ИСТОРИЧЕСКИЕ СИЛУЭТЫ

*

Ответственный редактор

доктор исторических наук

С. В. ТЮТЮКИН

Рецензент

доктор исторических наук Г. З. ИОФФЕ

Редактор издательства Л. В. АБРАМОВА

© Издательство «Наука», 1991

Введение

Шекспиру принадлежит образное сравнение: «Весь мир — театр. В нем женщины, мужчины — все актеры». Это в полной мере относится и к дню сегодняшнему, и к дню минувшему, к истории. При этом великий драматург забыл добавить, что главным режиссером в этом удивительном театре всегда была политика, бесцеремонно делившая действующих лиц исторической драмы на праведников и нечестивцев, властно расставлявшая их на сцене по строгому ранжиру и превращавшая одних в кумиров и вождей, а других в полные ничтожества.

Не избежала этой общей участи и наша отечественная историография, где на протяжении долгого времени действовали абстрактные социально-экономические законы, достаточно безликие, хотя якобы и всесильные народные массы, многомиллионные классы и их политические партии, но очень мало полнокровных, наделенных неповторимой человеческой индивидуальностью личностей. При этом приоритет безоговорочно отдавался революционерам — да и то только «правоверным», тогда как их политических противников сплошь и рядом изображали только в негативном, а подчас и в заведомо карикатурном плане. Применительно к дореволюционному периоду у нас как-то не принято было писать о царях и министрах, генералах и дипломатах, выдающихся священниках или философах-идеалистах. В итоге история России превращалась в сухую социологическую схему, где вместо живых людей с их страстями и мыслями действовали лишь манекены, которым было очень далеко даже до восковых фигур из знаменитого музея мадам Тюссо.

Сейчас времена меняются, и мы как бы заново вдруг вспомнили, что уже в период первой российской революции в России существовало около 50 политических партий, оставивших свой след в истории. Читатель хочет знать не только о вождях большевистской партии, но и о царских министрах, генералах, дипломатах, крупнейших промышленниках, лидерах Государственной думы, философах немарксистского направления и многих, многих других.

Предлагаемый вниманию читателей сборник портретных зарисовок крупных политических деятелей России периода империализма призван хотя бы частично восполнить образовавшийся пробел. Пожалуй, в нашей историографии еще не было работ, где собирались бы вместе, «под одной крышей», премьер Временного правительства князь Георгий Львов и миллионер Павел Рябушинский, лидер «Союза 17 октября» Александр Гучков и будущий всемирно известный ученый, член ЦК кадетской партии Владимир Вернадский, крупный царский сановник граф Илларион Воронцов-Дашков и «внефракционный» социал-демократ Лев Троцкий. При этом кажущаяся пестрота такой портретной галереи представлялась авторам сборника — сотрудникам Института истории СССР АН СССР не столько недостатком, сколько достоинством их замысла.

Мы сознательно стремились представить на страницах настоящего сборника широкий спектр политических и идеологических течений, показать деятелей, принадлежавших к разным социальным лагерям, проследить их становление как личностей и политиков. Многие из героев этой книги никогда не встречались друг с другом, хотя жили в одну историческую эпоху, в одной стране, часто даже в одном городе. Но всех их объединяла одна очень важная общая черта — активная сопричастность тому великому перелому, который произошел в судьбах России в первые десятилетия XX в.

Естественно, выбор персонажей для биографических очерков определялся прежде всего научными интересами авторов, многие из которых годами собирали по крупицам материал о своих героях. При этом авторы оставляли за собой право ограничиться рассмотрением того или иного этапа в жизни указанных деятелей, сознательно шли на «разномасштабность» различных частей этих жизнеописаний, уделяли основное внимание малоизвестным фактам и событиям, отсылая читателей к источникам и литературе, которые помогут им восполнить неизвестные в любом очерке лакуны. В тех случаях, когда это позволяли сделать источники, авторы пытались проследить жизненные пути своих героев и в послеоктябрьский период, когда многие из них оказались вдали от родины.

Все очерки объединяет одна общая тема — человек в истории и история в человеке. Это значит, что за каждым персонажем настоящей книги стоят крупные общественно-политические и партийные силы, что каждый из них как бы персонифицирует те или иные тенденции исторического процесса. В то же время личные качества этих деятелей, их интеллект, воля, мировоззрение, симпатии и антипатии, темперамент и т. д., в свою очередь, активно включались в ход истории, меняли его темп и ритм, создавали тот неповторимый колорит эпохи, который так хочется почувствовать потомкам.

Нам хотелось как бы разговорить своих персонажей, дать им возможность высказаться о времени и себе, раскрыть глубинные мотивы своего поведения. Историки слишком долго навязывали читателям свои интерпретации и оценки, нередко выдавая их при этом за истину в последней инстанции. Может быть, поэтому так велики сейчас тяга к подлинном историческим документам и мемуарам, стремление составить собственное мнение о сложных, во многом противоречивых, а очень часто и трагических фигурах нашего не столь уж далекого — сто лет для истории не срок — прошлого. Откликнуться на эту потребность авторы считали своим профессиональным, а в какой-то мере и гражданским долгом.

Каждый из героев книги по-своему любил свою родину и свой народ, искренне хотел видеть их счастливыми и процветающими, хотя никому из них не удалось осуществить в полной мере свои планы и мечты. Мы можем не соглашаться с их видением мира, политическими концепциями, выносить им свой приговор. Но знать и помнить о них мы обязаны, если действительно хотим разобраться в прошлом нашей великой страны, которое тысячами зримых и незримых нитей связано с ее сегодняшним и завтрашним днем.

Хотелось бы надеяться, что настоящий сборник займет свое место среди других изданий, призванных правдиво воссоздать историю нашей страны и ликвидировать наконец те многочисленные «белые пятна» и «черные дыры», которые были ее спутниками на протяжении многих предшествующих десятилетий.

ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ ВЕРНАДСКИЙ

К. Ф. Шацилло

Великий ученый, мыслитель и гуманист Владимир Иванович Вернадский (1863–1945) по праву занимает одно из самых почетных мест в мировой науке, с его именем связана эпоха в развитии исследования современного представления о мире. А. С. Пушкину принадлежит известная характеристика величайшего сына России XVIII в.: Ломоносов сам был первым нашим университетом. Можно смело утверждать, не опасаясь впасть в преувеличение, что В. И. Вернадский — это Ломоносов XX столетия.

Люди по праву называют гением ученого, совершившего великое открытие. Вернадский же, подобно Ломоносову, покорял одну научную вершину за другой, прокладывая в науке еще неизведанные пути. Он заложил основы комплекса новых, бурно прогрессирующих научных направлений и концепций — генетической минералогии, геохимии, биогеохимии, радиогеологий, учения о живом веществе, биосфере и ноосфере. Даже беглое перечисление тех дисциплин, в развитие и разработку которых академик внес вклад непреходящей ценности, занимает достаточное место в справочных изданиях.

Вернадский был не только родоначальником целого созвездия новых исследовательских направлений. Не менее известна его научно-организаторская деятельность. Он был первым президентом Академии наук Украины, создателем Комиссии по изучению естественных производительных сил России, директором Радиевого института, десятков других исследовательских учреждений.

Когда осмысливаешь все сделанное Вернадским, то поневоле удивляешься, как много могла вместить одна, хотя и продолжительная человеческая жизнь. Может быть, именно эта грандиозность свершенного в науке слегка затемнила в нашем сознании другого Вернадского — активного общественного деятеля конца XIX — начала XX в., не представлявшего себе жизнь без борьбы за человеческое достоинство и правовой строй в русском обществе. Человек кристальной честности, он не мог запереться в башне из слоновой кости, целиком уйти только в науку, закрыв глаза на несовершенство окружавшей действительности. «Как ни отворачивайся, — писал В. И. Вернадский в конце XIX в., — всюду, везде видишь, как давят людей. И мне иной раз кажется, что я слышу, как под безжалостной пятой, в казематах, тюрьмах, по разным городам, местам отдаленным и не столь отдаленным, среди блестящей обстановки благородных семей или бедной народной нищеты бюрократией давятся живые души. И мне точно слышатся треск и стенания…»{1}

Жизнь Владимира Ивановича Вернадского — непрерывное стремление к поиску правды, правды не только в науке, но и в окружающей жизни. Именно это свойство личности является особенно ценным для нас, жителей сложного, во многом противоречивого XX в.

* * *

Владимир Иванович Вернадский родился 12 марта 1863 г. в Петербурге в небогатой дворянской семье. Основоположником рода Вернадских считали легендарного литовского шляхтича Верну, перешедшего на сторону Богдана Хмельницкого. Среди его потомков можно встретить магистров наук и священников, статских советников и генералов. В роду Вернадских было немало незаурядных личностей. Один дед ученого стал первым иностранцем, который, находясь в плену, удостоился высшей награды Франции — ордена Почетного легиона. Был врачом и одинаково самоотверженно лечил как русских, так и французов. А перед этим участвовал в переходе Суворова через Альпы, в штурме «Чертова моста». Другой дед сражался под Бородином. Безусловно, сама по себе родословная не является гарантией того, что потомок унаследует достоинства предков. Несомненно и другое: добрый пример может послужить для ребенка нравственным ориентиром. Так и произошло с Володей. Его отец — профессор политэкономии Иван Васильевич Вернадский — часто рассказывал сыну о славных делах его предшественников, их беззаветной отваге, верности идеалам добра и равенства. Рассказы отца запали в детскую душу настолько сильно, что Владимир Вернадский на всю жизнь сохранил интерес к истории как России, так и своей семьи, а в старости, незадолго до смерти, даже думал специально заняться написанием родословной.

