как я узнала саму себя. Это все, что я могу ему дать, и я очень хочу этого.

– Я кое-что хочу тебе сказать.

– Все в порядке, – говорит он. – Все в порядке.

Чжоу вешают. Это происходит быстро.

– Потому что у парня нет языка, – говорит мужчина, стерегущий меня, не обращаясь ни к кому конкретно. – Веревке меньше мяса перерезать.

Я поворачиваюсь, чтобы зарычать на него, но он просто отталкивает мою голову назад тыльной стороной ладони. Затем Тедди объявляет:

– Мальчик-скрипач.

– Нельсон, – говорю я. Его уже поднимают на ноги. – Нельсон, – повторяю я. Его глаза не отрываются от моих, карие и пристальные. Тела Нама, Лама и Чжоу лежат в стороне: три маленькие горки, которые однажды поглотит земля. – Нельсон, – зову я его в последний раз. Его голова склоняется набок, извиняясь. – Нет, – говорю я ему. – Ты был совершенством.

Даже с петлей на шее он выглядит красивым. Он стоит так ровно, как только может, спина прямая, ноги скрещены. Руки, которыми я так восхищалась, аккуратно сложены впереди. Даже сейчас, думаю я, я люблю его больше, чем когда-либо.

– Тебя привели сюда, чтобы ты ответил за ужасное преступление, которое совершил… – говорит Тедди. Слова уже знакомые, уже не пугающие, заезженные. – Не только за твою причастность к убийству Дэниела М. Фостера, но и за попрание самого страшного закона: ты возлег с женщиной не твоей расы.

– Грязный китаеза, – плюется мой охранник.

– Узкоглазый пес, – добавляет другой.

– Держу пари, она молила о хорошем белом члене, – орет третий. Люди в масках одобрительно кричат, пока лес вокруг нас не наполняется звуками.

– Ты был признан виновным судом, что находится перед тобой, – заключает Тедди. – И сегодня тебя повесят.

Нельсон смотрит вперед, его зрение уже отправилось за пределы того места, где мы находимся. Он не кажется испуганным.

– Хочешь, я отправлюсь к нему? – спрашивает Линь Дайюй. – Чтобы он был не один?

Она не ждет моего ответа. Она хорошо меня знает. Когда Тедди спрашивает, будут ли у него последние слова, Линь Дайюй легко скользит в сторону Нельсона. Она стоит так же прямо, как и он. Я никогда не замечала, какой она может быть высокой.

– Скажу только одно, – говорит Нельсон. Его взгляд скользит навстречу моему. – Когда ваши жены, дочери и внучки спросят вас, кто кого убил, я надеюсь, вы вспомните, что это были вы.

– Повесить! – кричат люди в масках.

– Нельсон, – говорю я.

– Я здесь, – говорит Линь Дайюй.

Когда его вешают, я не могу отогнать мысль о том, как он прекрасен. Он не дергает ногами, не сопротивляется. Вместо этого его тело качается в воздухе, почти как кисть перед тем, как коснуться бумаги, пока она все еще находится в руке каллиграфа, священная и теплая – любимый инструмент, которому можно доверять, беречь и лелеять в руках. И я могу поклясться, даже если это всего лишь желание в моей голове, что он выкрикивает мое имя, прежде чем затихает.

– Теперь возьмемся за последнего, – говорит Тедди.

Маячащий надо мной человек поднимает меня на ноги. Меня удивляет, как быстро я ловлю равновесие. Годы прогулок у океана, должно быть, пригодились. А потом и бега. Вечного бега. В какой-то момент мои ноги научились нести больше, чем просто собственный вес.

– Сделай что-нибудь, – умоляет Линь Дайюй. Она снова рядом со мной, ее руки словно паруса на моем лице. – Позволь мне сделать что-нибудь.

Передо мной маячит выбор: промолчать и быть повешенной или открыться как женщина и остаться в живых, но ужасной ценой. Ни то, ни другое не кажется хорошим выбором. Мои друзья мертвы.

