Владимир Золотарев

УТРЕННЯЯ ПРОБЕЖКА

ЮМОРИСТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ

ОТ АВТОРА

Моя мать — мудрая женщина — всегда подтрунивала над моим честолюбивым юношеским желанием стать писателем. «Оставь блажь, — наставляла она. — Овладей вначале профессией, стань настоящим специалистом, а потом пиши все, что хочешь». Так и вышло. Специалистом стал, да вот писательством заняться времени не оказалось. В первые сборники «Вернячок», «Советы лицедея» вошли рассказы, которые пролежали в столе лет тридцать пять. Они были написаны в юные годы. Сборник, который вы держите в руках, появился на свет в результате настойчивых пожеланий друзей и знакомых, которые частенько донимали меня просьбами: «Напиши еще!!» Вот и написал. Это самая свежая «проба пера». На писательские лавры не претендую. В своих рассказах ни с кого портретов не писал, клеймить никого не собирался, а просто хотел обратить Ваше внимание на курьезные, комедийные случаи и узнаваемые ситуации. Может быть, Вы улыбнетесь вместе со мной. Без юмора нет жизни. Он помогает нам стать мудрее, стойко переносить невзгоды и неурядицы и верить в лучшее и доброе в человеке. Улыбаясь, мы легко прощаем человеческие слабости и расстаемся с пороками.

ЭПИСТОЛЯРНЫЙ ЖАНР

Я застал еще жизнедеятельными представителей поколения, рожденного в 19 веке. Это были городские старушки и старички, чудом уцелевшие в кровавом кошмаре революций и войн. Они, не в пример нам, обладали удивительным умением излагать свои мысли и чувства на бумаге.

Конечно, старички не понаслышке знали о существовании телефона, но в разрушенном послевоенном Ростове домашний телефон был понятием из области знания о полезных вещах и предметах, общественный транспорт ходил из рук вон плохо и только почта функционировала четко, как часы.

Я часто видел свою бабушку за письменным столом с водруженными на нос очками.

— Странно, — удивлялся я. — Никто же не заставляет ее, как меня, писать, а она часами строчит письма.

В то время волшебный экран телевизора существовал разве что в воображении очкариков, начитавшихся фантастики, черная тарелка радиоточки в верхнем углу комнаты часто хрипела, так что ничего нельзя было разобрать, и только семейные разговоры и чтение уцелевших книг, журналов и, конечно, писем было единственным развлечением в долгие вечерние часы. При свете коптилки, позднее керосиновой лампы (электроэнергию часто отключали) бабушка зачитывала письма своих знакомых. Из них я узнавал о вещих снах Лидии Павловны, в которых ее посещали ангелы и давали полезные советы на все случаи жизни, о злых соседях Иван Петровича, задумавших путем хитрых интриг оттяпать у него часть коридора, о проказах кота Тошки — любимца семьи Глуховых и многое, многое другое. Запомнилась мне целая драма, которая нашла отражение в переписке моей бабушки и ее давней знакомой Любовь Васильевны Кирпичевой. Это была рыхлая, неимоверных размеров пожилая женщина с резким голосом и тяжелой одышкой. Она являла собой воплощение важности и непоколебимого достоинства. Но я был рад ее появлению в нашем доме, равно как и любому другому гостю, так как бабушка непременно накрывала на стол и поила гостей чаем. Естественно, я был тут как тут, ибо на столе невесть откуда появлялись нехитрые угощения тех лет: печенье, леденцы, сахарные подушечки с начинкой из повидла. Сладости настолько занимали мое воображение, что я плохо запомнил, о чем говорилось во время чаепитий. И теперь об этом искренне сожалею: уходил целый мир, сотканный из воспоминаний старших о пережитом, их малых радостей и горестей, их представлений о подлинной чести, порядочности и святой веры в победу добра над злом.

Но вернемся к драме. Началась она так. В один из очередных приходов Любовь Васильевны бабушка, как обычно, накрыла на стол к чаю. Все мое внимание было сосредоточено на банке с вишневым вареньем (где она ее только прячет?!), поэтому я не сразу понял, что произошло. Гостья, с каменным лицом, заторопилась домой. На бабушкины уговоры: «Как же так? Мы даже не поговорили!» — она заявила, что очень спешит, и, откланявшись, ушла.

Через пару дней бабушка получила открытку. «Уважаемая Зоя Ивановна! Я никак не ожидала от Вас такой подлости. Мои искренние чувства к Вам и Вашей семье попраны самым недостойным образом. Разве я заслужила к себе такое отношение? Как Вы мог ли напоить меня испитым чаем? После такого оскорбления ноги моей не будет в Вашем доме. Горько разочаровавшаяся в Вас Л. В.».

Прочитав письмо, бабушка страшно расстроилась. И тут же написала ответ: «Дорогая Любовь Васильевна! Простите великодушно. Я вовсе не хотела Вас обидеть, а тем более оскорбить. Да, в чайник с утренней заваркой я подлила кипятка, так как у меня закончился сухой чай. В этом месяце из-за непредвиденных расходов у нас не хватило немножко денег до зарплаты. Неужели из-за этой вынужденной экономии будут порваны узы наших добрых, многолетних отношений. Сейчас купила хороший грузинский и милости прошу Вас ко мне в гости. Любящая Вас З. И.».

В четверг со второй половины дня бабушка в ожидании своей подружки часто выходила на балкон. И, наконец завидев приближающуюся мощную фигуру под зонтиком от солнца, как молодая, опрометью кинулась открывать входную дверь. Она постояла у открытой двери, прислушиваясь к шагам на лестнице, но в парадном было тихо. «Странно, — подумала бабушка. — что ее могло задержать? Она же уже почти входила в дом». Бабушка вновь поспешила на балкон. Велико же было ее удивление, когда она увидела, как колышущаяся фигура под зонтиком быстро удаляется от дома и уже заворачивает за угол.

Два дня бабушка томилась в неизвестности, порывалась писать письма, но сейчас же их рвала. На третий день пришло письмо, все разъяснявшее. «Уважаемая Зоя Ивановна! Я могла ожидать от Вас всего, но только не этого! Я искренне простила Вас и с лучшими намерениями шла в Ваш дом. Но какое коварство ожидало меня! Я увидела Вас на балконе, и Вы явно увидели меня. И как же Вы поступили! Вы спрятались от меня. Какой стыд! Я ушла от Вашего дома, как оплеванная, и проплакала весь вечер. Думаю, что теперь отношения между нами прерваны навсегда. Прощайте, и Бог Вам судья. Л. В.».

Бабушка была сама не своя, порывалась тотчас ехать к своей подруге, призывала нас в свидетели. Моя мать, которая работала на двух работах и страшно уставала, только посмеивалась: «Надо же, страсти-мордасти какие на пустом месте». Молчун дядька был более определен в высказываниях: «Что ты носишься с этой дурой, как с писаной торбой? Много чести! Не хочет ходить в наш дом, пусть не ходит. И вообще, заканчивай писанину, а то нами соответствующие органы заинтересуются». Но все же бабушка написала ответ.

«Милая Любовь Васильевна! Как можно было так подумать об мне! Побойтесь Бога! В тот злосчастный день я поджидала Вас с утра и, когда, действительно, увидела с балкона, опрометью бросилась открывать двери, чтобы впустить Вас в дом без промедления. Не услышав Ваших шагов на лестнице, я вновь быстро вернулась на балкон и увидела Вас уходящей. Я осталась в полной растерянности и печали, не зная, что и думать. Ваше письмо просто убило меня! Уверяю Вас, это чудовищное недоразумение. Любящая Вас З. И.

P.S. Всегда жду Вас у себя».

Прошло еще два или три дня, и бабушке пришла открытка. «Дорогая Зоя Ивановна! Я проплакала над Вашим письмом целый день в ужасе от того, что коварное стечение обстоятельств и моя мнительность могли окончательно расстроить наши добрые отношения. Прошу простить мою безосновательную подозрительность. Я непременно буду у Вас, как обычно, в четверг, чтобы принести извинения и лично засвидетельствовать свои добрые чувства к Вам. Любящая Вас Л. В.»

В назначенное время встреча состоялась. Старушки обнимались, немного всплакнули. Как повелось, они принялись за чай и разговоры о том о сем, а я был на верху блаженства, так как в день примирения мне досталось два полных блюдца варенья.

ЭРЗАЦ ЛЮБВИ

Вера Леонидовна ненавидела все мальчишеское племя, но особенно тех его представителей, которые жили на Пушкинской улице, в доме номер двадцать и прилегающих к нему дворах. Естественно, что мы отвечали ей взаимностью: стучали вечером в окна ее квартиры и убегали, подвешивали к ручке входной двери дохлую крысу, а то и устраивали на нашу ненавистницу покушение. Эта акция устрашения была проста и не раз повторялась с неизменным эффектом.

Заблаговременно перед появлением Веры Леонидовны с работы на углу квартала выставлялся «сигнальщик». Разбойничьим свистом он возвещал о приближении жертвы. В тот же момент трое или четверо пацанов, помогая друг другу, быстро водружали старый валенок или картонную коробку из-под обуви на чуть приоткрытую трехметровую парадную дверь старого особняка.

Вера Леонидовна приближалась к дому, худая и строгая, как милицейский протокол. Шагала она широким мужским шагом, а ее платье с непомерными подставными плечиками болталось в такт шагам то в одну, то в другую сторону, как на вешалке. Возле дома она грозно вопрошала: «Опять вы кодлитесь здесь, паршивцы! Сейчас же марш по домам!»

Конечно же, никто из мальчишек не собирался выполнять это повеление, но все старались держаться подальше от Веры Леонидовны, чтобы ненароком не получить тычок в спину, подзатыльник, а то и щипок куда придется.

Смерив нас испепеляющим взглядом, полным ненависти и бессилия, она решительно распахивала дверь, и… тут ей на голову почти бесшумно валился валенок или картонка. Вера Леонидовна страшно пугалась, хотя это было для нее не впервые.

— Помогите! — истошным голосом вопила она. — Люди! Милиция! На меня совершено покушение!

Кстати, со слов самой жертвы наша проделка и получила столь звучное название.

Как-то в мае Вера Леонидовна куда-то исчезла, и нас отвлекли другие забавы. Шел десятый год после окончания Великой Отечественной войны. Мирная жизнь неудержимо раскручивалась по всем направлениям. Но людям все еще не хватало многого, и в том числе развлечений: телебашня в Ростове еще только проектировалась. Вот почему всякое семейное событие, тут же став достоянием улицы, заинтересованно обсуждалось. Так, в конце мая наш квартал облетела весть о том, что Вера Леонидовна в Доме отдыха нашла себе мужа, что ее избранник — шахтер и не так давно получил пенсию по инвалидности. Информацию эту разнесли все и вся знающие старушки, любимым занятием которых было сидеть на скамеечках возле дома и перемалывать косточки своим соседям.

Буквально на другой день к нашему трехэтажному дому на тачке подвезли здоровенный платяной шкаф. Катил ее известный во всей округе Женька-борец, подрабатывающий на извозе. За тачкой шествовали двое: один — худющий и белобрысый, другой — плотный короткостриженный, с черными озорными глазами. Не надо было и гадать, кто есть кто. Однозначно мальчишки нашего дома определили белобрысого скелета, вернее, на нашем диалекте «шкилета», в мужья Веры Леонидовны.