О ранних годах жизни юного Вернадского известно немногое, преимущественно из его воспоминаний. Он не был вундеркиндом, которые так умиляют взрослых, учился средне. Это расстраивало родителей, которые видели, что их сын много читает, подолгу просиживает за письменным столом. Как признался Владимир Иванович через несколько десятилетий: «И действительно, я сидел над книгами, точно готовясь учиться, а фантазия моя в это время летала бог знает где или я читал то, что не надо»{2}.

В 1881 г. Вернадский становится студентом естественного отделения физико-математического факультета Петербургского университета, который приводит его в восторг. После унылого гимназического существования, надоедливой зубрежки — благословенная свобода, прекрасные преподаватели, ученые с мировым именем — биолог Бекетов, физиолог Сеченов, минералог Докучаев, химики Менделеев, Бутлеров, Меншуткин. Владимир Вернадский с радостью понял, что он попал в настоящий храм науки. «Выход в университет, — писал он позже, — был для нас действительно духовным освобождением»{3}.

Уже с первых курсов Вернадский входит как равный в студенческую среду, проникается ее оппозиционными, свободолюбивыми стремлениями. Вскоре он занимает видное место и в общественной жизни. Уважение и доверие товарищей выразилось, в частности, в том, что он был избран председателем объединенных землячеств университета. Вскоре ход событий поставил молодого студента перед первым серьезным испытанием.

В 1882 г. в Петербургском университете, как и в других высших учебных заведениях страны, начались студенческие выступления. В университете проходят многочисленные сходки и собрания, на которых студенты обсуждают многие проблемы общественной жизни и особенно остро — вопросы своей автономии. Заключительным аккордом выступлений 1882 г. были волнения по поводу открытия при Петербургском университете общежития — «Коллегии императора Александра II». Подписавшихся под благодарственным адресом 150 студентов их радикально настроенные товарищи обвинили в низкопоклонстве, которое они выдавали за «выражение чувств всего студенчества»{4}. В знак протеста на 10 ноября была назначена общая сходка.

В: И. Вернадский не считал повод для нее значительным, однако решил быть вместе со студентами. Это решение послужило причиной для серьезного нелегкого объяснения дома. «Когда я собирался уходить, — вспоминал Вернадский, — моя мать решительно стала настаивать, чтобы я на сходку не ходил. Я решительно отказывался это обещать. Тогда в последнюю минуту она в дверях бросилась передо мной на колени, желая меня удержать. Я поднял ее и самым решительным образом сказал ей, что не могу ее просьбу исполнить, что для меня это вопрос чести»{5}. Сходка 10 ноября закончилась разгромом: несколько студентов было арестовано, многие отправлены в ссылку. Во время студенческих волнений Вернадский познакомился и вскоре сблизился с членами студенческого научно-литературного общества, дружбу с которыми он пронес через всю жизнь. Имена братьев Ф. Ф. и С. Ф. Ольдеибургов — филолога и востоковеда, историков А. А. Корнилова и И. М. Гревса, историка и литературоведа Д. И. Шаховского, биолога Н. Г. Ушинского можно встретить в энциклопедических словарях, биографических справочниках, книгах и статьях. Члены студенческого кружка понимали, что сохранить тесные дружеские связи после окончания университета будет непросто. Решено было купить на общий счет маленькое имение, куда они могли съезжаться хотя бы летом и где каждый из членов кружка в трудный в материальном отношении момент жизни мог найти временный приют. Поэтому будущее имение тогда лее решено было назвать «Приютило». Идее так и не довелось сбыться, но тем не менее за членами кружка осталось имя «приютинцев».

Перед тем как разъехаться по месту деятельности каждого, «приютинцы» решили создать более тесное, чем кружок, объединение — братство. В него входили студенты и курсистки, цель которого определил один из его создателей, Д. И. Шаховской, следующей программой: «1) Так жить нельзя. 2) Все мы ужасно плохи. 3) Без братства мы погибли». Исходя из этих аксиом, Шаховской предложил членам братства следующие правила жизни: «1) Работай как можно больше. 2) Потребляй (на себя) как можно меньше. 3) На чужие нужды смотри, как на свои. Просящему у тебя дай (если ему нужно или может быть нужно) и не стыдись просить у всякого: не бойся просить милостыню»{6}. Это писал князь, потомок легендарного Рюрика и смоленских удельных князей, прямой внук декабриста Ф. П. Шаховского, внучатый племянник П. Я. Чаадаева и сын любимого генерал-адъютанта Александра III! Члены «Приютинского братства» находились под большими влиянием Л. Н. Толстого{7}.

Твердые нравственные убеждения, пронесенные через всю жизнь, дали свои положительные результаты: из просуществовавшего шесть лет братства вышло 7 академиков и 12 профессоров, составивших гордость русской науки. Некоторые нашли и свое семейное счастье, в том числе и В. И. Вернадский, женившийся на Наталье Егоровне Старицкой (1860–1943), с которой Владимир Иванович прожил 55 лет, по собственным словам, «душа в душу и мысль в мысль»{8}.

Члены братства твердо решили не замыкаться только на науке. В дневнике, который В. И. Вернадский вел вето жизнь, он писал 11 мая 1884 г.: «Спор с В. А. Тюриным о том, что ученый одними трудами приносит пользу обществу, а для этого ничего не должен знать (даже забыть) о том обществе, которому приносит пользу… Я держусь совсем другого мнения»{9}.

Молодой человек (Вернадскому в это время был всего 21 год) упорно бьется над вопросами: как жить? что делать? «Я думаю, — пишет он в дневнике, — что добиваться этого улучшения у нас в России нужно и можно… Мне кажется очень многое может быть сделано путем государства и это: 1. Ограничение права наследства. 2. Объявление земли собственностью государства, причем каждая семья может брать в аренду не больше того, что она способна сама или в ассоциации обработать. 3. Уничтожение постоянного войска, вследствие чего уничтожится часть налогов, а часть пойдет на общеполезные работы. 4. Уничтожение двора. 5. Обязательность обучения в первичных школах и бесплатность обучения в высших и технических (утренних и вечерних)… Относительно фабричной программы «орудий труда» для меня вопрос темен»{10}.

В ликвидации частной собственности на землю он, имеющий 500 дес., проявляет удивительное постоянство на протяжении своей жизни. В 1891 г. с удовлетворением записывает в дневнике: «Я очень рад, что мы сошлись (с И. И. Петрункевичем. — К. Ш.) во взглядах на национализацию земли: и он не считает ее противоречащей идее либерализма»{11}. Позже, став членом ЦК кадетской партии, он вошел в аграрную комиссию и оказался на левом ее фланге. «В Центральном комитете была большая группа, — вспоминал он в 1942 г., — которая но остановилась бы перед большими потерями (при ликвидации помещичьего землевладения. — К. Ш.). Я думаю, что Корнилов, Новосильцев, Колюбакин, Шингарев, я идейно на это шли. Для меня не это являлось средством жизни, и я готов был спокойно идти до конца. Поэтому я был в левой группе в аграрной комиссии»{12}. Цельность своих убеждений В. И. Вернадский пронес через всю жизнь, никогда не изменяя им.

Очень скоро и другие «приютинцы» доказали, что идеалы братства не были для них пустым звуком. Начало последнего десятилетия XIX в. в истории России ознаменовалось неурожаем 1891–1892 гг. «Приютинцы» создали группу по борьбе с голодом и на свои пожертвования организовали помощь крестьянам. Для этого был избран Моршанский уезд Тамбовской губернии, где у В. И. Вернадского было небольшое имение. Вернадский, как и все его друзья, неоднократно выезжал в имение Вернадовку, занимался устройством столовых, обедов, а будучи в Москве, где он тогда преподавал в университете, продолжал сбор денежных пожертвований.

К 1892 г. относится начало активной земской деятельности ученого, продолжавшейся затем много лет. Его избирают земским гласным Моршанского уезда, почетным мировым судьей он входит в состав многих комиссий земской управы. Участие в земской жизни стало для Вернадского неплохой школой политического развития; благодаря этой работе он ближе знакомится с радикально настроенной разночинной интеллигенцией, вступает в открытую полемику с представителями правых земцев. Вместе с тем деятельность эта не приносила ему полного удовлетворения, подводила к мысли о несовместимости самодержавия даже с самым куцым местным самоуправлением, а следовательно, свидетельствовала об обреченности законопослушного земства. 22 апреля 1900 г. профессор В. И. Вернадский записал в своем дневнике: «Жизнь в России не дает пи малейшей возможности развития легальной общественной деятельности, она вызывает или революционную боевую деятельность оппозиционных элементов, или уход их из общественной деятельности в другие сферы — в науку, искусство, капиталистическую практическую сферу»{13}. Через несколько месяцев вновь возвратился к этой мысли: «Политическая роль земства постоянно сглаживается, и сама идея самоуправления оказывается несовместимой с государственно-бюрократической машиной»{14}.

Вернадский сравнивает общественную жизнь. России с жизнью западных стран и приходит к четкому пониманию, что полуфеодальный прогнивший строй не может приспособиться к меняющимся научным, техническим, социальным условиям. У него крепнет желание бороться за изменение существующего государственного порядка. Путь решительной революционной ломки кажется ему слишком жестоким. Вернадский придерживается либерально-демократических взглядов. Главной задачей он считает изменение самодержавия путем постепенного введения системы представительных органов так, чтобы в конце концов Россия превратилась в парламентское государство. Однако даже и такие взгляды были неприемлемы для косного царизма, не допускающего никаких ограничений собственной власти. «Жизнь заставляет выступать в вопросах высшего образования. А между тем нет сейчас возможности делать что-нибудь. Теперь время идейной пропаганды, русский человек лишен возможности действовать в России»{15}. Для того чтобы воплотить либеральные взгляды в жизнь, Вернадский встает на путь нелегальной политической борьбы. Несколько членов братства — он, Шаховской, Корнилов, Греве — решили создать и финансировать вместе с другими общественными деятелями издание за границей нелегального либерального журнала «Освобождение».