Всю свою жизнь я чувствовала, как обстоятельства толкают меня вперед. Я поехала в Чжифу только потому, что меня туда отправила бабушка; я нашла наставника Вана только потому, что мне о нем рассказала владелица лапшичной; я попала в Америку только из-за Джаспера; я оказалась тут из-за убийства, которое совершил кто-то другой. И на протяжении этого пути меня мучил один вопрос: принадлежит ли мне моя жизнь? Или я всегда была обречена на трагедию из-за своего имени?

Мое имя. Иероглифы, которые терзали и преследовали меня с самого начала, снова появляются передо мной, драгоценные в своей весомости и узнаваемости. То, что я прятала, что изменяла и к чему добавляла, то, к чему я стремилась все это время. Я – созвездие всех имен внутри, каждого имени, которое я когда-либо брала. И это правда, которую я вижу впервые: я смогла выжить только благодаря своему имени.

И я снова спрашиваю себя: буду ли я той, кто держит кисть, или той, о ком напишут?

Ответ прост. Я умею красиво писать. Возьми кисть в руку, Дайюй. Увидь, по-настоящему увидь пустое пространство перед собой. Тут так много места. Опусти кисть в колодец мира, пусть твое сердце запоет через твою руку. Двигайся, как захочешь. Не так, как тебе говорили, не так, как считают нужным ученые, даже не так, как заставлял тебя двигаться наставник Ван. Сделай из своего искусства то, что сама хочешь. Ведь оно твое. Оно не принадлежит никому другому. В этом и состоит красота. В этом и состоит намерение.

В этом и есть цельность.

Линь Дайюй понимает, что это значит. Возможно, она всегда это понимала.

– Ты знаешь, что я люблю тебя, – говорит она.

– Я тоже тебя люблю, – говорю я ей. – Мы были вместе задолго до моего рождения.

И это правда. Я люблю ее. Но как ее саму, а не как часть меня.

Дева одна, призрак – другая. Кого сильнее люблю, я не знаю.

Человек в маске затягивает петлю вокруг моей шеи. Я смотрю на небо. Облака вверху тянутся вправо, и скоро они будут далеко от того места, где мы сейчас, в другой стране, поплывут над океаном, и кто знает, где они окажутся, и окажутся ли вообще. Я никогда не задумывалась об этом раньше, но каждое облако, которое я когда-либо видела, должно быть, направлялось куда-то еще. Те, кто наблюдают за облаками, видят только мгновение их путешествия. Таким образом, я тоже могла бы назвать себя облаком.

– Тебя привели сюда… – начинает Тедди, но я уже не слушаю. Линь Дайюй дергает петлю на моей шее.

– Я хочу освободить тебя, – умоляет она в последний раз. – Но не могу. У меня при себе нет ничего острого.

– Все в порядке, – говорю я. Слезы катятся по ее лицу: стеклянные, крупные капли, их хватит, чтобы затопить весь этот лес. – Ты не устала?

– Да, – отвечает она почти виновато.

– Знаю. Возможно, отдохнуть будет неплохо.

Голос Тедди возвращается. Он хочет знать, будут ли у меня последние слова. Я опускаю взгляд и смотрю на белые маски передо мной. Я могла бы смотреть на поле из призраков.

– Я знаю, кто вы. – Мой голос такой же ровный и уверенный, как самый смелый штрих. – Но вы не знаете меня. Я расскажу вам. Меня зовут Дайюй.

Даже когда эти слова покидают меня, я восхищаюсь своим именем, этим именем, которое дали мне мои родители: оно мое, целиком мое, особенно сейчас, это последнее, что никто из них: ни Тедди, ни люди в масках – не сможет отнять у меня. Имена существовали раньше людей, которым они принадлежат, они древнейшая наша часть. Мое имя существовало задолго до того, как я родилась, и поэтому, думаю, я живу уже долго.

