Бенедикте Леммелейн

Во что я верю, будучи ученым-библеистом? Мой искренний уязвимый ответ

© Bénédicte Lemmelijn, 2016

© В.А. Андросова, перевод с голландского, 2020

© Издательство «ДАРЪ», 2020

© ООО ТД «Белый город», 2020

Предисловие переводчика

С радостью представляю читателям уникальную книгу бельгийского ученого, исследовательницы Библии Бенедикте Леммелейн – первое издание этого автора на русском языке. В книге обсуждаются темы, актуальные и в Европе, и в современном российском обществе: насколько совместимы вера в Бога и научное познание, какое значение для современного человека может иметь вера. Искренне говоря о своем личном духовном опыте, Леммелейн ярко показывает, как вера может обогатить жизнь человека, подарить ощущение опоры, радости и внутренней целостности.

В наше время, когда наука и разум воспринимаются как высший авторитет, люди и в вопросах религии стремятся «разложить всё по полочкам». Леммелейн выявляет эти рационализирующие установки и подробно раскрывает, что сфера трансцендентного находится в ином измерении, за пределами разума – Бог неизмеримо превышает людей, так что «математически точное» знание о Нем принципиально невозможно. Научные исследования помогли Леммелейн сформировать свою мировоззренческую позицию, которую она называет «критическое незнание». Понимание ограниченности любого человеческого знания позволяет ей сделать глубокие, значимые выводы.

Для Леммелейн непостижимость Бога не означает Его недостижимость; в согласии с библейскими ветхозаветными книгами мудрости, она видит присутствие Бога во всем том, что наполнено любовью, добром, состраданием, нежностью, красотой. Леммелейн не рассуждает о Боге посредством абстрактных богословских понятий, но обращается к человеческому опыту, доступному каждому. «Вера» для Леммелейн – это не статичное принятие умозрительных положений, но путь доверия и вверения себя Богу[1]. Молитвенным предстоянием пред Богом проникнута вся ее жизнь. Леммелейн описывает, как она, погружаясь в свое глубинное «я», в состоянии внутреннего покоя ощущает свое присутствие пред Богом и Его любовь, которой Бог окутывает нас со всей нашей ограниченностью и «малостью». Проживание связи с Богом помогает ей с новыми силами браться за ежедневные дела и видеть в них служение Богу. Главное, во что незыблемо верит Леммелейн, – «Бог есть любовь». Благодаря этой вере повседневные «мелочи» обретают смысл и ценность, вовлеченные во всеохватывающую перспективу любви. Леммелейн раскрывает, что ощущение близости Бога в каждодневной жизни характерно для многих ветхозаветных авторов; один этот пример показывает, что знакомство с Ветхим Заветом может многому научить нас. Леммелейн убеждена в том, что общение Бога с людьми не ограничилось библейскими временами – все мы можем стать участниками живого потока любви, сообщаемой Богом всему творению.

Идея о переводе этой книги родилась в процессе моего личного общения с автором – Бенедикте была моим преподавателем Ветхого Завета в магистратуре Лёвенского университета в Бельгии (2015). Я также общалась с Леммелейн как с вице-деканом по международным отношениям, и Бенедикте всегда выделялась своим неформальным сердечным отношением к студентам. Работа над переводом книги была для меня захватывающей; ее тематика мне очень близка, поскольку я являюсь преподавателем библейских дисциплин, автором пособия «Библия для всех: курс 30 уроков». На меня произвела большое впечатление глубина мыслей Бенедикте.

Книгу Леммелейн можно смело назвать уникальной – небольшая по объему, но удивительно емкая, она совмещает в себе жанры научно-популярного пособия по Библии и личного свидетельства-размышления. Леммелейн также делится с читателями своими собственными стихами и молитвами. Книга отмечена особенным женским взглядом, написана очень доступно и одновременно тонко, с красотой и душевностью. В этих чертах проявляется характер Бенедикте Леммелейн, и я уверена, что русскоязычные читатели откликнутся на ее искреннее дружеское приглашение осмыслить вместе, что значит для нас вера.

Вероника Андросова, переводчик, научный редактор

Предисловие автора

Сорок лет или немногим больше – не слишком ли это молодой возраст, чтобы говорить и писать о Боге? Может ли ученый-библеист рассуждать о Боге? Или же ученый не должен выходить за рамки библейского текста? Может ли экзегет, толкователь Библии, быть одновременно и настоящим ученым и верующим человеком? Последний вопрос я слышу особенно часто. Я написала эту книгу, чтобы показать, что совмещать одно с другим действительно возможно.

Прежде всего, древние библейские тексты на самом деле являются очень древними – осознавать это безусловно полезно и просто необходимо. Кроме того, эти тексты были написаны ищущими людьми, которые задавались вопросами о своей каждодневной жизни, о человеческих отношениях и об обществе, которые хотели осмыслить интуитивные догадки и опыт соприкосновения с превосходящей их реальностью, называемую ими Богом. Однако никто из них не создал такого текста, который мог бы исчерпывающе описать Бога и полностью «охватить» Его, ведь мысль людей с неизбежностью ограничена человеческими категориями. Но если согласиться с последним утверждением, то не бессмысленно ли тогда вообще начинать разговор о Боге и пытаться осмыслять написанное о Нем в Библии? Я также часто слышу: «Как же ты всё еще можешь верить в Библию? Ведь в ней же написано обо всем существующем, и обо всем, что мы должны делать. И что тогда значит “вера”? Как и во что Вы еще верите, будучи ученым-библеистом? Остается ли что-то, во что можно верить?»

Эти вопросы помогают мне прикоснуться к сути дела— отвечая на них, я могу сформулировать самое главное. Итак, я не могу сказать, что я «верю в Библию»: ключевое значение для меня имеет не то, во что конкретно я верю, но сам факт, что я верю. То есть я не принимаю на веру всё то, что именно люди сказали о Боге в каком-то тексте или документе. Другими словами, я не «верю в» комплект готовых библейских истин или догматических доктрин, которые были когда-либо созданы отдельными людьми в разных религиях и которые уверенно и детально описывают природу Бога и образ Его бытия, а также «проясняют» все подробности жизни после смерти.

Вера – это не уверенность, не знание, не понимание. Вера подразумевает выбор человека, его осознанный шаг. Я делаю выбор, что я «верю и буду верить» в Бога, несмотря на то, или даже, может быть, благодаря тому, что точное знание об этой сфере нам недоступно. Возможно, нам следует иметь мужество «посмотреть правде в глаза» и признать, что мы не знаем о Боге гораздо больше, чем знаем. Более того – мы фактически ничего не знаем. Именно поэтому уместно говорить о вере. «Верить» для меня по существу означает «доверять». Верить – значит вверять себя Богу и принять, что Бог существует, что Он по-доброму расположен к нам и любит нас. Но «кто» или «что» есть Бог, остается вопросом, ответы на который человечество с самых давних пор ищет в разных формах религий. Будучи христианами, мы ищем ответы о Боге (опять же это наш осознанный выбор), следуя тому, что явил нам Иисус: Бог прежде всего и в конечном итоге есть Любовь. Как ученый-библеист, я сама ищу ответы на основе древней книги, которую мы называем «Библией». Поэтому и в этом моем тексте Библия занимает важное место – Библия есть своего рода почва, питающая растение моей личной веры. И как же я смогу описать растение, не рассказав предварительно о его почве…

Несомненно одно: я сама также не знаю в точности, кто есть Бог. И эта книжка, которую вы держите в руках, не предлагает «знания». Эта книга – свидетельство об уязвимом человеческом поиске и попытка поделиться им во всей его хрупкой подлинности. В этой книге вы не найдете уверенного профессорского тона. Профессор, пишущая эти строки, это одновременно женщина, жена, мама, дочь, писатель, поэт, сочинительница сказок, художник, фотограф-любитель, гитаристка, певица, наводящая порядок хозяйка и занимающийся прополкой садовод. изначально «слепленная» из любви, которая делает человека подлинно человеком, а присутствие Бога – осязаемым.

Бенедикте Леммелейн

Часть первая

Древняя библиотека, полная золотой мудрости

Авраам

Из Ура

в Халдее

в Едом

и Амон,

безвестный

Дамон:

куда он?

зачем?

почему?

да и как?

Это – кочевник.

Дорогу мостит

его шаг,

путь его – поиск,

его цель – вопрос.

Все вперед и вперед,

побуждаем задачей…

Лишь в Одном

он уверен,

лишь Одно Имя

дано —

«Я Есть Сущий,

Я Есть Любовь».

16 мая 2012

Давным-давно жили-были…

Давным-давно жило-было человечество. Жили- были люди, которые хотели не только жить или выживать, но также хотели знать, почему они живут, откуда они возникли, для чего они изо дня в день встают, трудятся и заботятся. Они хотели понять, почему они бывают способны сотворить столько страшных вещей, но еще больше – почему они могут возрастать, способствовать росту других и, превосходя самих себя, делать выбор в пользу неочевидного. Сильнее же всего они желали знать, откуда происходит их способность любить.

Люди размышляли обо всем этом и слагали рассказы: о других людях и об иных существах, об окружающем мире и мире «запредельном». Именно так возникли мифология и религия, возникли тексты, указывающие человеку путь и помогающие ориентироваться в жизни. Именно так постепенно складывались «священные» книги. В этих книгах и рассказах люди стремились прикоснуться к сути человеческого бытия и указывали на реальность за пределами видимого мира – эту «трансцендентную» реальность они не могли постичь, но догадывались о ней и ощущали, что она существует, несомненно и неопровержимо.

В таком историческом контексте и появилась Библия. То, что мы сегодня называем «Священным Писанием», на самом деле является результатом мысли людей в окружавших их вполне конкретных политических, социальных и культурных реалиях. Библия есть собрание текстов из разных времен, написанных разными авторами и обработанных многочисленными редакторами и писцами. Все они передавали другим вдохновляющие их тексты, адаптируя их к своему времени. И в какой-то момент возникла необходимость определить, какие тексты могут быть признаны «каноническими», а какие нет. Только тогда динамическое собрание развивающихся текстов в их живом многообразии стало постепенно «фиксироваться» в определенном составе и текстовой форме, и спустя длительный период Библия сформировалась как единое целое. И уже намного позже предназначенные для блага людей вдохновляющие тексты начали становиться объектами злоупотреблений: время от времени их «поднимали на щит» в качестве абсолютных непререкаемых истин. Примеры такого злоупотребления, происходящего также и в наши дни, здесь, наверное, излишни…

В этом контексте мы имеем право сказать, перефразируя слова Иисуса: «Не человек создан для текста, а текст для человека»[2]. Причем сам библейский текст возник благодаря людям… Однако, чтобы и сегодня текст мог быть «для человека» и служить во благо, необходимо сначала уяснить, чем была Библия и чем она не была, чем она является сейчас и чем она может стать. Это объемный вопрос, и следующая глава посвящена тому, что можно сказать о нем на текущий момент: речь пойдет о возникновении Библии, а также о способах ее прочтения в современном мире. Затем, на материале нескольких конкретных библейских текстов, будет раскрыто, как эти древние размышления, предназначенные помочь людям в их духовном становлении, указывали путь к реализации подлинно человеческого бытия.

Глава первая

Состояние вопроса на текущий момент

1. Библия: незнакомая и далекая книга

Вера и христианство не являются очевидной ЦЕННОСТЬЮ

Не нужно многих слов, чтобы показать, что вера и христианство сегодня уже не являются само собой разумеющейся данностью. Вплоть до эпохи нового времени (времени «модерна», начиная с середины XVII века) люди так называемого «западного» общества привыкли на каждый свой вопрос находить прямой и четкий ответ в религии и благодаря ей обретали жизненную определенность и внутреннюю опору. Однако эти времена прошли – всеохватывающий балдахин религии был потеснен «рациональным» мышлением человека нового времени, считающего, что человеческий разум способен научно объяснить весь окружающий мир и самостоятельно воспроизвести любое его явление. Современная система мышления подразумевает, что каждый вопрос нужно адресовать соответствующей науке, которая должна дать прямой и четкий ответ. Однако постепенно обнаружилось, что достаточно много вопросов, и прежде всего глубокие жизненные «экзистенциальные» вопросы, не находят бесспорного научного ответа и становятся проблемами…

А Библия? По отношению к ней еще меньше очевидной ясности…

Так называемые «экзистенциальные» вопросы охватывают темы жизни и смерти, любви и страданий, удовольствия и болезни, силы и уязвимости. Именно об этих темах повествует Библия. Поэтому может показаться заманчивым поискать в этой древней книге готовые ответы: на первый взгляд, достаточно открыть божественную «книгу рецептов», и в ней непременно найдется то, что мы хотим узнать. Однако тут-то и кроется проблема. С одной стороны, слово «Библия» звучит очень знакомо – эта книга бесспорно представляет собой основу христианской веры и всей нашей культуры. С другой стороны, современному человеку совсем не просто понимать Библию и руководствоваться ею – слишком многое тут не очевидно. Нетрудно убедиться, что Библия – прежде всего «далекая» книга. Нам нужно это всесторонне осознавать, и только тогда Библия может стать актуальной в нашей жизни. В данной главе исследуются те аспекты, в которых Библия является «далекой».

«Посторонние»

Нередко можно услышать, как толкователи Библии и религиозные проповедники говорят, что тот или иной библейский текст «обращается к нам». Это достаточно распространенный оборот речи, однако в буквальном смысле слова это совсем не так. Ни один библейский текст не был направлен к людям XXI века, никто из нас не является его прямым «адресатом». Ни один сегодняшний читатель не пребывает в том же историческом жизненном контексте, в котором находились библейские авторы. Когда пророки говорили о человеческой неверности и беззакониях, они обращались к израильтянам, жившим за тысячу лет до Рождества Христова. И в то время, когда апостол Павел писал письмо коринфянам, он говорил не с теми людьми, которые живут в России в 2020 году. На примере обычного письма ясно видна конкретная проблема: если письмо прочитывает не его адресат, а «посторонний» человек, это «третье лицо» не сразу может понять некоторые детали и даже то, о чем именно идет речь. Чтобы в полной мере понять смысл письма, мы нуждаемся в информации о контексте. Это заключение справедливо также и для чтения библейских книг.

Языковой барьер

Ни одна книга Библии не была написана на современном «живом» языке. Библейские книги были написаны на древнееврейском, древнегреческом и арамейском языках. Для людей, которые хотели бы прочесть текст в его исходной форме, этот факт является серьезным препятствием – необходимо изучать древние языки. Но даже знакомство с этими иностранными языками не гарантирует, что понять Библию будет «легко и просто»: системы древних языков очень отличаются от привычных нам «новых» языков, а значения некоторых слов иногда вообще невозможно прояснить. По этой причине люди издавна обращались к переводам Библии. Однако если кто-нибудь из вас когда-либо пробовал перевести некий текст (не говоря уже о стихотворении), он знает, что каждый перевод подразумевает выбор и интерпретацию как в области грамматики и синтаксических структур, так и в области смысловых оттенков. Ведь не зря существует французская поговорка «traduire, c'est trahir» – «переводить значит предавать». И когда сегодняшний читатель начинает интерпретировать библейский текст на основе какого-либо перевода, то в результате получается интерпретация «в квадрате». Сам перевод уже является, собственно говоря, толкованием, так что читатель фактически истолковывает толкование.

Культурная дистанция

Между первоначальными авторами и адресатами библейских текстов и читателями XXI века существует огромная временная и культурная дистанция. Мир библейских текстов – это мир древнего Ближнего Востока: преимущественно патриархальной культуры, не знающей ни эмансипации женщин, ни активных межкультурных связей и глобальной открытости. Жизненный уклад был очень сильно связан с земледелием и организован сообразно временам года. Рабство было приемлемым, медицина существовала лишь на базовом уровне, смертность была высокой, а продолжительность жизни – низкой. Из- за этой культурной дистанции современные читатели библейских текстов часто нуждаются в историкокультурных пояснениях. Знание контекста очень важно во многих сферах: к примеру, очень затруднительно обсуждать право голоса с людьми, которые не имеют понятия, как устроена демократия в целом. Таким же образом смысл библейского текста может «ускользнуть» от неподготовленного современного читателя, поскольку очень многое в содержании и форме библейских текстов определяется историкокультурными реалиями того времени – как явно, так и неявно.

Временная дистанция

Рассмотренная культурная дистанция непосредственно связана с огромной временной дистанцией, – действительно, со времени возникновения библейских текстов прошли уже многие столетия. Если бы мы начали читать номер газеты от 1950 года, не имея представления об актуальной ситуации того времени, то нам было бы непросто понять причины той или иной эмоциональной окраски статей. А теперь представьте, что возникновение библейских текстов отделено от сегодняшнего читателя не на семьдесят лет, а более чем на два тысячелетия! А если еще вспомнить, что библейские тексты были созданы не в один и тот же период времени… Так можем ли мы удивляться необходимости пояснять исторический контекст каждой библейской книги? Кроме того, нужно учитывать, что Библия является не совокупностью исторических повествований в собственном смысле, но сборником религиозных текстов, основная цель которых – возвещать о Боге. Поэтому каждый библейский рассказ об «исторических событиях» должен быть интерпретирован с достаточной долей осмотрительности.

«Развивающиеся» тексты

Когда мы думаем о таких документах, как бельгийская конституция или Всеобщая декларация прав человека, мы понимаем, что они сформировались в результате длительного процесса, на протяжении которого текст развивался благодаря работе множества различных авторов и/или редакторов. Сходным образом в высшей степени вероятно, что ни одна ветхозаветная книга не была написана лишь одним автором. Так, если книга пророка Исайи в своих трех больших частях позволяет услышать отголоски исторических эпох между восьмым и шестым веками до Рождества Христова, то незамедлительно напрашивается предположение, что Исайя как историческое лицо вряд ли мог прожить столь долго и записать всю книгу самолично. Гораздо более вероятно, что нынешняя форма этой книги есть результат очень сложного и длительного процесса редактуры, переписывания, обновлений и дополнений. Библия есть выражение культурной и богословской мысли разных периодов времени. Несомненно, над собранием библейских книг потрудились разные авторы из разных веков; библейские тексты были многократно переработаны и затем дошли до нас в различных рукописных версиях.

Многообразие текстов

Этот факт приводит нас к еще одной проблеме: ни для одной библейской книги мы не имеем подлинного автографа, «заверенного» автором. Более того, самый древний полный еврейский текст Ветхого Завета датируется приблизительно 1000 годом после Рождества Христова. Во второй половине XX века были найдены многочисленные рукописи библейских текстов, зачастую сохранившиеся лишь фрагментарно; из них наибольшую важность имеют рукописи Мертвого моря. Они датируются в основном с III века до Рождества Христова вплоть до I века после Рождества Христова. Знаменательно, что некоторые из этих рукописей содержат особую версию текста, в ряде значимых пунктов отклоняющуюся от известного нам «стандартного» текста Библии. Причины расхождений могут быть различными: иногда они возникают вследствие сознательной интерпретации, а иногда просто на основе случайных описок во время копирования. Очевидно одно: библейский текст, которым мы привычно пользуемся и на который мы ссылаемся, не есть единственный, но «один из» текстов. Одно лишь осознание этого может удержать нас от фундаменталистской абсолютизации библейского текста, превращающей его в закон для принятия решений о признании «своим» или «отвержении», о жизни или смерти.

Священное Писание

В мировой литературе Библия по праву занимает место в числе общепризнанной «классики». Как и вся лучшая классическая литература, Библия повествует об общечеловеческих темах и экзистенциальных поисках, актуальных во все времена. Однако Библия обладает еще одним измерением: она «живет» и активно «действует» среди общин верующих по всему миру. В этом плане Библия в той или иной мере приобрела «божественный» авторитет, ее называют «Священным Писанием». Приступая к интерпретации библейского текста, мы тем самым присоединяемся к длинному ряду предшественников, которые уже делали попытки понять этот текст и истолковать его. С одной стороны, включенность в традицию дает нам преимущество: многие проблемы были уже давно замечены, и возможные подходы к ним уже были исследованы. С другой стороны, наличие связи с предшественниками не должно нас «парализовывать» и сковывать. Сегодняшний читатель должен иметь смелость в определенной мере дистанцироваться от многовековой традиции, с тем чтобы образовалось пространство для новых, в равной мере возможных и легитимных толкований.

Незнакомая и «отчужденная» книга

Все вышеописанные рассуждения приводят нас к заключению, что Библия фактически является «далекой» и незнакомой, в то же время оставаясь нашим культурным фундаментом. Этот фундамент так далеко отстоит от нас, что воспринимается как чуждый. Однако именно признание «отчужденности» Библии может стать первым шагом к ее адекватной и плодотворной интерпретации. Ведь если мы хотим дать новую жизнь старому зданию, мы должны вначале решиться вскрыть некоторые элементы конструкции и даже что-то сломать и заменить. Всего лишь положить новый слой краски или поклеить обои будет явно недостаточно для полноценного результата.

2. От утраты опоры в Библии к вавилонскому столпотворению?

Что же теперь?