В Москве в 1900–1902 гг. состоялись совещания о плане действий. Они, как правило, проходили на квартире Вернадского. Следующим шагом группы, издававшей «Освобождение», было создание тайного сообщества для нелегального распространения журнала в России и пропаганды конституционных идей. А в Швейцарии в июле 1903 г. в районе Шафгаузена на берегу озера Констанц встречались земцы и лица свободных профессий, главной задачей которых было образование тайной либеральной организации. В этой встрече принял участие В. И. Вернадский. С целью конспирации каждое из трех заседаний происходило в различных курортных местечках, куда под видом туристов съезжались его участники. На повестке дня стоял вопрос — создать ли единую политическую партию или союз различных общественных групп? Подавляющим большинством была принята вторая организационная форма, что послужило созданию «Союза освобождения». На съезде выдвигались также принципы общей программы, объединяющей деятельность отдельных групп и кружков. В нее включалась «личная свобода, гарантированная независимым судом», «бессословное народное представительство», «создание учредительного органа», составленного из представителей земского самоуправления и «дополненного элементами, недостаточно в нем представленными».

После возвращения в Россию участники совещания в Шафгаузене решили распространить на всю Россию деятельность «Союза освобождения». В начале января 1904 г. Союз собрал учредительный съезд, в котором приняли участие делегаты от 22 городов. На нем были внесены дополнения к первоначальной программе «Союза освобождения», такие, как проект закона о выборах на основе всеобщего, равного, тайного и прямого голосования, выражено положительное отношение к социальным реформам, признано право самоопределения народностей Российской империи и др.

Русско-японская война, начавшаяся вскоре после учредительного съезда «Союза освобождения», привела к подъему революционного настроения русской интеллигенции. Обстановка особенно обострилась к осени 1904 г. Тогда совет «Союза освобождения» активизировал свою деятельность: решено было провести своеобразную политическую акцию, которая выражала бы общественный протест самодержавию и объединила бы все оппозиционные силы.

В назначенный день во многих городах России открылась банкетная кампания, начало которой было приурочено к 40-летию судебных уставов — 20 ноября 1904 г. С этого дня в ресторанах и общественных местах собиралась разнообразная публика, объединенная только одним — оппозиционным отношением к самодержавию. Здесь можно было услышать резолюции с требованием политических свобод. Они публиковались в левых газетах с перечнем имен подписавшихся лиц. Банкетная кампания сыграла значительную роль в активизации общества, росте его политического самосознания накануне революции 1905 г.

После банкетной кампании оставалось еще одно тактическое средство борьбы — организация профессионально-политических союзов, призванных объединить широкие демократические слои под лозунгами и требованиями, выдвигаемыми «Союзом освобождения». С этой целью было образовано несколько профессионально-политических союзов. В создании первого из них — «Академического» — активное участие принял В. И. Вернадский. Он, а также К. А. Тимирязев, выступили в прессе с идеей такого объединения профессуры, которое отстаивало бы ее профессиональные интересы и интересы высшей школы. 6 января 1905 г. была опубликована записка «Нужды просвещения». Первоначально под ней стояло 342 подписи крупнейших ученых России, а затем число их возросло до 1430. Так еще до начала революции 1905–1907 гг. фактически сложился «Академический союз», выступавший за свободу науки, против казенно-бюрократических методов управления ею, диктовавшихся царским правительством.

В октябре 1905 г. организовалась Конституционно-демократическая партия, составившая левое крыло российского либерализма. Начавшаяся первая российская революция не была неожиданностью для Вернадского. Называя ее «огромной», он видел основную ее причину в реакционной, неуступчивой политике Александра III и Николая II{16}, в том, что «понемногу, не только скрытно, но и явно, царская власть в глазах частных лиц и общества в России связывается с бюрократической системой и является простым ее орудием. Нигде и никогда она не может идти помимо нее и против нее»{17}. Отсюда и неизбежность революции, которую В. И. Вернадский, ставивший выше всего идеи гуманности и демократии, не мог желать своей стране. «…Может быть, придется пережить многолетний и острый кризис. Это не то, что было в конце XVIII столетия во Франции, — это что-то более своеобразное и серьезное»{18}. Вернадский не разделял идей социализма, но решающим здесь были не узкоэгоистические соображения и не классовая ограниченность, как принято говорить в таких случаях. Просто Вернадский считал, что социализм как научная идея не выдерживает критики: «… в России теперь идет борьба трех великих философско-общественных идей: 1. Социалистической — время которой, по моему убеждению, идейно прошло. Она опоздала, так как поколеблена и исчезла научная достоверность ее построений»{19}. Не принимая и вторую автократическую идею, он объявлял себя сторонником третьей — демократической, которая должна была быть «построенной на признании неотъемлемых прав личности»{20}. Именно этой идее и должна была служить кадетская партия. «Стал кадетом, — вспоминал в 1942 г. Вернадский на закате жизни, — с одной стороны, незаметно, жизненно через братство, «Союз освобождения», земскую дружескую среду. Из этих хорий выросла моя партийность кадетская — незаметно бытовым путем»{21}. Именно о таких людях, как В. И. Вернадский, писал В. И. Ленин, когда, критикуя кадетских лидеров за ошибки, он оговаривал, что это не результат их лицемерия и сознательной фальши, а что «среди кадетов несомненно есть преискренние люди, верящие в то, что их партия есть партия «народной свободы»{22}. В отличие от других кадетов, не решивших до конца вопрос о политическом строе России, Владимир Иванович был куда дальновиднее. «…Всюду чувствуется большая реальность осуществить республику. Кто же может быть выставлен как кандидат в президенты от социал-демократов? Ленин?» — задается вопросом Вернадский в ноябре 1905 г.{23} Как тут не вспомнить провидческие слова В. И. Ленина о 1905 г. как. генеральной репетиции и Февраля, и Октября 1917 г. Характерно для Вернадского, что с работами В. И. Ленина и других социал-демократов он познакомился за 10 лет до этого и высоко их оценил. «Некоторые их (социал-демократов. — К. Ш.) издания, — писал Вернадский 2 августа 1896 г., — например, издание брошюры о штрафах{24}, превосходны и являются совсем отличными от старых изданий беспочвенных агитаторов старого времени…»{25}

Весной 1906 г. в России стали действовать две законодательные палаты: нижняя — Государственная дума и высшая — Государственный совет, половина членов которого назначалась царем, а вторая — выбиралась различными общественными организациями: земством, городскими думами, дворянскими собраниями, съездами промышленников и торговцев. Входила в его состав и так называемая Академическая группа из шести человек, которую выбирали по три представителя от каждого университета и Академии наук. Ясно понимая цель Государственного совета — не пропускать тех неугодных самодержавию законопроектов, которые могут быть приняты Думой, ЦК кадетской партии все же считал, что Академическая группа должна «вступить в состав Государственного совета в надежде, что члены этого учреждении от Академии наук и университетов составят в нем сплоченную группу и смогут вступить в контакты с другими прогрессивными элементами Государственного совета»{26}.

Вернадский полностью разделял мнение ЦК партии. Он определил Государственный совет «как одно из самых неудачных и самых бесцельных созданий бюрократического законодательного творчества». Его цель, считал он, «иметь возможность затормозить на законном основании» деятельность Думы. Государственный совет «никогда не согласится с широкой демократической реформой государственного управления, с аграрной реформой, с рабочей реформой, отвечающей желаниям и программам рабочих масс». Он не сможет «отнестись беспристрастно и сочувственно к уничтожению всяких привилегий или неравенства отдельных классов или групп населения»{27}.

С большой неохотой{28}, ясно представляя себе всю тяжесть и, главное, бесперспективность борьбы за свои идеалы в реакционном Государственном совете, Вернадский тем не менее согласился баллотироваться и был избран в состав Академической группы. Вокруг нее объединилось 17 человек, политические убеждения которых были близки к кадетским{29}.

Группа эта встала сразу же в оппозицию к большинству Государственного совета. Члены ее — В. И. Вернадский, А. А. Шахматов, А. С. Лаппо-Данилевский и др. — в ответ на речь царя оглашают в общем собрании Совета свой специальный адрес (программу), в котором требуют амнистии политическим заключенным, «широкого просвещения народных масс на основе всеобщего обучения», «коренного разрешения аграрного и рабочего вопросов», «равенства всех граждан перед законом, равноправия всех народов, населяющих Россию, и реорганизации местного самоуправления на началах самодеятельности»{30}.

Особенно великого гуманиста волнует вопрос о смертной казни, отмены которой он требует и в Совете, и в публичных выступлениях в печати. «Вчера обсуждался вопрос о смертной казни, — пишет он жене 26 июня 1906 г., — и, боже, что там творилось! Сегодня выборы комиссии, я, вероятно, войду в нее, т. е. мы добились права самостоятельного избрания. Соглашение невозможно, и на следующей неделе придется выступить с решительным открытым и публичным ответом. Может быть, скоро придется и уйти из Государственного совета»{31}. Вопрос этот для Вернадского настолько важен, что за два дня до этого письма он предупреждает Наталью Егоровну: «…если вопрос о смертной казни провалится — я думаю, уйдем…»{32}

Через две недели, 10 июля 1906 г., он публикует в кадетском официозе «Речь» статью «Смертная казнь». «Сотни казней, сотни легально и безнаказанно убитых людей в течение немногих месяцев, в XX веке, в цивилизованной стране, в образованном обществе! Если бы нам сказали об этом как о возможном и вероятном несколько лет тому назад, мы сочли бы это дикой фантазией. Когда в некоторых кругах русского общества перед наступлением революции носился страх ее кровавых дел, этот страх обращался в сторону революционеров. Революция пришла, и оказалось, что правительственная власть стоит далеко впереди их, что на ее совести несравненно больше крови и больше убийств… И занесенная кровавая рука власти не останавливается. Правительственный террор становится все более кровавым..