Их взгляды устремлены на меня, на этот раз в них нет презрения. На этот раз в них страх. Они не знают, верить мне или нет, но даже когда они пытаются не слышать моих слов, они начинают это замечать. Человек перед ними совсем не похож на Джейкоба Ли. Мужчина, которого они видят, превращается в нечто иное, возможно, в женщину, ее глаза горят как солнце, ее тело пылает как огонь, что исходит не от этого осеннего дня. Веревка на ее шее – просто формальность. Она могла бы вырваться на свободу, если бы захотела. Она и правда может улететь.

– Вы никогда меня не забудете, – говорю я им всем.

Веревка сдавливает мою шею. Мои ноги отрываются от земли, и я поднимаюсь в небо. Это иной вид полета. Внизу один из мужчин в маске тащит тело Нельсона к телам Нама, Лама и Чжоу. Линь Дайюй возвращается ко мне, но она уже не плачет.

В каллиграфии есть особая техника под названием «расщепленная кисть». Каллиграф скручивает кисть так, что ее щетинки расходятся, превращая одну кисть во множество кисточек меньшего размера. Подвиг кисти, как называл это наставник Ван. Любому наблюдателю, что смотрит на готовую работу, может показаться, что каллиграф, должно быть, нанес много штрихов, но это просто ловкость рук. Это всего один штрих.

Когда я была ребенком, никто никогда не спрашивал меня, что означает мое имя, потому что все всегда предполагали, что меня назвали в честь Линь Дайюй. За это я ненавидела свое имя. Но если вы попросите меня сейчас написать мое имя, то, с которым я родилась, я бы сделала это осторожно, с большим вниманием. Я бы написала его с любовью. И если вы, как и многие другие до вас, спросите меня, каково это – быть девушкой, названной в честь другой девушки, женщиной, идущей по стопам другой женщины, той, чья жизнь предназначена повторить чью-то чужую судьбу, я отвечу, что это на самом деле ничто. Или что это все. Моя жизнь была написана за меня с того момента, как мне дали имя. Или не была. И в этом истинная красота. В этом и состоит цель. Мы можем практиковаться сколько угодно, рассказывая и пересказывая одну и ту же историю, но историю, которая исходит из ваших уст, из-под вашей кисти, можете рассказать только вы. Пусть так и будет. Пусть ваша история будет вашей, а моя – моей.

Эпилог

Чжифу, Китай

Весна 1896

Сегодня сильный прилив. Корабль, что пришвартовался, был в плавании, он пришел от побережья Калифорнии. Но он не будет долго отдыхать; скоро он будет готов к новому путешествию через Тихий океан. Однако сейчас членам экипажа разрешено сойти на берег, и они рады снова ступить на землю.

Экипаж разгружается у причала. Они тащат ящики, мешки, бочки, ведра. Все эти товары они привезли из Калифорнии, и не только. Они носят тяжелые вещи, личные вещи, вещи для обмена, продажи и перепродажи. Иногда они даже носят мертвые вещи. В одном контейнере как раз такие: пять длинных деревянных ящиков. Это не единственный такой контейнер – их много.

– У некоторых нет адресов, – сообщает один член экипажа другому.

– Да, – говорит его товарищ. – Босс велел бросать в океан, если никто за ним не придет. – Что в них вообще?

– Разве ты не знаешь? Это кости всех китайцев, погибших за границей.

Матрос отшатывается от ящика, как будто тот сейчас оживет.

– Они прошли через все эти сложности, чтобы отправить сюда своих мертвецов?

– Я слышал, это какая-то религиозная штука, – хмыкает другой матрос. – Они выкапывают кости, моют их и отправляют сюда. Вроде как неплохо. Дает им шанс на достойные похороны.

– Наверное, им было одиноко умирать где-то там. Так далеко от дома и все такое.

По набережной в Чжифу бродит пожилая женщина. Никто никогда не видел ее раньше, и все уверены, что она приехала недавно, потому что ее седые волосы немытые, а туфли заляпаны грязью. Ее рот открыт, и она выкликает имя. Никто никогда не слышал о человеке с таким именем, хотя люди и задаются вопросом, не перепутала ли его старуха с именем из известной истории. Они спрашивают старуху, все ли с ней в порядке. Они спрашивают, есть ли дома кто-нибудь, кто мог бы о ней позаботиться. «Где ваши дети? – спрашивают ее. – Где ваш муж?»