Вследствие культурно-исторического сдвига последних столетий, когда центральная роль была отведена рациональной мысли и практически исключены все остальные сферы, религия оказалась оттеснена на самый край – с точки зрения ее общественной значимости и роли в жизни человека. В то же время возросло понимание, что Библия во многих аспектах далека от нас, и необходимость в ней как в основе для христианской жизни перестала быть самоочевидной. Так возникла ситуация утраты внутренней опоры на Библию как непререкаемый авторитет во всех вопросах – люди «разуверились» в авторитетности Библии: «Что же, они нас всех дурачили?», «Остается ли хоть что-то, во что я могу верить?» Тем не менее некоторые с сожалением вздыхают о том, что былая идейная ясность и жизненная определенность уступили место зыбкой неопределенности, неуверенности и сомнениям.

Отрицательный и положительный ответы

В этом контексте важно рассмотреть, каким образом люди реагируют на вышеописанную ситуацию «утраты опоры в Библии». Главным образом, я бы выделила два вида реакции. Первую реакцию уместно назвать «отрицательной». Новая ситуация воспринимается как источник страха и тревожности, и люди судорожно напрягают все силы в стремлении вернуть утраченную идейную опору и жизненную определенность. В данном параграфе я попытаюсь выделить различные современные варианты этой «отрицательной» реакции и объяснить их. Вторая реакция, напротив, не старается «вернуться назад», но принимает новые идеи со всей серьезностью и предлагает преодолевать ситуацию «утраты опоры в Библии» уже на новом уровне. Следуя этим путем, сторонники второй реакции разрабатывают обращение к Библии как к «далекой» книге и утверждают, что нюансированный критический подход сможет всесторонне обогатить ее читателей. В параграфе 3. «Выйти за рамки “утраты опоры в Библии”» будет рассмотрена эта «положительная» реакция и вытекающее из нее новое отношение к Библии, которое может стать отправным пунктом для плодотворного обращения к библейской мысли в наше время.

Историзирующее отношение к библейским повествованиям

Для современного менталитета с его ярко- выраженной сосредоточенностью на технологиях и на научно-техническом изучении всех объектов и явлений характерно убеждение, что абсолютно всё в нашем мире возможно объяснить с научных позиций и «воспроизвести». В этой модели мышления библейские тексты смогут «выжить», только если описанные в них события поддаются рациональному объяснению. Поэтому в рамках современной логики тотчас же возникает вопрос об историчности библейских рассказов. На первый план выдвигается поиск объяснения невероятным событиям, описания которых иногда встречаются в Библии. Может показаться, что речь идет о нахождении равновесия между наукой и религией, однако на самом деле их баланс оказывается весьма «перекошенным». Описываемая позиция не предлагает пути нюансированного решения проблемы «утраты опоры в Библии», но пытается на современный лад спасти то, что еще можно спасти. Я не имею в виду объективные исследования культурно-исторического контекста, в котором зародилась библейская мысль, проводимые с целью более точного и многопланового понимания текста. В данном случае имеется в виду психологическая установка доказать, что каким бы неправдоподобным ни казалось библейское повествование на первый взгляд, оно является исторически достоверным. Достоверность имеет поистине ключевое значение, поскольку в рамках современной логики можно придерживаться только того, что является исторически доказуемым и рационально объяснимым, а все остальное, что не укладывается в эти категории, следует просто выбросить в мусорную корзину. В этой связи можно вспомнить бесчисленные (псевдо) научные публикации в книгах и журналах, а также известные документальные телевизионные фильмы, в которых, к примеру, рассказывается об очередных поисках остатков Ноева ковчега. Все эти начинания объединены одним посылом, одной целью – доказать, что в Библии все достоверно, и в противовес некомфортной ситуации «утраты опоры в Библии» продолжать твердо держаться за «истинность» Библии. И люди охотно принимают такого рода объяснения именно потому, что наглядная демонстрация исторической доказуемости подтверждает для них реальность библейских событий и, стало быть, истинность самой Библии.

Какой бы современной и научной ни казалась такая позиция, она игнорирует то, что библейские повествования имеют собственную логику, свой особый язык, на котором выражено их главное провозвестие. А именно, библейские тексты не являются историческими репортажами в чистом виде – им неотъемлемо присуще богословское свидетельство о вере.

ФУНДАМЕНТАЛИЗМ МЕЖДУ БУКВАЛЬНЫМ и символическим прочтением Библии

В этом же «отрицательном» направлении, и даже с еще более сильным стремлением утвердить «абсолютную достоверность» Библии и ее непререкаемый учительный авторитет, следует фундаменталистская реакция на «утрату опоры в Библии». В контексте современных дискуссий термин «фундаментализм» сразу же влечет за собой целый ряд коннотаций, которые важно учитывать. Поэтому, прежде чем сосредоточиться собственно на библейском фундаментализме, представляется полезным сначала очертить некоторые основные характеристики религиозного фундаменталистского мышления.

Окончательная определенность для «ВОИНСТВУЮЩЕГО МЕНЬШИНСТВА»

Какими бы ни были конкретные выражения фундаменталистского подхода к религии, его сторонники прежде всего позиционируют себя в качестве носителей абсолютной истины, дающей полную определенность во всех вопросах жизни личности и общества. Уже в этом аспекте просматривается реакция на пошатнувшуюся религиозную идентичность вследствие «утраты опоры в Библии». В наступивший период, когда «старая добрая» жизненная определенность и идейная ясность прежних дней оказалась потеряна, фундаментализм берет на себя защиту утраченного образа жизни. Ключевая роль при этом отводится этическим нормам религии. Фундаменталисты считают себя меньшинством, которое отстаивает истину в столкновении с непонимающим большинством.

Апокалиптика и последние времена

Можно проследить определенную связь фундаменталистского мышления с библейскими апокалиптическими произведениями, например книгой пророка Даниила и Откровением Иоанна Богослова, основной задачей которых было воодушевить преследуемые маргинализированные группы тогдашнего общества. Эта особенность делает апокалиптические тексты привлекательными для всяческого рода фундаменталистских меньшинств, которые также чувствуют себя непонятыми среди враждебного мира и «предрекают» его скорый конец. В этом плане становится заметна характерная черта фундаменталистских подходов к Библии – чрезмерное акцентирование «апокалиптического» мировоззрения. При этом центральное значение отдается «эсхатологическому» компоненту апокалиптики, а именно вере во вмешательство Бога в «последние времена» истории человечества, благодаря чему праведники получат спасение и будут введены в вечное Царствие Божие. «Последние времена» часто связывают с представлением о «тысячелетнем царствовании», истолкованном не символически, а буквально[3].

Библейский фундаментализм

Во всех своих разнообразных вариантах библейский фундаментализм является в высшей степени типичной и преобладающей формой «отрицательной» реакции на упомянутую выше «утрату опоры в Библии». Прежде всего в качестве центрального утверждения провозглашается буквальная «безошибочность» Писания (лат. inerrantia): Библия всегда права и достоверна. И если она в каком-либо аспекте не представляется достоверной, тогда необходимо приложить усилия и добиться того, чтобы она стала достоверной. Такая позиция отводит Библии роль руководства для решения актуальных личных вопросов и насущных общественных проблем. Для этой цели Библию читают и интерпретируют очень выборочно и в ходе этого процесса позволяют себе откровенно манипулировать библейскими текстами и своими толкованиями фактически совершать над ними насилие. Более того, в этом подходе ветхозаветные и новозаветные тексты часто интерпретируются как предсказания из далекого прошлого о будущих временах, которые наступают как раз в нашем XXI веке. Вам станут еще более очевидными вызывающие тревогу последствия этой установки, если вы вспомните, что библейский фундаментализм воспринимает повествования Библии в высшей степени буквально – как достоверный репортаж об исторических событиях, содержащий стопроцентно точную информацию (так называемый «буквализм»). Однако при этом бросается в глаза, что фундаменталистские толкователи по своему усмотрению переходят от буквального понимания текста к его символическому прочтению и наоборот – в зависимости от того, что лучше подойдет к нуждам текущего момента. Другой характерной чертой библейского фундаментализма, вытекающей из тех же предпосылок, является тенденция использовать для обоснования своих утверждений библейские цитаты, вырывая их из непосредственного контекста. «Жонглируя» цитатами вне их контекста, становится возможным доказывать прямо противоположные вещи: к примеру, можно привести в равной мере убедительные аргументы и за смертную казнь, и против смертной казни, и всё это будет «основано на Библии»…

В конечном итоге получается, что не только Библия всегда права, но именно библейский фундаментализм всегда прав. И он предлагает способ прочтения и интерпретации Библии, характеризующийся абсолютной однозначностью – на каждый вопрос существует лишь один определенный ответ, исходящий из «центральной инстанции». И эти ответы должны быть приняты целиком и полностью.

Третий путь: а может быть, можно иначе?

Две вышеописанные «отрицательные» реакции – как попытка «историзации» библейских текстов, так и узкий фундаменталистский подход – при всех своих различиях имеют общую основу. По всей видимости, обе эти реакции мыслят себя как необходимое «противодействие» ощущению потери религиозной идентичности: люди отчаянно пытаются вернуть былую идейную ясность и жизненную определенность или же стремятся перенять уже найденные кем-то способы их восстановления. Само собой разумеется, такая установка является «простым и удобным» решением для многих – тех, кому любая неопределенность в ответах на экзистенциальные вопросы внушает страх. Тем не менее анализ этих двух реакций позволяет понять, что они предлагают лишь видимость однозначной определенности.

К счастью, существует и третий путь. А именно, не поддаваясь отрицательным эмоциям по поводу изменившейся ситуации и не игнорируя вызовы нашего времени, постараться разработать взвешенный критический подход к библейской мысли и библейской вере, дошедшим до нас. Главная цель этого подхода – способствовать тому, чтобы прочтение Библии обогащало современных читателей; никаких скрытых мотивов у этого подхода нет. Ниже я расскажу, как конкретно может осуществляться «положительная» реакция на «утрату опоры в Библии». А во второй главе содержатся примеры применения этого критического и обогащающего подхода на материале нескольких конкретных библейских текстов.

3. Выйти за рамки «утраты опоры в Библии»

«Неудобные» археологические находки…

Об «историчности» Библии неизбежно ведутся жаркие дискуссии, в которых вплоть до сегодняшнего дня было сломано немало копий. На протяжении веков историческая достоверность Библии не вызывала никаких сомнений, однако, начиная с эпохи нового времени («модернизма»), эту убежденность серьезно пошатнули естественные и технические науки, приобретшие высокий статус и авторитет. Но не только упомянутые науки сыграли в этом важную роль – даже научные дисциплины, изначально созданные с целью подтвердить авторитет Библии, постепенно взглянули на историческую сторону библейских повествований под новым, критическим, углом. Так, археология и, в частности, «библейская» археология постепенно дистанцировалась от своей первоначальной задачи быть верной «служанкой богословия». На основе собственной научной методологии археологи тщательно исследовали землю Палестины и близлежащих стран. По мере изучения археологических находок и осмысления полученных результатов становилось все более и более понятным, что реалии, ранее считавшиеся исключительно «библейскими», не могут быть отделены от выявленного древневосточного контекста – их общность неоспорима. Выяснилось, что рассказы о творении мира и всё уничтожающем потопе занимают важное место и у других народов древнего Ближнего Востока. Более того, представляется, что в целом ряде пунктов Библия содержит заимствования.

…И литературные непоследовательности в тексте

Не только археология заставила пересмотреть привычные стереотипы. Внимательные критические исследования самого библейского текста постепенно выявили, что Библия не является в строгом смысле исторической книгой. Так, в особенности со второй половины XVII века, ученые начали замечать литературные непоследовательности и «несостыковки» в библейских повествованиях – различающиеся описания одного и того же события, противоречия в деталях, дублеты-повторы. Их многочисленность пошатнула убеждение в исторической достоверности повествований Библии. Почему Ноев ковчег не причалил к горе Эверест вместо Араратских гор, гораздо менее высоких? И каким образом кенгуру смог допрыгать от Арарата до Австралии? Как такое возможно, чтобы один библейский стих говорил, что дождь перед Всемирным потопом шел сорок дней, а другой стих – что сто пятьдесят дней? Согласно принципу исторической последовательности, лежащему в основе нашей современной логики, только одно из двух может быть верным…

Исторически недостоверно, но все равно истинно?

В начале XX века экзегетическая наука неопровержимо продемонстрировала, что библейские повествования больше не могут и не должны рассматриваться как объективное свидетельство очевидцев исторических событий. Научный метод историкокритической экзегезы характеризует Библию не как объективное описание исторических фактов, но как их осмысление с позиции веры. Библейские тексты, рисующие картину судьбы Израиля, – это богословские тексты, прошедшие через длительный и сложный процесс становления. Такие произведения в первую очередь имеют целью возвещать о Боге, а не давать беспристрастные описания. Поэтому каждый, кто хочет по-настоящему глубоко понять библейские тексты, должен различать историческую действительность и ее богословскую интерпретацию. Самая важная задача читателя и толкователя Библии – это раскрыть центральное провозвестие библейских авторов, укорененное в опыте их общины, которое они стремились донести до своих современников. Даже если когда-либо будет возможным неопровержимо доказать, что израильский народ никогда не находился в рабстве в Египте, то и тогда история об Исходе не потеряет своей ценности. Повествование об Исходе, свидетельствующее об освобождении от рабства, выражает сильную веру в то, что Бог направляет историю Израиля ко благу. Весьма вероятно, за этой историей стоит реальный опыт притеснения.

Не были ниспущены с неба

Когда библейские тексты воспринимаются с такой позиции, тогда «судорожные» стремления восстановить былую определенность становятся неактуальными. Из ситуации «утраты опоры в Библии» удается выйти не через попытки доказать достоверность Библии на основе историцизма или фундаментализма, но на основе понимания, что Библия является в первую очередь религиозной литературой, прошедшей долгий путь становления и через критическое прояснение связи библейских повествований с историей.

Такой подход к Библии тоже является плодом постепенного развития библейской науки, результатом ее длительного пути. Вначале библеистика исследовала «историю в тексте», затем фокус ее внимания сместился на «историю за текстом» и в последнее время – на историю самого «текста». Говоря об «истории в тексте», я имею в виду взгляд на текст просто как на изложение произошедших событий. «История за текстом» стала объектом исследования тогда, когда люди осознали, что текст возник в конкретной исторической обстановке и поэтому неизбежно несет на себе отпечаток своего исторического контекста. Поэтому историко-критическая экзегеза отправлялась на поиски исторического контекста, то есть «истории за текстом», и стремилась истолковать и понять его. Однако этот исследовательский фокус

выявил всю сложность возникновения и развития самих библейских текстов. Ученые установили, что начальное состояние текста уже было отмечено многообразием, а впоследствии к нему еще добавлялись «слои» позднейшей редактуры. Всё это я называю «историей текста»; постепенно она становилась самостоятельным объектом исследования библеистики.

И это еще не последнее слово в библейской науке. С недавних пор внутри этой тенденции можно наблюдать новое смещение акцента: в центр внимания ставится уже не история развития текста, а актуальность и значение его окончательной формы. Но все, кто хотят изучать текст именно в этой перспективе, никак не должны упускать из виду тот факт, что так называемый «окончательный текст» явился результатом длительного процесса становления. Текст в известном нам окончательном варианте – это сложная литературная композиция, которая ну уж никак не была ниспущена нам с неба.

Две части одного целого – Ветхий и Новый Завет

Итак, если мы намереваемся рассматривать библейские тексты в этом ключе, – базируясь на критическом анализе, дать Библии слово в нашей современной жизни и позволить ей обогатить нас, – то очень важно признавать равную ценность и равное достоинство обеих частей Библии, как Нового, так и Ветхого Завета. Каждому, кто желает глубже понять благовестие Иисуса в Новом Завете, необходимо познакомиться с Ветхим Заветом и лежащей в его основе культурой, главным образом иудейской. Для самого Иисуса ветхозаветные тексты были Его «Писанием», которое Он чтил и достоинства которого Он никогда не отрицал. Но, к сожалению, отношение многих христиан к Ветхому Завету можно лаконично описать выражением «незнакомое полюбить невозможно». На протяжении истории Церкви христиане подчеркивали исключительную значимость Нового Завета и весьма часто концентрировались только на нем. И в этой связи возникло несколько форм обращения с Ветхим Заветом, напоминающих обращение с «мачехой». Так, в христианской мысли нередко встречается противопоставление Ветхого и Нового Заветов – это можно назвать моделью «контраста». Подобная же логика присутствует в модели «эволюции», когда Ветхий Завет видится как «всего лишь» приуготовление или приближение к более возвышенному Новому Завету. Также часто указывается, что Ветхий Завет содержит предвозвещение того, что нашло исполнение в Новом Завете, – это модель «исполнения». Но и этот последний подход в конечном итоге также не воздает должное ветхозаветному свидетельству веры и не раскрывает его самостоятельной ценности.

Книга о Жизни

Что же может дать современным христианам эта древняя книга, которая даже по самому названию «ветхая»? Прежде всего Ветхий Завет свидетельствует о живом Боге, проявляющем Себя в жизни людей. Это можно назвать основной аксиомой Ветхого Завета: Бог Библии является живым Богом, Который присутствует в мире и открывает Себя тем, кто исповедует Его. Через эту основную мысль Ветхий Завет предостерегает христиан от того, чтобы искать спасения только в «ином мире», только индивидуально для себя и своей «души». Счастье, самореализацию и спасение Ветхий Завет в первую очередь связывает с деятельным участием людей в жизни общества и государства, с активной вовлеченностью в решение насущных практических задач. Освобождение и спасение израильтян происходят внутри земной истории. Можно подытожить, что Ветхий Завет предлагает руководство и воодушевляющую поддержку «на каждый день», среди наших будничных занятий. Ветхому Завету хорошо известны человеческие взлеты и падения.

Глава вторая

О том, что было «в начале», о любви и сострадании

1. Библейское повествование о творении

До сих пор мы подчеркивали, что Библия является в первую очередь религиозной литературой, прошедшей долгий путь развития. Библейские авторы размышляли об истоках человеческого бытия, о смысле и горизонте своего существования, и в этих многообразных размышлениях путеводным ориентиром служила их вера. И, как это характерно для «экзистенциальных» текстов, Библия в качестве отправного пункта приводит рассказ о сотворении мира. Действительно, люди всех времен, всех культур и религий задавались вопросом: откуда они произошли, почему и для чего они живут и каким образом их малая человеческая жизнь может в конечном итоге соединиться с великой, превосходящей их реальностью, приобщиться к «трансцендентному». Этот вопрос также занимал авторов и первых читателей Библии.

В начале было… Две истории о творении

Каждый, кто откроет Библию, найдет в первых трех главах книги Бытия два повествования о сотворении мира. После поэтического повествования о том, что все было сотворено в период семи дней (Быт. 1:1–2:4 – Шестоднев), библейский рассказ неожиданно опять утверждает, что творение мира только начинается. В Быт. 2:5–3:24 вы найдете «рассказ о рае», традиционно называемый «сотворение человека и грехопадение». Оба повествования соединены стихом Быт. 2:4 как своего рода «мостом», завершающим первый рассказ и вводящим во второй. Вышеописанные детали позволили библеистам предположить, что в главах 1–3 книги Бытия совмещены две изначально независимые повествовательные традиции.

Размышление о мире и нашей действительности

Уже сам факт, что библейские авторы включили оба рассказа в единый текст, никак не гармонизировав их друг с другом, явственно дает понять, что они не ставили своей задачей создать последовательное историческое повествование о прошлом. Скорее, оба текста были написаны с целью осмыслить актуальную для авторов действительность того времени. Они главным образом стремились возвестить о том, как сотворенный мир должен выглядеть. Повествования о сотворении мира не ограничиваются описанием прошлого, но, скорее, пытаются осмыслить настоящее с позиции веры. И в этом отношении каждое из двух повествований привносит свой угол зрения и свою весть. Рассказ о рае описывает великолепную сияющую реальность, уготованную Богом для людей, но в то же время объясняет в нескольких историях (своего рода «этиологиях»), насколько наше человеческое существование несет на себе печать надломленности и уязвимости.

Углубимся в первое повествование о творении мира (Быт. 1:1–2:4), традиционно называемое «Шестоднев».

Не «как это было», но, скорее, как это ДОЛЖНО БЫТЬ

В сущности, Шестоднев является поэмой: и содержание, и даже сама форма этого повествования воспевают совершенство мира, его идеальную гармонию и целостность. Конечно, сразу же приходит на ум замечание, что наш мир весьма далек от совершенства и реальность далека от идеала. Однако именно тут мы соприкасаемся с сутью вести, которую «поэма о творении» стремится передать. Поэма, скорее, не описывает то, каким мир был когда-то, но акцентирует, каким мир призван быть – совершенным и состоявшимся, идеальным! И это совершенство автор/редактор поэмы стремится воплотить также и в ее форме.