Это орудие должно быть отнято у власти. Смертная казнь должна быть бесповоротно и окончательно отменена. В защиту ее не слышно никаких разумных доводов, ее сторонники молчат — в них говорит лишь чувство отмщения и возмездия, лишь рутина и умственная беспомощность»{33}.

После роспуска I Государственной думы 8 июля 1906 г. и приостановки заседаний Государственного совета вся Академическая группа подает в отставку. Затем один из ее членов — Д. И. Багалей снимает свою подпись. «В общем, он боится — чего — совершенно нельзя уразуметь. Как это тяжело видеть — людишек», — комментирует поведение своего трусливого коллеги Владимир Иванович{34}. Вскоре состоялись новые выборы Академической группы, и Вернадского вновь выбирают ее членом.

Наступившие годы реакции делают жизнь все более тягостной. 14 января 1908 г. в газете «Речь» Вернадский пишет: «Страна залита кровью… Все держится одной грубой силой»{35}. Активная деятельность в Государственном совете становится невыносимо трудной. Остается, как и всегда в годы безвременья, одна отдушина — «чистая наука». Но и на нее чугунная пята самодержавия давит безжалостно, сокрушая все и вся. Министр просвещения (!) Л. А. Кассо в феврале 1911 г., проявляя особую ретивость и услужливость, в нарушение Университетского устава увольняет с профессорских должностей подавших в отставку со своих административных постов ректора А. А. Мануйлова, помощника ректора М. А. Мензбира и проректора П. А. Минакова. «Эта мера поразила, как гром, — писал Вернадский. — При таких тяжелых обстоятельствах, не видя никакой возможности найти выход, удовлетворявший их представлениям о человеческом достоинстве и чести 21 профессор Московского университета подал в отставку. За ними последовал ряд приват-доцентов и других преподавателей. Из Московского университета ушло более 100 преподавателей — случай неслыханный в истории высших школ, — почти треть его состава учительских сил»{36}. Разумеется, что среди лучших и честнейших был и В. И. Вернадский. С любимым преподавательским делом было покончено, и, казалось, навсегда! Вернадский переезжает в Петербург работать в Академии наук, членом которой он был с 1906 г.

Царские власти, не забыв обиды, исключили его из Государственного совета, членством в котором он и без того тяготился. Но нет худа без добра! Вынужденное и неблагодарное членство в Государственном совете дало возможность ученому ознакомиться с «государственной элитой» самодержавия и по достоинству оценить ее. «Вереде белой (эмигрантской. — К. Ш.) молодежи, не видевшей старого режима, — вспоминал в 1924 г. Вернадский, — происходит его идеализация. Им кажется, что во главе власти стояли люди, морально и умственно головой выше окружающего… И передо мной промелькнул Государственный совет, где я мог наблюдать отбор «лучших» людей власти… Внешность была блестящая. Чудный Мариинский дворец, чувство старых традиций во всем строе обихода, вплоть до дворецких, разносивших булочки, кофе, чай, на которые набрасывались, как звери, выборные и назначенные члены Государственного совета. Несомненно, среди них были люди с именами и большим внутренним содержанием, такие, как Витте, Кони, Ковалевский, Таганцев и др. Но не они задавали топ. Не было тех традиций у сановников, здесь собравшихся, какие были в такой красивой форме у дворецких, — не было ни espirit du corps[1], ни блеска знания и образования, пи преданности России, ни идеи государственности. В общем — ничтожная и серая, жадная и мелкохищная толпа среди красивого декорума… Помню один разговор с Д. Д. Гриммом, когда мы возвращались из заседания (Совета). Ему больше нас, обычных членов оппозиции, пришлось сталкиваться лично с членами Совета. Он был совершенно потрясен циничным нигилизмом этих людей, которые были готовы пожертвовать всем для того, чтобы «устроить» своих детей, получить лишние деньги… Их интересы и их мысли все были направлены главным образом в эту сторону… И эти министры последних лет — да и раньше — Горемыкин, князь Н. Голицын, Протопопов, Щегловитов… Какой ужасный подбор!..»{37}.

Однако активное участие в общественной жизни и интерес к проблемам высшей школы окончательно у Вернадского никогда не исчезали. В сентябре 1917 г. один из приютинцев, академик Сергей Федорович Ольденбург, бывший в то время министром народного просвещения во Временном правительстве, предложил Вернадскому пост товарища министра, заведующего отделом высшей школы. Он согласился и энергично принялся за подготовку реформ и планирование новых университетов (при нем был открыт Пермский университет) и региональных отделений Академии паук (в Грузину на Украине и в Сибири).

После Октябрьской революции Владимир Иванович по эмигрировал, как многие другие ученые России за границу, где ему предлагали возглавить кафедры в крупнейших университетах мира. Он остался со своим народом, со своей Родиной, переживавшими после кровопролитной гражданской войны нелегкие годы. Всю свою кипучую деятельность В. И. Вернадский посвящает научной работе, организации в Советском Союзе новых научных центров.

ИЛЛАРИОН ИВАНОВИЧ ВОРОНЦОВ-ДАШКОВ

Д. И. Исмаил-Заде

В сентябре 1915 г. генерал-адъютант, генерал от кавалерии, член Государственного совета, наместник его императорского величества на Кавказе, гр. Илларион Иванович Воронцов-Дашков покидал Кавказ. Завершался последний этап служения России одного из крупных ее государственных деятелей XIX — начала XX в. Проводы вышли пышными, и 78-летний глава кавказской администрации услышал в свой адрес много хвалебных слов. Надо полагать, что он должен был быть доволен той высокой оценкой своей деятельности и личных качеств, которая многократно звучала во время прощальных церемоний.

Его жизнь пришлась на три исторические эпохи. Родился Воронцов-Дашков в дореформенное время, а основная деятельность протекала в период капиталистических преобразований в России. Ему, представителю одного из самых аристократических родов, суждено было стать реформатором буржуазного типа.

Поприщами были — военное и гражданское. Воронцов-Дашков был близок к царствующему дому Романовых, верность которому сохранял на протяжении всей своей жизни. С его именем связывали карательные акции против революционного движения на Кавказе, но он был и инициатором освобождения крестьян от временнообязанных отношений. Деятель эпохи контрреформ, игравший видную роль в рядах правящей бюрократии, Воронцов-Дашков впоследствии имел в общественном представлении репутацию либерала, в ореоле которого и ушел из жизни.

Общественно-политические взгляды Воронцова-Дашкова претерпели эволюцию и не могли не отразить всей противоречивости и сложности того. времени, на протяжении которого он активно действовал в качестве одного из представителей верховных эшелонов российской бюрократической власти.

Фигура Воронцова-Дашкова, аристократа и сановника, всегда привлекала к себе внимание со стороны различных слоев общества. О нем писали, вспоминали — словом, «судили и рядили» его современники. Но историческая память сохранила весьма односторонние и зыбкие контуры его личности, что было следствием нашего незнания, неизученности его многогранной деятельности.

Между тем гр. Воронцов-Дашков являет собой тип государственного деятеля России, столь значительного и интересного, что заслуживает нашего внимания, а следовательно, исследования.

В фамилии «Воронцов-Дашков» для нашего персонажа родовой является первая ее половина, поскольку ведет свое начало эта фамилия лишь с 1807 г. В том году скончался последний из рода князей Дашковых{38}, сын знаменитой Екатерины Романовны Дашковой, президента Российских Академий, урожденной Воронцовой. Павел Михайлович умер бездетным, и род Дашковых по мужской линии пресекся. Екатерине Романовне, не чуждой честолюбия, хотелось увековечить свое имя{39}.

Выбор пал на внучатого племянника Екатерины Романовны — Ивана Илларионовича Воронцова, с матерью которого, гр. Ириной Ивановной, она была дружна.

Ирина Ивановна, урожденная Измайлова (1768–1848), была женой гр. Иллариона Ивановича, племянника известных Романа и Михаила Илларионовичей Воронцовых. Однако ей было суждено прожить со своим мужем недолго — он скончался всего 30 лет от роду в год рождения их единственного сына (1790), нареченного Иваном.

После смерти мужа Ирина Ивановна провела несколько лет за границей, чтобы поправить здоровье сына и, вернувшись в Россию, занялась устройством его имущественных дел. Благодаря умелому управлению хозяйством она значительно увеличила состояние. Поскольку сын был несовершеннолетним, то решение от его имени Ирина Ивановна приняла сама. Александр I дал согласие, и Иван Илларионович стал первым именоваться графом Воронцовым-Дашковым{40}.

Что же касается собственно рода Воронцовых, то вряд ли есть нужда в излишнем представлении, так как он принадлежал к стариннейшему в России, восходившему к XI в., родоначальниками которого были выходцы из Пруссии, и был славен он просвещенными мужами и первейшими красавицами.