Старуха им не отвечает. Она продолжает выкликать имя. Она проходит мимо красного здания с крышей цвета арахиса, ветхого и рушащегося, которое выглядит так, будто оно закрыто уже несколько лет. Она задается вопросом, может ли человек, которого она ищет, быть там. Может быть, ей надо спросить владельца здания, думает она. Она отказывается от этого, возвращаясь к океану.

Но правда ли она одна? Где-то у береговой линии фигура – когда-то девушка, потом женщина, теперь нечто совсем иное – наблюдает, как старуха выкрикивает имя. А затем крики фигуры присоединяются к крикам старухи, и они обе выкликают имя спустя долгое время после того, как мир погружается в сон, и не остается ничего, кроме грозовых туч, что сгущаются на горизонте и эхом отражают их крики в том месте, где луна встречается со всем остальным.

Утром пошел весенний дождь.

От автора

В 2014 году мой отец вернулся из рабочей поездки по северо-западному региону США с интересной историей: он проезжал через Пирс, штат Айдахо, когда увидел указатель, на котором было написано: «Повешение китайцев». Указатель описывал историю о том, как пятерых китайцев повесили во время самосуда за предполагаемое убийство белого владельца местного магазина. Отец совершенно серьезно спросил, смогу ли я написать для него историю, которая объяснила бы тайну того, что произошло.

Пять лет спустя я вернулась к этой просьбе на последнем семестре программы креативного письма в Вайоминге. Когда я провела первоначальные исследования, то с удивлением обнаружила, что в интернете очень мало полезных ресурсов, которые бы точно документировали, что произошло – три результата поиска в Google. Единственным верным свидетельством этого события был исторический указатель в Пирсе, штат Айдахо, но я прочла, что даже этот знак часто оскверняли и воровали. Еще более тревожным стало открытие, что это событие не было единственным – множество актов насилия по отношению к китайцам происходило по всей стране в период с середины до конца XIX века, включая резню в Рок-Спрингс, штат Вайоминг, резню на Снейк-Ривер в округе Уоллоуа, штат Орегон, и бесчисленное множество других (в книге Джин Пфальцер «Изгнанные: забытая война против американцев китайского происхождения» [10] задокументированы сотни случаев).

Для меня важно отметить, что хотя эта история насилия по отношению к китайцам не была «забыта» учеными и историками, о ней по сути не известно большинству американцев. Даже будучи американской иммигранткой китайского происхождения, я не знала про Акт об исключении китайцев, пока не прошла вводный курс для американцев азиатского происхождения на последнем курсе колледжа. Пока я росла, то слышала случайные выкрики: «Возвращайся туда, откуда приехала!», но понятия не имела, что это призыв, возникший в результате десятилетий расистских инициатив по отношению к китайским иммигрантам в США. Китайцы помогали строить железные дороги – это я знала, а что насчет всего остального? А как насчет того, что нас здесь не ждали, нас убивали за то, что мы здесь находились?

Я закончила первый черновик этой книги весной 2020 года, как раз в тот момент, когда COVID‐19 шагал по стране, а бывший президент называл его опасными расистскими названиями, такими как «кунг-грипп» и «китайский вирус». Я читала статьи о пожилых китайцах, на которых плевали, на которых нападали физически и словесно и которых обесчеловечивали. Я думала о своих родителях, которым за пятьдесят, и боялась, что с ними может случиться то же самое. Так мало изменилось, думала я, представляя себе Дайюй, Нельсона и их друзей. В эпоху Трампа, а затем и в посттрамповском мире для меня стало еще важнее напоминать людям – не историкам и ученым, а моим друзьям, коллегам, моему парикмахеру – о том, на что Соединенные Штаты были способны и способны до сих пор.