Совершенная структура, совершенная поэма

A. Заглавный стих: Бог сотворил небо и землю (1:1)

B. «Увертюра»: хаос и беспокойство (1:2)

C. Основная часть: творение в шесть дней (1:3-31) День первый: первое творение – день и ночь (1:3–5) День второй: второе творение – небо и море (1:6–8) День третий: третье творение – суша/сухая земля (1:9-10) четвертое творение – растения (1:11–13)

День четвертый: пятое творение – солнце и луна (1:14–19)

День пятый: шестое творение – птицы и рыбы (1:20–23)

День шестой: седьмое творение – животные на суше (1:24–25) восьмое творение – человек (1:26–31)

В'. Заключение: упорядоченность и покой (2:1–3)

A’. «Соединительный» стих: Бог Господь сотворил небо и землю (2:4)

Текст Шестоднева (Быт. 1:1–2:4) открывается заглавным стихом 1:1, который затем практически в тех же самых выражениях повторяется в стихе 2:4, являющимся «соединительным» между Шестодневом и рассказом о рае (Быт. 2:5–3:24). Два симметричных стиха 1:1 и 2:4 создают первое «обрамление» текста. Стих 1:2 является вводным, рисующим картину хаоса и смятения, а заключительные стихи 2:1–3 содержат «совершенную» противоположность – описание гармоничной упорядоченности и покоя. Таким образом создается второе «обрамление» вокруг центральной части рассказа. Собственно рассказ о творении мира в «шесть дней» (1:3–1:31) составляет основной корпус текста, и в нем, в свою очередь, можно выделить две части. В первые три дня появляется основа, «несущий каркас» творения: сначала день и ночь (1:3–5), затем небо и земля (1:6–8), потом суша со своими растениями (1:9-13). В последующие три дня творение развивается и дополняется – возникают своего рода «украшения», образующие четкую параллель с «каркасом»: «светило большое и светило малое» (солнце и луна, 1:14–19) связаны с днем и ночью, птицы и рыбы (1:20–23) заселяют небо и море, животные и человек (1:24–25, 26–31) заселяют землю/сушу. Итак, творение вызывается к жизни в своеобразном диптихе: две части, каждая из трех дней, идеально соответствуют друг другу. Каждый день совершается один акт творения, за исключением четвертого и шестого дней. В них совершается по два акта творения, и тем самым эти дни также перекликаются друг с другом. Поэма завершается описанием покоя Божия на седьмой день. Необыкновенно гармоничная форма такого «совершенного» повествования призывает с особым вниманием исследовать его содержание.

О чем хочет возвестить эта совершенная поэма?

Шестоднев – исторически достоверное повествование?

Каждый, кто со вниманием читает библейскую поэму о сотворении мира, может заметить, что картина мира, являемая в этом рассказе, не соответствует современным естественно-научным представлениям. Однако тот, кто захочет привести древнее мировоззрение в соответствие с результатами современных научно-технических исследований, рискует соскользнуть в безнадежный библейский фундаментализм. Нужно отдавать себе отчет, что как наука, так и Библия говорят на своем собственном языке. Библейскую поэму о творении можно назвать «мифом». Однако слово «миф» следует понимать не в смысле фальсификации, фикции или иллюзии, но в смысле символического рассказа, который пытается выразить словами интуитивно ощущаемую трансцендентную реальность. В поэме о творении выражается убеждение, что действительность на самом деле не ограничивается той сферой, которая может быть охвачена человеческим знанием или подчинена человеческому контролю. Другими словами, в начале всего стоит Бог, и именно Он является объединяющей и направляющей основой всего существующего. Мы можем проследить, как эта мысль раскрывается в тексте Шестоднева, сформулировав заложенные в повествовании важнейшие утверждения веры.

Бог как могущественный творец

Повествование о творении, по всей вероятности, было записано в период Вавилонского плена (587537 гг. до Рождества Христова). На фоне разочарования и отчаяния, сопровождающих жизнь израильтян в плену, было особенно актуально возвестить, что Бог Израиля является могущественным Творцом, именно Он заложил основу всего существующего. Бог Израиля несравненно превосходит вавилонского бога Мардука. И даже солнце и луна, которым поклонялись вавилоняне, являются лишь творением Бога.

Верный и надежный Бог

Посредством особого композиционного и ритмического строя поэмы автор/редактор передает нам важную мысль – он хочет засвидетельствовать о достойном доверия Боге. Бог говорит и действует согласно Своему слову – Он делает именно так, как Он сказал. Творение есть по своей сути свидетельство верности Бога.

Седьмой день, день покоя

Вся поэма увенчивается седьмым днем, днем покоя Божия. Для иудеев это суббота. Именно этот день для переселенных израильских пленников стал своеобразным «якорем» – опорой в чужой земле взамен разрушенного Храма. Поэма о творении хочет окончательно узаконить субботний день как день покоя. Люди должны находиться в покое на седьмой день, потому что Бог также упокоился от трудов творения на седьмой день. Ставшее общепринятым религиозное установление относительно субботнего покоя получает наглядное объяснение.

От хаоса к порядку

Стихи Быт. 1:1–2:4 наводят на мысль, что творение мира вряд ли можно назвать творением «из ничего». Скорее, оно представляется как преобразование уже существующего хаоса и беспорядка в «космос» и порядок[4]. Здесь также скрывается воодушевляющая весть для изгнанных израильтян, живших в Вавилонском хаосе. Рассказчик подчеркивает, что Бог может упорядочить даже самый ужасный хаос. И порядок, приносимый Богом, оценивается как «хороший» (tob по-еврейски – ср. «и увидел Бог, что это хорошо»). Как дидактическая поэма, Быт. 1:1–2:4 подчеркивает упорядоченное и сообразное устройство мира – все подчиняется разумному замыслу, и все имеет свое место.

Человек – особое творение

Сама структура поэмы о творении дает понять, что человек занимает особое место в мире. Творение человека описано в конце поэмы, но при этом повествование является несомненно антропоцентричным. Целый ряд аспектов указывает на то, что человек является вершиной творения.

1) Рассказ о сотворении человека гораздо более подробен, чем описания других актов творения.

2) В то время как другие элементы творения происходят из земли (ср. 1:12, 24), человек происходит прямо от Бога.

3) Более того, автор поэмы указывает, что Бог сотворил человека «по образу Нашему» и «по подобию Нашему» (1:26) – ничего подобного ранее не говорилось. Что означает «по образу и подобию», сразу же раскрывается в продолжении стиха: человек призван «владычествовать». Понятие «владычество» связано в Библии с понятием «авторитет», который в подлинном библейском смысле включает в себя заботу о других, служение и внесение своего вклада в развитие всего того, что доверено человеку.

4) При создании растений и животных говорилось об их разных «видах», однако по отношению к человеку ничего такого не сообщается.

О человеке без всяких добавлений говорится, что он создан как «образ Божий». Тем самым автор хочет подчеркнуть равенство всех людей. Конечно, такое утверждение очень далеко отстояло от современной автору реальности, и именно это помогает выявить провозвестие первой главы книги Бытия: поэма о творении рисует идеальный мир.

Мечта Бога

Итак, мы можем заключить, что поэма о творении (Быт. 1:1–2:4) говорит об идеальном состоянии мира, о жизни в покое и гармонии, о мире без насилия и смерти. Это не мир, который когда-либо существовал; это, скорее, мир, каким он должен быть. Таким образом, поэма о творении не содержит абстрактного рассказа о далеком прошлом, но обращает актуальный призыв к людям, чтобы они, ощущая в себе образ Божий, стремились сделать мир лучше.

2. Бог – величественный или жестокий?[5]

Как мы утверждали выше, Библия в первую очередь является религиозной литературой, прошедшей длительный путь становления и имеющей прежде всего «экзистенциальный» характер. Библейские тексты содержат размышления о жизни людей и участии Бога в их судьбах. Авторам, читателям и персонажам Библии также знакомы боль и горе, незаслуженные страдания, беспомощность и отчаяние, но сверх этого им известна превосходящая всё любовь, которая возвышает человека и делает Божественное явственно ощутимым, почти осязаемым. О любви мы поразмышляем в следующем, последнем параграфе – чтобы закончить главу описанием красоты. Но здесь, в предпоследнем параграфе, мы опустим свой взгляд на не слишком красивую сторону нашего человеческого существования. К сожалению, жизнь людей отмечена присутствием насилия, – мы сталкиваемся с ним как в общественной жизни, так и в частной, что еще более болезненно. В мире Древнего Израиля не было иначе; однако читателей нередко приводит в смятение тот факт, что Сам Бог связывается в Библии с применением насилия.

Ветхий Завет: книга, полная насилия?

Целый ряд действий Бога характеризуются насильственным характером – именно здесь кроется корень проблемы, встающей перед современными христианами при чтении Ветхого Завета. С одной стороны, невозможно отрицать, что многие ветхозаветные рассказы действительно полны описаний принуждений, притеснений, наказаний. Как люди, так и Бог бывают изображены в них суровыми, непримиримыми. С другой стороны, если из-за подобных текстов кто-то решит убрать подальше весь Ветхий Завет, тот проявит такой же максимализм, как и фундаменталисты. В этом вопросе необходимо учитывать несколько важных факторов.

Бог в контексте повествования

Прежде всего подобные тексты должны истолковываться исключительно в их непосредственном историческом контексте. К примеру, много эпизодов насилия встречается в повествованиях об Исходе из Египта и трагических обстоятельствах, постигших поколение израильтян во время странствия по пустыне, а также о дальнейшем завоевании израильтянами Земли Обетованной. Однако необходимо отметить, что «историческое ядро» этих описаний является совсем небольшим, если не сказать вовсе не значительным. В самом деле, Ветхий Завет не является объективным историческим отчетом о произошедших фактах. В большей мере он хочет дать свидетельство о переживаемом людьми опыте, и прежде всего опыте веры. Рассказы Ветхого Завета в первую очередь выражают веру и надежду авторов и их современников.

Возможно, это утверждение лучше всего пояснить на примере. Так, если мы откроем главы 7-15 книги Исход – так называемый раздел о «египетских казнях», – то нам сразу бросятся в глаза описания жестоких кар, инициируемых Богом. Эти сцены порождают целый ряд вопросов и сомнений, которые, вероятно, нельзя окончательно разрешить, однако можно и должно дать к ним пояснения. Предлагаемые ниже пояснения к повествованию о египетских казнях являются показательными и применимыми к другим подобным ветхозаветным повествованиям.

Негодование, внушаемое «жестокостью» бога: значение точки отсчета

Кто может остаться равнодушным при просмотре мультфильма «Принц Египта» (Dreamworks), видя, как после десятой египетской казни царица Египта, супруга фараона, входит потрясенная, держа на руках мертвое тело их сыночка? Как же мог человеколюбивый Бог совершить такое? Неужели Бог желает, чтобы Его признали именно так – чтобы поверженные люди, в конце концов, были вынуждены склониться перед Его могуществом, которое Он проявил с яростью и беспощадной суровостью? Это выглядит как неприглядная победа грубой силы, наблюдаемая нами во множестве человеческих войн… А может быть, здесь описано непредсказуемое поведение своенравного божества-тирана?

Какой же ответ мы можем сформулировать на вопросы подобного рода? Должны ли экзегеты становиться на защиту Бога, прибегая к разнообразным хитросплетенным оправданиям, чтобы как бы разгладить «морщинки» и «складки» на Его изображении?

Будем ли мы искать некие «смягчающие обстоятельства» по отношению к Нему? Безусловно, нет.

«Разглаживание» такого рода проблем в библейском тексте свидетельствует о некритических

и фундаменталистских – изначальных установках. Скорее, следует отправиться на поиски верной интерпретации, основывающейся на глубоком и серьезном анализе текста во всей его многоплановости. Нужно признать, что готовый ответ на трудные вопросы о жестокости не лежит под рукой. Однако мы попробуем сформулировать нюансированные предположительные объяснения, ориентирующие нас, в каком направлении искать ответ.

Чтобы поместить повествование о египетских казнях в его непосредственный контекст, нам следует читать его в свете первой главы книги Исход. Именно там мы найдем отправной пункт всего повествования, вероятно, также служивший «точкой отсчета» автора и первых читателей. Первая глава Исхода показывает нам народ, страдающий под гнетом египтян, которые эксплуатируют его на изнуряющих принудительных работах. В этой непереносимой ситуации на помощь Своему народу приходит Бог. Именно здесь находится ключ для понимания текстов о насилии. Бог Израиля – это Тот, Кто слышит горе рабов и их зов о помощи (Исх. 2:23), Кто держит свои клятвы (Исх. 2:24) и испытывает сострадание к угнетенным (Исх. 3:7). Именно в этом свете нужно истолковывать насильственные действия Бога в последующих рассказах об Исходе из Египта и завоевании Земли Обетованной. Бог не творит жестокостей по Своему произволу, Он не находит удовольствия в причинении людям мучений. Дело не в этом – Бог просто не может допустить, чтобы израильтяне страдали. Богу не все равно – Он не может безразлично относиться к причиняемой людям несправедливости.

Тот же самый принцип применим и в отношении истоков нашей собственной эмоциональной реакции на насилие в Библии. Очень вероятно, что жизненная ситуация самого читателя является своеобразной «точкой отсчета», которая в значительной степени определяет его восприятие «насильственных» действий Бога в этих рассказах. Изнутри нашей весьма комфортной жизни в Западной Европе мы просто не можем себе представить весь масштаб жестокостей, которые могло учинять Египетское государство согласно свидетельству библейских рассказов. Действительно, мы сами смотрим на изображенную в повествовании ситуацию с позиции относительной «роскоши» – нашего достатка, безопасности и свободы. При этом во время недавних трагических событий в Бельгии[6] мы всей кожей почувствовали, насколько нам страшно сознавать, что над привычной для нас уверенностью в безопасности нависла угроза. Давайте сейчас ненадолго представим, что мы сами по-настоящему страдаем от притеснения, не обладаем вообще никакими правами и изо дня в день не имеем уверенности, увидим ли мы утро завтрашнего дня или нет. Если бы мы в этих обстоятельствах взяли в руки повествование об Исходе, не ощутили ли бы мы радость или, по меньшей мере, облегчение от того, что могущественная угнетающая сила наконец низвержена? Другими словами, наш читательский взгляд на повествование и возникающие в нас эмоции напрямую определяются нашей собственной жизненной ситуацией.

В повествовании об Исходе дело обстоит не иначе. Его авторы и первые слушатели не находились в нашей ситуации комфорта. Они испытывали угнетение, тревогу и страх; вероятнее всего, это происходило в условиях Вавилонского плена. Изнутри ситуации внешней угрозы они соотносили себя с угнетаемым народом Израиля, против которого была обращена мощь египетской сверхдержавы, готовой без колебаний сметать все на своем пути. Книга Исход содержит провозвестие о том, что Бог стоит на стороне страдающих и угнетаемых и что могущество Бога несравненно больше, чем вся мощь угнетателя. И эта весть, звучащая в ситуации нужды, воодушевляла читателей и вселяла в них мужество. Можно заключить, что обстоятельства, в которых был создан рассказ о насилии («точка отсчета»), оказываются чрезвычайно важными.

«Сущность» Бога или же человеческое изображение бога?

Рассматриваемая тема напрямую связана с одним основополагающим богословским вопросом. Необходимо помнить, что ветхозаветные рассказы были написаны людьми и для людей и, таким образом, несут на себе сильный «человеческий» отпечаток. Библия не содержит изречений о Боге как таковом (лат.: in se) – речь всегда идет о Боге в том плане, в каком Он вступает в отношения с миром и людьми. Библейские рассказы нигде не содержат всеохватывающего определения сущности Бога. И только в этом контексте мы можем более взвешенно понять свойства, которые авторы Библии приписывают Богу. Разные свойства, такие как гнев и любовь, соединяются в «портрете» одного и того же Бога, и это справедливо как для Ветхого, так и для Нового Завета. «Портрет» Бога создается людьми – осознание влияний «человеческого фактора» также помогает уменьшить остроту проблемы жестоких изображений Бога.

3. Любовь с большой буквы в Библии

На материале предыдущих параграфов мы смогли воочию убедиться, насколько Библия проникнута человеческой жизнью и обусловлена ею. Герои библейских повествований – это люди из плоти и крови: они могут огорчаться, протестовать, но также они ощущают себя в высшей степени счастливыми, радостными и «благословенными». Поскольку Библия с большой проницательностью отражает нашу жизнь, то в ней не может не присутствовать самое яркое и интенсивное из человеческих чувств – любовь. Действительно, любовь может наполнить человеческую жизнь, всецело определить и «вылепить» ее; она помогает человеку подлинно реализоваться, ощутить полноту жизни[7]. Любовь приходит к людям неожиданно, как дар благодати; она врывается в нашу жизнь, все преображая и часто становясь самой значимой. Любовь преобразует и будущее, открывая перспективы для новых путей; благодаря ей людям удается выйти за пределы своих привычных границ, испытать почти ощутимое присутствие «трансцендентного», Божественного. В данном параграфе речь пойдет о том, как осмысляется любовь в Ветхом Завете, любовь в полном смысле слова: библейские книги говорят не о некоей бледной «бесплотной» любви, не об исключительно «духовном» ее проявлении, – мы встречаем здесь описания интенсивной, глубоко проживаемой человеческой любви. Многочисленные высказывания библейских книг: Екклесиаст, Премудрость Иисуса сына Сирахова и Притчи Соломона, – восхваляют любовь между мужчиной и женщиной как идеальную основу гармоничной жизни в браке и семье. Многогранное понимание любви также выражено в замечательном рассказе из книги Товит и в известнейшей книге Песнь песней, – эти библейские книги наделяют высоким достоинством все аспекты любви. Раскроем сейчас, как тема любви предстает в книге Песнь песней.

Возникновение и интерпретация КНИГИ Песнь песней

Хотя книга Песнь песней традиционно приписывается царю Соломону (X век до Р.Х.), ее окончательная редакция, вероятно, датируется IV или III веком до Рождества Христова. Долгое время отношение к этой книге было неоднозначным – об этом свидетельствуют оживленные споры, должна ли Песнь песней входить в библейский канон (принадлежать к списку библейских книг, пользующихся авторитетом). В еврейской традиции эти споры велись до I века по Рождестве Христовом, в христианской традиции – вплоть до VI века по Рождестве Христовом. Что же послужило причиной споров? Во-первых, сразу бросается в глаза, что в Песни песней ни разу не упоминается Бог, разве только намеками. Только в Песн. 8:6 возможно присутствует указание на Бога: последние две согласные еврейского слова sjalhevetjah («пламень») могут являться сокращением имени Божия JAHWEH. Во-вторых, сходство Песни песней с классической любовной поэзией, отнюдь не избегающей эротических выражений, вероятно, могло породить сомнения, можно ли включать такой текст в Библию. Как бы то ни было, факт остается фактом – иудейская и христианская традиции в конце концов признали Песнь песней частью Священного Писания.

Относительно причины того, почему Песнь песней заняла место в официальном списке библейских книг иудеев и христиан, в течение длительного времени преобладало мнение, что решающую роль сыграла ее аллегорическая или символическая интерпретация. В иудейской среде персонажи книги юноша и девушка воспринимались как метафоры Бога и Израиля, а повествование книги – как символическое описание их отношений взаимной любви. Христианство же дополнило это толкование и стало рассматривать влюбленных как образ Христа и Церкви.

Каким бы ценным и значимым ни являлось метафорическое прочтение Песни песней, начиная с XVII века представители библейской науки сосредоточились на ее предполагаемом первоначальном значении и роли. Проведя аналогии с египетскими и греческими параллелями, они сделали заключение, что Песнь песней изначально была сборником несвященной любовной поэзии, по всей видимости, не содержащей упоминаний о Боге. Песнь песней является эротической поэзией, которая в различных образах и метафорах воспевает всю полноту чувственной любви. С одной стороны, этот научно обоснованный вывод невозможно игнорировать. С другой стороны, Песнь песней издавна составляет неотъемлемую часть Священного Писания. Все это, вместе взятое, побуждает увидеть в ее содержании нечто более глубокое, чем профанную любовную поэзию, – Песнь песней непременно несет некий богословский смысл, помимо традиционного символического. Итак, давайте попробуем понять, что именно Песнь песней, как часть иудейского и христианского Писания, может сказать людям XXI века.

«Божественная» любовь между людьми

1) Прежде всего сам факт того, что эта библейская книга воспевает человеческую любовь, дает нам полное право утверждать, что иудейская и христианская традиции не считают эротическую любовь между полами чем-то недостойным или грешным. Даже если в дальнейшей истории этих традиций были высказаны иные мнения, «библейский фундамент» остается неизменным.

2) Попытки современных толкователей осмыслить и по достоинству оценить богословие Песни песней, оставляя в стороне ее традиционную символическо-аллегорическую интерпретацию, дали интересные результаты. Было выявлено, что разнообразные элементы в Песни песней свидетельствуют о том, что эта книга истолковывает эротическую любовь между мужчиной и женщиной как возвращение в рай. Эта идея проявляется в ряде знаменательных параллелей между Песнью песней и главами 2–3 книги Бытия. К примеру, в Песн. 4:13 используется еврейская транскрипция греческого слова «рай» (paradeisos). Также важную роль в Песни песней играет образ цветущего благоухающего сада. Вспомним, что рассказ о рае в Быт. 2–3 завершается на моменте изгнания людей из райского сада по воле Бога (Быт. 3:23–24) – а в Песни песней 4:12–16 можно уловить мотив обретения потерянного рая.