Первым крупным политическим деятелем в роду Воронцовых был Михаил Илларионович (1714–1767). Он принимал участие в возведении на престол Елизаветы Петровны в 1741 г., после чего был осыпан милостями: назначен государственным канцлером, получил титул графа и стал обладателем обширных имений, составивших основу богатства Воронцовых{41}. Ему был пожалован лейб-кампанский герб, который давался дворянским фамилиям, оказавшим особые услуги Елизавете Петровне, Девиз лейб-кампапских гербов должен был отвечать идее верности и ревностного служения престолу и отечеству, что и нашло отражение у Воронцовых: «Sumper Jmmota Fides» — «Верность никогда непоколебимая»{42}. Нужно сказать, что все выдающиеся представители рода Воронцовых следовали этому принципу, будь то на поприще дипломатическом (А. Р. и С. Р. Воронцовы), или военном и гражданском (св. кн. М. С. Воронцов).

Поскольку у Михаила Илларионовича не было мужского потомства, то император Франц I разрешил распространить графский титул на родных братьев — Романа и Ивана Илларионовичей{43}.

Родоначальником ветви Воронцовых-Дашковых являлся Иван Илларионович, генерал-поручик (1719–1789), младший из трех возвысившихся при Елизавете Петровне братьев Воронцовых, президент вотчинной коллегии. Был женат на Марии Артемьевне, урожденной Волынской, и приходился Иллариону Ивановичу прадедом.

Воронцовы, занимавшие видные государственные посты, в то же время были крупнейшими русскими землевладельцами{44}. У отца Михаила Илларионовича было только 200 душ крестьян{45}. Но уже к началу XIX в. (1801 г.) Воронцовы имели 232 деревни, 5711 дворов, 53 478 крепостных и 271 363 дес. земли. Владения были разбросаны в 16 губерниях и 49 уездах. География их обширна и разнообразна, что сказывалось на экономике вотчин, делая ее многосторонней по своей хозяйственно-экономической направленности.

Основная и самая большая группа поместий находилась в Центрально-промышленном районе (Московская, Тверская, Калужская, Владимирская, Костромская, Ярославская губернии и примыкавшие к ним уезды Вологодской губернии); вторая — в Центрально-черноземной полосе и по нижнему течению Волги; третья — на северо-западе страны, преимущественно в Петербургской и Новгородской губерниях; четвертая — в Крыму, пятая — на Северном Кавказе. Отсюда интенсивное развитие земледелия, производство товарного хлеба и других продуктов сельского хозяйства, виноделие, торговое скотоводство.

Воронцовы обладали огромными лесными массивами, (в 1881 г. лишь по центрально-промышленному району насчитывалось 14 511 дес.), использовавшимися владельцами на продажу для кораблестроения и на промышленное топливо. В своих руках они также сосредоточивали все мукомольные мельницы, полотняные фабрики, сдавали в аренду покосы, рыбную ловлю на Волге, торговые места, винные лавки и харчевни{46}.

Отметим, что Воронцовы были в то же время и промышленниками. Предприятия эти были достаточно многочисленны и разнообразны: курили вино для продажи и поставки в казну (водочный завод в Мурине Шлиссельбургского уезда Петербургской губернии, винокуренный завод в Симбирском уезде Симбирской губернии), занимались производством железа и меди (медеплавильные заводы на Урале, пожалованные еще М. И. Воронцову Елизаветой), организовывали мануфактурные предприятия и др.{47}.

Как видно даже из краткого обзора, хозяйство было весьма внушительных размеров.

Такова родовая предыстория принявшего, фамилию Дашковых молодого графа Ивана Илларионовича Воронцова.

Первый граф Воронцов-Дашков дослужился до действительного тайного советника, стал членом Государственного совета. Занимал должность управляющего экспедицией церемониальных дел при особой канцелярии министерства иностранных дел, был вице-президентом Капитула российских императорских и царских орденов. Имел множество наград — как российских, так и европейских{48}.

В 1834 г. Иван Илларионович женился на Александре Кирилловне Нарышкиной (р. в 1818 г.). В генеалогическое древо Воронцовых-Дашковых вплетается новая ветвь. Дед Иллариона Ивановича по материнской линии — Кирилл Александрович (1786–1836) сделал свою карьеру при дворе: обер-гофмаршал, действительный камергер, член Государственного совета. Бабка — Мария Яковлевна, урожденная Лобанова-Ростовская (1789–1854), известна своим знакомством с, Пушкиным{49}.

Дом Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова находился в начале Дворцовой набережной, № 1 (№ 3 по Большой Миллионной){50}, и считался в Петербурге самым модным и привлекательным. Каждую зиму Воронцовы давали бал, который удостаивался посещением двора и являлся событием в светской жизни столицы. Описание этих балов дал состоявший в родстве с Александрой Кирилловной и бывший с ней в дружественных отношениях В. А. Соллогуб. «В день, скорее, в вечер торжества дом-дворец Воронцовых-Дашковых представлял великолепное зрелище; на каждой ступени роскошной лестницы стояло по два ливрейных лакея: внизу в белых кафтанах — ливрея Дашковых, на второй половине лестницы в красных кафтанах — ливрея Воронцовых. К десяти часам все съезжались…» Ничьи балы «не имели того оттенка врожденного щегольства и барства, которым отличались приемы Воронцова-Дашкова»{51}. Самым видным лицом среди аристократов называет его А. Я. Панаева{52}.

Успех балов Воронцова-Дашкова в значительной степени определялся «благодаря очаровательности… молодой прелестной графини Александры Кирилловны», — вспоминает Соллогуб. Ни в одной из женщин не встречал он «такого соединения самого тонкого вкуса, изящества, грации с такой неподдельной веселостью, живостью, почти мальчишеской проказливостью»{53}. Именно эта черта вдохновила М. 10. Лермонтова на строки стихотворения. «Как мальчик кудрявый резва, нарядна как бабочка летом…».

Известен эпизод, связанный с приглашением Лермонтова на один из балов Воронцовых-Дашковых. Появление на балу приехавшего с Кавказа в отпуск опального поэта нашли неприличным и дерзким, Воронцова-Дашкова вынуждена была вывести поэта из зала через внутренние покои{54}. Воронцова-Дашкова послужила прототипом одного из персонажей романа И. С. Тургенева «Отцы и дети» (кн. Р.), ей было посвящено стихотворение Н. А. Некрасова «Княгиня». Впрочем, оба эти образа мало соответствовали действительности.

В 1835 г. у Воронцовых-Дашковых родилась дочь. Нарекли ее Ириной, вероятнее всего, в честь бабушки, Ирины Ивановны, которая жила здесь же, в доме на Дворцовой набережной, занимая покои на первом этаже{55}.

В 1837 г., 26 мая, у Воронцовых-Дашковых родился сын, получивший традиционное для Воронцовых имя Илларион.

Что нам известно о его детских годах? Надо полагать, что они были типичными для людей круга, к которому принадлежал юный граф. Он получил хорошее домашнее образование и воспитание. Сохранились ученические сочинения Иллариона Ивановича по отечественной истории и русской словесности. Их темы: «Слово о полку Игореве», «Слово о Данииле Заточнике», «Завещание Владимира Мономаха», о Мамаевом побоище, о М. В. Ломоносове и т. п.

Сочинения выявляют стремление их автора к самостоятельному мышлению. В своем сочинении о ««Пугачевском бунте» Пушкина» он пишет: «Одно из лучших наших исторических сочинений — это «Пугачевский бунт» Пушкина». Быть может, его отношение к Пушкину формировалось в атмосфере поклонения перед поэтом, которое культивировалось в семье. Ему, вероятно, не раз приходилось слушать рассказ матери о ее встрече с Пушкиным, ехавшим на дуэль с Дантесом. Она часто и с горечью вспоминала этот эпизод и охватившие ее, тогда девятнадцатилетнюю девушку, дурные предчувствия, увы, оправдавшиеся{56}.

Свою работу о Фонвизине автор предваряет следующими словами: «Есть ли у нас театр? На этот вопрос можно ответить, что у нас когда-то был театр, что теперь у нас почти все театральные сочинения так ничтожны, что и нс стоит об этом говорить». Весь последующий анализ современной комедии склоняет юного автора к мысли о том, что лучшие русские комедии были написаны в XVIII в. (из сумароковских — «Опекун» и «Трессотиниум», «очень занимательные комедии «Хвастун» и «Чудаки» Княжнина, некоторые из комедий Клушина), и жаль, что «комедии наших главных писателей пришли в забвение». Пытаясь определить причину снижения уровня комедий, он пишет: «Теперь у нас нет комедии, если комедию считать зеркалом нравов. В наших комедиях нет ничего оригинального: она пустой разговор, лишенный остроумия французских, которым подражали. Не должно ли искать причину этого в самом характере народа, а не только в том, что у нас еще не родилось великого комика, который бы создал комедию истинно русскую?». Что же, не откажешь молодому человеку в независимости суждений.

Илларион Иванович хорошо рисовал. Многие его черновики, оборотная сторона сочинений{57}, записи сопровождались карандашными набросками. Эта привычка сохранялась у него на протяжении всей жизни. Он собственноручно выполнил и предложил Александру III рисунок шапки для него{58}.

Детство его проходило в доме на Дворцовой набережной и на каменноостровской даче, принадлежавшей бабушке по отцовской линии — Ирине Ивановне. Воронцов-Дашков был воспитан в традициях уклада жизни того круга, к которому принадлежали его родители. В 1855 г. он поступает в Московский университет, по уже в следующем году прерывает обучение и в разгар Крымской войны увлеченным военной службой 19-летним юношей вступает в русскую армию.