Мужчины долго вносили шкаф в дом, для чего им пришлось открыть наглухо забитую еще в войну вторую створку входной двери. А затем совершенно для нас неожиданно Женька-борец покатил от дома свою тачку, а за ним поплелся белобрысый «шкилет». Быть того не может!

Через некоторое время из дома вышел в майке короткостриженный. На тыльной стороне ладони его правой руки мы увидели наколку «Гриша». Гриша дружелюбно оглядел нас и по-свойски поинтересовался: «Ну что, хлопчики? Даете стране угля?» Мы весело засмеялись и чистосердечно признались, что даем.

— А что, Дон еще течет? — поинтересовался новый жилец, и нам стало совсем весело и просто в его обществе. Стало ясно, что это классный мужик, а вовсе не какой-то инвалид-пенсионер.

— А ну, покажите, где вы купаетесь, — предложил Гриша, и мы весело гурьбой повалили на Дон.

Пока в разломе парапета набережной под мостом мы плескались, Гриша стоял на чугунной тумбе для швартовки плавсредств в длинных семейных трусах и, как полководец, обозревал речную гладь. И вдруг без подготовки он прыгнул с трехметровой высоты ласточкой. В полете Гриша мастерски разогнулся и почти без брызг вошел в воду. Это был классический прыжок, мечта любого мальчишки.

Не удивительно, что из воды Гриша выбрался уже нашим кумиром. С этого момента мы постоянно искали общения с ним, стремились услужить по мелочам, обратить на себя его внимание, а если повезет, заслужить и похвалу. Для нашего детского восприятия было загадкой, какие силы небесные могли вести симпатягу Гришу с жердоподобной Верой Леонидовной, но мы безропотно признали его выбор. Его избранница прочно укрылась за броней супружеского авторитета.

Гриша ходил с нами на Дон, в Ботанический сад, рассказывал различные истории о шахтерском труде. Наше сознание обогатилось такими понятиями, как «забой», «клеть», «штрек», «тормозок» и тому подобное. Иногда на Гришу находило лирическое настроение, и он выставлял на подоконник радиолу «Рекорд». Мы слушали довоенные мелодии с уцелевших пластинок апрелевского завода: «Кукарача», «В парке Чаир…» Дни, пока Вера Леонидовна была на работе, Гриша проводил с нами, а вот вечерами…

После работы мужчины нашего квартала собирались на бульваре, рассаживались на скамейках под фонарем и до позднего вечера забивали «козла». Гриша оказался заядлым доминошником и в силу своих личных качеств буквально на второй вечер стал душой играющей компании, как будто он родился на нашей улице и давно всех знал. Жены игроков уже давно смирились с времяпрепровождением своих мужей, руководствуясь житейской мудростью: лучше под присмотром возле дома, чем неизвестно где и с кем. Что же касается Веры Леонидовны, то тут, как говорится, нашла коса на камень. Все на улице стали свидетелями ее титанической борьбы с увлечением супруга.

Начало поединка обозначилось так. Вера Леонидовна возвращалась как-то домой с работы не одна, а с подругой. Ее, видимо, распирало удовольствие представить во всей красе своего суженого. Она не шагала теперь как на плану, а двигалась какой-то осторожной походкой, вроде выбирала сухие места на мокром асфальте. Сравнявшись с игроками, она, что называется, пропела: «Гришуня!»

— Ааа! — ответил Гриша и, не отрываясь от игры, приветливо помахал ей с бульвара рукой с зажатыми в пальцах костяшками домино.

Женщины прошли к дому, и оттуда вновь донеслось распевное «Гришуня».

— Сейчас! — ответил наш кумир, даже не повернув, как говорится, головы кочан.

Немного обескураженные, подруги вошли в дом, а Гриша тем временем продолжил игру как ни в чем не бывало.

Через час Вера Леонидовна с подругой вышли из дома и медленно пошли по улице к перекрестку.

— Гриша! — уже укоризненным тоном позвала Вера Леонидовна.

— Да, да, сейчас!

Подруги удалялись, и Вера Леонидовна все время оборачивалась в надежде увидеть бегущего за ними Гришу, но он в это время увлеченно ругал напарника за неверно сделанный ход. Вскоре мы увидели, что Вера Леонидовна возвращается уже одна. Она шла своим прежним строевым шагом, и платье воинственно болталось на ней.

Старушки, сидящие возле дома, мгновенно прекратили разговоры и затихли в позах египетских сфинксов, как бы безучастные ко всему происходящему.

— Гриша, домой! — рявкнула Вера Леонидовна. Она вошла в дом и так хлопнула дверью, что зазвенели стекла в окнах всех трех этажей.

— Иди, Григорий, труба зовет, — подтолкнул его в бок Иван Иванович, самый рассудительный и мудрый человек на нашей улице. — Иди, я тебя подменю.

Гриша с большой неохотой поплелся домой, а мы стали крутиться возле дома, ожидая развития событий.

Из приоткрытого окна были слышны истерический речитатив и всхлипывания Веры Леонидовны, неясные, глухие оправдания Гриши, что-то ухнуло пару раз, и все смолкло. А затем мы увидели в окне Гришино лицо. Он вожделенно смотрел на бульвар. Как нам было не понять его чувства! Нашего кумира Гришу попросту не пустили из дома за плохое поведение, как обыкновенного мальчишку.

Вера Леонидовна прилагала героические усилия, чтобы завладеть своим мужем по вечерам. Иногда ей в награду была победа. И тогда все на улице видели, как Гриша с грустным лицом и прищученной у супруги под мышкой рукой был уводим на вечерний сеанс кино на открытой площадке. Иной раз за ним прибегали из углового магазина. Вера Леонидовна через посыльного просила его срочно прийти, так как подходила ее очередь за сливочным маслом, а давали только по двести граммов в одни руки. Часто Вера Леонидовна возвращалась домой и при это хромала на обе ноги. Она громко стонала и просила Гришу помочь ей войти в дом, где, естественно, мышеловка за ним захлопывалась.

В общем, Вера Леонидовна испробовала массу всевозможных хитростей и ухищрений, а результат в конечном итоге был один. Гриша как игрушка «ванька-встанька», как только уворачивался от супружеских пут, в тот же момент уже сидел за доминошным столиком на бульваре.

Тем временем прошло лето. Дети догуливали последние деньки перед началом школьных занятий. И неожиданно для всех произошло событие, опять всколыхнувшее всю улицу.

Как обычно мы ждали Гришу, чтобы идти на Дон купаться. В этот момент подкатил к нашему дому свою тачку Женька-борец. Через некоторое время из дома вынесли огромный шкаф. На этот раз Грише помогал сосед Иван Иванович. Мы оцепенели в предчувствии самого худшего.

Наш любимец Гриша как-то виновато посмотрел в нашу сторону, и сказал: «Все… Уезжаю, хлопчики, крепь не выдержала. В общем, бывайте здоровы, не поминайте лихом».

Гриша закашлялся своим сухим кашлем, и Женька-борец покатил тачку. Мы бежали за ними и кричали: «Гриша, не уезжай! Возвращайся!» Он молча улыбался и махал нам рукой. На миг нам показалось, что этого не должно случиться, что сейчас из дома выскочит Вера Леонидовна. Она будет цепляться за Гришу, падать ему в ноги, умолять вернуться домой.

Но тачка тем временем завернула за угол, и Гриша ушел навсегда.

Вечером мы услышали из уст Веры Леонидовны комментарии по поводу случившегося.

— Доминошник несчастный! — громко жаловалась она соседкам. — Измучил меня окончательно. Я отдала ему все: свою свободу, всю себя, предоставила жилплощадь в Ростове. А взамен что я получила?!!.. — Вера Леонидовна сделала пренебрежительную гримасу и махнула рукой.

— Эрзац любви!

В те времена в быту использовалось много заменителей натуральный продуктов, называемых эрзацами. Но это уже слишком! Как она посмела сравнить нашего несравненного Гришу с таблеткой какого-то сахарина?! Нашему возмущению не было предела, и без обсуждений, единодушно мы утвердились в мысли, что эрзац любви — это и есть Вера Леонидовна. Вечером на входной двери ее квартиры были выведены мелом эти два слова, и травля хозяйки началась с новой силой. Но теперь это было не бездумное хулиганство, а наша осознанная мальчишеская месть.

ДУРИЛО

В маленькой, заставленной столами бухгалтерии, в углу, возле пузатого ободранного шкафа с тускло поблескивающей бляхой инвентарного номера на дверке, стоит экспедитор Хрюкин, рослый малый с лошадиным лицом и длинными волосами.

Как любит сам о себе говорить Хрюкин, человек он «простой, задушевный и натуральный». В данный момент он имеет намерение прочистить над умывальником нос, но ему приходится ждать, пока из-за шкафа, где расположен умывальник, выйдет бухгалтер Дорохова.

Дорохова не спешит. Она подкрашивает губы, поправляет прическу, придирчиво разглядывая себя в зеркале над умывальником.

— Не понимаю, — громко говорит занудившийся Хрюкин, — чего женщины так к зеркалу липнут? Пять минут без него прожить не могут! Все равно же, какая уродилась, такая и останешься! Я вот, между прочим, не любитель этого дела, даже бреюсь вслепую!

Из-за шкафа появляется румяная, довольная своим видом Дорохова.

— Это кто здесь якает?! — осведомляется она снисходительным тоном. — Правильно делаешь, что вслепую бреешься, а то себя увидишь, с перепугу ухо отрежешь! Заруби себе на носу: женщина постоянно должна хорошо выглядеть. Понял? — Она толкает Хрюкина указательным пальцем в лоб и нарочито фривольной походкой направляется к своему столу.

Хрюкин не обижается. Он, как завороженный, с нескрываемым восхищением глядит ей вслед и с апломбом оракула изрекает:

— А мужику вовсе не обязательно красавцем быть! Вот ты, Дорохова, намекиваешь, что я страшила, а Зойка-то моя покрасивей и потушистей тебя будет. Да не маши рукой, вот только вчера у меня жену чуть не украли! Глаз да глаз за ней нужен!

В комнате при этом сообщении Хрюкина все оживляются и просят его поведать о случившемся.

— Расскажу! — с готовностью соглашается Хрюкин. — Ты, Дорохова, не смейся, а лучше послушай! Мы вчера с Зойкой на концерт ходили, муру какую-то там смотрели. Это она меня туда потащила. При выходе ее оттеснили, а когда вышел, так и обмер: возле моей супруги какие-то два типа увиваются, лопочут ей что-то, а один из них пытается даже ее за локоток взять. Тут я в аккурат и подоспел. Взял я злого субчика, который вольность руками допустил, вот так…

Распалившийся от собственных воспоминаний Хрюкин желает, видимо, показать сослуживцам, как это происходило в лицах. Своей ручищей он, как щенка, хватает за шиворот юрисконсульта Рябчикова, который в этот момент беззаботно уплетает бутерброд.

Рябчиков, как подвешенный на крюке крана, семенит на цыпочках на середину комнаты. Он не сопротивляется, а только торопливее начинает двигать челюстями, точно опасаясь, что у него могут отобрать бутерброд.

— …И как дал ему!

В воздухе мелькает подошва 45-го размера, и если бы Рябчиков в последний момент не увернулся, то могучим ударом в то место, где спина теряет свое почетное наименование, он был бы выброшен на улицу через открытое окно.

Мертвенно побледневший Рябчиков только сейчас осознает, какой опасности он только что подвергся. Под гомерический хохот сослуживцев, которые мысленно представили его полет, он решительно вырывается и при этом нервно твердит:

— Отпусти, дурило!