Более того, гипотеза о толковании книги как описания любви, делающей возможным восстановление потерянного рая, поддерживается и развивается стихом Песн. 7:11. В этом стихе девушка восклицает: «Я принадлежу другу моему, и ко мне обращено желание его». Через эту взаимность снимается неравенство между мужчиной и женщиной, образовавшееся после «грехопадения»: в Быт. 3:16 говорится, что женщина будет желать мужчину, а он будет господствовать над ней. Но влечение юноши и девушки в Песни песней – обоюдное. Таким образом восстанавливается первоначальный замысел творения – Бог сотворил людей равными, как «мужчину и женщину» – два образа человека (евр. «адам»).

3) В заключение скажем, что даже если отрицать всякое явное указание на Бога в этой книге, сама любовь предстает в ней Божественной. Тем самым Песнь песней свидетельствует о том, что телеснополовая любовь в своем потенциале трансцендентна. Любовь превосходит человека и делает так, что человек превосходит сам себя, выходя за свои пределы. Песнь песней выражает убеждение, что любовь между людьми берет начало от силы Божией, которая

одерживает победу над смертью и хаосом. Человеческая любовь является продолжением Божественной любви и проявляется в уникальной значимости любящих друг для друга. Как таковая Песнь песней является апологией глубоко проживаемой личностной любви, противопоставляемой обезличенной и «бездушной» сексуальности.

Благодаря Песни песней идея об эротической любви между полами как проявлении «божественной» любви присутствует не только в Библии, но и во всей иудейской и христианской традициях. Песнь песней свидетельствует о несомненном убеждении, что благодаря соединению мужчины и женщины потерянный рай может быть вновь обретен, глубинно человеческое может найти свое выражение, и Божественное может стать осязаемо присутствующим в нашей реальности.

Остается ли последнее слово за любовью?

То, что люди думают и пишут, определяется тем, кто они есть, что они делают и чувствуют, что им довелось испытать. О Боге и Его участии в нашей жизни написано таким же образом: исходя из Его «точек соприкосновения» с нами, с помощью наглядных примеров. Ведь мы можем говорить и думать о чем-либо лишь в той мере, в какой мы хоть что-то об этом знаем. Так происходит и в Библии. О Боге и Его опыте общения с людьми, – или, скорее, о нас и нашем опыте общения с Богом, – рассказано во многих повествованиях и поэмах, которые, каждая на свой лад, выдвигают на первый план те или иные «грани» Бога и окружающей реальности. Эти особые акценты определяются личным опытом. В самом деле, невозможно представить, насколько Бог добр к людям, если не знать, что такое любовь… И в этой главе мне важно подчеркнуть, что библейские повествования ни в коей мере не являются отстраненными от жизни или чуждыми нашего земного мира. Напротив, библейские тексты оказываются глубоко укорененными в каждодневной жизни и трудах людей библейских времен, которым точно так же были знакомы поиски и метания, боль и страдания. Но определяющим в этих людях было то, что они открывались всеохватывающей, все наполняющей, почти трансцендентной любви. Именно Любовь сделала их способными превзойти свои пределы, воспринять и записать о Боге то, что стало впоследствии передаваться как «богодухновенные» тексты. И это достойно размышления: вероятно, последнее слово все-таки остается за любовью.

4. От людей для людей о Боге, которого никто не может постичь

При внимательном рассмотрении всего вышесказанного мы можем понять, что даже и Библия не говорит нам, кто или что есть Бог в Своей сущности. Библия всегда остается повествованием, написанным людьми и для людей, – рассказом о Боге, Которого никто не может постичь и охватить. Безусловно, ни для какого человека в принципе невозможно возвестить или записать, кто или что есть Бог в Своей полноте. Ни один человек не имеет права заявлять, что он обладает абсолютной истиной о Нем. Бога невозможно уместить в маленькую коробочку. Всё, что люди знают, – или думают, что знают, – и всё, что они когда-либо записали о Боге, есть плод внутреннего интуитивного ощущения Бога и глубоко осмысленного опыта веры. Кроме того, эти описания всегда исходили от аналогий с человеческой жизнью подобно тому, как любая фантазия всегда сохраняет точки соприкосновения с реальностью.

Другими словами, Библия есть книга людей. Тех людей, которые во всех обстоятельствах или, если хотите, в постоянных усилиях реализовать свои экзистенциальные порывы (лат. conatus essendi), старались в полной мере раскрыть в себе высокое достоинство человека. Библия есть книга для людей, живущих сегодня, которые, хоть в совершенно ином контексте, тоже стараются с наиболее глубоким смыслом и полнотой реализовать свое человеческое существование. Библия есть книга о Боге, Который не поддается «пониманию» и находится за пределами всех «понятий»[8]. И в то же время Он превосходит все эти понятия и нас самих в Любви.

В следующей части я, как уже было упомянуто в предисловии, расскажу, как все эти идеи о Библии определяют мою веру, и дам очень личное свидетельство того, что рационально-критически мыслящий ученый-библеист действительно может в полной мере являться верующим человеком. Но эта вера не характеризуется «завершенностью» – она подразумевает процесс поиска, находящийся в непрекращающемся развитии. Более того, я отдаю себе отчет в том, что если предоставить этот внутренний процесс на обозрение широкому кругу читателей, он окажется крайне хрупким и уязвимым. И всё же это обстоятельство не должно ограничивать подлинность и открытость моего свидетельства – я поделюсь с вами моими поисками на пути, по которому я брела ощупью. Слова «мой искренний уязвимый ответ» вынесены мною в заглавие совсем не случайно…

Часть вторая

Приносить плод, достигающий неба

Молитва

Да, Бог, я до сих пор,

Как прежде,

Твое дитя.

Рассыпь белых камушков на моей дороге, чтобы я в свете луны

Твой путь найти смогла.

В ночное время моей жизни

Зажги Твои звезды, чтоб вместе они

Ночь озаряли.

Пусть свет Твой, Господи, через меня сияет,

Пронизывая всю насквозь,

Чтобы больше никогда

Не гнездилась темнота во мне.

28 октября 1988

Глава первая

Не «во что» я верю, но что я «верю»

1. Смущающий релятивизм?

Мы говорили выше, что Библия отражает размышления ищущих людей о Боге и не высказывается о том, Кто есть Бог в Своей сущности. Это наводит на мысль, что также и другие тексты, догматические определения, церковные документы и постановления не могут претендовать на то, чтобы всеохватывающе раскрыть нам «сущность» Бога. Всё, что мы думаем, говорим или пишем о Боге, основывается прежде всего на том, что мы по-человечески знаем, видим и понимаем – вернее, считаем, что понимаем. Старания «вместить» Бога в философские схемы и богословские понятия могут вдохновляться самыми благими побуждениями. Однако, по моему мнению, все они – не более чем человеческие интуитивные ощущения и догадки, которые были очень приблизительно облечены в слова.

Осознание столь большой меры относительности – релятивизма – действует на некоторых людей пугающе. На лекциях о Библии, которые я читаю для широкой публики, я часто слышу замечания и вопросы подобного рода: а что мы все-таки знаем точно, что же тогда остается и кто же тогда по-настоящему прав? Современные люди любят четкие объяснения – как обстоит дело и почему, чего им следует ожидать, куда им надлежит двигаться. Отсутствие однозначных ответов смущает… как будто бы вера в Бога должна зависеть от исторической достоверности человеческих рассказов! От того, насколько достоверны повествования о великом царе, иногда совершавшем ошибки[9], о праотце, отправившемся в путь в неизвестную страну[10], о пророке, который обращался к унывающим людям самолично или же кто-то другой обращался от его имени[11]. И когда убедительно показывается, что пророческая книга Исаии писалась на протяжении почти трех веков и каждая из ее трех частей отражает особый исторический контекст, – возникает недоумение, как же пророк мог написать всю книгу целиком? Разве что если он прожил 300 лет. Но если эта книга написана не им одним, то неужели по этой причине весть пророка должна кануть в Лету? Что же, следует выбросить за борт прекрасную книгу вместе с ее возвещением о Боге, о пророке и всем прочем?

Если развивать эту мысль дальше, то можно прийти к еще более сильным выводам. Мы начинаем осознавать, что даже если на все подобные вопросы об исторической достоверности были бы найдены исчерпывающие ответы, подтвержденные со всей научной определенностью, то все эти обширные знания не приблизили бы нас к Богу ни на шаг. Произошли ли библейские события в истории или нет, – одно лишь это не может сказать нам абсолютно ничего о том, Кто есть Бог, и еще меньше – Кем Бог мог бы быть в нашей жизни. Когда в библейских повествованиях мы слышим некие утверждения о Боге, мы можем понимать их как опыт и убеждения, разделяемые многими людьми, облеченные в «несовершенные» слова, – опыт присутствия Божественного в их скромной человеческой жизни. И это неравнодушное участие Бога никак не может быть описано в «сухом» историческом отчете, но может быть передано именно в «жизненном» повествовании. В рассказе, описывающем жизнь, более того, в рассказе, буквально призывающем к полноте жизни. Библейский рассказ заключает в себе глубокие смыслы и передает эти смыслы читателям, поскольку он раскрывает, кто и что есть люди. И именно благодаря этому библейский рассказ также может сообщить нам что-то и о том, Кто и Что есть Бог. Ведь в Библии практически никогда не говорится о Боге «абсолютно» – Он всегда находится в отношениях с людьми. И библейские герои находятся в отношениях с Ним, – будь то хорошие отношения или не очень, – но связь с Богом у них всегда есть.

Поэтому я не могу сказать, что верю в людей прошлого, умерших 3000 лет назад, – скорее, я верю в живых людей и Живого Бога, Который пребывает в людях настоящего и познается через них.

2. Вера – осознанный выбор

Выше было написано, что мы не обладаем универсальным определением Бога и неопровержимыми верифицируемыми доказательствами о том, что имеет к Нему отношение; у нас нет никакого текста, который бы описывал Его исчерпывающе, и не существует никакого достоверного репортажа о «библейской истории». Однако всё это не должно пугать нас. Для меня осознание этого приносит с собой, скорее, глубокую внутреннюю свободу.

Ведь тогда становится не столь важным, принимаю ли я то или иное конкретное представление о Боге, то или иное догматическое утверждение – моя вера от этого не изменится. И эта мысль возвращает меня к тому, что я хотела сказать в названии этой главы. В моей вере для меня главное не то, во что конкретно я верю, но сам факт веры. «Верить» для меня не означает принять пакет информации от кого бы то ни было, от какого бы то ни было текста или традиции. «Вера» для меня не есть формальное усвоение истин о всевозможных «как», «что» и «кто» о Боге, о религии, определениях добра и зла, о пути, который должен быть пройден согласно четко разработанным правилам. «Вера» для меня – это никак не готовый набор «ясностей» и «определенностей».

Уже по определению, «вера» не есть то же самое, что «знание». Напротив, верить – это выбор. Это значит осознанно сделать шаг – не в уверенности, но в надежде. И в этом контексте Бог – уже не «объект познания», в том смысле, что мы не намереваемся «постичь» Его, поместить Его в рамки наших понятий. Мы осознаем, что у нас нет и не будет законченного описания Его сущности. Но в этом как раз и заключается неотъемлемое свойство веры. И возможно, одно-единственное мы можем утверждать со всей определенностью – Бог нас превосходит. Бог безмерно больше нас.

Но если мы утверждаем, что Бог больше, чем мы можем помыслить, почувствовать или познать, то очевидно, что выбор веры требует в первую очередь глубокого доверия. Возможно, слово «вверить себя» даже более точно выражает, о чем здесь идет речь. Отпустить то, что нам по-человечески хотелось бы держать цепкой «хваткой», и, полностью вверив себя, доверять любви, которую даже невозможно себе представить, доверять, что реальность на глубинном уровне благорасположена к нам, доверять силе добра, лежащей в основе всякой жизни.

Естественно, при этом мы нуждаемся в человеческих понятиях, человеческих чувствах, человеческих метафорах. Мы не можем обойтись без них. Бог останется абстрактным, если мы не попытаемся как-либо Его себе представить, даже если все наши образы и способы представления очень фрагментарны. Возможно, вера потребует от нас немалого мужества, чтобы преодолеть внутренний страх и признать, что мы действительно многого не знаем.

Нам доступен единственный путь – воспринимать свидетельства ищущих людей, бывших прежде нас и находящихся рядом с нами; важны как примеры из Библии, так и примеры наших одухотворенных современников. И тогда «верить» будет значить «верить в то», что Бог есть, в то, что Он превосходит нас и Его невозможно постичь, но можно вверять Ему себя во всецелом доверии, что Он есть непредставимая безграничная Любовь.

И в этом контексте я попробую выразить словами и поделиться с вами некоторыми ключевыми идеями, которые лежат у меня на сердце или, если угодно, которыми я живу. При этом важно сознавать, что идеи, которые я буду излагать, являются в некотором смысле «фотографиями», запечатлевающими текущий момент. Они являются плодом постепенного развития моих размышлений и моей веры. При этом они выражают то, что я думаю на настоящий момент, и я не раз буду указывать, что прежде я думала совсем иначе. Это обстоятельство особенно красноречиво свидетельствует о том, что всё, что я пишу, еще менее, чем другие тексты или утверждения, можно считать твердой позицией, способной сразу внести полную ясность во все вопросы. Я уже обозначила это во введении книги: я пишу не о «знании». Моя книга – это свидетельство уязвимого поиска. И, сохраняя всю его хрупкую подлинность, я попытаюсь поделиться им с вами.

Глава вторая

Бог превосходит все

1. «Пустота», открытость и «положительная динамика»

Если мы посмотрим, что люди традиционно говорили и писали о встрече с Богом, в мистических текстах нам часто встретится идея о «пустоте». Вначале человек должен «опустошить» себя, чтобы смочь «впустить» внутрь себя Бога; сперва нужно создать пространство для встречи с Богом и позволить Ему «заполнить пустоту». И это совершенно верно – если мы полностью поглощены всякого рода будничными делами и почти никогда не смотрим на них в перспективе смысла, у нас просто не получится задуматься о Боге и еще менее – пережить опыт общения с Ним. Встреча с Богом требует осознанности. А становление осознанности требует некоторого покоя духа, сосредоточенности и восприимчивости. И такое внутреннее расположение человек должен взращивать в себе. По крайней мере, я сама испытала это на своем опыте и продолжаю испытывать до сих пор.

Однако в течение долгого времени я не могла понять, что подразумевается под «пустотой». Я считала речи о пустоте просто красивыми словами. Я гораздо более склонялась к мнению, что встретить Бога можно в других людях. В деятельном внимании к людям и заботе о них человек словно бы делает Бога

присутствующим. Это мнение я разделяю и сейчас – далее я расскажу об этом подробнее. Но, тем не менее, путем проб и ошибок, пройдя через опыт хрупкости и уязвимости собственной жизни, я научилась чуть больше понимать, в чем смысл идеи пустоты. И я также научилась ценить «пустоту».

Пустота

Та самая незаменимая пустота для меня не есть нечто отрицательное – это не отсутствие того, что обычно наполняет сердце и побуждает действовать. Пустота не подразумевает необходимости отвернуться от всего, но, скорее, предполагает способность «обратиться внутрь» (inkeer) к своему глубинному «я», ясно увидеть себя, измениться. В голландском языке слово inkeer буквально означает «обратиться внутрь» и также употребляется в значениях «обращение к вере», «обращение-покаяние». Понятие внутренней пустоты, которое мне первоначально казалось таким странным и чуждым, на самом деле указывает на приведение в покой всех внутренних порывов и всего того, что постоянно занимает наш ум. Это может быть погоня за желаемым, ведущая к постоянной нервозности и спешке, заставляющая человека без остановки крутиться «как белка в колесе». Это также может быть разрушительный негативизм или навязчивые тягостные мысли, которые, как темная спираль зла, парализуют человека в фатализме и пораженчестве и могут даже «сломать» его.

Пустота, понимаемая как внутренний покой и спокойное дистанцирование от всего того, что рождает в нас беспокойство, соотносится для меня с фундаментальной глубокой открытостью. Более того, открытость становится возможной именно благодаря «пустоте». Через нее мы можем научиться направлять всё свое внимание на то, чем мы являемся и становимся непосредственно здесь и сейчас, хотя все это неразрывно сплетено из нашего прошлого и, вероятно, уже ориентировано на будущее. Мы осознаем, что в то же время являемся вовлеченными в окружающую нас реальность, в которой наше маленькое «я» составляет лишь частичку. Мы учимся видеть гармонию и взаимосвязи, восходящие к основе мироздания. Эта основа скрепляет и поддерживает всё существующее и в то же время превосходит всё. Этой всеобщей основой является Бог. И в этой нашей открытости, в этом сущностном внимании может прийти внутренняя наполненность. По крайней мере, я так это чувствую – приходит очень глубокая радость, почти физически осязаемая, или мирная глубокая удовлетворенность: полное осознание того, что все, абсолютно все, что есть, – это предмет благодарности. Это очень славно сказано в одном выражении на Африкаансе[12]: «посчитай свои благословения», teljou seëninge. Благодарность на самом деле является глубокой формой положительной осознанности. И в то же самое время здесь мы учимся быть предельно внимательными ко всему, что есть, каким бы оно ни было, и принимать все таким, какое оно есть. В этом смысле пустота в предлагаемом мной понимании в своей сути ориентирует нас на «бытие» как таковое.

Присутствие/пребывание

Через «пустоту» мы достигаем «присутствия». В голландском языке это емко выражается словом tegenwoordigheid (аналогично английскому слову presence), оно имеет два значения: «присутствие» как противоположность «отсутствию», а также как нахождение в моменте времени. Сходные значения заключает в себе русское слово «пребывание». Итак, мы становимся «присутствующими», то есть находимся «здесь и сейчас»; мы «пребываем» в нас самих – но также и в том, что находится за нашими пределами. В тишине, когда все внутри нас затихает и на мгновение останавливается, – мы встречаемся с собой в нашем глубинном «я». И именно так возникает «свободное» пространство, позволяющее нам стать присутствующими в той реальности, что нас превосходит, – присутствующими пред Богом. В самом деле, мы можем найти Бога именно так – ведь Он всегда «есть», Он всегда «существует», Он – «Сущий». Согласно Библии, такое имя Он дал Самому Себе. «Я – Тот, Кто есть», сказал Бог в книге Исход 3:14 и не добавил ничего другого. И хотя мы из лучших побуждений стараемся сделать это библейское имя Бога менее абстрактным, предлагая понимать его еще и в смысле «Я с вами и вам помогаю», в оригинальном тексте стоят только три еврейских слова – «(Я) Тот, Кто есть». И, по-видимому, этого достаточно. Эти слова на самом деле означают всё и охватывают всё целиком. Лично для меня присутствие пред Богом почти тотчас же преображается в присутствие Бога. Оно создает в нас глубокое осознание, что мы живем и действуем не только своими собственными силами, но являемся частью большей реальности. Реальности, которую Он созидает и поддерживает и в которой Он Сам «присутствует» и «пребывает». И более того, внутри нас растет убеждение, что мы не просто «являемся частью», но что мы всецело любимы Им.

Слово «осознание» имеет ключевой смысл – мы осознаем собственное бытие, и при этом в разных аспектах. Во-первых, существование с самим собой и в своей внутренней глубине. Во-вторых, существование в мире и среди людей. В-третьих, существование пред Богом как первоосновой всего мироздания и реальности. Мы читали в поэме о творении, что весь мир был замыслен Им как гармоничная целостность. Итак, бытие с самим собой, с другими и с Богом.

Пребывая осознающими и внимательными, мы можем перенести внутренний взгляд на свои мысли и чувства, на всё, что занимает нас, и можем научиться «отпускать». В первую очередь, отпускать ненужный «балласт», который замутняет наши мысли и мешает соприкасаться с нашим подлинным «я». Эта внутренняя проницательность по мере своего развития постепенно переходит в то, что в духовной традиции называется «созерцанием» (по-латински contemplado). Для меня здесь идет речь о более глубоком способе вйдения – вне каких-либо неотвязчивых чувств и беспокоящих отвлечений; о зрении очами всего нашего существа, чтобы создать своего рода свободное пространство, в котором мы можем просто «быть», и со всем вниманием пребывать в нашем глубинном «я», и присутствовать пред Богом.