В 1858 г. он производится в корнеты, однако неудовлетворенный жизнью в столичном гарнизоне, подает ходатайство о переводе его на Кавказ и вскоре туда уезжает{59}. Именно 1858 г. датируется начало первого этапа служебной деятельности Воронцова-Дашкова, квалифицируемой как военная. Ибо до назначения на первую административную должность его гражданской службы — министром императорского двора и уделов в 1881 г. — главным направлением деятельности Воронцова было военное.

Воронцов-Дашков попал на Кавказ, когда там шел завершающий этап Кавказской войны. Во главе армии с 1856 г. стоял кавказский наместник кн. А. И. Барятинский, с именем которого связаны крупные военные операции против горцев и пленение Шамиля. Воронцов-Дашков принимал активное участие в военных действиях в отрядах Адагумском, Шапсугском, Даховском, а также Дагестанском{60}, которому принадлежала решающая роль в окружении чеченского аула Ведено и Гуниба, куда бежал Шамиль{61}. Воронцов-Дашков командовал конвоем Барятинского, таким образом, как отмечали биографы Воронцова-Дашкова, молодой граф «имел полную возможность выказать свои недюжинные и разносторонние способности». За особенные отличия в войне Воронцов-Дашков был произведен в чин ротмистра и получил в 1861 г. свой первый орден — св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», а вскоре — наградное золотое оружие{62}.

А. И. Барятинский угадал в молодом офицере большие способности, приблизил к себе и давал всевозможные поручения. Как рассказывал сам Воронцов-Дашков, Барятинский привлек его к изучению экономического положения Кавказа и составлению докладов по вопросам гражданского управления, впоследствии так пригодившихся ему. По словам В. G. Кривенко, много лет сотрудничавшего с Воронцовым, «граф Илларион Иванович с особенною благодарностью вспоминал князя и время, проведенное при нем на Кавказе»{63}. Позже в одном из своих писем цесаревичу Александру Александровичу Воронцов-Дашков благодарит его за то, что тот взял его с собой в Ивановское на похороны «нашего старого фельдмаршала, так не вовремя сошедшего со сцены»{64}.

Воронцов-Дашков, флигель-адъютант кн. Барятинского, в Тифлисе коротко сходится с семьей Андрея Михайловича Фадеева, также флигель-адъютанта (старшего) фельдмаршала, члена Совета кавказского наместника. Как известно, С. К). Витте, родившийся в Тифлисе, провел свое детство в доме А. М. Фадеева — деда по материнской линии, о чем подробно пишет в своих воспоминаниях. Особенно коротко сходится Воронцов-Дашков с сыном Фадеева, Ростиславом, ближайшим сотрудником Барятинского, известным публицистом и военным историком. «И вот эта близость, которая установилась между ними в то время, — вспоминает Витте, — соединила их на всю жизнь». В этом мы еще будем иметь возможность убедиться.

Нужно сказать, что дом Фадеевых аккумулировал тифлисское общество не только в силу свойственного им гостеприимства. Дело заключалось еще и в том, что здесь давала спиритические сеансы внучка А. М: Фадеева, двоюродная сестра С. 10. Витте, известная теософка Е. П. Блаватская (литературный псевдоним — Радда-Бай). Как пишет Витте, «она почти свела с ума часть тифлисского общества различными спиритическими сеансами…». В числе постоянных посетителей — братьев гр. Орловых-Давыдовых, Перфильева и др. — был и Воронцов-Дашков. «Это были молодые люди из петербургской гвардейской geunesse doree[2]; я помню, — продолжает Витте, — что все они постоянно просиживали у пас вечера и ночи, занимаясь спиритизмом».

Здесь гр. Воронцов-Дашков был переведен в адъютанты наследника цесаревича, будущего императора Александра III. «Таким образом, — отмечает Витте, — между ними с молодости установились дружеские отношения»{65}. В первый свой приезд на Кавказ Воронцов-Дашков пробыл там недолго. Наступило замирение, он покинул Кавказ почти одновременно с отъездом Барятинского за границу (1862 г.) и возвратился в Петербург{66}.

Однако вскоре его как флигель-адъютанта командируют в Туркестан для инспекции войсковых частей. Но он не удовлетворяется ролью контролера и принимает участие на театре военных действий{67}. Стоит во главе авангарда под Мирза-Арабабатом 10 апреля 1865 г., за что награждается орденом св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом. За рекогносцировку крепости Ура-Тоби, а также командование штурмовой колонной при штурме крепости 24 сентября 1865 г. он получает орден св. Георгия 4-й степени. Через месяц Воронцов-Дашков командует штурмовыми колоннами при взятии крепости Джизак, и вновь за свои военные способности и проявленную в боях храбрость он удостаивается ордена, на этот раз — Владимира 3-й степени с мечами{68}.

И вновь — Воронцов-Дашков обращает на себя внимание своими деловыми качествами. По личному ходатайству губернатора Туркестанской области Д. И. Романовского Воронцова-Дашкова назначают в 1866 г. помощником{69}. Блестящая карьера — в 29 лет он генерал-майор, назначен в свиту{70}.

Тридцати лет от роду гр. Воронцов-Дашков назначается командиром лейб-гвардии гусарского его величества полка{71}. Граф приезжает в столицу свитским генералом, георгиевским кавалером. Отметим, что он кавалер не только российских, но и европейских орденов — таких, как Красного Орла 3-й степени, саксонско-веймарского Белого Сокола, французского Почетного легиона и др.{72}

1867 г. — поистине счастливый год в жизни Воронцова-Дашкова. Он женится на Елизавете Андреевне (Лили) Шуваловой, внучке первого кавказского наместника кн. Михаила Семеновича Воронцова, приходившегося Иллариону Ивановичу троюродным дядей, — вот так вновь соединились две ветви Воронцовых.

В семье Воронцовых более чем благожелательно отнеслись к сватовству Воронцова-Дашкова. «Княгиня (Елизавета Ксаверьевна. — Д. И-З.) уж чересчур без меры радуется выходу замуж своей внучки Шуваловой за графа Воронцова-Дашкова», — писал в своих воспоминаниях личный врач покойного М. С. Воронцова Э. С. Андреевский{73}.

Мать Елизаветы Андреевны, Софья Михайловна Воронцова (1825–1879), по существующей в пушкиноведении гипотезе — дочь Пушкина, которой предположительно было посвящено стихотворение поэта «Прощай, о милое дитя, я не скажу тебе причины…»{74}.

Отец, гр. Андрей Павлович Шувалов (1816–1876), также происходил из старинного русского рода, сын видного военного деятеля и дипломата Павла Андреевича. Воспитывался у М. М. Сперанского, официального опекуна братьев Шуваловых. А. П. Шувалов служил вместе с Лермонтовым, имел общий круг знакомых, был участником «Кружка шестнадцати». Современники считали, что в образе Печорина были воплощены некоторые черты характера Шувалова, и находили даже их портретное сходство{75}.

Граф А. П. Шувалов известен своими либеральными воззрениями, так сказать «аннибал либерализма». До сих пор не выяснены причины его кавказской ссылки{76}. И вновь, в год замужества дочери, он получает приказ в трехдневный срок покинуть Петербург, в связи с «опасным либерализмом». Как сообщает об этом язвительный и в целом недоброжелательный, но близкий к дому невесты Э. С. Андреевский, пришлось ускорить венчание, которое было «скоропалительным»{77}.

Дело же заключалось в том, что он выступил в Петербургском земском собрании 1867 г. с резкой критикой одного из законов, ограничивавших права земств. По предложению Шувалова принимается решение ходатайствовать перед правительством о более гласном обсуждении вопросов, затронутых этим законом. «На это ходатайство, — писал В. И. Ленин, — правительство отвечает закрытием петербургских земских учреждений и репрессиями…», в числе коих была и высылка гр. Шувалова в Париж{78}. Таков тесть Воронцова-Дашкова.

В 1873 г. Илларион Иванович назначается командиром 2-й бригады первой гвардейской кавалерийской дивизии, а в следующем году — начальником штаба гвардейского корпуса, командиром которого состоял цесаревич Александр Александрович. Воронцов-Дашков с сожалением расстается с первой гвардейской дивизией, но утешается тем, что цесаревич будет рядом. «Со дня рождения, — пишет он в письме к Александру Александровичу, — считаюсь я в первой дивизии, в рядах Ваших я начал служебное поприще и горжусь тем, что навсегда останусь считаться товарищем Вашим»{79}. Действительно, он был до конца предан будущему императору Александру Ш. Их связывали короткие отношения, Воронцов-Дашков был, что называется, его конфидентом, о чем, в частности, свидетельствуют сохранившиеся письма{80}.

Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг., с самого ее начала ему было поручено стать во главе гвардейского корпуса. Он мобилизовал гвардию, лично участвовал в разведках, готовил войска к бою, как неожиданно из главной квартиры последовало распоряжение о командировании его в Рущукский отряд, во главе которого был поставлен наследник Александр Александрович{81}. Приказом от 5 июля 1877 г. генерал-адъютант Воронцов-Дашков назначается начальником всей кавалерии отряда (за исключением казачьих войск){82}.

Он принимает участие в ряде военных операций, доводит первые эшелоны гвардии до Плевны{83}. За боевые заслуги Воронцов получает орден Белого Орла с мечами{84}, по вскоре заболевает и покидает армию. В. С. Кривенко, много знавший о нем, со слов самого Воронцова связывал его болезнь с тем, что назначение в кавалерию Рущукского отряда было воспринято Воронцовым-Дашковым как несправедливое понижение в должности, укол его самолюбию: «Искусно занесенный удар больно отозвался на графе. Он вскоре действительно заболел и должен был уехать лечиться»{85}.

Блестящая карьера Воронцова-Дашкова, близость к цесаревичу не всем пришлись по вкусу.