Хрюкин не спеша отпускает свою жертву и во всю мощь своих легких гогочет вместе со всеми.

ТЕОРЕТИКИ ГОЛОДАНИЯ

В сквере перед столовой санатория «Заря» и ожидании обеденной трапезы расположилась группа отдыхающих. Всеобщим вниманием завладел высокий мужчина в очках.

— Посмотрите на меня! — говорит он и делает округлый жест рукой. — Мне пятьдесят пять, а я еще бодр и полон сил. А почему? Да потому, что ежедневно делаю утреннюю зарядку, стараюсь как можно больше ходить пешком. Главное, заметьте, умерен и еде и периодически голодаю согласно научным рекомендациям, чтобы вывести из организма ненужные шлаки и вредные отложения солей.

— Да, я слышала, — включилась в разговор полная женщина с астматической одышкой, — голоданием лечат разные болезни. Просто поразительно!

Ее восклицание точно плотину прорвало. Все наперебой стали излагать известные им случаи чудесных исцелений от страшных недугов посредством голодных и полуголодных диет. Один розовощекий, весьма упитанный мужчина назвал даже ежегодные посты верующих своего рода здравоохранительным и мероприятиями наших мудрых предков. Мнение собравшихся однозначно качнулось в сторону разгрузочных диет и кратковременного голодания как эффективного средства против всяческих болезней и преждевременного старения.

— Чепуха! Я хочу есть и буду! — неожиданным диссонансом прозвучал резкий мужской голос.

Все посмотрели на угрюмого с виду человека с глубокими морщинами на лице.

— Вольному воля! — строго и недовольно осадил его мужчина в очках. — Кто спешит преждевременно в развалину превратиться — пусть ест, сколько сможет!

— Я тоже иногда голодаю, — призналась симпатичная девушка в джинсах. — Голодание способствует омолаживанию.

— Батюшки мои! — ахнула сильно загорелая отдыхающая с полиэтиленовой сумкой. — Зачем же тебе омолаживаться? Сама небось только-только во взрослую жизнь шагнула.

— Девушка права! — тут же встал на ее защиту мужчина в очках, который затравил весь этот разговор. — Кстати, как тебя зовут? Светочка? Ах, Людочка! Очень приятно! А меня Константин… кгм… Константин Сергеевич!

— Гляди, оголодалого на клубничку потянуло, знакомится уже!

Константин Сергеевич самодовольно огляделся.

— За границей опыты недавно провели, — вновь зазвучал его напористый баритон, — обычных дождевых червей поместили в условия полного голода. И что бы вы думали?! Процесс их развития пошел даже в обратную сторону. Черви превратились в эмбрионы.

— Я не хочу превращаться в эмбрион! — жеманно ужаснулась молодящаяся особа неопределенного возраста со следами обильной косметики на лице. Она кокетливо повела плечами и игриво добавила: — Однако мне для полного счастья годков десять скинуть не помешало бы!

Отдыхающие деликатно промолчали, так как каждый про себя подумал, что до полного счастья ей не мешало бы скинуть лет 25.

— Я глубоко убежден, — вновь продолжил неугомонный Константин Сергеевич, — тот, кто ведет малоподвижный образ жизни и при этом потребляет обильную, богатую витаминами пищу, просто обязан периодически голодать. Это не выдумки досужих старушек, а строгие научные теории. Я, например, голодаю семидневками по совету Поля Брега.

— Как вы сказали? По Брегу? — переспросил угрюмый мужчина, который так решительно отстаивал свое право на еду. — Вот оно что! А я по простоте душевной думал, что жена из-за лени обеды неделями не готовит. А она, выходил, по науке меня голодом морит. Интересное открытие!

На лицах отдыхающих запорхали улыбки сочувствия. Кто-то захохотал. Теперь всем стала ясна болезненно острая реакция этого мужчины ко всякого рода диетическим экспериментам.

— Не горюйте, мужики, — изрек угрюмый, — государство скоро всех на диету посадит, цены-то какие…

В этот момент двери в столовую широко распахнулись. Отдыхающие стали подниматься с мест и, весело балагуря, не спеша потянулись на обед. Через пять минут все уже сидели на местах. В зале мерно позвякивали столовые приборы, и сам собой в столовой возник жизнеутверждающий гул слаженного потребления пищи.

— Что такое? — нарушило идиллию восклицание Константина Сергеевича. — Сделал 32 жевка, как рекомендовал Брег, а мясо не разжевал. Что за кусок попался?

— Это выжимка из его учений, — громко, не без сарказма изрек угрюмый мужчина. — Жуй теперь до конца путевки.

— С каких это пор мы на «ты»? — вспылил Константин Сергеевич.

— Приятного аппетита всем! — продолжил свой кураж угрюмый, даже взглядом не удостоив последователя Брега. — Вижу, нагуляли себе аппетит разговорами о диете. Теперь за вами, теоретики голодания, не угнаться.

— Совершенно с вами согласен! — невпопад поддержал его осанистый старик, видимо туговатый на ухо. — Очень однообразная еда! Лето, а они все время компот из сухофруктов варят!

Остальные участники трапезы помалкивали и, не поднимая глаз от тарелок, еще проворнее двигали челюстями.

ПОСЛЕДНИЙ ВИЗИТ

Появление ее худой фигуры с маленьким, смазливым личиком каждый раз воспринималось главой семьи Сизовым Иван Васильевичем, как болезненный укол.

Вот и сейчас, заслышав робкое дребезжание звонка, нажимаемого нетвердой, будто детской рукой, Иван Васильевич скривился, как от внезапного приступа печени, и поспешил к дивану.

Когда его жена Нина Сергеевна появилась вместе с незваной гостьей на пороге комнаты, Иван Васильевич уже грузно лежал на диване с закрытыми глазами. Весь вид его от головы до пят красноречивее всяких слов означал: «Ох и не поздоровится тому, кто посмеет меня разбудить!»

— О, ваш муж спит, — почти беззвучно испуганно воскликнула гостья. Черные, всегда настороженные глаза ее, спрятанные в засаде низкой челки, наполнились неподдельным испугом, и она попятилась назад в переднюю.

— Ничего, милая, проходи! — подтолкнула ее в спину дородная Нина Сергеевна. — Мой так спит — из пушек пали, не разбудишь.

Веселый игривый голос жены известил Ивана Васильевича о начале привычной экзекуции. Перед его крепко смеженными веками возникла проклятая белая сумка необъятных размеров (как она ее только таскает!), послышался сухой треск замка-молнии, и под женины «ахи» и «охи» из недр сумки стали извлекаться кофточки, туфли, платья, пояса, бюстгальтеры, косметика и прочие экстратовары из-за кордона. Прямо не сумка, а чудо-лоток современного коробейника!

Иван Васильевич настолько поддался воображению привычных картин, что на какой-то миг потерял ощущение реальности. Он вздрогнул, как ужаленный, когда что-то мягкое и пушистое коснулось его шеи и подбородка.

Сизов резко сел на диване и с отвращением отшвырнул от своего лица какой-то предмет. Им оказался мужской мохеровый свитер, который жена со словами: «Ваня, ты посмотри, какая прелесть!» — пыталась приложить к его груди.

— Дрянь, смотреть не на что! — грубо сказал Иван Васильевич, хотя свитер явно был хорош.

Сконфуженный за свой испуг, Сизов с уничтожающей строгостью посмотрел на гостью и сурово спросил:

— Это откуда, сколько стоит? Сколько?! Разбой! Колониальный грабеж!

— Мягкий какой! — не обращая внимания на гневные восклицания мужа, восхищалась вещью жена. Она вновь завладела свитером. — Знаешь, я его Коле оставлю, раз ты не хочешь.

— Нет! — топнул ногой Иван Васильевич и вскочил с дивана. — Никому оставлять не будешь. Впрочем, можешь оставить, я покажу его Горшкову. Ну, этому, который в налоговой инспекции работает.

Хозяин дома с мальчишеским злорадством заметил, как стушевалась и почти превратилась в ничто гостья. Своим цепким взглядом она с неуловимой быстротой скользнула по разложенным вещам и как бы собрала их все в кучу.

— Не бойся, он шутит, — смеясь, успокоила ее Нина Сергеевна.

Сизов в сердцах вышел на кухню. Прошелся к окну. От подоконника сильно дуло, из крана тоненькой струйкой сочилась вода. Иван Васильевич попытался закрыть кран, но вода потекла сильнее. Кран бы скручен. Сизов чертыхнулся, и внезапно все вокруг показалось каким-то враждебным, гадким и неустроенным.

В довершение ко всему он, один из руководителей известного на всю страну акционерного общества, вынужден, как школьник, торчать на кухне из-за этой…

— Вот сейчас пойду и выпру ее ко всем чертям!

Иван Васильевич решительно вернулся в комнату. Однако Нина Сергеевна уже была одна, а на диване вальяжно, как одушевленный предмет, лежал пушистый свитер.

— Нина! — низким от гнева голосом заклокотал Иван Васильевич. — Сколько раз я тебя просил избавить наш дом от посещений этой особы. Ты хочешь грандиозного скандала! Пойми, они по квартирам барахло свое разносят, чтобы налоги не платить. Кассовые аппараты уже ввели! A ты потворствуешь им и обмане государства! Так знай — я ее с лестницы спущу, это уже не шутки.

Жена впервые видела своего всегда спокойного и добродушного супруга в таком яростном негодовании и потому не рискнула ему перечить. «Вань, только без хулиганства, прошу тебя». — смиренно попросила она.

…Через несколько дней раздалось робкое дребезжание звонка. Иван Васильевич схватил свитер, жестом остановил Нину Сергеевну («мы же договорились!») и решительно направился открывать дверь. Ему было легко и свободно от сознания, что он, наконец, раз и навсегда избавится от назойливой коммерсантки.

Сизов широко распахнул дверь и твердо стал в ее проеме. От неожиданности незваная гостья даже пригнулась, и у хозяина дома возникло на миг ощущение, что она сейчас прошмыгнет под его рукой в квартиру. Иван Васильевич как можно шире распространился в дверях и строго сказал, отчеканивая каждое слово:

— Нина Сергеевна и я впредь просим избавить наш дом от ваших посещений!

Сказав эту тираду, которую мысленно уже смаковал на разные лады, Иван Васильевич почувствовал веселое облегчение, как будто взошел на пригорок и ему открылись просторные воздушные дали.

— Вот, забирайте свой пятисоттысячник. Он никому не нужен.

— Как? — пролепетала гостья. — Я же просила за свитер четыреста пятьдесят.

Сизов ошибся. «Какая разница!» — хотел сказать он и захлопнуть дверь. Но тут точно веселый бес толкнул его в бок.

— Позволь! — почти натурально возмутился он. — А я что, без накрутки должен товар сбывать? Нашла дураков!

Если бы в этот момент на лестнице сверкнула молния и грянул гром, незваная гостья получила бы меньшее потрясение, чем от этих слов. На ее лице, сметая друг друга, пронеслись испуг, неописуемое изумление, растерянность и сомнение. И тут же все эти промелькнувшие тени чувств покрыли гнев и возмущение.

Она поверила в розыгрыш Ивана Васильевича и теперь, приняв агрессивную позу, сверлила его ненавидящим взглядом. Хорош гусь! Выше высшего предела пену загнул! Вот и верь после этого людям!