Преображение

Это «свободное пространство» не означает отстранения от мира в некоем внутреннем самоудовлетворенном состоянии с единственной целью устраниться от повседневности. Наоборот, свободное пространство, создающее открытость и светлую ясность, побуждает заново вступить в мир, обретя внутренние силы в произошедшей встрече с нашим глубинным «я» и с Богом. Мы вновь возвращаемся к нашим делам и обязанностям, но мы вступаем в них уже обновленными. Если выразить эту мысль в терминах библейской традиции, это сходно с так называемым преображением человека под действием благодати Святого Духа, – состояние «одухотворенности» способствует расцвету жизни во всех ее проявлениях. Именно эта одухотворенность и внутреннее преображение позволяют нам взяться за наши дела по-новому. Мы уже не бежим не задумываясь вперед и вперед. Мы учимся осознанно и вдумчиво делать то, что делаем, и мягко и спокойно отпускать то, что нужно отпустить. И именно в таком процессе «видения» и «принятия» может возникнуть «вверение» себя. Это «вверение» есть проявление глубокого доверия, о котором я еще буду говорить далее.

Открытость

Хочу прояснить: свободное пространство и процесс, происходящий в нас и в наших отношениях с Богом, не являются «пустотой» в прямом смысле слова. Возникающая открытость становится, скорее, «поворотным моментом» – новой отправной точкой, от которой берет начало движение «вовне» и возвращение в мир. Точно так же было с учениками Иисуса в Новом Завете: после принятия сошедшего на них Святого Духа они с дерзновением обратили к миру свою проповедь[13]. Таким же образом – через открытость – развертывается подлинный диалог между человеком с его взаимоотношениями со своей глубинной сутью и с Богом, с одной стороны, и тем, какое место он занимает в обществе, – с другой.

Если посмотреть более пристально, то я могу заметить четкую параллель с тем, как в Ветхом Завете ведется рассказ о пророках. В библейских пророческих книгах постоянно присутствуют два аспекта. Сначала мы слышим пророка в его личном разговоре с Богом. С какими бы чувствами пророк ни обращался к Богу – с радостью и воодушевлением или же с ощущением безнадежности и потерянности, – в любом случае диалог с Богом всегда проникнут доверием друг к другу. Пророк вверяет Богу свое «я», свою жизнь и призвание. Однако проникновенная близость к Богу – не последняя точка в истории пророков: это, скорее, причина и отправной пункт к диалогу с людьми. Близость к Богу дарует внутренний подъем и силы принять вызов, последовать зову, воплотить замысел в жизнь…

Направленность на положительное

Я говорила в начале этого параграфа, что идея «пустоты» может ввести в заблуждение. Из пустоты как таковой не возникает ничего хорошего. Пустота сама по себе нейтральна и не содержит в себе ничего, в ней нельзя найти потенциала для какого-либо движения, развития. Поэтому я думаю, что встреча с Богом происходит не в «нейтральной» пустоте, но в пустоте, проникнутой глубокой направленностью на положительное. Цель этой направленности – не «мертвый» покой, в котором все замолкает и застывает, но «мирный» покой, из которого естественно проистекает устремленность ко всему благому и полному любви. По моему мнению, даже Сам Бог может явить Себя, когда добро и любовь реализуются, находят свое воплощение в мире. Об этом говорится в старинном изречении: Бога можно найти во всем истинном (лат. verum), в благом (bonum) и прекрасном (pulchrum).

Как сказано выше, встреча с Богом возможна не только в безопасной и «коконообразной» закрытости пустоты и покоя, но все-таки именно в обращении «наружу», в шаге во внешний мир и в раскрытии в мире глубокой внутренней положительности. Возможно, эта глубокая положительность является одной из форм счастья, когда ощущаешь, что «все в порядке, все хорошо так, как есть», – но не от ограниченной самодостаточности, а в благодарности и необъятной радости от ощущения, что тебя бережно несут в любви, что ты буквально окутан любовью. Эта любовь – не что иное, как дар и благодать, она никогда и нигде не была заслужена, она нам просто дана, без всякой платы. Известный южноафриканский эстрадный певец Кос дю Плесси однажды выразил это в своей песне «Молитва»: «Все, что я есть, – это полностью дар благодати, все, что у меня есть, – просто позаимствовано»[14]. И я не могу с этим не согласиться.

Знамения времени?

Прежде чем я завершу эту часть главы, я хочу сделать одно дополнительное замечание «на полях» касательно всего, о чем шла речь в этом пункте. Если читатели в какой-то степени знакомы с тенденциями современного мира – популярными практиками «духовности» и саморазвития, направленными к жизни в большей осознанности, – то, вероятно, им бросятся в глаза многочисленные параллели к описанным мной аспектам. Сходные мысли можно найти в некоторых формах йоги, в установках майндфулнесс (mindfulness)[15], и даже в подходах «позитивной психологии», связывающих счастье человека со степенью его «осознанности» в жизни. И это наблюдение безусловно верно. В то же время признание общности применимо и в другую сторону. Можно сформулировать это так: множество базовых положений майндфулнесс и йоги, а также лежащие в их основе более древние традиции не являются эксклюзивными или принципиально новыми.

Те же самые положения можно встретить уже в ветхозаветной литературе мудрости, связывающей между собой счастье и мудрость. Эхо этих мыслей звучало и в последующие века, в христианской монашеской традиции. Франциск Ассизский[16], например, подчеркивал важность гармонии между человеком и природой, их взаимопроникновения и «взаимосвязи» – того, что сейчас обозначается словом connectedness. И также Бенедикт Нурсийский[17](480–547 по Р.Х.) в своем правиле ora et labora («молись и работай») делал акцент на неразрывной связи и равновесии между «молитвой» (обращенностью внутрь, «созерцанием») и «работой» (приложением усилий, направленностью на дела вовне). Можно вспомнить многочисленные тексты из средневековой мистики, к примеру сочинения Майстера Экхарта [18], считавшего, что Божественное можно найти в глубочайшей сердцевине человека. Однако все это не менее ярко выражено и во многих современных формах христианской духовности: молитвенной медитативной практике в общине Тэзэ[19] и духовных традициях Джона Мейна[20], Лоренса Фримана[21], Томаса Китинга[22], а также в текстах Ансельма Грюна[23], написанных очень доступно, но поразительных в своей проницательности и синтезе.

Во всех этих древних и современных христианских направлениях мы распознаем те важные элементы, которые сегодня снова становятся актуальными для множества ищущих людей через майндфулнесс, йогу и другие подходы, которые сосредотачивают внимание на обретении «счастья» через осознанность… Такое направление мысли и подобный призыв можно встретить на каждом шагу, в разнообразных формах: в обычных журналах и газетных колонках, на производственных и офисных тренингах по повышению осознанности, на профилактических мероприятиях против депрессии и выгорания, проводимых фондами медицинского страхования, и даже в кратких слоганах на пакетиках чая. Эти идеи доносятся до нас с киноэкранов; они являются центральными в кинофильмах, к примеру «Звездных войнах», и в анимационных фильмах, таких как «Кунг Фу Панда 3». И я могу продолжать перечислять еще и еще. Достаточно открыть глаза, чтобы увидеть это везде и услышать отовсюду.

Да, и это ставшее прямо-таки «знамением времени»[24], это разнообразно выраженное в словах общее направление мыслей, не указывает ли оно на некую общую для всех людей глубинную основу – внутреннюю тягу к подлинной полноценной религиозности, к ощущению экзистенциальной опоры и всеобщего единства в ответственности друг за друга? Если не заострять внимания на всяческих больших и малых различиях, основное объединяющее положение я могу выразить английским словом beyond – выход «за пределы». Возможно, на этом общем фоне нам следует сделать более слышным голос нашей собственной христианской традиции или, возможно, самим открыть ее заново в современной перспективе… Такой взгляд будет востребован прежде всего ищущими людьми, которых сегодня очень много. Вдохновляясь этими соображениями, я разработала подобный взгляд на христианство в другой своей недавней книге[25].

2. Бог превосходит любые философские системы

На фоне вышеизложенного скажем, что и христианство не может претендовать на то, что только оно нашло Бога и «владеет» Им, тем самым подчеркивая свою исключительность и замыкаясь на себе. Если Бог несравненно превосходит каждого отдельного человека, Он также превосходит и всех христиан. Это предполагает, что религия, претендующая на обладание «полнотой истины», на самом деле грешит проявлением претенциозной гордыни. Уверенность в «постижении» Бога есть проявление того, что древние греки называли «юбрис» (hubris), – чрезмерная уверенность в своих силах, безрассудное преувеличение своих возможностей, гордыня. Ни одна человеческая философская система и ни одна религия не может «объять» Бога и держать Его в своих руках.

«Познаваем» ли Бог?

Предыдущий вывод подводит нас к еще более фундаментальному вопросу, остающемуся вопросом на все времена – как в христианстве, так и вне его. Вопрос о «познаваемости» Бога постоянно занимал людей. Он настолько важный, что имеет смысл снова поговорить о том, что обсуждалось в заключении первой части этой книги и во введении к данной второй части: Библия не содержит определения сущности Бога, так же и другие тексты, какой бы статус они ни имели, не могут претендовать на то, что они обладают подобным определением.

Иудейская и христианская религии выражают глубоко укорененные убеждения веры, основывающиеся на интерпретации личного опыта людей, пережитого ими самими – на всем их жизненном пути рядом с ними шел Бог, их сопровождала Его любовь. Таким осмысляемым живым опытом пронизана Библия. Так и происходило в дальнейшей истории – на этой «живой» основе были сформулированы положения веры, написаны церковные и научно-богословские тексты, осмыслены религиозные интуитивные прозрения «обычных» верующих (лат. sensus fidelium). Всё это, конечно, замечательные и выдающиеся достижения мысли, однако они не являются абсолютными, другими словами, они не раскрывают Бога полностью. Бога невозможно «постичь» или «охватить» – Он всегда находится за пределами нашего человеческого знания и понимания. Именно это делает Его трансцендентным, отличным от людей, абсолютно Иным. Бог больше, чем наш разум, и больше, чем наше сердце. Мне кажется, правильнее и честнее было бы сказать, что мы гораздо больше не знаем о Нем, чем действительно знаем. И вновь некоторым людям это может внушать тревогу. В современном менталитете придается первостепенное значение необходимости как можно больше «знать», потому что знание дает возможность управлять объектом познания. А необходимость признаться в незнании чего-то часто переживается как нечто досадное, как источник возможных проблем. Что касается лично меня, в вопросе «знания» я наблюдаю, насколько серьезно менялись и развивались мои представления; по моему мнению, это явилось непосредственным результатом моих многолетних занятий критическим богословием и библеистикой.

От некритического знания к критическому незнанию

Я замечаю в себе своего рода «эволюцию». Изначально я считала, что многое знаю, и была уверена во многих вещах. Я выросла в верующей и воцерковленной семье. В 12 лет я поступила в католическую школу-интернат[26], жила среди монахинь, которые следовали христианской вере с большим усердием и искренностью, внушающей уважение. Параллельно с моим личностным развитием росла также и моя убежденность в христианской вере. И в 18 лет я определила свой профессиональный путь, связав его с богословием. Мой выбор был вдохновлен верой, мое решение созрело в молитве. Я думала, что уже всё очень хорошо знаю. Однако, говоря по существу, это было некритическое знание.

Моя прекраснодушная уверенность в своем знании была подвергнута серьезному испытанию в университетские годы – богословие и библеистика преподавались нам на основе критического подхода. Как тогда, так и теперь студенты-первокурсники со всё возрастающим смятением осознают, что очень многие вещи оказываются не такими, как им раньше представлялось. Многое из былого знания критически опровергается и нисповергается. «Определенности» и «ясности» прямо на глазах осыпаются, словно осенние листья с дерева… Через весь этот опыт прошла и я. Однако постепенно я начала понимать, что критический подход помогает очистить первоначальное «знание» и усовершенствовать его. То, что сохраняется и заново выстраивается, становится количественно меньше, но зато в качественном отношении оно направлено к глубинной сути и может дотянуться до самой сердцевины. И так мое первоначальное некритическое знание, пройдя через критическое «сито», парадоксальным образом развилось и перешло в критическое незнание – своего рода принятие моего незнания. Это можно соотнести с идеей Поля Рикёра[27] о «первой наивности» и «второй наивности». Критический подход часто разбивает первую наивность вдребезги, но затем ее «осколки» воссоединяются по-новому и могут возрасти во «вторую наивность», своего рода синтез критического сомнения и положительного утверждения.

Нынешнее состояние моей веры по сути является плодом моего общего жизненного опыта и моих богословских исследований и размышлений. Вероятно, это соединение критического богословия с жизнью оказало определяющее влияние на преобразования в моей вере. Именно здесь кроется ключ к ответу на изначальный вопрос, поставленный в этой книге: как ты веришь и во что ты до сих пор веришь, будучи ученым-библеистом? Если формально подсчитать количество положений, в которые я верю теперь, то, по сравнению со временем моей юности, их число бесспорно уменьшилось. Но если оценивать «качественно», с точки зрения интуитивного проникновения в суть и различения фундаментально важного и второстепенного, – тогда я вижу, насколько то, во что я верю теперь, является гораздо более глубоким и емким, осмысленным и прочувствованным.

Библейская интуиция

Да, мои взгляды изменились – но не должно ли это пугать? Не являются ли они тогда полностью относительными? А может, я говорю что-то несогласующееся с вероучением или даже еретическое? Я думаю, нет. Напротив, я считаю, что сказанное мною гораздо менее «еретично», чем амбициозные утверждения о точном знании, которое можно предельно исчерпывающе изложить в текстах и богословских доктринах. Еще Григорий Назианзин (329–389 по Р.Х.)[28] в контексте горячих дискуссий о догматических вероопределениях утверждал, что излишнее увлечение именами и определениями Бога ведет к атеизму…

Вероятно, моя мысль также соответствует библейской интуиции, а именно ветхозаветному запрету делать любые изображения Бога[29]. Действительно, изображение как бы «схватывает» и фиксирует реальность, делает ее застывшей. Каждому из нас знакомо чувство разочарования, с которым когда-то мы смотрели на готовые фотографии своего школьного класса. Эти фотографии обычно делались в формальной обстановке, когда каждый должен был сесть «вот так» и замереть с улыбкой. Получившиеся снимки в большинстве случаев не отражали ни характера, ни индивидуальных особенностей; мы смотрели на то, какими изображение зафиксировало нас, и не узнавали себя. И такое «несоответствие» характерно для каждого изображения, и даже для фотографий, которыми мы довольны. В конце концов, фотографии могут представлять нас особенно красивыми и энергичными, а ведь мы иногда бываем усталыми и утомленными. Другими словами, изображение неизбежно «ограничивает» нас, сводя нашу личность к неким отдельным проявлениям, отставляя «за рамками» многое из того, как мы ощущаем себя и чем являемся в действительности. Фактически осознание этой неизбежной ограниченности лежит в основе библейского запрета на изображения Бога. Ни одно изображение Бога не может представить Его таким, каков Он есть. Мы все равно представили бы Его в рамках известных нам человеческих категорий и непременно сравнили бы Его с людьми – Он был бы мужчиной или женщиной, наверняка был бы большим и сильным, Его взгляд был бы строгим или же, лучше, любящим, мы бы подобрали ему «соответствующий» возраст… Другими словами, нам бы тотчас пришлось определиться со многими «параметрами», без которых мы не можем изобразить ничего конкретного. Но что бы мы ни придумали, даже в самых смелых фантазиях мы всегда останемся внутри нашей реальности – такой, какой она нам известна. Действительно, для нас просто не существует ничего иного.

И с богословскими текстами и положениями веры происходит точно так же. Они обусловлены такими же ограниченными категориями нашего собственного мышления и никоим образом не могут охватить Бога, Который нас сущностно превосходит и является трансцендентным. Однако я ни в коей мере не хочу сделать вывод, что всё, что нам остается, это «молчать о том, о чем невозможно говорить», как сказал Витгенштейн[30]. Мы действительно можем, воодушевляясь благими побуждениями, размышлять и говорить о Нем, составлять тексты и вероопределения для того, чтобы нам приближаться к Нему и прикоснуться к истине о Нем. Однако при этом мы не должны думать, что наши усилия приводят к законченному «пониманию», доподлинному «знанию», каков есть Бог «на самом деле». Поэтому честно признаваемое критическое незнание кажется мне гораздо менее еретическим, чем самоуверенная убежденность в своем праве давать готовые ответы на все вопросы. И разве это не будет выражением нашей человеческой подлинности (пусть уязвимой и хрупкой), если мы со смирением и искренностью согласимся, что наше обычное рациональное мышление не может охватить необъятную сферу Божественного? На самом деле, это кажется таким очевидным…

Осознание, разделяемое многими

Описанную мной эволюцию от некритического знания к критическому незнанию я воспринимаю как положительное изменение моего образа мысли, как достоверное свидетельство моего личностного развития. В последние годы я все больше и больше размышляю о фундаментальной непознаваемости Бога. И как это часто бывает, когда на чем-то фокусируешь внимание, неожиданно везде замечаешь похожие явления. Вам это знакомо? К примеру, если вы только что купили новую машину, внезапно вы повсюду начинаете замечать машины этой марки. Нечто подобное я испытала в отношении моего личностного развития, которое я в себе осознала. Не так давно я была на конгрессе по Септуагинте – первому греческому переводу Ветхого Завета. Темой конгресса были способы, которые использовали переводчики – составители Септуагинты, чтобы передать оттенки смысла выражений о знании Бога и созерцании Бога людьми, с одной стороны, и выражений Его откровения о Самом Себе, с другой стороны. В этой связи на конгрессе был прочитан доклад об идее познания Бога у Николая Кузанского, немецкого богослова и ученого XV века (1401–1464). Поскольку я библеист и специализируюсь на «критике текста», то, занимаясь по преимуществу еврейскими и греческими рукописями и версиями текста, я, честно признаться, не так много знаю о философии и богословии XV века. И возможно, я должна, следуя Витгенштейну, скорее, молчать о тех вещах, в которых я не очень хорошо разбираюсь… Но я все же так не поступлю. И этот доклад был мне крайне интересен.

Велико было мое изумление, когда я узнала, что Кузанец, как часто называют Николая Кузанского, обстоятельно рассматривает вопрос, каким образом Бог может быть познаваем. Безусловно, об этом вопросе размышляли многие мыслители древности. Можно вспомнить греческого философа Платона, который, хотя и в совсем ином контексте, утверждал, что наше познание всех вещей не является «сущностным» познанием (слова «сущность», «суть» происходят от глагола «существовать», «быть», лат. esse; от него же образовано слово «эссенция» (essentie)). Согласно Платону, мы не можем достичь знания «сущности» реального мира, потому что познаем только посредством сравнений. А Божественное, являющееся по существу «бесконечным», «абсолютным» и уникальным, не может быть ни с чем поставлено в один ряд и сравнено и поэтому является принципиально непознаваемым для людей.

Ученое незнание

Кузанец был знаком с философией Платона и его учеников, возможно, что он даже отталкивался от этой мысли Платона и развивал ее. Интерес к вопросу о познаваемости Бога сам по себе не является удивительным. Но ответ, сформулированный Николаем Кузанским, меня по-настоящему поразил. Почти шестьсот лет назад он высказал мысли, которые совпали с самой сутью моих собственных интуитивных находок. Согласно Кузанцу, Бога можно познать исключительно через некую парадоксальную реальность, которую он называет docta ignorantia, «ученое незнание» или, если хотите, знающее незнание. Ну разве это не практически то же самое, что и мое критическое незнание?! Я была глубоко заинтригована.

Бог, рассуждает Николай Кузанский, является буквально и по существу единственным, уникальным. Напротив, человеческое мышление и познание основано на сравнении. Наш разум не может охватить несравнимое, поскольку он познает реальность исключительно через сравнение и сопоставление различий. А с Богом это по определению невозможно, потому что Он в Своей исключительности не похож ни на что и ни на кого. Наше «сравнивающее» мышление выделяет противоположности и оперирует ими. А в Боге, утверждает Кузанец, нет никаких противоположностей – то, что мы считаем противоположностями, в Боге образует единство (лат. coincidentia oppositorum)[31]. И здесь я как библеист могу кое-что добавить. Также и библейские тексты описывают Бога как превосходящего всё, находящегося над всеми разделениями: Он наполняет весь мир, все элементы которого сущностно едины и соединены в упорядоченности и гармонии уже при своем сотворении. Так что мысль о единении противоположностей фактически присутствует в ветхозаветной мудрости.

И вследствие этого, продолжает Кузанец, человеческое знание о бесконечном Боге всегда остается «хромающим», не поспевающим за истиной[32]. Он утверждает, что человеческое «знание», собственно говоря, является незнанием, и по этой причине вводит термин ученое незнание (docta ignorantia) – незнание, которое осознает, что оно не знает и не может в полноте узнать. Итак, каждый, кто хочет познавать Бога посредством разума, должен стремиться преодолевать пределы своего разумения. Парадоксальным образом путь к познанию Бога лежит через осознание своей невозможности знать, своего незнания. Именно тогда, когда люди осознают свою ограниченность, становится возможным превзойти пределы своего человеческого бытия и приблизиться к пониманию Абсолютного непостижимым образом, в своего рода «сумеречной зоне» незнания, за границами нашего дискурсивного мышления. Бог всегда остается «на другой стороне», дальше и выше, как выражает английское beyond – «за пределами». Он есть невыразимый, неописуемый, превосходящий всё, трансцендентный. Итак, согласно Кузанцу, в сердцевине всех вещей, в самой ее глубине, как базис сокрыта непознаваемая тайна.