Город Пирс – вымышленная версия настоящего Пирса, штат Айдахо. Кроме того, сама история и ее обстоятельства вымышлены. Многие моменты – убийство владельца магазина, причастность мстителей из народа и повешение – правда, но я изменила имена некоторых причастных. Также правдивы бесчисленные злодеяния, акты насилия и микроагрессии, с которыми сталкиваются персонажи. Если исторические указатели – одна из немногих вещей, документирующих эти вопиющие случаи насилия против китайцев для широкой публики, и эти указатели рискуют быть переписанными или уничтоженными, что же останется в памяти? Я хотела рассказать историю не только о пяти повешенных китайцах, но и обо всем – о законах, тактике и соучастии, которые привели к этому событию и многим другим. Я надеюсь, что эта книга перенесет историю антикитайского насилия в Соединенных Штатах из сферы научных исследований в нашу коллективную память.

Эта книга не могла бы появиться без исследований, и за это я благодарна историкам и ученым, чья работа направляла меня. Ниже я постараюсь задокументировать и поблагодарить тех ученых, которые в наибольшей степени повлияли на эту книгу:

История богини Нюйвы и Линь Дайюй взята из «Сна в красном тереме» Цао Сюэциня, перевод Дэвида Хоукса.

Четыре сокровища рабочего кабинета: понятие, описывающее кисть, тушь, бумагу и тушечницу (文房四宝) – это оборот времен Южных и Северных династий (420–589).

При работе с разделами этой книги, посвященными каллиграфии, я цитировала и сверялась с несколькими источниками; постараюсь их здесь перечислить. Исследования Пэйминь Ни сыграли важную роль в разработке философии наставника Вана в отношении каллиграфии, и многие высказывания наставника Вана о каллиграфии взяты из статьи доктора Ни «Моральные и философские смыслы китайской каллиграфии». Столь же важной была статья Сюнбо Ши «Эстетический концепцт И, 意, в китайском каллиграфическом искусстве».

Мысль о том, что «практика поможет… наполнить твою энергию и твой дух», взята у У Южу.

Дао как «небесная природа в человеке» – это из Сюй Фугуаня.

Идея каллиграфии как развития характера исходит из Сёдо, о чем написано в «Словаре китайской каллиграфии» Лян Пиюня.

Цитата о тушечнице взята из книги «Китайская кисть в каллиграфии и живописи» Кхуо Да-Вэя. Описания «четырех сокровищ рабочего кабинета» и техники расщепленной кисти также взяты из этой книги.

Наконец, я также пользовалась «Китайской каллиграфией» («Культура и цивилизация Китая») Чжунши Оуяна и Вэнь С. Фона.

Я полагалась на исследования Люси Чэн, чтобы понять, как китайских девушек и женщин контрабандой ввозили в Америку, а именно на ее статью «Свободные, подневольные, порабощенные: китайские проститутки в Америке XIX века».

О том, как работали китайские бордели в Сан-Франциско, известно немного, и еще меньше известно об их внутреннем пространстве. Люси Чэн, Цзинвоань Чан, Гэри Камий, Сучэн Чань и Линн Юань и их исследования и работы, а также книга Джуди Юн «Несвязанные голоса: документальная история китаянок в Сан-Франциско» помогли сформировать мою интерпретацию того, какой могла быть жизнь женщин в этих борделях.

Персонаж госпожи Ли основан на истории А Той, якобы первой китайской проститутке в Сан-Франциско.

Описание первой железной дороги, построенной в Китае, от бабушки Дайюй взято из статьи Юн Вана, найденной на сайте Sina Online. Образы китайцев в Айдахо и на Западе основаны на книгах Джона Р. Уандера «Золотая гора, обращенная в прах: очерки юридической истории китайцев на американском Западе XIX века», «Призраки золотой горы: эпическая история китайцев, построивших трансконтинентальную железную дорогу» Гордона Х. Чана, «История китайцев в Айдахо» М. Альфреды Эльсенсон, архивы Исторического общества штата Айдахо, а также исследования Эллен Баумлер, Рэндалла Э. Роэ, Липин Чжу, Присциллы Вегарс и Сары Кристин Хеффнер, помимо многих других.