Мгновенное перевоплощение из забитой овечки в разъяренную мелкую хищницу, готовую кусаться и царапаться с неожиданно возникшим собратом по коммерции, было настолько забавным, что Иван Васильевич с криком: «Нина, нет, ты только представь, она поверила!» — раскатисто захохотал.

Торговка, как ошпаренная, кинулась вниз по лестнице и при этом чуть не сбила с ног Цыплакова, соседа Сизовых по этажу, который поднимался ей навстречу.

— Ты чего? Что тут у вас происходит? — спросил он хохочущего Ивана Васильевича.

— Ты понимаешь… Я ей… Нет… она… она поверила! Ха-ха-ха!

Иван Васильевич понял, что вряд ли ему удастся словами передать весь комизм возникшей только что ситуации. К тому же его не отпускал какой-то вирусный, внезапно налетевший хохот. Он махнул рукой и сказал:

— Прогнал, понимаешь, челночницу. Выгнал навсегда.

— Правильно сделал! — поддержал его Цыплаков. Он подошел к перилам и посмотрел в проем лестницы. — Во, смотри, как улепетывает, вон даже туфлю потеряла! — сказал он и обернулся к Ивану Васильевичу. — Однако, Иван, чем ты ее так напугал?

— Смехом, — сказал Иван Васильевич, зашел в квартиру и закрыл за собой дверь, увлекая за собой встревоженную шумом Нину Сергеевну.

ПЕРВАЯ КНИЖКА

— Вера, победа! — еще с порога закричал жене Синицын и, как вихрь, влетел в комнату. — Выходит моя первая книжка! Ура! Только сейчас почувствовал, как голоден!

Синицын потер руки и с наслаждением понюхал воздух.

— Ах, наважденье, — блаженно пропел он, — чую пирог с капустой!

— Кому ты посвятил свою книжку? — холодно осведомилась Вера и увернулась от распростертых объятий мужа.

— Я…Мы… — осекся на полуслове Синицын и дернул головой, точно шею его захлестнула петля от ловко наброшенного лассо.

— Все ясно: я этой чести не удосужилась, — с горькой убежденностью сказала Вера и медленно осела на стул, как будто ее подкосило неприятное известие. Синицын с тоской понял, что до пирогов еще очень далеко.

— Ах, боже мой! — всплеснул он руками. — Только без трагедий! Пойми, выходит моя, нет, наша книжка — это главное! О-о-о!..

— Уйди!

От Вериного крика в серванте что-то жалобно задребезжало. Синицын затравленно оглянулся и поспешно ретировался к окну.

— Вот, вот тебе благодарность за все! — надломленным голосом великомученицы запричитала Вера. Она закрыла лицо руками и уронила голову на стол. Ее остренькие лопатки затряслись от горьких рыданий.

Синицин метнулся в спальню и быстро накапал в стакан валерьяновых капель. Он вновь почувствовал себя представителем сильного пола.

— Выпей, дорогая, — уговаривал он теперь нежным голосом, — что ты, девочка, так расстроилась? Гонорар же весь твой. Опять слезы. Ну, хорошо, следующую книжку я посвящу только тебе. Да, ты давно заслужила это!

Синицын драматическим жестом ударил себя в грудь и опять понюхал вкусные запахи, текущие из кухни. Его жена, всхлипывая, пила валерьянку, вызванивая о зубы краем стакана.

— И-и-и… о-о-о — утешил, — горько прорыдала она. — Может, это была твоя первая и последняя книжка!

ПРОТЕКЦИЯ К ЭСКУЛАПУ

У Олечки Поповой ужасно разболелись зубы. Глядя на ее бледное, осунувшееся лицо, сердобольные сотрудники настоятельно потребовали:

— Не мучайся, сейчас же отпросись у начальства и иди в поликлинику! Знаешь, этим не шутят!

— Ой, боюсь! Ой, боюсь зубы рвать! — ужасалась Олечка. — Я же не выдержу, помру! Ни за что не пойду.

Но что поделаешь, ведь с зубной болью полюбовно не расстанешься. Как ни крепилась Олечка, а все же незадолго до конца работы она отпросилась у начальника и пошла. Пошла, но только не в поликлинику, а к доктору Зубахину, который принимал по знакомству пациентов у себя на дому в прекрасном полутораэтажном особнячке.

Направила ее к нему тетка, к которой Олечка обратилась за советом по телефону.

— Он не какой-нибудь эскулап из поликлиники, вспоминала Олечка назидания своей тетки, останавливаясь перед домом Зубахина. — Он посмотрит как следует и совет даст хороший. Все, знаешь, честь честью, без спешки.

Олечка робко позвонила.

— Я от Ивановой Таисии Федоровны. Доктор Зубахин дома? — испуганно спросила она у приоткрывшейся двери и прижала платок к щеке.

Дверь приоткрылась пошире, и Олечку впустили. Дородная женщина властно с ног до головы осмотрела ее холодными серыми глазами и потребовала:

— Снимите обувь.

Олечка повиновалась. Затем сунула ноги в непомерно большие шлепки и осторожно, боясь их потерять, пошла вслед за женщиной вверх по небольшой лестнице.

Доктор Зубахин любезно встретил пациентку на пороге маленькой комнаты.

— Заходите, заходите! — улыбаясь, говорил он. Одной рукой он показывал ей дорогу, а другой тщетно пытался попасть в рукав белого халата.

— А, черт, наконец-то! Значит, зубки болят?! — ласково осведомился он у Олечки. — Так, так. Сейчас мы их, так сказать, пощупаем… Чик и готово! Правильно сделали, что ко мне пришли, — доверительно заговорил он, усаживая ее в кресло возле окна. — В поликлинике что? Ни-че-го. То того нет, то другого… И потом, помяните мое слово, там из-за спешки челюсти загубить могут. А у меня, знаете, челюсти вставные — первый сорт. Не различишь. Да… — Доктор икнул, и Олечка почувствовала спиртной запах, впрочем, в комнате пахло еще какими-то специями.

— У меня зуб болит, а челюсти мне не надо, — слабо возразила она.

— Жаль, а то я бы вам такую челюсть приправил, один шик! Жуй себе в удовольствие… А Вербицкий все врет! — неожиданно разозлился Зубахин. — По-дружески ему челюсть вставил со скидкой, а он теперь слухи распускает зловредные, вроде рот у него не закрывается. Не закрывается!.. Так ведь потому, что известный зубоскал. Делай после этого людям одолжение!.. — Доктор в возбуждении заходил по кабинету, а Олечка с испугом наблюдала за ним.

— Ну-с, приступим, — вновь возвращаясь к креслу сказал он. — Откройте ротик. Шире… шире… Так… Ай-яй-яй! Да-а… — Доктор сокрушенно покачал головой. — Запустили вы свой ротик, девушка, запустили. Тут, конечно, разные методы можно применить.

Зубахин напустил на себя важный вид и принялся распространяться относительно различных методов лечения, пересыпая свою речь непонятными латинскими словами. — Скажите, вы средства при себе имеете? — как бы между прочим поинтересовался он. Узнав, что у Олечки только пятьдесят рублей, доктор не стал больше показывать свою эрудицию.

— Знаете, мой вам совет — рвать! — убежденно сказал он. — Да, да, рвать, потому как вам же дешевле выйдет, и я тороплюсь, знаете, все же без выходных работаю!..

— Я боюсь рвать, — жалобно простонала Олечка.

— Ну, пустое, — успокоил ее доктор, — волков бояться — в лес не ходить.

Он как-то сразу заторопился, быстро сделал укол и вышел из комнаты. Укол начал действовать: У Олечки деревенело небо и стыли ноги, так как в комнате было прохладно.

Зубахин вскоре вернулся и принялся перебирать на столике инструменты. Выбрав нужные щипцы, он подавил слабое сопротивление своей пациентки и долго примерялся к зубу, оттопыривая руку. Затем, выбрав момент, он резко отдернул руку, сказал:

— Опля! — и… сломал зуб.

— Ну что ж, — невозмутимо констатировал он, — медицине известны такие случаи. Придется повторить.

С этой минуты для Олечки начались адовы муки. Зубахин блестел перед ее глазами никелем инструментов, заходил то справа, то слева, так раскрывал ей рот, что казалось, сам собирался залезать туда, и, не переставая, ковырял, долбил, распиливал ей десну.

Действие укола давно кончилось, и от боли Оленька почти теряла сознание. Доктор сделал еще один укол. Он заметно стал нервничать.

— Да, очень трудный зуб попался, — бормотал он. — Корни восьмеркой. Надо было рентгеновский снимок сделать…

А на улице уже стемнело и зажглись фонари уличного освещения. В кабинет то и дело стала заглядывать жена Зубахина и делала ему какие-то знаки. Зубахин злился, махал на нее рукой и, в сердцах, гремел на столике инструментами. Наконец он в изнеможении бросил щипцы на стол.

— Знаете, на сегодня, пожалуй, хватит, — как-то просительно сказал он. — Очень трудный случай, завтра продолжим. А сейчас я, между прочим, тороплюсь. Мы с вами, между прочим, и так уже два часа возимся. Так что прошу простить меня великодушно, — без выходных работаю. Анальгинчик на ночь выпейте.

Он помог Олечке подняться и повел ее к выходу.

В передней Олечка машинально протянула ему деньги, Зубахин торопливо сунул их в карман и помог ей надеть пальто, виновато оглядываясь на жену.

— Приходите завтра ко мне и поликлинику, — услыхала Олечка и очутилась на улице.

ДЕЛИКАТНЫЙ НАМЕК

Червячок, которого я утром заморил бутербродом и стаканом чая, превратился к обеду в огромного беспокойного червя. Сосало под ложечкой. Чтобы хоть на время восстановить работоспособность, представляю себе цеховую столовую. Во рту появляется кисловатый привкус, и аппетит стремительно ныряет в глубь желудка и таится там, как подводная лодка, которую выслеживает морской охотник.

В борьбе с собой дотягиваю до двенадцати часов. Наконец — перерыв! Ура!

— Шабаш! Обедать пора! — спохватился бухгалтер Козин. Он шумно поднимается с места, так, что чуть не опрокидывается стул. — Пошли! Пошли обедать! Игорь! Ирина Никитична!

Меня, разумеется, упрашивать долго не приходится. Я уже на ногах, прячу авторучку и лечу к двери.

— Аркадий Кузьмич, а вы что же сидите? — обращаюсь я к своему шефу. — Идемте!

Аркадий Кузьмич на минуту отрывается от бумаг и поворачивает ко мне вдоль и поперек изборожденное морщинами лицо.

— Иди, Игорь, я сегодня не пойду, у меня денег нет.

— Что?! Аркадий Кузьмич, какая чепуха! Я вам… Ой! Вы уж извините меня. Аркадий Кузьмич, совсем забыл: я же вам десять тысяч должен. Помните, на прошлой неделе занимал. Фу, как некрасиво получилось, забыл долг отдать, а сам зарплату получил.

Я торопливо лезу в карман.

— Вот, Аркадий Кузьмич, большое вам спасибо! Идемте теперь.

По дороге в столовую, на лестнице меня мучает совесть: человек из-за меня мог без обеда остаться, а я утром зарплату получил. Вот свинья!

— Аркадий Кузьмич, а вы бы прямо мне сказали: давай, такой-сякой, долг, да и все. А вы молчите, так и голодным не долго остаться. Нет, нет, тут деликатность вовсе ни к чему, — распаляюсь я все больше и больше, стараясь заглянуть ему в глаза.