«Созерцание» в мудрости

Когда человек принимает ученое незнание как свою исходную точку, тогда, если следовать Кузанцу, ему открывается понимание иного рода, на другом уровне – на уровне мудрости. В отличие от рационального познания, разделяющего, сравнивающего и стремящегося к максимальной детализации, Николай Кузанский определяет мудрость как форму познания через «ощущения», восприимчивые «прикосновения», интуитивные догадки. Латинское слово, употребляемое Кузанцем для обозначения познания посредством мудрости, это многозначное attingere («дотрагиваться, касаться, достигать»), а не обычное comprendere, которое содержит в себе идею «всесхватывающего», детального понимания. Таким образом, ученое незнание, которое может возрасти в мудрость, никоим образом не является банальным, обыкновенным незнанием, «невежественностью». Ученое незнание — это своего рода восприимчивое «прикосновение» и опознание мистической тайны, которое, сознавая всю свою ограниченность, в конечном итоге действительно приближается в мудрости к Богу.

Поэтому, согласно Кузанцу, docta ignorantia – «знающее незнание» – является последней ступенью на пути к «мистическому знанию» (но до той ступени мне самой, конечно, еще далеко). В сфере мистического знание человека о Боге уже не движется ощупью в сумеречной полутьме, где может возникнуть всяческого рода «размытая» синкретическая духовность, но, напротив, распространяется в очень светлое мистическое «созерцание». И тогда Бог, несмотря на человеческие ограничения нашего знания, очень явно и глубоко открывает Себя. Это можно сравнить с описанным выше процессом моих собственных размышлений о «присутствии» как сердцевине пустоты. И таким образом Николай Кузанский делает изящный переход, или, скорее, синтез, между философией и богословием, с одной стороны, и верой и духовной жизнью – с другой.

Эта концепция позволяет пояснить слова Евангелия, что Бог часто оказывается сокрыт от «разумных» (или же от тех, кто считают себя разумными), но, напротив, открывает Себя «младенцам», бесхитростным людям, и дарует им Свою благодать (Мф. 11:25–26). Нужно сказать, что это изречение я в подростковом возрасте абсолютно не понимала и считала нечестным… Однако эта евангельская мысль в целом очень сходна с тем, как я сама думаю теперь: прикоснуться к Богу и ощутить Его может только тот, кто в смирении осознает ограниченность любого человеческого «знания», с полной искренностью признает свое незнание и больше не задается целью досконально узнать и понять. Человеку не дано постичь и выразить, Кто есть Бог. Эта мысль также ярко звучит в ветхозаветных книгах мудрости. К примеру, книга Иисуса сына Сирахова утверждает: «Многое можем мы сказать, и, однако же, не постигнем Его, и конец слов: Он есть всё» (Сир. 43:29).

И эта мысль, кстати говоря, сопрягается с тем, что было написано в первой главе этой части книги «Не “во что” я верю, но что я “верю”». При осознании вышесказанного, понятие «верить» действительно гораздо в меньшей степени означает «верить во что-то», то есть принимать на веру набор конкретных положений. «Верить», скорее, означает осознанно осуществить жизненный выбор, сделать свободный шаг. А подход критического незнания позволяет еще нагляднее раскрыть, что вера является выбором и решением, которого человек осознанно придерживается и которому продолжает следовать. И поэтому живую основу веры составляет никак не «знание». То, на чем зиждется вера, – не ограниченное знание, а гораздо большее по своему объему «доверие» – другая категория, которая в конечном итоге, согласно моему ощущению, вырастает в «вверение себя». Эта тема будет развита в тексте следующих параграфов.

3. О доверии, «вверении» себя и «положительной отрешенности»

В фазе критического незнания наше интуитивное познание-«прикосновение», полное доверия и обращенное к самой глубине вещей, может все более и более озарять светом эту глубину и стать поистине плодотворным, превосходя результаты «цепкого» и холодного рационального знания.

Мы научаемся «встрече» с Богом – глубинной первоосновой нашего реального мира. Это становится возможным благодаря «созерцанию», но не очами разума, а всем нашим внутренним существом (см. параграф о пустоте), которое больше нашего разума. На этом пути рациональное «знание» все более и более уступает место «доверию». Такому доверию, которое, освобождаясь от сдерживающих его ограничений, возрастает во всецелое «вверение» себя. А совершенное «вверение себя» может проявиться в «положительной отрешенности». Эти три элемента, которые в высшей мере важны для моей личной веры и, можно сказать, всегда присутствовали в самой ее сердцевине, я рассмотрю более детально в нижеследующем тексте и сопоставлю их между собой.

Доверие

Слово «доверие» обозначает очень глубокую реальность, которую невозможно объяснить с позиции одного лишь разума. Доверие жизненно необходимо для человека; без доверия человек просто не мог бы (вы)жить. Каждый, кто хотя бы немного знаком с возрастной психологией, знает, что так называемое «базовое доверие к миру» является необходимым условием отделения повзрослевшего ребенка от родителей, – чтобы выйти в жизнь, научиться стоять на собственных ногах, иметь смелость распахнуть свои собственные крылья. Чем более прочным является базовое доверие ребенка, тем более эффективно может осуществляться его развитие. В самом деле, в наши ранние годы мы убеждаемся, что миру можно доверять (хотя впоследствии жизненные удары пробивают в этом убеждении большие или малые бреши). И когда мы уверены в этом, мы имеем смелость начать идти своим путем в жизни.

И в нашей привычной повседневности доверие является фундаментальным условием для множества ежедневных действий и всякого рода изменений. В самом деле, когда мы с утра собираемся встать с постели, мы обычно не задаемся вопросом, смогут ли наши ноги снова нас понести. И когда вечером мы ложимся спать, мы полагаемся на то, что наше сердце продолжит работать, что наш мозг восстановится после дневной усталости, что наша кожа обновится, так что утром мы снова проснемся и встанем готовыми к новому дню.

Такую же значимость имеет наше доверие к природе. Какие бы перипетии ни происходили в нашей частной жизни, мы можем внимательнее вглядеться в окружающий мир – и осознание постоянства природы может принести нам облегчение. Даже если в нас самих всё находится «вверх дном» – в мыслях, чувствах и/или в нашем теле (в большинстве случаев это неразрывно связано), – мы можем увидеть, как неизменно природа идет по своему пути, как она величаво спокойна и стабильна. Мы также можем осознать, что наше собственное маленькое «я» не является единственной ценностью; нас окружает реальный мир, и он несравненно превышает нас. Он невозмутимо продолжает существовать и дальше. Всё настолько больше, чем мы сами; это понимание помогает поместить происходящее в более широкую перспективу, увидеть относительность наших проблем и обрести утешение. Мы являемся частью реального мира, но мы не представляем собой необходимое условие его существования, мы не являемся его определяющим фактором – конечно, к счастью. Нам присуще глубокое доверие к природе: мы рассчитываем на то, что после зимы опять придет весна и что деревья, которые еще недавно зимой казались такими мертвыми, вновь зазеленеют. Мы полагаемся на это, и наше осознанное доверие может ободрять нас. Примечательно, что в голландском и русском языках слово «доверие»/vertrouwen родственно словам «верность», «верный»/trouw. Природа остается такой, какая она есть, верной себе, – независимо от того, что может испытывать каждый из нас. Поэтому созерцание природы наводит на мысль о глубинной основе мироздания, поддерживающей мир в его целостности и всегда остающейся такой, какова она есть. В этом постоянстве есть призыв к доверию.

В более сильной мере все это переживается верующим человеком, который воспринимает окружающий мир как поддерживаемый и хранимый Богом. Бог как первооснова мироздания является первопричиной любого доверия. Эта мысль часто звучит в ветхозаветных книгах мудрости. Творение всецело проникнуто мудростью. Порядок и соразмерность всех вещей являются основой доверия миру – это понимание присутствует уже в первом повествовании о творении мира, Шестодневе (см. первую часть этой книги).

Таким образом, подобные размышления ведут к доверию Богу, Который стоит у истоков творения и безмерно превосходит его. Доверие Богу имеет своей основой Его доброту по отношению к нам. Доверие как бы говорит миру: «Да!» – выражая согласие и подтверждая, что мир направляем Богом к добру. В голландском языке слово «говорить да», «соглашаться»/ be-amen может быть поставлено в связь со словом «аминь»/ amen, происходящим из еврейского языка – оно выражает подтверждение и принятие. Исходное еврейское слово используется также в контексте «приходить к вере». Например, в Библии оно употребляется, когда Авраам «пришел к вере», то есть поверил Богу Яхве в Его двойном обетовании[33], и послушался Его призыва отправиться из своей страны в дальний путь. Авраам сказал Богу «да»/ amen, то есть с верой принял Его слова, «пришел к вере». Словом «да» он также выразил Богу свое согласие последовать Его призыву, то есть доверился Ему. Другими словами, Авраам пришел к вере в доверии. Сходным образом и сегодня люди подтверждают, что они верят, говоря «аминь» – «да, это так», «да будет так». Действительно, люди обращаются к вере именно таким образом: в осознанном выборе они делают шаг и затем подтверждают его. Какими бы ни были наше знание или незнание, решение «верить» фактически является не чем иным, как актом доверия. Вера приводит к доверию, а доверие, углубляясь, разрастается в «вверение» себя.

Вверение себя

Слово «вверение» в свою очередь также отсылает к очень глубокой реальности – «вручить», «вверить» самого себя, ослабить контроль, отпустить. «Вверение» себя подразумевает, что ты немного отдаешь себя из своих рук, что ты без осторожных «но» осмеливаешься доверять и осмеливаешься сказать: «Да будет воля Твоя». И это совсем нелегко. Чтобы смочь сделать это в моей собственной жизни, мне потребовался внутренний рост. Доверие всегда было одной из моих излюбленных тем, я написала множество стихотворений и молитв о доверии. Однако «вверение себя» должно было возрасти и до сих пор еще находится в развитии.

В молодые годы мне однажды попалась на глаза известная молитва Шарля де Фуко (1858–1916)[34].

Я сочла ее восхитительной, но она говорила о чем- то столь невероятном для меня, что в какой-то момент мне это даже показалось немного пугающим, «отталкивающим». С небольшими опущениями эта молитва звучит так:

Отец мой,

Я вручаю себя Тебе,

делай со мной всё, что Ты пожелаешь.

Что бы Ты со мной ни сделал,

Я благодарю Тебя.

Я готов ко всему.

Я принимаю всё.

Лишь только б воля Твоя совершалась во мне,

и во всех созданиях Твоих.

Я ничего больше не желаю, Боже мой,

Я отдаю мою душу в Твои руки.

Я отдаю Тебе ее, о мой Бог,

со всей любовью моего сердца,

потому что я люблю Тебя

и потому что во мне есть нужда любви —

нужда дарить себя,

вновь отдавать себя в Твои руки без всякой меры,

с безграничным доверием,

потому что Ты – Отец мой.

Когда я читала эту молитву прежде, я не могла молиться ею с полной искренностью. Во мне всё же возникала сдерживающая реакция «самосохранения»: «Да-да, но не всё, – кто знает, чего Он хочет, кто знает, что это повлечет за собой, кто знает, как далеко это зайдет». Ведь человек всегда стремится держать в руках контроль над своей жизнью, хотя бы частично, и в наше время это представляется особенно важным.

Но со временем я научилась все более и более ценить эту молитву. Безусловное доверие к Богу, которое выражает эта молитва, позволяет увидеть, сколь глубока может быть вера в то, что Бог является бесконечной, непостижимой, неохватной, неизъяснимой, неизреченной Любовью. Если мы верим в это до конца, мы сможем постепенно научиться доверять без всяких сдерживающих «ограничений». И затем, всецело вверяя себя Ему, преодолев страх, мы на самом деле осмелимся сказать: «Делай со мной всё, что Ты захочешь».

Ведь если Бог есть глубокая изобильная Любовь и добро – и это является самой сердцевиной моей веры, которую я, несмотря на всё мое критическое незнание, принимаю целиком и полностью, – если Бог таков, то тогда всё, что исходит от Него, может быть только добром и любовью. Никоим образом речь не может идти о жесткой деспотической воле, действующей по своему произволу, которая налагается на человека как тяжкое бремя. Я помню, как когда-то в подростковом возрасте я боролась с некими навязчивыми мыслями и как мой отец сказал тогда сильные слова, нашедшие отклик в моем сердце: «Всё, что исходит от Бога, возвышает человека, способствует его возрастанию, приносит внутреннюю радость и вдохновение, рождает глубокое умиротворение. Бог не тянет человека вниз. А то, что нас подавляет и сковывает, приводит в тревогу, страх или смятение, – всё это идет не от Бога». Это очень глубокая истина, в которой я с тех пор не раз убеждалась и о которой всегда помню. Более того, эту мысль можно встретить в трудах святого Бенедикта Нурсийского – кстати, он был очень важной вдохновляющей фигурой для моего отца, в честь него я получила свое имя. Святой Бенедикт выражает эту мысль в своем монашеском правиле, и она также проходит красной нитью в его житии, написанном Григорием Великим (540–604 по Р.Х.). Таким образом, человек не должен страшиться Бога – как раз наоборот. Нет нужды ни в каком «сдерживании», ни в каком «контроле». Мы действительно можем с мирным сердцем вверить себя Ему во всецелом доверии. И более того – если смотреть в перспективе любви, то возможно и даже вероятно, что воля Бога и наша собственная воля, в той мере как она обращена к истинной любви, следуют в одном направлении и совпадают.

Обсуждая глубокое доверие, ведущее к полному вверению себя, очень уместно вспомнить образ Бога как «отца». Возможно, Шарль де Фуко, обращаясь к Богу, вдохновлялся примером глубокой связи Иисуса с Богом как Отцом, но также и отталкивался от обобщенного человеческого образа «доброго отца». Если оставить за скобками конкретное убеждение христианской веры, общение с добрым и любящим «земным» отцом может дать такой богатый опыт, который сам по себе способен стать основой для доверия миру. Также и в моей личной вере образ Бога как «отца» был и остается очень значимым. Еще будучи подростком, я сформулировала для себя мысль, которая стала мне очень дорогой: я со всеми своими несовершенствами могу воспринимать себя не иначе, как «самое малое дитя» Бога. Есть столько всего, чем бы я хотела быть и что бы я хотела сделать, но в то же время есть столько факторов, которые сильнее меня и которые я, к сожалению, не могу изменить. Во мне столько «малости», что с чисто рациональной точки зрения я не должна и думать о том, чтобы осмелиться когда-либо приблизиться к Божественному. Но в качестве самого малого дитя я могла видеть в Боге терпеливого отца, отражение которого присутствует в наших человеческих отцах. И именно поэтому я могла без стеснения говорить с Богом, всё Ему доверять, вверять себя Ему, оставаясь при этом просто моим малым «я». Какой же папа не будет терпеливо снисходить к своему лепечущему ребеночку? Иной раз отец может и потерять терпение (в моем случае на то есть все причины), но в конце концов он, несмотря ни на что, заключит в объятия Любви. Разве Бог не поступит так, если Он непредставимо превосходит любого отца в неописуемой Любви? Так я и продолжала беседовать с Ним: Он как внимательный папа, а я как Его младшая доченька.

Кроме того, я убеждена в том, что подобное отношение не подразумевает и не требует идти путем «благочестивого верующего», исполняя все правила и обряды церкви и веры, должным образом «вычитывая» молитвенное правило. Человек может усердно делать все это и считать, что уже заслужил свою «небесную награду». Но в большей степени приблизиться к Богу сможет тот, кто в безыскусной подлинности, будучи просто самим собой со всеми своими «малостями» и несовершенствами, осознает, что он принят Любовью, что он любим безо всяких условий. Любовь Бога является в самом буквальном смысле безусловной, она не зависит ни от чего. Это осознание совершенно невероятно, оно всецело преображает человека. Оно учит человека ощущать, что он надежно укрыт в Боге[35], как младенец, который не сомневается, не рассуждает, но знает, что он любим. Родительская любовь для него – это данность, поэтому ему не нужно просить о ней и как-то специально об этом задумываться.

Так во мне постепенно возрастало всё большее доверие, направляясь к тому, что буквально означает «вверение» себя. И благодаря этому возрастанию я сегодня, хоть и не находясь в идеальном состоянии духа, однако уже могу сделать молитву Шарля Фуко своей и, почти не робея, осмеливаюсь молиться так: «Что бы Ты ни сделал со мной… я безгранично Тебе доверяю, потому что Ты – Отец мой».

Положительная отрешенность

Из этого «вверения» себя в конечном итоге может произрасти нечто парадоксальное. Мне сложно дать название и описать это экзистенциальное состояние, но это своего рода «положительная отрешенность», «положительное безразличие». Я употребила слово «отрешенность» никак не в смысле пассивного отстранения («мне все надоело и на все наплевать») или же пораженчества. Это, скорее, спокойное доверие, порождающее некий внутренний глубокий мир и ведущее к у-миро-творенности. Слово «умиротворенность» заключает в себе слово «мир». Когда человек умиротворен, он способен с ясностью понимать и принимать самого себя, и также принимать и ценить то, что есть здесь и сейчас. Другими словами, я говорю о положительной отрешенности, которая дарует внутренний покой, в особенности в моменты эмоционального напряжения или тревоги. Тогда внутри меня возникает настрой, который можно выразить словами: «Я просто делаю все, что в моих силах. И каков бы ни был результат, как и где бы это ни завершилось, я уже не могу сделать больше». Само слово «отрешенность» выражает эту мысль: отрешиться от чего-то, отпустить это. И кстати, «отрешенность» является достаточно распространенной идеей – ее можно встретить в различных современных духовных направлениях, фокусирующихся на «отпускании», «letting go» по-английски (эта мысль звучит в популярном хите мультфильма студии Дисней «Холодное сердце»/«FROZEN» – Let it go).

Все, что можно услышать об этом, по моему ощущению, фундаментально свидетельствует о той отрешенности, которая предельно осознанно сосредотачивается на самом главном и которая доверяет, что какие бы дороги ни открылись на нашем жизненном пути, если делать выбор в пользу Любви, которая есть Сам Бог, любые выбранные нами дороги будут разворачиваться в Любви и завершатся также в Любви. «Вверение» себя и «отрешенность», так как я их проживаю, не содержат «отпускания» в смысле безвольного признания своего поражения и бегства. Скорее, это есть отпускание в доверии, что в конечном итоге все закончится хорошо. Это означает выпустить из своих рук себя и все то, что ты бережно сохранял с волнением и обеспокоенностью, чтобы доверить это другим рукам, бóльшим твоих. И тебя наполняет вера и надежда, что эти более сильные руки подхватят и понесут тебя и всё, что тебе дорого. Когда я двенадцатилетней девочкой приехала в школу-интернат, на дверях жилых комнат висели таблички с нашими именами и с неким текстом. И на моей двери «случайно» оказался библейский стих из книги пророка Иеремии: «Тебе я вверил дело мое» (Иер. 11:20 и 20:12). Эти слова в определенной степени выражают то, что я имею в виду. С того времени я ношу эти слова в своем сердце – они стали моим девизом на долгие годы… Они вспоминались мне на каждом экзамене, который я сдавала. Библейский стих с этими словами написан на первой странице моей докторской диссертации. И этот стих звучит во мне всякий раз, когда я принимаю решение или обдумываю важный выбор.

В то же время «вверение» себя в глубоком доверии порождает некую «отрешенность» по отношению ко всякого рода человеческим правилам и ритуалам, регламентирующим то, «как» следует совершать молитвы и выражать религиозность. Размышляя о горячих дискуссиях в разных религиях, которые, к сожалению, приносили многим людям боль и горе и даже приводили к насилию и смерти, я иногда думаю: «Если Бог есть всё превосходящая Любовь, то будет ли Он столь скрупулезно занят вопросами, можно употреблять молоко и мясо или нельзя, разрешен ли секс, обязательны ли обрезание или покрывание головы, какие именно надлежит употреблять чаши или подсвечники?» Но даже если не касаться этих внешних вещей, каждая специфическая форма духовности со своими особыми «путями к Богу», а также и каждый церковный ритуал действительно не более чем «пути» к Богу, однако они не являются «законом» Бога и еще менее – «знанием» Бога[36].

В чем же тогда определенность? Вера – это всегда «прыжок» в неизвестное, основывающийся на осознанном выборе; однако в христианской традиции есть единственная определенность, являющаяся глубинной сердцевиной веры, – то, что Бог есть Любовь. В этой определенности объединяется общее свидетельство всех библейских людей и свидетельство уникального Человека Иисуса.