Китайские храмы, которые описывает Сэмюэл, были известны как «дома идола». Книга Джин Пфальцер «Изгнанные: забытая война против американцев китайского происхождения» и книга Бет Лью-Уильямс «Китайцы должны уехать: насилие, изоляция и создание чужаков в Америке» сыграли важную роль в понимании бесчисленных зверств, совершенных против китайцев в XIX веке, многие из которых отражены в этой книге. Я сверялась с исследованием Лоуренса Дугласа Тейлора Хансена для получения информации о «Шести компаниях» и «Команде Чайнатауна» Кевина Дж. Маллена – о тунах. Мои описания Общества Неба и Земли являются результатом исследований и работ Цай Шаоцина, Хелен Ван, Тай Хсуань-Чхих, Рональда Сулески и Остина Рамзи.

Мало что было написано или задокументировано об убийстве и повешении, которыми была вдохновлена последняя часть этой книги. Тем не менее мне посчастливилось ознакомиться с газетами того времени, а также с проектом «Нет места» и указателями в реальном Пирсе, штат Айдахо. Исторический указатель на повешение можно найти у государственной автомагистрали 11 на 27,5-й миле, к югу от Пирса. Он классифицируется как исторический памятник штата Айдахо № 307.

Для получения информации о захоронениях я обращалась к работе Терри Абрахама и Присциллы Вегарс. Как и в любом художественном произведении, есть места, где я воспользовалась творческой свободой, например, в склонности Джаспера подмигивать Дайюй. Я не думаю, что подмигивание было обычным явлением в Китае XIX века, но в китайской культуре оно воспринимается как непристойный и вызывающий жест. Кроме того, то, что мы знаем сегодня как Акт об исключении китайцев 1882 года, в свое время на самом деле называлось Законом об ограничении китайцев.

Наконец, я хотела бы обратить внимание на анахронизм в написании этой книги: в тексте зачастую используется пиньинь для транслитерации китайских иероглифов. Однако система транслитерации китайского языка не была стандартизирована вплоть до 1950 года. Моему идеалистическому «я» нравится верить, что Дайюй могла бы самостоятельно придумать аналогичную систему транслитерации, основываясь на том, что она знает об английском и китайском языках.

Примечания

1

Имеется в виду узорчатый шелк либо картины на шелке, распространенные в китайском искусстве, но для удобства восприятия было принято решение использовать европейское изобретение – гобелены (здесь и далее примеч. пер.).

2

Китайский хвойник.

3

Китайский коптис.

4

Володушка серповидная.

5

Астрагал перепончатый.

6

Также «тан» (буквально «зал»). Сообщества, которые учреждались китайскими эмигрантами, переселявшимися, в частности, в США. Основная цель их существования – объединение и защита этнических китайцев за пределами Поднебесной. Нередко такие сообщества могли быть связаны с преступностью.

7

John Chinaman – негативный архетип китайцев, фигурировавший в американских карикатурах конца XIX в.

8

«Шесть китайских компаний» (на английском также CCBA или «Китайская объединенная ассоциация благоприятствования», на китайском – просто «Китайское землячество») – организация выходцев из Китая, действующая на территории США и Канады с 1850-х гг. «Шесть компаний» фактически содействовали адаптации мигрантов, что придавало руководителям организации значительный политический вес в отношениях с местными властями (прим. науч. ред.).

9

Изначально праздник урожая, в наши дни – скорее праздник единения семьи (примеч. науч. ред.).

10

Jean Pfaelzer Driven Out: The Forgotten War Against Chinese Americans. На русский язык книга не переводилась.

Content

Дженни Тинхуэй Чжан
Четыре сокровища неба

Часть I Чжифу, Китай 1882

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть II Сан-Франциско, Калифорния 1883

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть III Пирс, Айдахо Весна 1885

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть IV Пирс, Айдахо Осень 1885

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Эпилог Чжифу, Китай Весна 1896

От автора

Примечания