Аркадий Кузьмич избегает моего взгляда, лезет в карман за платком и шумно сморкается.

— Тупица! — осеняет меня. — Да ведь и он сегодня получил деньги. Я краснею, дальше мы идем молча.

НЕ АКТУАЛЬНО

Комиссия по поддержке науки распределяла бюджетные средства.

— Ну, что еще у нас? — спросил председатель.

— Предложение ученого Саульского, — сдвинув очки с переносицы на кончик носа, сказал секретарь комиссии. — Профессор просит 50 миллионов рублей для организации производства лекарств против глистов у крупного рогатого скота.

— Какие будут предложения? Представитель департамента сельского хозяйства, ваше мнение на сей счет?

— Не актуально!

— Почему?

— Поголовье крупного рогатого скота в хозяйствах продолжает вырезаться, естественно, вместе с глистами.

СИЛА ПРИМЕРА

В обычно всегда прибранной и по-особому уютной квартире Ивановых царит хаос и пахнет валериановыми каплями. За большим обеденным столом, с которого небрежно сброшена скатерть, сидит хозяйка Нелли Васильевна. Миловидное лицо ее припухло от слез, белки глаз покраснели. Она в халате и не причесана. На столе и стульях, в беспорядке расставленных по комнате, на полу валяются мелко исписанные листки бумаги разных размеров. Нелли Васильевна что-то пишет. Временами она отрывает лицо от бумаги и со страстью, достойной театральных подмостков, восклицает:

— Нет, нет! Ни за что!

Она платком промокает проступающие слезы и с еще большим рвением продолжает строчить.

Но вот, точно споткнувшись на каком-то слове, пальцы Нелли Васильевны сами собой разжимаются, и шариковая ручка скатывается со стола на пол. Она всхлипывает и оборачивается к дивану.

В тот же момент страдальческую мину на ее лице кромсают молнии гнева и возмущения.

— Опять ты завесился газетой! И это в такой момент! Мне даже по ночам снится, что у тебя вместо головы вырос газетный лист! Сейчас же брось ее! — восклицает в отчаянии Нелли Васильевна и, опрокидывая стул, решительно вырывает газету из рук своего супруга.

Муж, крупный мужчина с большими залысинами и добрыми умными глазами, делает запоздалую попытку удержать газету, но только хватает рукой воздух. Он беспомощно мигает веками, потирает пальцами вытянутой руки, как будто сыплет корм рыбкам в аквариум, и с сожалением смотрит в сторону скомканной газеты. Он явно все еще продолжает находиться во власти статьи, которую только что так внимательно читал, удобно развалившись на диване.

— Неужели тебе безразлична судьба твоего сына?! — голосом, полным отчаяния, продолжает Нелли Васильевна и топает ногами. — Как можно?! Я предпринимаю отчаянные попытки спасти положение, а он как ни в чем не бывало читает газету. О… это выше моих сил!

При этих словах муж осознает реальность надвигающегося семейного скандала и с беспокойством ерзает на месте.

— Послушай, Нелли! — говорит он спокойно и вразумительно. — Не кипятись так, — тебе вредно волноваться. — Он ловит ее за руки, усаживает подле себя на диване и продолжает: — Пойми, в этом деле твоя писанина не поможет. Сейчас век другой! Современная молодежь сперва зарегистрирует брак, а потом родительского совета просит. Ты же сама знаешь. Если сын пишет, что жениться собирается, возможно, мы с тобой скоро станем дедом и бабкой.

— Что ты мелешь, несчастный! — машет руками Нелли Васильевна и делает вид, что ей дурно. — Послушай лучше, что я написала.

Нелли Васильевна промокает слезы платком, быстро собирает исписанные листки со стола и стульев и проникновенным голосом, как будто сын ее может услышать, начинает читать:

— «Здравствуй, дорогой сыночек! Твое письмо поразило нас, как гром среди ясного неба. С папой случился сердечный припадок, он уже неделю лежит, а и все время плачу и пью валериановые капли.

Мы заклинаем тебя не делать этой непоправимой глупости. Подумай, тебе только двадцать лет! Зачем тебе этот хомут на шею?! Ты еще совсем мальчик и жизни как следует не видел. Не обременяй себя семьей раньше времени, послушай умного совета отца с матерью. А ей так и скажи (это она тебя хочет окрутить, я знаю), что еще слишком молод для женитьбы.

Будь умным! Все они сперва ангелочки с крылышками, а когда женишься, хлебнешь лиха. Будешь кусать локти, но мама с папой уже тебе не помогут.

Вспомни участь твоего дяди Коли. Он рано женился. Ему, между прочим, было тогда 23 года, а что из этого вышло. Был он до женитьбы веселый, компанейский парень, добрый и отзывчивый. А теперь! Она его согнула в бараний рог. Это теперь забитое бессловесное существо без собственного „я“. Она его при людях называет почему-то „Сорочинская ярмарка“, покрикивает на него: „Молчи!“ Смотри, не тебя ли ждет такая ужасная участь?!»

…Дальше шло все в том же духе. Не жалея красок, Нелли Васильевна расписала трагические браки ближайших и дальних родственников, знакомых, просто соседей и даже вымышленных персонажей. Одного из них она даже своей волей лишила жизни, как наложившего на себя руки из-за неудавшейся женитьбы.

— Да, мрачноватая картина, — почесав затылок, сказал муж Нелли Васильевне, когда она закончила чтение. — Прямо жуть берет! Почитай твои творения, — так похоже, что браки вообще себя изжили. Однако, поверь моему опыту, сына этой писаниной не остановишь. Ну, ладно, ладно, не кипятись! Давай я пойду это письмо отправлю, посмотрим, что выйдет…

…Прошло полгода, и на летние каникулы к Ивановым приехал их сын-студент. Он был весел И жизнерадостен, с аппетитом много ел и смеялся. Радостно возбужденная Нелли Васильевна все подкладывала ему всяких вкусных разностей и не спускала с него любящего взгляда. Женитьба сына расстроилась, и Нелли Васильевна была, что называется, на верху блаженства.

Когда сын закончил еду, мать погладила его по голове, с чувством гордости поцеловала и, не удержавшись, сказала мужу:

— Вот ты не верил, а мое письмо открыло мальчику глаза, предотвратило его от необдуманного шага. Вот тебе и писанина!

— Какое письмо? — удивился сын и посмотрел на отца. — Была же только телеграмма.

— Какая телеграмма?! — в свою очередь удивилась мать и тоже посмотрела на отца, который украдкой подавал сыну какие-то знаки.

Сын посмотрел на обоих родителей, рассмеялся и сказал:

— Да та, в которой папа писал: «Обдумай, сынок, повремени женитьбой, вспомни участь своего отца».

НАУКА НЕ ДЛЯ СЛАБОНЕРВНЫХ

Доцент Суходоев Николай Алексеевич, худой и жилистый, с изможденным лицом язвенника и все подмечающим взглядом хитрована, стал с некоторых пор убежденным сторонником индивидуальной работы со студентами.

— Массовость — это визитка развитого социализма. Слава Богу, сейчас настало время штучной работы, индивидуального ваяния специалистов, — разглагольствовал он в кругу университетских коллег, которые, однако, от обсуждения проблемы с ним уклонялись.

В начале каждого учебного года Суходоев неизменно появлялся в отделе кадров. Он примащивался за краем стола, водружал на нос очки и старательно перелопачивал личные дела своих новых студентов. Причмокивая губами, Николай Алексеевич заносил в толстую тетрадь интересующие его сведения: откуда имярек прибыл, кто родители, чем занимаются.

Суходоев любил ошеломить подопечных студентов своей осведомленностью. При случае неожиданно задавал вопросы: «Ну, что, богатую свадьбу сестре справили?» или «А твой папа уже приватизировал магазин?»

Николай Алексеевич улыбался, довольный произведенным эффектом, и назидательно изрекал:

— Статистике известно все. Это наука серьезная, так что изучать ее нужно с полной отдачей, и нерадивым все воздастся на экзамене, как грешникам на страшном суде.

И вот курсовой экзамен наступал. Суходоев считал его венцом, апофеозом всей своей индивидуальной работы. Проходил экзамен строго конфиденциально, учитель и ученик встречались один на один, без посторонних ушей. Разговор обычно начинался с отвлеченных вещей: о жизни, о трудностях, которые переживает высшая школа, о смехотворных заработках преподавателей, о высоких ценах. И только затем экзаменатор переходил к дознанию того, какие же знания по статистике отложились в голове очередного визави.

Николай Алексеевич внимательно слушал ответы, кивал головой и при этом помечал что-то в своей тетради, а когда несчастной жертве начинало грезиться, что она уже пересекла бурное море формул и показателей и с желанной «удочкой» вот-вот причалит к заветному берегу, Суходоев сокрушенно вздыхал и выносил свой приговор: виновен, то бишь ответ никудышный, придется подучить.

— Опять у тебя полпотока на экзамене провалились! — сетовал тучный, лысеющий декан Строев, которого постоянно мучала одышка.

— А вы хотите, чтобы я халтурил? — парировал принципиальный экзаменатор. — Пусть учат как следует. Статистика — наука не для слабонервных.

Шло время, и ситуация постепенно разряжалась: студенты несли в деканат направления с положительными оценками. Кривая успеваемости поднималась до нормального уровня.

И все бы хорошо, да вот беда! Пошли разговоры, что-де требовательность Суходоева — это своеобразный капкан для детишек состоятельных родителей, которые после провала своих чад на экзамене вынуждены искать подходы к неприступному экзаменатору.

И оказалось, что ученый муж снисходит до соискателей положительной оценки, уступая их напористым просьбам. Однако при этом взамен получает кирпич, сантехнику, запчасти для автомобиля, лекарства и прочие полезные и необходимые для жизни и ее обустройства предметы. Но все же предпочтение Николай Алексеевич, опять же по слухам, отдает денежным знакам, особенно зеленым.

— Вот вам и индивидуальная работа со студентами! Просто Джек Потрошитель новоявленный! И как ловко все у него получается! — возмущался в кругу своих ближайших помощников декан Строев. — Он же всех нас позорит! Это необходимо в корне пресечь! Причем самим, без милиции и прокуратуры!

— А как это сделать? — терялись в догадках его помощники. — У нас же нет официальных заявлений, конкретных фактов!

— Что же делать? — скрипел зубами Строев и дышал так, как будто его настиг приступ грудной жабы. — Все равно я это так не оставлю! Я ему все выскажу!

Суходоев совершенно спокойно выслушал взволнованно пыхтящего Строева.

— Чепуха! — убежденно отрезал Николай Алексеевич. — Это поклеп на меня за требовательность и за то, что я не уступаю просьбам коллег. У вас есть конкретные факты? Заявления недовольных?

Жалоб и заявлений не было. Попытка декана обратиться за помощью к студентам и их родителям ни к чему не привела.

— Нашим детям еще учиться, — отвечали ему «потерпевшие» и при это отводили глаза в сторону. — Разбирайтесь сами, нас увольте!

— Вот люди! — в сердцах возмущался Строев, — сами несут, а потом жалуются об этом на каждом углу, а помочь деканату пресечь беспредел не хотят! Мало, видимо, с них шкуру дерет!

Однако Строев решил не отступать. В один прекрасный день он вызвал к себе в кабинет Суходоева и, твердо глядя в хитрющие глаза статистика, устало сказал: «Ну вот, допрыгался! Поздравляю! На тебя прокуратурой заведено дело!»