Коснемся немного этой темы. У меня иногда возникает сложность с людьми, заявляющими с некоторой однобокостью, что они верят «в Иисуса». Если посмотреть глубже, Иисус никогда не ставил Себя на место Бога – по крайней мере, судя по тому, что мы знаем о Нем из Евангелий. Иисус не возводил вокруг Себя никакого культа и не занимался самопрославлением, наделяя себя почетным ветхозаветным титулом «Сын Божий», который используется в некоторых новозаветных текстах. В Ветхом Завете именование «сын Божий» обычно применяется к особым людям, которые были избраны и призваны Богом, прошли обряд помазания миром. Но избрание и помазание являются в сущности дарами, «врученными» Богом, и они всегда означают «поручение» – идти по пути Бога и самому быть путем к Богу для других. Иисус всегда был путем к Богу. Иисус учил нас о Нем – и мы, как христиане, верим, что Он делал это совершенно неповторимым образом, пребывая в уникальной связи с Богом. Иисус открывал, Кто есть Бог – непостижимая неизреченная Любовь. В глубоком осознании этого сердцевинная определенность веры может все более и более возрастать, становясь всеохватной, а сама вера преобразуется в полное доверие и безусловное вверение себя.

Я думаю, что это полное доверие направлено не на фиксацию множества «относительных» частностей, но ведет, скорее, к тому, что всегда остается непреходящим, абсолютным и что на самом деле и есть абсолютное.

Глава третья

Где Его можно найти?

1. Красота, мягкость, сострадание и нежность

Если любовь и добро являются абсолютными, высшими, естественно возникает вопрос, где и как они проявлены в нашем мире? И в этой связи я часто думаю о красоте, что же это, собственно, такое. Красота тоже является чем-то высшим, она как гостья из другого мира: в каждом горе, в каждой радости, в каждой бессмысленности, в каждой серости, «красота» может прийти как что-то неожиданное и «добавочное», утешительное; она вдруг обнаруживает себя и вызывает удивление и восхищение, становясь источником положительного.

Красота

Красота также является «неопределимой» и «непостижимой». Она приходит как что-то «сверх», «вдобавок» – с точки зрения пользы в красоте нет никакой необходимости. В то же время красота очень уязвима и в высшей степени хрупка. Немалое количество невнимательных людей практически ее не замечают, и также верно, что те, кто жадно ее культивирует и старается как можно больше улучшить, часто теряют ее. Подлинная красота скрывается в простоте. Чем больше и больше деталей добавляется к красоте, тем меньше и меньше она увеличивается. Благое не имеет нужды в «завитушках». Подлинная красота трогает. Она прорастает в тишине и открывает себя неожиданно. И поэтому красота остается неуловимой, ее не получится формально «сконструировать», ее суть ускользает куда-то ввысь. И все же иногда бывает так, что только красота и остается – когда повседневная жизнь разочаровывает, когда великое оказывается иллюзией; когда «знание» обретает проницательность, делает прозрачной суть вещей и превращается в мудрость, вызывающую одинокую боль. В этом экзистенциальном одиночестве красота может стать утешением. В то же время, красота может действовать преображающе: даже среди банальностей и уродства или в боли, огорчении и сломленности осознанное восприятие красоты позволяет увидеть реальность в новом свете.

Однако красоту невозможно увидеть без внимательности; мы должны вглядеться и даже «замереть», чтобы заметить ее. Но когда мы вглядываемся в тишине и спокойствии духа, тогда нам совсем неожиданно может открыться гораздо больше в обыкновенном «здесь и сейчас». Именно так открывается красота, необычайно деликатно. И очень возможно, что именно так открывается и Бог… Хрупкие черты Его присутствия становятся все более и более различимыми, нам просто нужно раскрыть глаза.

«Узреть» красоту

И действительно, красоту еще нужно распознать. Она может присутствовать, но остаться незамеченной. Необходимо внимание, направленное на поиск до сих пор незнакомого. Здесь мы возможно затрагиваем ту же тему, которую я раскрывала ранее в связи с размышлениями Кузанца. Николай Кузанский утверждал, что Бога невозможно «познать», но Его можно «узреть» мистическим образом (ср. «созерцание»). Идея о связи красоты и Бога звучит в Библии, например, она ярко выражена в ветхозаветной книге Премудрость Соломона, являющейся греческой по происхождению. В главах 13–15 раскрывается, что через восприятие красоты творения можно прийти к узнаванию Бога.

Примечательно здесь то, что в этой греческой библейской книге красота переживается и осознается не просто через «ви́дение» (horan) и даже не через обыкновенное «разглядывание» (blepein), но через «зрение» ее очами всего нашего существа (theorein). Аналогично тому, как мы говорили при обсуждении вопроса о знании Бога, в книге Премудрости Соломона речь идет именно о глубоком созерцании, но не о все схватывающем знании («знать» – gnoein, а «созерцать» – theorein, от которого происходит существительное theosis). И примечательно, что «знание» (gnoein) является результатом стадии «поиска» (dzetein), а «созерцание» (theorein) является плодом «обретения» (heuriskein).

Чтобы прийти к подлинной встрече с Богом, по всей видимости, нужно обладать определенной способностью к восприятию сокрытого, таинственного; согласно моему ощущению, такая способность может развиться через восприимчивость к красоте. Однако для этого, безусловно, нужны особая внимательность и умение находиться «здесь и сейчас». И тут я возвращаюсь к идее «присутствия»: присутствия у себя и в себе, присутствия в окружающем, а также осознанного присутствия перед Богом в той реальности, что нас превосходит, – и тем самым в присутствии Бога.

Тем не менее такое объяснение вызывает новый вопрос. Субъективна ли красота? Если это так, тогда для каждого человека она своя. А если мы связываем Бога с красотой, не подразумевает ли это, что Он также может быть для каждого человека разным? Возможно, так и есть. Но стоит ли считать это проблемой? Ведь подлинная встреча человека с Богом происходит в определенный момент, в определенной обстановке – в своеобразной точке пересечения, в которой Бог, неся утешение, конкретным образом явил Себя человеку, оставаясь при этом неизменно «пребывающим» и превосходящим все конкретное.

Сострадание и мягкость

И здесь я хочу сделать еще один маленький шаг вперед. Красота в повседневной реальности является в той же степени «необязательной» и «дополнительной», как сострадание и мягкость – в наших отношениях. Мягкость и сострадание в великодушии склоняются над «малостью» и, невзирая на обстоятельства, продолжают нести ее, заботиться, прощать, помогать ей расти… Но есть жесткие люди, желающие возвыситься над другими, убедить всех в своем превосходстве и показать каждому свою праведность; однако в глубине души они могут быть совсем в себе не уверены, а их праведность расчетлива и мелочна, и безостановочные беспокойные усилия продемонстрировать всем то, чем они не являются, приводят к такому же результату, как и беготня по кругу. Показывать себя в выгодном свете за счет принижения других является проявлением не величия, а малодушия. Неслучайно «малодушие» также и в буквальном значении является противоположностью «великодушию». Именно тот, кто спокойно принимает себя, кто знает свои сильные и свои слабые стороны и уверен, что они покрыты Любовью, тот может с великодушием и состраданием делиться этой полной любви защищенностью и в «сверхрациональной» мягкости поддерживать и вдохновлять других. Вот в чем конкретно выражается «высшее».

Нежность

Сострадание и мягкость родственны еще одному особому качеству, которое я достаточно недавно начала глубоко ценить, – это «нежность». Но не в ее слащавой версии, которая, возможно, сразу же представилась вашему воображению. Нежность не является слабым чувством, напротив, в ней есть сила и мощь. Нежность – это своего рода «любящая любовь», проявляющаяся в мягкости, деликатной внимательности, восприимчивой заботе о других. Быть нежным – это гораздо больше, чем «отдавать». Быть нежным – это гораздо больше, чем «заботиться о ком-то». Нежность как бы подает любви кислород, воодушевляя любовь во всех ее формах. Нежность ведет к сердечности, заботе, душевности, пониманию, ласковой приветливости, кротости и состраданию. Есть одна песня о нежности, которая меня очень трогает – это «Нежность» («La tendresse») Бурвиля[37]. В ней говорится, что люди могут утратить множество качеств, однако именно утрата нежности окажется самой горестной, лишающей человечество перспектив на будущее. Бурвиль заканчивает песню молитвой, проникновенной мольбой к Богу ниспослать поток нежности в сердца людей, чтобы таким образом любовь смогла выжить. Конечно, мое описание песни остается очень блеклым – советую вам просто послушать ее…

И наконец: красота является трансцендентной в том смысле, что она ведет к чему-то высшему, превосходящему ее. В том же смысле сострадание, мягкость и нежность также трансцендентны: они превосходят «маленькую» реальность «маленьких» людей и выходят за пределы сферы «нейтрального», «рационального» и «расчетливого». И возможно, потому они и служат путеводителем, своего рода компасом, указывающим путь к Богу. По меньшей мере, я так это чувствую; это мой искренний и действительно такой уязвимый ответ. И я выражаю его в собственном стихотворении, написанном несколько лет назад, и с радостью делюсь им с вами.

Развенчание иллюзий

Если когда-нибудь

все значимое в мире

окажется пустым тщеславием,

тогда

не останется ничего важного —

только красота.

Если когда-нибудь

все знания мира

превратятся в прозрение, тогда

от знаний не останется совсем ничего —

только одиночество.

А если прозрение

превратится в мудрость —

тогда

сможет ли нежность сердца

смягчить нашу боль,

а сострадание – утешить?

7 ноября 2010

2. Бог в людях или через людей?

Поскольку я столь часто обращалась к мысли, что Бог является непостижимым, «большим», чем мы, превосходящим все категории нашего обычного мышления, читатель может задаться вопросом: а возможно ли тогда вообще «найти» Бога? Если искать Бога как Любовь, то найти Его будет возможно, и, по моему мнению, Он окажется менее чуждым миру, чем рассказывается в возвышенных теориях о духовности. Чтобы прийти к Богу, далеко не всегда требуется долго идти по длинному запутанному пути. Мы можем встретить Бога в нашей действительности и в людях вокруг нас.

В этом контексте вспоминается известное мнение, согласно которому Бог находится «внутри человека», или же в глубочайшей сердцевине нашего существа, которая традиционно именуется «душой». Собственно говоря, это очень древняя мысль: к примеру, гностические течения II века по Р.Х. считали, что в человеке присутствует «искра» света. Однако я бы не стала утверждать подобное столь прямолинейно, в терминах «неразрывного соединения», и с подобными представлениями я не согласна. Если Бог является запредельной Любовью, то Он есть «Другой», Он превышает нас, Он отличается от нас, Он в полной мере «отдельный от нас». Это означает, что Бог не может «совпасть» с человеком, даже с самой прекрасной человеческой любовью. Также это не может означать, что человеку присуща «божественность» хотя бы в какой-то части. Но при этом не исключается то, что человек может встретить Бога в самом себе, в глубине своего существа и своего сознания, или может быть в отношениях с Богом (см., что я писала выше о «пустоте» и «созерцании»). Однако Бог только тогда может стать видимым, найденным или встреченным в людях, когда Он Сам этого хочет, – именно по этой причине, а не в силу общности природы человека и Бога. Скажем так: Бог действительно может прийти и обитать в людях. Но мне кажется, что это происходит не внутри людей как таковых, а, скорее, в исходящих от них любви, добре и положительности.

Именно это подразумевается в известном христианском учении об «обитании Святого Духа в человеке». Бог не находится в человеке – Он приходит присутствовать в людях; и именно потому, что Он есть превосходящая любовь, определяющей становится направленность человека на добро – именно в этой направленности Бог помогает людям превосходить их человеческие пределы. Поэтому я всегда считала, что глубокая основополагающая направленность на любовь и добро есть не то, что может быть осуществлено «словами», но то, что по преимуществу осуществляется «делами».

3. Что нужно делать

Выраженное выше мнение можно найти слишком современным или даже обосновывающим свободу действий. Тем не менее в действительности этот взгляд стоит в преемственной связи с очень древней традицией библейского образа мысли и образа действий. Если вы откроете ветхозаветные книги мудрости, и в особенности книгу Иисуса сына Сирахова, вы увидите там много рассуждений о высокой ценности «праведной» жизни в «страхе пред Богом» – то есть в «благоговении пред Богом, уважении Бога». Читая описание подобного образа жизни, можно заметить, что в них не самое большое значение придается продолжительной и интенсивной молитве, совершаемой либо в удалении от людей, либо нет. Гораздо больше внимания уделяется созерцанию величия и гармонии творения, часть которого составляет человек; изумляясь пред творением, праведник встречает «Премудрость Всевышнего» и сам также обретает мудрость. Внутри этой главной линии ветхозаветные книги мудрости более всего говорят о следующих значимых вещах, осуществляемых во внутренней связи с Богом и в присутствии пред Богом / присутствии Бога: о каждодневных практических усилиях и деятельной помощи ближним, о заботе и внимании к детям и к окружающим людям, а также о жизни, посвященной служению ближним в смирении и скромности.

Много позже книги Нового Завета продолжили развивать эти тенденции. Когда апостол Павел в Послании к Галатам утверждает, что жизнь, вдохновленная Святым Духом, выражается в «любви, радости, мире, долготерпении, благости, верности, кротости и воздержании» (Гал. 5:22–23), он фактически опирается на вполне конкретные направления мысли ветхозаветных книг мудрости. Например, подобное написано в книге Премудрости Иисуса сына Сирахова: «…премудрость и знание есть страх пред Господом, и благоугождение Ему – вера и кротость» (Сир. 1:27)[38]. Очень похожий смысл содержится в известном гимне любви в главе 13 Первого послания Коринфянам. Там апостол Павел говорит, что в любви нет ни громких заявлений о своей правоте, ни жесткой силы, манипулирующей другими; в ней нет никакой неправды, превозношения, презрения. В любви более всего присутствуют терпение, дружелюбие, мягкость, истина, сострадание, вера и надежда. Любовь дает смысл всему, что есть в нас. Мы можем обрести мудрость, всяческие ценные качества, даже стяжать необычайные сверхъестественные дарования – но если они не возникли в любви и не поставлены на служение любви, они являются лишь праздными, пустыми словами.

Другими словами, это «плоды» Духа, которые Бог взращивает в верующем человеке. И здесь я имею в виду не абстрактного и неопределяемого Бога, но, скорее, «Духа Божьего», Святого Духа, который может обитать в людях и преображать их. Наверное, в этой связи я должна снова упомянуть об «эволюции» моей веры и моего восприятия веры. Поскольку ранее я уже раскрывала свое понимание Отца и Сына, в этом контексте также будет уместно добавить нечто о Духе. Если вы читали мою книгу внимательно, вы наверняка заметили, что Святой Дух уже упоминался неоднократно. Однако, когда я была ребенком и подростком, в учении о Святой Троице именно Дух казался мне чем-то очень далеким. Да, я могла представить Бога как Отца, Иисус был очень конкретен. Но Дух Святой – этого я никак не могла понять… Однако с течением времени, и прежде всего благодаря процессу критического осмысления, приведшему меня к вышеописанному критическому незнанию, именно Дух стал для меня очень значимым и важным. Мне кажется, что непостижимый Бог становится более всего «присутствующим», то есть являет Себя, в том, что я называю Духом Божиим. Это – глубокая ориентированность на любовь и положительное и также все то, чем человек наполняется, «обратившись внутрь себя» и прожив глубокую Встречу, и затем несет «вовне». Действительно, всё это – плоды Духа, как говорил апостол Павел. В этом смысле «Дух Божий», присутствующий и действующий в людях, это в первую очередь не то, что мы выражаем словами, но то, что могут заметить в нас другие, что приносит осязаемые плоды в реальности каждого дня. Отсюда и происходит название второй части этой книги – приносить плод, достигающий неба.

4. Что действительно важно

И если это так, то Бога на самом деле можно найти – особенно как Любовь, найти без длинного запутанного пути – но, однако же, не без усилия. Вы встретите Бога во всем добром, любовном, заботливом, мягком, скромном и смиренном, служащем людям, нежном и кротком, что происходит каждый день. И здесь достаточно много пересечений с тем, о чем я размышляла, говоря о красоте, мягкости, сострадании и нежности как путях к Богу. Поэтому действительно важным является то, что «божественная», превосходящая людей Любовь в то же время живет в людях и благодаря людям, осуществляется человеческими руками и ногами… Я имею в виду конкретные действия, выражающие все перечисленные выше качества, и в гораздо меньшей степени – возвышенные догматические теории и детально разработанные церковные учения. Очень легко рассуждать и проповедовать о «помощи ближнему» и «служении» в тех обстоятельствах, когда можно просто придвинуться к накрытому столу, не задумываясь, что было нужно закупать продукты, все распаковывать, готовить и убирать, и при этом заботиться о новых чистых простынях на кроватях, нежно смазывать маленькие ранки – в символическом и в буквальном смысле. Все эти вещи сами по себе являются незначительными по сравнению со всеохватывающим «смыслом жизни» и грандиозными, далеко идущими замыслами, однако все они ценны и значимы тем, что наполняют смыслом каждый день. И более того, все эти кажущиеся «мелочи» необходимы – без них «высший смысл» просто не сможет существовать.

Возможно, сказанное мною выше соотносится с тем отношением к жизни, о котором говорится в ветхозаветной литературе мудрости и в котором важную роль играет образ любящего Бога, присутствующего в людях и действующего через людей. Библейская мудрость направлена на проживание «благословенного» Богом состояния в реальности каждого дня. Другими словами, библейская мудрость стремится помочь человеку обрести полноту жизни «здесь и сейчас». В этом контексте благословение Бога соотносится с удовлетворенной счастливой жизнью, которая не причиняет вреда ближним и приносит добрые «плоды». Благословением Бога может быть названо всё то, что дарует людям подлинную радость на самом глубинном уровне и ведет к «плодоносности» – всесторонней реализации их внутреннего потенциала. Также это по своей сути родственно понятию «мир», причем именно в расширенном, библейском значении еврейского слова «мир» – «шалом»: гармония внутри человека, мир с ближними и мир с Богом.

И в этом контексте мне кажется более уместным говорить о «ценности», а не о «значении», памятуя о тех коннотациях, которые приобрел последний термин. Кажется, что с точки зрения величественных, всеохватывающих проектов далеко не все имеет значение. Однако многие вещи имеют «ценность» сами по себе. Жить обычной искренней жизнью в моменте «здесь и сейчас», спокойно проживать всевозможные простые вещи – например, заботиться о ребенке и в прямом смысле обучать его всему, беседовать с людьми, оказывающимися на твоем пути и ободрять их, помогать другим в разрешении маленьких и больших проблем, уделить кому-то время, несмотря на плотный график, поставить украшение на стол в гостиной, просто потому, что пришла осень… Согласитесь, все эти дела почти ничего не значат для «великого будущего». Тем не менее в моменте «здесь и сейчас», – а ведь это единственное время, в котором мы живем, – названные мной «малости» наполняют жизнь радостью и ценностью.

И вполне возможно, что это и есть подлинное «служение», «диакония»[39]. Обычная будничная жизнь с чередой малых и больших забот и ежедневных попечений слишком часто представляется банальной. Однако если подумать, вся наша жизнь происходит именно в «буднях». А все остальное возможно только благодаря им…

Лишены ли эти «малости» значения? Может быть. Однако они кажутся полными ценности. Прислушиваясь к библейским текстам, мы можем набраться смелости продолжить подобные размышления. Если мы признаем, что все эти вещи имеют ценность, мы можем утверждать, что они обретают «значение» в единой перспективе, объединяющей их всех в «значимость» и поддерживающей эту значимость – в единой перспективе, называемой Любовь. Любовь – это тот самый всеохватный «горизонт», который особо четко обрисовывают и Ветхий и Новый Завет, когда они называют любовь к Богу и любовь к ближнему[40] в равной степени высшими и центральными заповедями. Или возможно, что эта двуединая «высшая» заповедь представляет собой не что иное, как осуществление того, что провозглашает апостол Иоанн: «Бог есть Любовь» (1 Ин. 4:8). Вероятно, именно это и является единственно важным.

5. На что можно надеяться

Как было сказано выше, Бога можно встретить в людях только тогда, когда Любовь осуществляется в жизни человека, но, на мой взгляд, еще очень важно, чтобы усилия были искренними, шли из глубины души. Другими словами, не ради «награды на небесах», не ради заслуг в исполнении «религиозного долга», предписанного Церковью или традицией. Напротив, мы должны проживать жизнь в направленности к добру и Любви уже потому, что такой способ жизни сам по себе прекрасен и наполнен смыслом. Даже если было бы неопровержимо доказано, что Бога нет и «жизни после смерти» не существует, я бы сознательно выбрала именно такой способ жизни, потому что считаю его самым лучшим и самым глубоким.

То же самое справедливо по отношению к желанию встретиться с Богом. Почему мы хотим познать Бога, описать Его, охватить, встретить, услышать Его? По той или иной конкретной причине? Чтобы попросить у Него то, чего нам давно хочется? Или в большей мере для того, чтобы нам стать частью преисполненного движением и силы потока Любви и нежности, который может наполнить нашу жизнь до самой глубины? Если говорить о поиске Бога ради Него Самого, то сам «поиск» не обязательно должен пониматься в прямом смысле, например, как поиск ответов на сложные интеллектуальные и духовные вопросы. Если искать Бога, прилагая усилия в конкретных жизненных обстоятельствах, то вместе с «нахождением» Бога будет обретена полнота жизни и одновременно понимание относительности вещей, казавшихся важными – именно потому, что проясняются вещи по-настоящему важные.