Воронцов-Дашков принадлежал к партии цесаревича и должен был стать жертвой сложных взаимоотношений последнего с великим князем Николаем Николаевичем, главнокомандующим армией. Дело в том, что перевод цесаревича с должности начальника гвардейского корпуса, где Воронцов-Дашков был начальником штаба, в Рущукский отряд также рассматривался как понижение.

Отголоски этого события мы находим и в его письмах, адресованных цесаревичу. Воронцов лечится за границей, венские врачи обещают поправить его здоровье за неделю, с ним жена, которая скрашивает его вынужденную бездеятельность. Он следит за ходом военных, действий, систематически пишет Александру Александровичу, шлет наилучшие пожелания «от старого Гусара старому Шефу», поздравляет с Шипкой, Плевной: «Ура! Плевно взято. Душевно поздравляю Ваше Высочество и воображаю, какой у Вас и во всей армии восторг. Что за несчастие, что нога не позволяет быть около Вас! Много горя, слез и разочарований соединено с именем Плевна, и дай Бог этому горю забыться поскорее, но не дай Бог, чтобы когда-нибудь были забыты Плевенские уроки».

Желая, по-видимому, как-то смягчить обиду, цесаревич представляет Воронцова-Дашкова на должность начальника 2-й гвардейской пехотной дивизии с оставлением в прежних должностях. Граф отвечает ему из По-во-Томниковского имения: «Позвольте мне Вас искренне благодарить за представление; я в нем вижу Ваше доброе ко мне расположение и желание иметь около себя; вот что мне особенно дорого. Я в этот год (1878. — Д. И.-З.) сильно изменился и многое мне послужило хорошим уроком, честолюбие во мне убили, осталось только желание быть посильно полезным тем, кого люблю, если смогу к чему-нибудь пригодиться Вашему Высочеству — буду счастлив»{86}.

В 1878–1879 гг. Воронцов-Дашков много времени проводит в своем тамбовском имении — Ново-Томпиково. Это время вынужденного досуга. Он много занимается хозяйством, присматривается к окружающей его жизни, следит за развитием политической ситуации в стране.

Нужно сказать, что Ново-Томниково занимало особое место в жизни Воронцова-Дашкова. Он предпочитал его всем другим своим многочисленным имениям и поездкам за границу. При первой возможности уезжал туда, не изменив этой привязанности и тогда, когда стал одним из видных деятелей России. Кривенко, посетивший его однажды в Гамбурге на вилле «Imperial», куда он был послан по рекомендации врачей, услышал от Воронцова-Дашкова: «Лучше Томникова нет курорта». Он «любил здешнее приволье, любил широкий простор русских нескончаемых полей, заливных лугов и дремучих лесов. В представлении графа ни морские виды, ни швейцарские ландшафты не могли выдержать сравнения с родной ему русской черноземно-степной стихией, навевающей неизъяснимую чарующую прелесть»{87}. Если к этому прибавить его страсть к охоте и лошадям, то его привязанность станет еще более понятной.

Многое из того, что пришлось наблюдать Воронцову-Дашкову в деревне, он описывает в своих систематических корреспонденциях Александру Александровичу, называя их своими «тамбовскими рассказами»{88}.

Для России наступили тяжелые времена. В конце 70-х годов в стране резко обостряется политическая обстановка. Растет революционное движение… Самодержавная власть переживает кризис. Усиление политической реакции активизирует борьбу народников. Основным орудием борьбы народников («Народной воли») становится террор.

В ряду совершенных террористических актов — убийство С. М. Степняком-Кравчинским шефа жандармов И. В. Мезенцева. Общество вновь взбудоражено{89}. Известие об этом застает Воронцова-Дашкова в Ново-Томникове. «Жаль Мезенцева, — пишет он Александру Александровичу, — павшего жертвой слабости правительственных органов и вместе с тем необузданности административного порядка… Что ужасно — это безнаказанность убийства, совершенного днем на одной из главных улиц Петербурга, безнаказанность, показывающая слабость и. беспорядок в правительственных отправлениях». Убийство Мезенцева — повод, чтобы высказать свои соображения о положении в стране, и быть может, это первая для лас возможность как-то судить о политических взглядах Воронцова-Дашкова. Их основа — то, с чем пришлось ему столкнуться, живя в деревне. «Эта слабость, этот беспорядок виден и здесь, внутри России. Необузданность волости, своеволие судей, взяточничество, равнодушие земства — вот где настоящий корень революции, а не в нескольких тысячах недоучившихся мальчишек, у которых нет почвы под собой». Как видим, он пока еще недооценивает революционную силу народников. Впрочем, он сам же и объясняет причину этого: «Но, когда поживешь в провинции, в деревне, эта революционная организация кажется смешной и едва ли кто верит в ее силу»{90}.

Итак, казалось бы, названа основная причина революционного движения — волостное управление, «более всего требующее изменения». «Полуграмотный писарь ради штофа водки заставляет пьяного и безграмотного старшину делать все, что ему вздумается. Волостное правление и крестьянское общество обыкновенно решают дела по числу поставленных штофов или ведер, сам выбор в должности на водке… основан». Далее в письме шло описание ритуала выборов, в котором Воронцов-Дашков рисует страшную картину пьянства, самосуда мужиков и т. п.{91}Может создаться впечатление, что этот взгляд как бы изнутри суживает кругозор политического мышления Воронцова-Дашкова, низводя причины революционных настроений до масштабов одного лишь сегмента административно-политической системы.

Однако мы имеем свидетельство понимания Воронцовым-Дашковым коренных причин внутриполитического кризиса в России.

В 1881 г. в Лейпциге, в издательстве Ф. А. Брокгауза выходят «Письма о современном состоянии России. 1-го апреля 1879 — 6-го апреля 1880». Хорошо известно, кто их автор — Р. А. Фадеев, хотя в этом первом издании «Писем» автор не указан. Более того, в предисловии написано следующее: «Печатаемые ныне двенадцать писем о современном состоянии России были представлены… в смутный год с апреля 1879 по апрель 1880. Они писаны двумя одномыслящими лицами вместе, хотя подписывались лишь одним из них… Вероятно, письма эти остались бы еще долго под спудом, если б недавние сокрушающие события не вынудили нас считать делом совести — высказать наше мнение вслух». Таким образом, из предисловия явствует, что авторов было двое. В статье о И. И. Воронцове-Дашкове, опубликованной в седьмом томе «Энциклопедического словаря» того же издателя, сказано: «Перу гр. Илл. Ив. принадлежит X глава в «Письмах о современном состоянии России»{92}. О том же толковали и в великосветских околоправительственных кругах, но с долей сомнения относительно авторства Воронцова. Так, Богданович записывает в своем дневнике по поводу фельетона Суворина в «Новом времени» об сказанных записках (написанных еще до события 1 марта 1881 г., но напечатанных Брокгаузом после), что Зуворин якобы не знал, что они написаны одним Фадеевым, а Воронцов-Дашков их только, верно, прочел{93}.

Оценивая значение опубликованных писем, необходимо представить себе их место в том потоке записок, проектов «спасения России», которые были вызваны раз-разразившимся кризисом; сильный импульс им был дан, конечно же, взрывом в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. И либеральные бюрократы, и реакционеры выступили с проектами реформ, сходившимися в одном: необходимости определенных уступок. За небольшим исключением эти проекты ставили вопрос об известном приоритете реформ перед полицейскими мерами для «умиротворения страны».

Близко стоявший к М. Т. Лорис-Меликову Р. А. Фадеев был составителем нескольких записок, включая названные «Письма», в которых он предлагал планы реформ земства и органов общественного управления. «Программа Фадеева, — отмечал П. А. Зайончковский, — довольно ясно указывает на тот процесс консолидации правительственного лагеря, который происходил в условиях сложившейся обстановки. Он характеризовался, с одной стороны, «полевением» реакционеров, а с другой — «поправением» в некоторых вопросах либеральных бюрократов»{94}.

Воронцов-Дашков во многом был единомышленником Фадеева. Сформулированные Воронцовым в письме (десятом) рекомендации касаются главным образом положения крестьянства, деревни, хотя он походя дает оценку неоднозначному в социальном отношении дворянству, которое пока еще специально не занимает его внимания.

Уже первые фразы выдают тревогу Воронцова за судьбу страны: «Государство, в котором земледелие в упадке, идет к окончательному разорению и к гибели. В особенности этот принцип приложим к тем государствам, которые ввиду вообще низкой культуры являются почти исключительно производителями сырья, а к такой категории именно и принадлежит Россия». Крестьянское хозяйство, за очень редким исключением, везде в упадке, «разоренные же миллионы крестьян — это пролетариат, с которым государству придется считаться».

Воронцов-Дашков предлагает совокупность мер, среди которых необходимо выделить следующие. Пересмотреть выкупную операцию, при этом приняв во внимание не фиктивную, а действительную стоимость земли и количество накопившихся у крестьян недоимок. Оставшихся еще в большей массе временнообязанных крестьян перевести на выкуп. Воронцов высказывается против переделов, в связи с чем считает необходимым обязать сельские общества утвердить передел если не на все выкупное время, то во всяком случае не менее, как лет на двенадцать. Грозящий же в будущем недостаток надела для разросшейся семьи поправим и без передела такими мерами, как переселение и покупка земель. В этой связи он специальным пунктом своей программы выделяет переселения «на незаселенные пространства наших обширных юго-восточных окраин», для этой же цели рекомендует отводить, и находящиеся в ведении министерства государственных имуществ земельные участки во внутренних губерниях. Правительство по примеру выкупной операции 1861 г. должно прийти на помощь крестьянству, выдавая ссуды для покупки земли.