При этом он был само спокойствие и даже дышал ровно, чем просто напугал Суходоева. В его глазах промелькнул страх.

— Что? Какие факты? — захрипел, как будто закаркал, Николай Алексеевич.

— Тебе виднее, — бесстрастно изрек декан, — мне их не сообщили. Жаль, все это огласку получит — на факультет пятно и позор. А тебя…

— Это провокация! — начал наконец приходить в себя Суходоев. — Где факты? Это им не тридцать седьмой год!

— Фактов у них в полный рост, — успокоил его Строев. Он вдохновенно блефовал. — Ты забыл про технику сегодняшнего дня? В общем так, если до завтрашнего дня принесешь заявление об уходе, то они обещали закрыть дело. Решай сам.

На другой день Строев сидел с невинным видом у себя в кабинете и гадал: принесет или не принесет заявление любитель индивидуальной работы со студентами.

В начале одиннадцатого дверь в кабинет декана открылась, и на пороге появился Суходоев. Он был бледен и основательно помят. Молча он положил на стол заявление об увольнении с работы в связи с уходом на пенсию.

Строев без всяких эмоций принял заявление и положил его в сейф. И только тогда позволил себе некоторый кураж.

— Да. Видимо, ты прав, старина: статистика — это наука не для слабонервных!

СОВЕТ БЫВАЛОГО

Николай Зайцев, бледный и злой, стоял посреди мастерской с ведром. Глаза его щипали слезы злости и обиды, а вокруг потешались товарищи.

— Да ты не злись на них, — примиряюще сказал бригадир Комаров. — Меня тоже в свое время с ведром за искрой к электрикам гоняли. Прости дурней.

— А знаете, черти, — оживился он, — как меня на действительной в армии разыгрывали!

Киповцы без лишних приглашений стали рассаживаться вокруг Комарова в ожидании рассказа.

— Назначили как-то меня дневальным по роте. Дежурство нормально идет, настроение, стало быть, прекрасное. Вдруг открывается дверь, и входит наш командир полка полковник Суров. Дядя он ростом метр восемьдесят, косая сажень в плечах, в общем, богатырь. Поневоле оробеешь. У меня, значит, холодок по спине пробежал от волнения, в животе что-то заныло. Крикнул я, как положено: «Смирно!» — и строевым шагом к нему двинулся, чтобы доложить по форме. Только это я остановился, лихо так каблуком щелкнув, как чувствую, братцы, лечу. Скользнули по мокрому полу мои сапоги, и я, как торпеда, под ноги полковнику устремился. Так, вытянутый в струнку, с рукой у козырька, и загудел, как бревно. Чтоб не быть сбитым, перешагнул через меня комполка и скомандовал: «Вольно! Отставить рапорт!» С тем и ушел. Ну, думаю, обошлось.

Ан нет. На другой день за обедом солдат Дерябин говорит, а сам ехидно так улыбается: «А что, братцы, Комаров-то наш — находчивый парень, — я затих в ожидании подвоха. — Вот вчера дневалил, — продолжает он, — а тут дверь отворилась — и начальство на пороге появилось. Поискало оно, обо что ноги вытереть, тут наш дневальный и не растерялся, в один миг плюх полковнику в ноги, мол, пожалуйста, я вместо коврика». Аппетита моего как не бывало. Да что там аппетит! Два месяца ребята меня этим ковриком донимали, пока не переключились на другие хохмы.

Во второй раз я «прославился» по собственной глупости. Узнал, что назавтра марш-бросок с полной выкладкой намечается, и решил сачкануть. Пришел в санчасть и таким раздавленным голосом стал жаловаться на здоровье. Ноги-руки, мол, выкручивает, голова болит, сухость во рту наблюдается. Ну, мне градусник сразу под мышку, температурку, понятно, я себе нагнал, номер прошел. Препроводил меня военврач в палату, а там трое корешей на кроватях маются. «Привет, — говорю — земляки! Что, сачкуем помаленьку? Не бойсь, сам такой, ваш брат, филон». При этом таблетку, что врач дал, в форточку выбросил, да еще плюнул ей вслед.

— Ты чего натворил? — испугался солдат Стрикалов.

— А что? — в свою очередь насторожился я.

— Да таблетка эта проверочная. Если через десять минут потеть не начнешь, все, выгонят из санчасти.

Мне хоть лезь в форточку за таблеткой.

— Не горюй, — сжалились надо мной хлопцы, — выручим. Значит, так. Ложись на свою кровать, мы тебя одеялами накроем, а ты уж там поработай вовсю ногам и руками, пока не пропотеешь.

Навалили на меня одеяла, и начал я шуровать руками и ногами. Чувствую, потеть начал. Обрадовался и темп прибавил. Вдруг одеяла с меня слетают, и надо мной стоит военврач:

— Ну-ка, встать! Солдат Комаров, вы что-то перепутали. Марш-бросок не в кроватях решено проводить.

А кореша мои от смеха на кроватях катаются. В общем выперли меня из санчасти. До самого дембеля ребята донимали: расскажи да расскажи, как ты марш-бросок в кровати устроил.

Ну а в третий раз совсем непростительно влип, можно сказать, бдительность потерял. Любопытство, вишь, меня погубило. А произошла эта история на учениях.

Как-то на привале собрались танкисты возле командирского танка и так заразительно ржут. Пошел я посмотреть, с чего это они животы надрывают. А ребята достали где-то куриное яйцо и игру детскую затеяли: поочередно кого-нибудь за танк выпроваживают, яйцо это прячут, потом заставляют искать. С чего, думаю, ржать. Прямо дети малые. Мне бы уйти, а я стою. А тот, что яйцо прятал, возьми да и скажи: «Сейчас в такое место спрячу, ни в жисть не найдет». И сунул это яйцо мне под беретку. А я как пентюх стою. Ну, возвращается из-за танка солдатик, рыжий такой, помню, и давай яйцо искать. Все хохочут, подмигивают мне, мол, не найти ему. Я тоже разулыбался, а он тут как тут: «И ты смеяться!» — и хлоп меня по голове. А яйцо, скажу вам, сырое было.

Сейчас вспоминаю эти забавы — и на душе теплеет. А тогда не до смеха было. Обижался на друзей-товарищей. А обижаться-то нельзя. Солдатская служба нелегкая, и без шуток там никак нельзя. Так что, если попал впросак, смейся с другими, не злись. Так оно лучше, скорей отстанут. Это прямо мой вам совет.

ОТЧАЯНИЕ ДЕМОКРАТА

Опять они! Все сначала! — трагически восклицал демократ «местного розлива» Хляев. Он бегал по лаборатории, толкал штативы с колбами и хватал себя за яйцевидную голову. Его ужасала мысль, что при нашем общем попустительстве в кресле Президента России может оказаться коммунист.

— Опять в стойло хотите? — обрушил Хляев на нас весь свой сарказм. — Туда нельзя, сюда нельзя! Опять дефицит, талоны! Уравниловка и всеобщее «одобрямс» «мудрым» решениям очередных партсъездов! Соскучились по изучению «ценных мыслей» новоявленных вождей?!

По большому счету все, конечно, устали от «разгула» псевдодемократии, но еще больше опасались возвратных потрясений. Однако мы не спешили успокоить своего расходившегося коллегу: уж больно забавляла нас его истерика.

Хляев в отчаянии посмотрел на наши веселые физиономии, весь как-то скукожился и обреченно изрек:

— Ну что ж, смейтесь. Коммунисты уже украли у меня мою жизнь, но и этого им мало. Они и за моим гробом хотят идти с пением «Интернационала». А вы смейтесь! Это и вам всем светит!

ТОСТ ЗА ДРУЖБУ

После окончания престижного столичного вуза судьба разбросала их по разным городам необъятной России, тогда еще Союза, и она же вновь свела через тридцать лет в Москве на совещании энергетиков СНГ. После вечернего заседания друзья-однокашники, отринув от себя повседневные заботы и мысли, собрались в гостиничном номере.

Часы на Спасской башне за большим окном показывали позднее время, а мужчины никак не могли наговориться. Перебивая друг друга, они вспоминали свои студенческие годы. Мужественные их лица, обращенные к далекой юности, просветлялись теплыми улыбками. Они называли друг друга по имени, забыв о чинах и званиях, поочередно бегали за спиртным и сигаретами.

Вспомнили преподавателей, друзей и подруг, студенческие стройотряды, первую любовь. Похвастались своими успехами, похвалились женами, детьми и особенно внуками. Были рассказаны все пришедшие на ум анекдоты, даже бородатые. Дружно и, как водится, нелицеприятно покритиковали верховную власть. И на том умолкли. В номере наступила тишина. Мальчишник выдыхался и догорал, как костер в предутренний час. Оставалось только кому-нибудь сказать сакраментальную фразу: «Шабаш! Расходимся!»

И тут Петя, то есть Петр Иванович Комов, не проявлявший доселе особой активности, ни с того ни с сего сказал: «А у меня в Москве друг живет, генерал. Он в Генштабе служит».

Заводила, жизнелюб и весельчак Саня, он же большой начальник Александр Федорович Новожилов, мгновенно среагировал: «А чего же ты молчал? Скрыть хотел?!» Он обвел всех озорным взглядом, и компания мгновенно оживилась.

— Заливает, — убежденно сказал Коля, полный, лысоватый Николай Сергеевич Косов, и всем своим видом дал понять, что несколько обижен.

— Нет, так не пойдет! — между тем входил в роль Александр Федорович, мастак на всякие розыгрыши. — Ты должен позвонить своему другу, чтобы мы убедились. А то, может, он и не генерал вовсе, — точно по телефону можно было рассмотреть генеральские погоны на голом человеке.

— И позвоню! — завелся Комов. Он подвинул к себе телефон и стал накручивать диск, привычно набирая номер по памяти. В тишине слышны были долгие гудки.

Первым не выдержал Алик, Альберт Арутюнович Казарян. Он смущенно поднял свои черные глаза и проговорил: «Может, не стоит, уже полтретьего ночи. Нехорошо». Но в этот момент в трубке щелкнуло, и густой бас пророкотал: «Дралкин у аппарата. Слушаю».

Комов блаженно улыбнулся и пропел в трубку: «Витя, привет. Это я, твой друг Петя».

— Что-о-о?! — рявкнула трубка. — Ты…, сукин сын! Приспичило тебе по ночам дружбу водить! Посмотри на часы! — дальше последовали непечатные выражения не владеющего собой человека.

Но Комов не смутился. Он все так же блаженно улыбался, а когда генерал выдохся, проникновенно изрек: «Витя, ты не прав. Как сказал один поэт, дружба — понятие круглосуточное», — и первым положил трубку.

— Классика! — закричал Александр Федорович. Он вскочил, и оттянув подтяжки, с удовольствием щелкнул ими по своей могучей груди. — Ай да Петя! Вот это, други, что называется подвел черту! Ну-ка, ребята, наливайте что там осталось. Давайте выпьем за дружбу, которая понятие круглосуточное!

УТРЕННЯЯ ПРОБЕЖКА

— Побежал! — бросил через плечо глава семьи Лев Андреевич Добреньков и хлопнул за собой входной дверью. Услугой лифта он не пользовался, а по-мальчишески вприпрыжку снес свое полнеющее тело по лестничным маршам вниз.