И в этой связи вспоминается вопрос, актуальный для всех религий, – на что же мы впоследствии можем надеяться? Продолжится ли наша жизнь в «ином мире»? Мой ответ – мы ничего об этом не знаем. Да, очень просто. Прекрасно разработанные теории, которые сформировали для нас картину загробного мира со всеми его возможными разновидностями и деталями, являются в первую очередь творением самих людей. Помогли ли эти выразительные картины людям прожить их жизнь во всей возможной полноте? Думаю, в этом можно сомневаться. Скорее, здесь проявляется фундаментальный, глубокий экзистенциальный страх – страх перед абсолютной неизвестностью. Так что в контексте критического незнания мне кажется, что больше спокойствия принесет простое принятие того факта, что мы совершенно ничего не знаем о том, что после нашей смерти случится с нашим «я». В этом вопросе у нас нет абсолютно никакого «знания».

Однако, если во всем моем изложении красной нитью проходит мысль о том, что Бог прежде всего является неизреченной Любовью – в том числе и за пределами всех наших знаний и попыток понять, – то это, я думаю, означает, что у нас действительно есть надежда. Ведь если Бог как безграничная Любовь проникает столь глубоко и далеко, может ли такая всеобъемлющая Любовь допустить, чтобы что-то хорошее пропало без следа? Неужели не будет какого-либо продолжения всего того, что в нашей жизни было от Любви и добра, и возможно, продолжения глубоко личностным образом. Опять же это нельзя назвать «знанием» – это действительно надежда в доверии Ему. Для меня это просто. Если я как мама наших собственных детей ничего бы так не желала, как удалить из их жизни всякое зло и всякий страх, не захочет ли этого Бог для каждого из нас как Своих детей – Он, являющийся несравненно большей, глубочайшей и непредставимой Любовью? Если Бог является Отцом, в Своей любви превосходящим всякую человеческую отцовскую любовь, то как же Он не будет желать самого лучшего для каждого из Своих детей? И каким бы ни было это «лучшее», пусть оно свершится. В этом вопросе я вновь обращаюсь к глубокой реальности «вверения» себя в вере. «Что бы Ты ни сделал со мной…»

6. Откуда черпать силы

Чтобы быть способным жить в таком доверии, держать свой путь в направлении к безусловной любви, конечно же, нужны силы. Необходим покой духа, чтобы учиться проводить различия между тем, что важно, что менее важно и что вовсе не важно, чтобы делать выбор «за» и «против», чтобы каждый раз начинать заново, невзирая на все свои падения и свои недостатки, невзирая на недостатки других. Тем самым доверие к Богу предполагает, по моему ощущению, глубокое осознание и опыт Любви, с которой человек вступает в отношения с Богом, и ощущение экзистенциальной защищенности, когда человек чувствует себя окутанным Любовью, буквально «несомым» ею. В этой внутренней «защищенности» человек может черпать силы, чтобы затем излучать Любовь вовне.

Жизнь в «защищенности»

Молитва для меня гораздо в меньшей степени связана с ритуалами, великолепными богослужениями, музыкальными церемониями и длинными молитвенными правилами. Одинаковые службы в похожих церковных зданиях уводят меня от главной цели молитвы и лично для меня, скорее, затрудняют встречу с Богом. Молитва для меня в первую очередь связана с ежедневной жизнью – именно там она становится «реальной». Молитва помогает мне в подлинности, целостности и смирении осуществлять жизнь, наполненную Любовью и внимательной нежностью, красотой, мягкостью и состраданием. Все принимаемые мной малые и большие решения каждого дня я стараюсь встраивать в эту перспективу и направлять именно к этой цели.

Внутреннюю силу для этого я нахожу в моментах «обращения внутрь», в осознании укрывающей меня «защищенности». Я разными способами вписываю эти моменты в насыщенный распорядок жизни моей семьи с тремя детьми, учитывая также высокие требования моей профессии и профессии моего супруга. Можно сказать, мои молитвенные моменты происходят как намеренно и регулярно, так и от случая к случаю.

Намеренно

Намеренно и достаточно регулярно я прихожу к тому, что было описано выше, – я «присутствую» во мне самой и пред Богом и нахожусь в «присутствии» Бога. Другими словами, благодаря внимательному присутствию я пребываю в глубинном средоточии моего существа, перед Богом и «в присутствии» Бога, отпуская все, и через обращение внутрь себя и созерцание я обретаю внутренний мир. Я выделяю для этого специальное время, но точно так же это может происходить «между делом» в течение дня: когда я жду в очереди к окошечку на почте, когда стою в пробке, когда долгое собрание начинает наскучивать или же когда я просто иду с одной своей лекции на другую, проходя через городской парк… Важно, что «осознанность» и «присутствие» пред Богом и присутствие Бога происходят во мне не только в специально выделенные моменты молитвы. Это осознание я также стараюсь сохранять, занимаясь конкретными ежедневными делами. Другими словами, я стараюсь жить, ощущая присутствие любящего Бога и чувствуя себя частичкой Его великого мироздания.

От случая к случаю

От случая к случаю это происходит, когда я на время удаляюсь от обычных занятий, но при этом также делаю что-то другое – играю на гитаре или фортепиано и напеваю в полный голос или совсем тихо. Иногда я исполняю спокойные медитативные песни с текстами из Библии или другими поэтическими текстами, но также часто использую мои собственные стихи и написанную мной музыку (я увлекалась этим с детства). Иногда я играю и пою наедине с собой, в тишине позднего вечера или в какое-нибудь другое подходящее время. А также перед тем как ложиться спать, иногда вместе с моим мужем и нашими детьми.

Точно так же я исполняю медитативные песни во время нашего воскресного богослужения после причастия, чтобы направить всех присутствующих к погружению внутрь себя и спокойствию, которое, надеюсь, ведет их к встрече с Богом. Такая форма молитвы также не удалена от жизни – это ясно видно из того, что она может спонтанно возникнуть во время поездки в автомобиле (в этом случае, конечно, без инструмента) или во время прогулки на природе, или просто в то время, когда я поднимаюсь по лестнице… И это также является встречей с Богом в «обращении внутрь» себя, это также вдыхает в меня сокровенную силу. Наравне с музыкой для меня очень большое значение имеет текст, и прежде всего сочинение моих собственных текстов. Те, кто хорошо меня знает, говорят, что я не могу жить без сочинительства. Всю свою жизнь я писала о поиске и обретении союза с Богом, – или иногда о его не-обретении, – в моих дневниках, стихотворениях, в кратких набросках мыслей, статьях и заметках и в моих собственных записанных молитвах. Покой ручки на листе бумаги – конечно, поначалу без компьютера – навевает большую осознанность и проникновенность, иногда вместе с задумчивой грустью и безнадежностью, но всегда дает пространство все более глубокому доверию и вверению себя великой Любви, несмотря на малость моего «я».

Напоследок я с удовольствием делюсь с вами подобной молитвой, одной из написанных мной в студенческие годы, то есть уже давно.

Дорогой Отец

Возьми меня на руки,

неси меня

там, где снег

становится так глубок,

там, где заросли

и тернии

сплелись так тесно.

Подхвати меня,

веди за собой

там, где мои ноги

не идут сами,

направь их на верный путь.

И будь со мной,

Не оставляй меня одну,

также и там,

где теплеет песок,

где лучи солнца

нежно гладят меня

и прохладная вода освежает стопы.

Будь неколебимой опорой, как дамба,

которую ни один шторм

не одолеет вовек.

Дорогой Отец,

будь моим папой,

а я буду твоей дочкой,

твоим самым малым дитя.

17 ноября 1988

Да будет так: Любовь – последнее слово

На фоне описанного выше мое решение верить для меня означает вступление в горизонт надежды на Бога и соработничество Богу как наполненной любовью силе всего существующего и во всем существующем. Этот выбор означает наполненное доверием вверение себя реальности Любви с присущими ей идеалами и отношением к миру. Верить для меня означает осознавать Божественную реальность и становиться ее частью, побуждать себя двигаться к идеалу и вносить свой вклад в бесконечный горизонт Любви, которая, согласно и Ветхому и Новому Завету, является основным и окончательным утверждением о том, Кто есть Бог и как Он действует.

И эта перспектива дарует поистине «безграничный» смысл: вносить свой вклад в дело Любви. И хотя эти слова звучат очень красиво, за ними по преимуществу стоит очень конкретная, разноплановая и много требующая повседневная жизнь. По этому пути мы идем, падая и поднимаясь, наша тропа не всегда устлана розами. Но в то же время на своем пути мы не одиноки – если мы доверяем, что какими бы ни были обстоятельства, какими бы ни оказались наши достижения или наши неудачи, последнее слово всегда остается за Любовью.

Именно это для меня означает вера. Скрепленная с Тем, Кто «несет» нас в Своих руках и превосходит нас, раскрывающая нам Его наполненную любовью реальность, вера в конечном итоге призывает нас пребывать во внутренней тишине, скромности и смирении. Глубоко понимая, что существует непостижимая реальность, во всем являющаяся «большей» нас – большей, чем наш разум и наше сердце, – соглашаешься, что уважение к Богу, о котором говорится в ветхозаветных книгах мудрости, остается актуальным и для нас.

И тогда мы сможем сказать вместе с Феликсом Тиммермансом[41]: «В сердцевине всех вещей лежит спокойствие и бесконечность…»

Примечания

1

В оригинальном голландском тексте Леммелейн любит применять игру слов, а в русском переводе книги получилась своя игра слов: три ключевых понятия для Леммелейн в русском языке являются родственными – «вера», «доверие», «вверение себя»… Последнее понятие часто звучит в православном богослужении в молитвенном возглашении ектении: «сами себя и друг друга и всю жизнь нашу Христу Богу предадим».

2

Автор отсылает к известному изречению Иисуса Христа из Евангелия от Марка: «Суббота для человека, а не человек для субботы» (Мк. 2:27). – Здесь и далее примеч. переводчика.

3

Видение «тысячелетнего царствования» праведных описано в книге Откровения Иоанна Богослова/Апокалипсисе (Откр. 20:1–5).

4

Интересно, что древнегреческое слово «космос» несет в себе идеи порядка и красоты, и слово «косметика» является однокоренным словом (κοσμέω – «украшать»).

5

В оригинальном тексте игра слов, основанная на созвучии – «geweldig / gewelddadig».

6

Автор имеет в виду теракты в Брюсселе – взрывы в аэропорту и метро 22 марта 2016 года.

7

В оригинальном тексте игра слов – любовь может «наполнить» жизнь и «исполнить» ее, vullen – vervullen, в английском переводе fill – fulfill.

8

В голландском языке слова «понимать» (begrepen) и «понятие» (begrip) этимологически происходят от слова «брать», «схватывать» (grepen). Автор во многих местах книги обыгрывает эту этимологическую связь. В русском языке также есть нечто подобное: слово «понимать» происходит от слова «имати» – «брать».

9

Имеется в виду царь Давид (1 Цар., 2 Цар.) и в частности истрия 2 Цар. 11–12: вступив в любовную связь с замужней женщиной Вирсавией, Давид отправил ее мужа Урию на верную смерть в бою.

10

Имеется в виду Авраам, праотец израильского народа (Быт. 12–24).

11

Имеется в виду пророк Исаия.

12

Африкаанс – язык германской группы, близкий голландскому, один из официальных языков ЮАР. Распространен также в Намибии и в некоторых других странах Африки.

13

Имеется в виду повествование новозаветной книги Деяний апостолов (Деян. 2–4).

14

Kos du Plessis (1945–1984), автор песни «Молитва»/ «Gebed».

15

Майндфулнесс (mindfulness) – это осознанное фокусирование внимания на человеческом телесном и ментальном опыте, происходящем в настоящий момент, «здесь и сейчас»; это способность осознавать свои намерения, поступки и мысли. Это направление внимания развивается, в частности, через практики «медитации осознанности». Майндфулнесс уходит своими корнями в восточные духовные практики, прежде всего буддийские.

16

Франциск Ассизский (1182–1226) – один из самых почитаемых святых в католической традиции, учредитель «нищенствующего» ордена францисканцев. Стремился к евангельскому аскетическому идеалу нестяжательной жизни, обращался с миссионерской проповедью к простым людям. Яркой особенностью Франциска было живое поэтическое восприятие природы, «братская любовь» к явлениям природы как к творению Бога.

17

Бенедикт Нурсийский (480–547) – монах, живший в Западной Римской империи на территории Италии, почитается святым в православной и католической традициях. Основал монастырь Монте-Кассино, для которого разработал упорядоченный устав монашеской жизни. «Устав святого Бенедикта» лег в основу позднее сформировавшегося ордена бенедиктинцев. Жизнь св. Бенедикта описана в «Диалогах» Григория Великого.

18

Майстер Экхарт (1260–1328) – немецкий богослов и философ, христианский мистик, монах-доминиканец. Учил о присутствии Божества во всем существующем, в частности в человеческой душе. Католическая церковь его времени признала ряд воззрений Экхарта не истинными.

19

Тэзэ (Taizé) – христианская община в Бургундии на юге Франции, основанная братом Роже Шютцем в 1940 году. К общине принадлежат братья как католического вероисповедания, так и протестантского, – со времен основания Тэзэ мыслится как пространство для общения и дружбы между христианами, для совместной молитвы о всем мире и бесед о Библии. С 60-х годов в Тэзэ стали приезжать молодые люди из стран Европы, принимая участие в жизни общины, и до сих пор общину посещают тысячи людей, особенно активно – в летние месяцы. В молитвенном распорядке общины Тэзэ используются характерные песнопения, многократно повторяемые, основанные на цитатах из Библии. Ежегодно в разных европейских городах проходят молодежные встречи Тэзэ, т. н. «паломничество доверия». Мнение православного богослова о духовности Тэзэ можно посмотреть в книге: Клеман О. Тэзе. Земля доверия и надежды.

20

Джон Мейн (John Main, 1926–1982) – монах-бенедиктинец из Англии, основатель «Международного общества христианской медитации». Автор многочисленных книг, посвященных созерцательному христианскому мистицизму и межрелигиозному диалогу. Популяризатор христианской медитации – особой формы созерцательной молитвы.

21

Лоренс Фримен (Laurence Freeman, 1951) – монах-бенедиктинец из Англии, директор «Международного общества христианской медитации», ученик Джона Мейна.

22

Томас Китинг (Thomas Keating, 1923–2018) – монах-траппист из Нью-Йорка. Создатель движения Центрированной Молитвы, занимающегося практикой одной из форм христианской медитации, подобной медитации в традиции Джона Мейна.

23

Ансельм Грюн (Anselm Grün, 1945) – монах-бенедиктинец из Германии, келарь аббатства Мюнстершварцах. Известный христианский писатель, автор более чем 300 опубликованных книг, охватывающих темы духовности, психологии, «духовной терапии».

24

Термин «знамение времени» восходит к словам Иисуса Христа о различении «знамений времен» (Мф. 16:1–4), то есть признаков прихода Мессии.

25

Lemmelijn, Bénédicte. Mindful geluk vanuit eeuwenoude Bijbelse Wij sheid («Осознанное» счастье – взгляд древней библейской мудрости). Averbode, 2017.

26

В образовательной системе Бельгии Католическая Церковь играет важную роль; в «католических школах» преподается общеобразовательная программа и также обязательным является урок католической веры. Католические школы до сих пор считаются престижными и сохраняют высокий образовательный уровень.

27

Поль Рикёр (Paul Ricoeur, 1913–2005) – французский философ, представляющий направление философской герменевтики.

28

Григорий Назианзин (Богослов) – христианский богослов, один из отцов Церкви, архиепископ Константинопольский. Входит в число Великих каппадокийцев, близкий друг и сподвижник Василия Великого.

29

Речь идет о второй заповеди из «Десяти заповедей», данных Богом Моисею (Исх. 20:4–5).

30

Людвиг Витгенштейн (1889–1951) – австрийский философ и логик, один из самых влиятельных философов XX века, автор теории об отношении языка и мира.

31

«Блестящие примеры, “намекающие” на совпадение противоположностей в бесконечности, предлагает геометрия. Возьмем, к примеру, круг с увеличивающимся до бесконечности радиусом. В таком случае круг будет стремиться к совпадению с линией и окружность станет постепенно минимально кривой и максимально прямой. Кроме того, в бесконечном круге любая точка будет центром и вместе с тем также крайним пределом; и аналогично дуга, хорда, радиус, диаметр совпадут, и все совпадет со всем. То же самое и относительно треугольника. Если продолжать одну из сторон в бесконечность, треугольник будет стремиться к прямой; и примеры можно умножать. Таким образом, в бесконечности противоположности совпадают. Бог поэтому – complicatio oppositorum et eorum coincidentia (свертывание противоположностей и их совпадение)». – Антисери Д., Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От Возрождения до Канта. – С.-Петербург: Пневма, 2002.

32

«Вот заключение Кузанского: «Наш конечный разум, двигаясь путем уподоблений, не может в точности постичь истину вещей. Ведь истина не бывает больше или меньше, она заключается в чем-то неделимом и кроме как самой же истиной ничем в точности измерена быть не может, – как круг, бытие которого состоит в чем-то неделимом, не может быть измерен не кругом. Не являясь истиной, наш разум тоже никогда не постигает истину так точно, чтобы уже не мог постигать ее все точнее без конца, и относиться к истине, как многоугольник к кругу: будучи вписан в круг, он тем ему подобнее, чем больше углов имеет, но даже при умножении своих углов до бесконечности он никогда не станет равен кругу, если не разрешится в тождество с ним» (цит. по: Николай Кузанский, соч., т. 1, с. 53)». – Антисери Д., Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От Возрождения до Канта. – С.-Петербург: Пневма, 2002.

33

Имеется в виду повествование Быт. 12.

34

Шарль де Фуко – монах ордена траппистов, исследователь Северной Африки, поселившийся отшельником среди племени туарегов на юге Алжира. Живя среди нехристиан и поддерживая с населением открытые дружеские отношения, свидетельствовал о Христе в первую очередь своей жизнью, тем самым положив начало «миссионерскому присутствию». Почитается в католической традиции.

35

Это ощущение надежной «укрытости» верующего в Боге выражено в целом ряде псалмов – к примеру: Пс. 16:8, Пс. 26:4–5; Пс. 30:20–21; Пс. 61:2–3; Пс. 62:7–9; Пс. 70:3; Пс. 90:1–2.

36

В голландском оригинале присутствует игра слов: слова «путь», «закон» и «знание» звучат очень похоже: weg – wet – weten.

37

Бурвиль (Bourvil, 1917–1970) – французский комедийный актер и эстрадный певец, автор песни «Нежность»/ «La tendresse».

38

Возможен перевод не «вера», а «верность».

39

Буквально греческое слово «диакония» обозначает служение, диакон/διάκονος первоначально означало «служитель» (Деян. 6). Термин «диакония» в христианской традиции выражает общественное, социальное служение Церкви.

40

В Синодальном переводе – «первая заповедь». Имеются в виду ветхозаветные тексты Втор. 6:4–5, Лев. 19:18 и новозаветные тексты Мф. 22:37–40, Мк. 12:29–31, Лк. 10:27.

41

Феликс Тиммерманс (1886–1947) – известный бельгийский писатель и художник, живший во Фландрии (северной части Бельгии) и писавший на нидерландском языке. Был три раза номинирован на Нобелевскую премию по литературе.

Content

Бенедикте Леммелейн
Во что я верю, будучи ученым-библеистом? Мой искренний уязвимый ответ

Предисловие переводчика

Предисловие автора

Часть первая Древняя библиотека, полная золотой мудрости

Глава первая Состояние вопроса на текущий момент

1. Библия: незнакомая и далекая книга

2. От утраты опоры в Библии к вавилонскому столпотворению?

3. Выйти за рамки «утраты опоры в Библии»

Глава вторая О том, что было «в начале», о любви и сострадании

1. Библейское повествование о творении

2. Бог – величественный или жестокий?

3. Любовь с большой буквы в Библии

4. От людей для людей о Боге, которого никто не может постичь

Часть вторая Приносить плод, достигающий неба

Глава первая Не «во что» я верю, но что я «верю»

1. Смущающий релятивизм?

2. Вера – осознанный выбор

Глава вторая Бог превосходит все

1. «Пустота», открытость и «положительная динамика»

2. Бог превосходит любые философские системы

3. О доверии, «вверении» себя и «положительной отрешенности»

Глава третья Где Его можно найти?

1. Красота, мягкость, сострадание и нежность

2. Бог в людях или через людей?

3. Что нужно делать

4. Что действительно важно

5. На что можно надеяться

6. Откуда черпать силы

Да будет так: Любовь – последнее слово

Примечания