Утренний воздух бодрил. Алкашистого вида дворничиха скребла сухой метлой асфальт двора, поднимая тучи пыли. Выражение лица ее ничего доброго не выражало, и Льву Андреевичу на миг даже показалось, что дворничиха хочет пырнуть осюками метлы предмет его гордости — кроссовки фирмы «Рибок».

Добреньков перешел проезжую часть улицы и углубился в городской парк. На галиевой дорожке вокруг цветника царило оживление любителей утреннего бега трусцой.

Лев Андреевич прошел к своему излюбленному месту возле березок, чтобы начать с физкультурной разминки.

— Привет, филон! — приветствовал его старичок-боровичок. Старичок, казалось, постоянно находился в парке, делал какие-то, только ему ведомые, телодвижения и почему-то и зимой, и летом носил на руках перчатки. В данный момент старичок крест-накрест забрасывал руки и шумно бил ими себя по бокам. При этом он приговаривал: «Совсем сачковать стал. Нехорошо!»

Лев Андреевич сделал неопределенный жест рукой, дескать дела заели.

— А где Петр Андреевич? — спросил он старичка, чтобы прервать его укоризненные восклицания. Старичок прекратил свои мазохистские похлопывания и сокрушенно развел руки в стороны.

— А ты не знаешь? У него обширный инфаркт! Лежит в реанимации, — опечаленно сказал он. — Жаль мужика. Старательный был спортсмен — не чета тебе.

— Как?! Не может быть! — воскликнул Добреньков. Он долго расспрашивал, как и почему это случилось и только затем, с нелегким сердцем, приступил к выполнению упражнений.

— Привет сачку! — услышал он над своей головой.

— Привет! — Лев Андреевич распрямился после наклона и посмотрел вслед бегущим. Впереди несся длинный худой парень в шортах, за ним коротышка, голый до пояса, в спортивных штанах.

— Эй! — крикнул им вслед Добренькой. — А где ваш ведущий?

Коротышка остановился, как вкопанный. Длинный еще сделал один перебор журавлиными ногами и тоже застыл на месте.

— Как, разве ты не знаешь? У Самсонова прободение язвы. Увезли в Центральную клиническую больницу.

— Да вы что?! — в сердцах вскричал Лев Андреевич. — И недели меня не было, а тут такие дела!

Он представил на миг волевое, аскетическое лицо Самсонова, его сухую спортивную фигуру, так красиво несущуюся по аллеям парка, с позвякивающей связкой ключей в кармане, и совсем опечалился.

Лев Андреевич кое-как закончил разминку. На этот раз он не пробежал, как обычно, десять кругов цветника: показалось, что кольнуло в левой груди.

В расстроенных чувствах покидал Добреньков парк. Он шел и думал о бренности земного существования, о превратностях судьбы, о том, что сам не знаешь, где найдешь здоровье, а где потеряешь. Однако зарядка, пробежка и свежий воздух взбодрили его. Мрачное расположение духа Льва Андреевича непроизвольно стала теснить простая до обыденности компромиссная мысль: не надо ломать себя, подражая кому-то. Организм сам подскажет, когда давать ему нагрузку, а когда и понежить утренним сном. «Надо больше доверять своим ощущениям!» — твердо решил Добреньков и, восстанавливая душевное равновесие, сразу повеселел.

ВЕРНЯЧОК

Председатель месткома Разбегаев, маленький, с блестящим от пота носиком и седым хохлом на макушке, смешно семенил из отдела в отдел по коридорам большого учреждения. За ним, как тень, следовал его зам Зажимов, высокий брюнет с гвардейской выправкой и пронзительным прищуром серых глаз.

— Уйду! Откажусь! Сил моих больше нет! — громко причитал Разбегаев. — Все, видите ли, заняты, у каждого отговорки разные, а я, как ишак, должен всю работу на себе волочить! Надоело! Хватит с меня!

— Погоди шуметь, Виктор Николаевич, — говорил глухим голосом Зажимов, стараясь придержать его за рукав. — Как ты, однако, по пустякам расходишься. Нервы свои побереги. Спокойно, без паники — сейчас кого-нибудь занарядим!

— Да ты что, смеешься надо мной?! Через пятнадцать минут здесь одни пустые столы останутся — конец работы ведь!

Зажимов еще больше прищурился, решительно остановился и сказал:

— Как ты, Виктор Николаевич, и себе, и другим любишь голову морочить! Вечно обо всем в последний момент вспоминаешь! Говорю тебе: надо Ойкина во Дворец послать, и — дело с концом.

— Этого тихоню?! Да ты, видно, не в своем уме?! У него же ни вида, ни голоса нет… Как петух какой-то ощипанный. Еще заикаться там начнет — сраму не оберемся. Пойми, надо такого послать, чтобы он нашу организацию с достоинством представил.

— Послушай, — разозлился Зажимов и сделал вид, что собирается уйти, — если ты еще и о достоинстве печешься, сам туда и иди! Замучил ты меня!

Разбегаев посмотрел на часы, горестно вздохнул и пошел за своим замом.

— Ойкин, мы к тебе! — громко сказал Разбегаев наигранно добрым голосом, когда они зашли в техотдел. — Сиди, сиди. Тут вот такое дело. Местный комитет уже давно к тебе присматривается, и сегодня решили мы доверить тебе одно дело. Уверены, ты с ним справишься.

Разбегаев поднял руку, как бы заранее отметая этим жестом все возражения.

— Поручение, в сущности, пустяшное, — душевнее заговорил он, испытующе разглядывая смущенного Ойкина. — Сегодня в семь вечера во Дворце строителей состоится торжественное чествование писателя Немыслова по случаю его пятидесятилетия. Читал, небось, его романы? Нет. Ну, это не так важно. Знаешь, где Дворец находится? Вот и отлично! Тебе сегодня надлежит там зачитать приветственный адрес от нашей организации. Мы с Зажимовым его уже составили.

— Вот он, держи! Подзубарь, значит, его хорошенько и без запинки выдай. Понял? Да, можешь жену с собой пригласить. А что! Пусть посмотрит, какой у нее муж герой. Кстати, после торжественной части, говорят, концерт будет. Ну, добро, договорились! Смотри, не опаздывай только, не подведи нас.

Виктор Николаевич ободряюще похлопал молодого человека по плечу, но тут все время молчавший Ойкин, по лицу которого разлилось тоскующе-сожалеющее выражение, волнуясь, заговорил:

— Я, конечно, пошел бы, но вот беда у меня какая, посмотрите!

Ойкин приподнял воротник рубашки, и профсоюзные деятели увидели, что шея его густо обмотана бинтом. При виде повязки Разбегаев непроизвольно поморщился и поскучнел.

— Откуда этот чиряк проклятый взялся, болит сил нет! — свободнее заговорил Ойкин, уловив в лице Виктора Николаевича что-то вроде сострадания. — Поверите, голову повернуть не могу. Сами понимаете: куда мне с такой шеей на трибуну.

— Кгм. Ну, раскисать так не годится! Будь мужчиной! — лицемерно сказал Виктор Николаевич и посмотрел на Зажимова, как бы ища у того поддержки. — Подумаешь, прыщик малюсенький у него вскочил, а он уже паникует. Вот в прошлом году, когда мы путевки распределяли, у меня, знаешь, температура тридцать девять была! Весь огнем горел, а все же провел заседание месткома! Вот Гордей Степанович это может подтвердить.

Зажимов, который впервые слышал о температуре, мгновенно нашелся:

— Как же, помню такое дело. Я тебе еще аспирин доставал.

Зажимов кашлянул и, придав своему голосу как можно больше твердости, сказал:

— Твои слова, Ойкин, я понимаю как шутку. Шеей во все стороны тебя ворочать никто не заставляет. Прочтешь приветственный адрес — и будь здоров! Никто тебя дольше удерживать не станет.

Председатель и его зам одновременно повернулись и, не глядя на расстроенного Ойкина, вышли из комнаты.

— Кгм. Не послал бы его, если бы не положение безвыходное, — точно оправдываясь, сказал за дверью Разбегаев.

— Скажи спасибо, что уговорил! — отозвался Зажимов. — Согласись, Виктор Николаевич, тихони — это наши вернячки. Раз — и в лузу! Ха-ха-ха! Ну, будь здоров!

На другой день при встрече Зажимов, как соучастнику, подмигнул Разбегаеву и спросил:

— Ну, как наш вернячок?

— Как же! — злобно отозвался Разбегаев. — По милости твоего Ойкина Немыслов сам себе приветственный адрес читал. А все ты… теорию, видите ли, свою вывел, развел, понимаете ли, кадры: вернячок, червячок, паучок!..

ЖАЛОБА

Уважаемый ректор! Довожу до Вашего сведения, что у Вас в институте на учетно-экономическом факультете заявился премудрый пескарь, якобы студент И. О. Сухов, моральный облик которого уже давно пора вскрыть.

Вот как Игорь ведет себя в быту, проживая со своими не в меру интеллигентными родителями, которые постоянно разъезжают с геологическими партиями. Стоит мне только задержаться по каким-либо вопросам на веранде возле их двери или окна, как он говорит громким голосом такие слова: «Опять эта язва на своем посту».

Как женщина принципиальная, я вынуждена протестовать в категорической форме против такого незаслуженного оскорбления своей личности. Однако на мои слова Игорь обращает ноль внимания и, попросту говоря, плюет на них сквозь пальцы. Он заявляет, что ничего такого не говорил и мне надо проверить свой слух у врача. При этом он хамским образом закрывает предо мной дверь своей квартиры и, чтобы все жильцы дома слышали, своим противным голосом восклицает: «Провожающих прошу выйти из вагона!» Скажите, к лицу ли студенту говорить пожилой женщине такие двусмысленности? А ведь я уже давно добровольно занимаюсь воспитанием молодежи на общественных началах. И многим юношам и девушкам нашего микрорайона не дала за это время оступиться, а тем, кто оступился, не дала упасть.

Настала пора со всей строгостью разобрать недостойное поведение Игоря на собрании для его же пользы. Чтобы лишить его возможности юлить и изворачиваться, пригласите меня. Если же по Вашему измененному усмотрению обойдетесь без меня, то сообщите о принятых к нему мерах. Игорь такой вредный, что сам никогда не расскажет мне, какое он понес наказание.

Если же к моей жалобе Вы отнесетесь с бюрократическим подходом и Игорь выйдет сухим из воды, то знайте: есть еще много инстанций повыше, куда можно писать. И тогда уже вам всем вместе с Игорем, который к тому же повадился выбрасывать бытовые отходы в урны на улице, воздадут по заслугам.

Е. Н. Гнилосырова.

домохозяйка

С подлинным сверено.

автор

ВАС ОСТАНОВИШЬ!

В зале, где заседал диссертационный совет, было душно. В который раз с предсмертным всхлипом включался кондиционер, но, так и не охладив воздух, обессиленно затихал. Многие члены совета, утомившись тягомотиной происходящего, покинули заседание. В ожидании, когда их призовут на процедуру голосования, одни курили в коридоре у окна, другие попивали чай в комнате, расположенной рядом.

Те, кто остался в зале, завидовали своим более расторопным коллегам и со сдерживаемым раздражением поглядывали на молодого соискателя, который в такую жару отважился защищать кандидатскую диссертацию. Согласно неписанному этикету он парился в пиджаке и постоянно прикладывал платок ко лбу и шее.

Председатель совета профессор Каргин, смуглолицый, с шикарной гривой седых волос, нервничал из-за отсутствия кворума. «Скорей бы все кончилось, — думал он. — Диссертация слабая, соискатель путается в научных терминах, говорит „средства“. В общем, стыд и позор на наши головы». Он с тоской посмотрел на престарелого профессора Лейкина, который читал по бумажке.

— Итак, на основании всего вышесказанного, — бубнил Лейкин, — можно сделать вывод, что диссертация отвечает всем требованиям ВАК, а ее автор заслуживает присуждения ему искомой степени кандидата экономических наук.

«Ой ли?!.. принципиальный ты наш. Кто же это уговорил тебя выступить?» — подумал Каргин, а вслух спросил: «Кто еще желает принять участие в свободной дискуссии? Может, будем завершать, коллеги?» «Пардон, — тут же остановил он сам себя, — профессор Спасов просит слова».

В зале зашумели:

— Достаточно!

— Хватит!

— Черту пора подвести!

— Погодите, — хорошо поставленным голосом урезонил нетерпеливых Мефодий Гаврилович Спасов, которого все в вузе за глаза называли Говорилович, — на защите каждый может выступить. Я что, исключение?

— Вот ты, «черту» галдишь! — напустился он нас своего соседа и приятеля Фенькина. — Сам без году неделя доцент, а туда же.

В зале засмеялись. Шутка была замшелой, так как Спасов прилюдно донимал ею Фенькина вот уже лет пятнадцать, ровно столько, сколько тот пребывал в звании доцента.

Фенькин сбросил со своего плеча руку Мефодия Гавриловича и беззлобно сказал:

— Ладно, иди уже обличать, неистовый Аполлинарий. Сколько ты крови у нас в свое время на партсобраниях попил. И теперь вот…

— Прошу вас кратко, Мефодий Гаврилович, — попросил председательствующий.

— Известно, не задержу, всего пару слов, — уже на ходу успокоил всех Спасов.

Широкий, как шкаф, он своей дыбающей походкой прошел к кафедре и мощно водрузил на нее свое тело. Со стороны это выглядело так, как будто штангист-тяжеловес сел на маленького ослика или подростковый велосипед.

— Я, конечно, диссертацию молодого человека не читал, — веско сказал Спасов, — …ээ… фамилии… ага, Стаханович Виктор Арнольдович. Так вот, уважаемый Виктор Арнольдович, я здесь умных людей послушал, полистал Ваш автореферат и кхм… свое мнение о диссертации составил.

Мефодий Гаврилович поднял вверх руку, чтобы не мешали ему говорить дальше, и продолжил:

— Чтобы вас всех успокоить, сразу скажу, буду голосовать «за», раз вы так настроились. Оппоненты издалека приехали. Понимаю, расходы немалые. Да и сам соискатель почти три часа тут маялся: краснел и бледнел, все объяснить что-то хотел, но… Но давайте все же будем воинственно принципиальны. Давайте, наконец, о нашей науке подумаем. Где же глубина анализа? Где объективность и беспристрастность выводов? Нельзя шарманку то в одну, то в другую сторону крутить! Что мы раньше здесь слышали?! Плановая экономика, общенародная собственность. Карл Маркс. Фридрих Энгельс. А теперь?! Рыночная экономика, приватизация, частная собственность да «марс» со «сникерсом».

— Ладно, шучу, — Мефодий Гаврилович опять поднял руку. — Я к чему…

— Нельзя ли конкретнее, по сути обсуждаемой диссертации, — включился в разговор председательствующий. — Не надо эмоций и абстрактных обобщений.

— Позвольте с Вами не согласиться! — резко ответил ему Спасов. — Понимаю, Вы хотите приземлить меня к частностям, к постраничному выискиванию орфографических ошибок, так что ли? Не выйдет! Может, я хочу произвести, наконец, декомпозицию алгоритмических полей. Раз, что называется, и навсегда!

Мефодий Гаврилович обвел всех горящим взглядом и сделал паузу, возвысил возникшую ситуацию до патетики.

— Я вовсе не хотел ущемить ваш научный пиетет, — заерзал на месте председатель Совета. — Я хотел…

— Погодите! Не надо зажимать мне рот, — впал в буйство Гаврилович. — В конце концов мы должны остановиться, поставить точку, чтобы…

В голове у него, точно торосы, громоздились какие-то веские колючие назидания в защиту чистоты науки, но тут он краем глаза увидел, что Фенькин, подняв над головой указательный палец, выписывает в воздухе круги и при этом гадливо ухмыляется. Мефодий Гаврилович напряг всю свою волю, чтобы не видеть эти проклятые круги.

— Чтобы… — громогласно повторил он и умолк. Неожиданно мысль его, как бы повинуясь проклятому пальцу Фенькина, стала гоняться за словом «чтобы», как собака за своим хвостом.

— Ну, что ты вертишь? Что ты крутишь? — забыв обо всем на свете, с надрывом в голосе заговорил Спасов. — Ведь ты душу мне выкручиваешь! Ведь ты сбиваешь меня. Ты сбил меня окончательно.

Спасов в сердцах машет рукой и, покидая трибуну, злорадно говорит Фенькину: «Вот иди теперь сам выступать».

Происходит небольшая заминка, слышится смех. Председательствующий призывает всех к спокойствию. Процедура защиты продолжается.

Через полчаса после единогласного голосования все собрались за банкетным столом, чтобы поздравить вновь испеченного кандидата наук. Дружно выпили за настойчивость и целеустремленность соискателя, мудрость научного руководителя, строгость и и в то же время доброжелательность оппонентов, непререкаемый научный авторитет председательствующего.

Захмелевший Фенькин взял тарелку с балыком и сказал Спасову:

— Хоть ты, Мефодий, и задержал нас, но говорил сегодня хорошо. Особенно про алгоритмы на полях.

— А, — махнул рукой Мефодий Гаврилович, — не подначивай. Сам же не дал мысль закончить.

— Ничего, — успокоил его Фенькин, — на следующей защите все всем скажешь. Остановишь эту, как ты говоришь, шарманку.

— Вас остановишь! — зло сказал Спасов и, крякнув, выпил большой фужер коньяка.

ВЕЛИКИЙ РУССКИЙ ПИСАТЕЛЬ

Мы сидим в уютном ресторанчике и мило улыбаемся друг другу. Мы — это два ростовчанина из России и три венгерские супружеские пары — господа Хорваты, Ракоши и Дьерди. Сегодня вечером ростовскую делегацию, что называется, «разобрали» по разным увеселительным местам города Коношвара, вот только на нашу компанию не хватило переводчика.

— Как же мы будем общаться? — растерянно спрашиваю я у своего земляка Николая Федоровича. В ответ он только пожимает плечами. И вдруг — приятная неожиданность! Мы слышим чарующие звуки родной речи. С радостными восклицаниями поворачиваемся к своему спасителю, господину Хорвату Имре, сидящему рядом со мной.

— Великий русский писатель Лев Николаевич Толстой жиль в Ясной Поляне, — старательно, с небольшим акцентом выговаривает он русские слова. — Толстой написаль «Война и мир», «Анна Каренина», «Суббота».

— «Воскресенье»! — в один голос поправляем мы его.

Имре с готовность загибает пальцы на руках и перечисляет по-русски дни недели. «Да, да, воскресенье», — согласно кивает он головой. Мы деликатно ждем, что еще скажет, видимо, большой почитатель нашего гениального старца. Имре явно волнуется, морщит лоб, подбирая мысленно слова, и наконец говорит: «Я пошел, она пошла, оно пошло… Учил школа… это все».

— Понятно, — разочарованно тянет Николай Федорович. — Вот и поговорили!

Седовласый господин Ракоши своевременно поднимает рюмку и приглашает всех выпить. Дружно выпиваем «паленку», венгерскую водку.

— Speak English (говорите по-английски)? — обращается ко мне госпожа Ракоши.

— Yes (да)! — чуть не выпалил я, но вовремя осекся. Чем я могу ответить Имре Хорвату? Наскрести из своей памяти разве что пригоршню английских слов да выражений типа «О key!», «I love you», «Thank you»? И это после семи лет изучения английского в школе и трех — в вузе!

Из далекого прошлого в меня упирается укоризненный взгляд школьной учительницы Инны Александровны, «англичанки», как мы ее называли, и от уроков которой частенько отлынивали. В ушах звучит ее сакраментальный вопрос, который она каждый раз задавала дежурному по классу: «Who is absent today?» (кто сегодня отсутствует?).

— Вот и результат, — печально бормочу себе под нос, — полное отсутствие всякого присутствия!

Выясняется также, что никто за столом не «шпрехает» по-немецки и не «парлекает» по-французски.

— «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь», — философски изрекает Николай Федорович пушкинские строфы. И удивительно, венгерские друзья согласно кивают головами и предлагают выпить.

А дальше алкоголь и венгерская кухня сотворили чудо. Напряжение спадает. Мы жестикулируем, разыгрываем пантомимы, мешаем русские, венгерские, английские, немецкие слова. Произносим на этой тарабарщине тосты и — черт возьми! — понимаем друг друга.

Расстаемся за полночь с поцелуями и объятиями, несказанно довольные дружеским застольем.

На другой день в здании мэрии состоялось торжественное подписание Договора об экономическом и культурном сотрудничестве двух областей — Ростовской и Шомодь. В кулуарах я столкнулся с Имре. Мы шумно здороваемся как старые друзья, и я говорю ему: «Великий русский писатель Лев Николаевич Толстой…»

— Жиль в Ясной Поляне, — весело подхватил Имре. — Он написал…

— «Суббота», — говорю я.

— Нет! — машет он головой. — «Воскресенье»!

Мы от души смеемся и, естественно, привлекаем внимание окружающих.

— О чем это вы? — интересуется вездесущий корреспондент «вечерки» из Ростова, который заряжен на то, чтобы ничего не упустить.

— Мы знаем, о чем, — многозначительно отвечаю я. — Правда Имре?

— Да, Толстой — это хорошо, — отзывается он, и мы вновь весело смеемся.

Ну как тут в двух словах объяснишь влияние великого русского писателя на умы и души людские. Вождь мирового пролетариата узрел в Толстом зеркало русской революции, а для нас с Имре Лев Николаевич открыл возможность для дружеского общения и взаимопонимания, позволил представителям двух народов проникнуться чувством человеческой симпатии друг к другу. А это поважнее всех революций.

Content

Владимир Золотарев
УТРЕННЯЯ ПРОБЕЖКА

ОТ АВТОРА

ЭПИСТОЛЯРНЫЙ ЖАНР

ЭРЗАЦ ЛЮБВИ

ДУРИЛО

ТЕОРЕТИКИ ГОЛОДАНИЯ

ПОСЛЕДНИЙ ВИЗИТ

ПЕРВАЯ КНИЖКА

ПРОТЕКЦИЯ К ЭСКУЛАПУ

ДЕЛИКАТНЫЙ НАМЕК

НЕ АКТУАЛЬНО

СИЛА ПРИМЕРА

НАУКА НЕ ДЛЯ СЛАБОНЕРВНЫХ

СОВЕТ БЫВАЛОГО

ОТЧАЯНИЕ ДЕМОКРАТА

ТОСТ ЗА ДРУЖБУ

УТРЕННЯЯ ПРОБЕЖКА

ВЕРНЯЧОК

ЖАЛОБА

ВАС ОСТАНОВИШЬ!

ВЕЛИКИЙ РУССКИЙ ПИСАТЕЛЬ