Кроме названных основных предложений, Воронцов предлагал ряд мер по преобразованию волости во всесословные учреждения, совершенствованию института мировых посредников, усилению функций земств, страхование посевов, скота, построек и др.{95} Как видим, программа Воронцова-Дашкова выявляет ее автора в целом как сторонника буржуазной эволюции деревни, и в этом заключается парадокс как исторической эпохи, так и личности самого Воронцова — одного из крупнейших помещиков России.

Имели значение и его личные наблюдения, опыт хозяйствования в Ново-Томниковском имении. Так, побывав на одном из уездных земских собраний в Шацке, он пишет Александру Александровичу: «Должен сказать, что я вышел с собрания с хорошим впечатлением. Молодежь положительно хороша, образованна; держит себя хорошо, говорит дело. Но зато что за типы между стариками, между отставными поручиками Проторголовыми, как зовет их Щедрин, это просто прелесть. Есть у них и свои Гамбетта, такую же носит бороду, так же причесывается и становится, когда говорит, в ту же позу, считает себя предводителем либеральной партии и доказывает это, пьянствуя ежедневно с мужиками». Тут же замечает, что всех волнует вопрос о мелком крестьянском кредите для покупки земли. «Дай бог, — пишет Воронцов, — чтобы наладилось, — вопрос первостепенной важности»{96}. Естественно, что ему, высказавшемуся за выдачу крестьянам ссуды, должна была быть близка идея организации мелкого кредита для крестьян.

1 марта 1881 г. — убийство Александра II. Всеобщее потрясение. Реакция лиц, близких к трону, правительственных кругов очевидна. Как впоследствии напишет Витте: «Чувство преобладало над разумом»{97}. Через два дня после покушения Воронцов-Дашков пишет встревоженное письмо Александру III, умоляя его не рисковать и переехать в Зимний дворец, чтобы не подвергать себя опасности во время ежедневных переходов из Аничкова дворца в Зимний. Преступники идут напролом, продолжает Воронцов, «но именно эти последние судороги страшны»{98}. Революционная организация уже не представляется ему, как прежде, смешной.

Воронцов-Дашков — доверенное лицо нового государя, и вполне естественно, что его назначают на пост главного начальника охраны Александра III в Гатчине, где временно поселился император. Воронцов-Дашков вообще как бы берет на себя охрану особы его императорского величества.

П. А. Валуев записывает в своем дневнике: «Гр. Воронцов выступил в новой роли охранного «maire du palais» в Гатчине. Ему подчинены, по части охраны Высочайших особ, все власти»{99}. Воронцов необычайно деятелен. В салоне А. В. Богданович сплетничают, что он производит неприятное впечатление, «очень бесцеремонно обращается с царем, ездит козырем, без всякого почтения, имеет вид настоящего временщика»{100}. Под его председательством образуется комиссия для устройства особой почетной телохраиительной стражи для государя. «Таким образом, — пишет Богучарский, — maire du palais в Гатчине, гр. Воронцов-Дашков, стал главою организации, принявшей название «Добровольная Охрана»{101}.

История «Священной дружины», которая, по образному выражению писателя Ю. Давыдова, «возникла и была выразительницей реакции с ее зловещим шорохом «совиных крыл Победоносцева»{102}, достаточно хорошо известна{103}.

«Священная дружина» — это попытка правительственных кругов, высших эшелонов бюрократии выработать новые средства для борьбы с революционным движением, организации которого нужно было противопоставить тайное общество, также основанное на конспиративных началах. У истоков создания подобной организации и стал гр. Воронцов-Дашков. Как впоследствии вспоминал Витте, Воронцов дал ход его письму, написанному в первом порыве по получении известия об убийстве Александра II, в котором были изложены методы борьбы с анархистами» (а Витте был сторонником самых крайних мер — «так же предательски и так же Изменнически» убивать их). Письмо было адресовано Р. А. Фадееву{104}, сыгравшему для «Священной дружины» «роль повивальной бабки»{105}. Тот, в свою очередь, не замедлил переправить письмо Воронцову, который вызвал Витте и предложил ему принять участие в создании организации по борьбе с революционным движением{106}. Так соединились личные усилия Воронцова и общественное стремление к охране особы государя со стороны верноподданных ему лиц.

Воронцов-Дашков становится фактически главой «Священной дружины» (и примыкавшей к ней «Добровольной охраны»), что логически вытекало из тех функций, которые он осуществлял на посту начальника охраны государя. Его конспиративные номера среди «братьев» дружины — 6 и 106 (двойные номера имели наиболее законспирированные дружинники), а псевдоним — «Набольший»[3].

В ряду мер «Священной дружины» — переговоры с Исполнительным комитетом партии «Народная воля». Воронцов — в центре этих переговоров., Цель их— заключить перемирие с «Народной волей», предложив ей воздержаться до коронации Александра III от террористических актов. Прошло больше года с момента его воцарения, а правительство все опасалось провести коронацию. Со своей стороны, оно обязалось дать при коронации политическую амнистию и «свободу социалистической пропаганды». Ход этих переговоров обстоятельно излагает в своем сочинении В. Я. Богучарский, о них подробно говорится в воспоминаниях Веры Фигнер, которая отрицательно отнеслась к предложениям Воронцова, усмотрев в них явную провокацию{107}.

Как известно, переговоры были прерваны, о чем объявил на очередной встрече сам Воронцов[4].

«Священная дружина была явлением неоднозначным В ней были разные течения, и, как считал Богучарский, «было бы несправедливо возлагать на них всех… ответственность за все деяния «Охраны» и «Дружины»».

В дружине состояли и люди либеральных воззрений, желавшие для России «свободных учреждений» и думавшие бороться с «крамолой» путем введения конституционных реформ. К «искренним конституционалистам», которые предполагали обезоружить Исполнительный комитет посредством переговоров, Богучарский относил и Воронцова-Дашкова. Здесь сыграло роль и известное противопоставление дружины, как организации совершенно обособленной, министерству внутренних дел. Соперничество и интриги Д. Толстого по сути дела и привели, по мнению Богучарского, к роспуску «Священной дружины»{108}.

В. Н. Фигнер, пытавшаяся разобраться в причинах прекращения переговоров с «Народной волей», а также роспуска самой «Священной дружины в конце 1882 г., дала им свое толкование. За спиной гр. Воронцова-Дашкова и гр. Шувалова шла игра министра внутренних дел Д. Толстого, заполучившего провокатора (Дегаева), что отнимало у них всякую почву и «изменило положение дел в Петербурге настолько, что всякие планы на успех их конституционных планов утрачивались». Однако и в соображениях Фигнер подтверждалась противодействующая роль министерства внутренних дел, нейтрализовавшего попытки «Священной дружины» все решить путем переговоров. Но даже в оценке Фигнер содержится известное признание за Воронцовым-Дашковым и Шуваловым конституционалистско-либеральных стремлений, что еще раз указывает на неоднозначный состав «Священной дружины».

Заканчивая свои воспоминания о пресловутых переговорах Воронцова-Дашкова с «Народной волей», В. Н. Фигнер роняет слова об «осторожной и ни к чему не обязывающей» в них роли вельможи: «Все эти загадки… придают всему эпизоду вид мистификации»{109}.

Растерянность правительственных властей после убийства Александра II постепенно сменяется необходимостью выработки и принятия определенного политического курса. Конституционные проекты (Лорис-Меликов) не находят поддержки у нового царя и его наиболее реакционного окружения. Вместе с тем остаются в силе опасения по поводу возможных антиправительственных выступлений. В. И. Ленин следующим образом характеризовал сложившуюся обстановку: «…придется констатировать несомненный факт колебания правительства. Одни стояли за решительную борьбу с либерализмом, другие — за уступки. Но — и это особенно важно — и эти последние колебались…»{110}

В какой мере состав правительства Александра III отражал четко определившуюся дифференциацию высших правительственных сфер на две противодействовавшие друг другу силы? Известно, как возросло влияние Победоносцева и его группы и, напротив, падало влияние Лорис-Меликова. Па политической авансцене появились новые лица: гр. Н. П. Игнатьев и гр: И. И. Воронцов-Дашков.

Но если назначение первого на пост министра государственных имуществ надо расценивать как соответствие реакционно-шовинистических взглядов нового министра и молодого царя, то выдвижение Воронцова-Дашкова на пост министра императорского двора и уделов (август 1882 г.){111} следует считать более проявлением личных взаимоотношений. Воронцов-Дашков — давний друг Александра III, пользующийся особым благоволением императрицы Марии Федоровны{112}. Австро-венгерский посол гр. Калыюки доносит своему правительству о положении при дворе Воронцова-Дашкова: «Граф Воронцов пользуется большим личным расположением царя, и это положение доверенного лица прелагает ему дорогу для замены гр. Адлерберга, однако это место он не будет занимать долго. Гр. Воронцов будет у его величества таким верноподданным слугой, каким граф Адлерберг был для покойного императора»{113}.

Сравнивая Воронцова с его предшественником — Адлербергом, Витте считал, что тем не менее он представлял собой русского барина с известными принципами и по нынешнему безлюдью он являлся «человеком выдающимся по своему государственному и политическому поведению. Граф Воронцов-Дашков был и остался… человеком довольно либерального направления; до некоторой степени он подбирал себе и таких сотрудников».

Конечно, можно было бы интерпретировать назначение Воронцова-Дашкова на пост министра как проявленное царем стремление некоторым образом балансировать между — консервативным большинством и либеральным меньшинством своего правительства. Однако Витте вспоминает, что именно либерализм Воронцова «не вполне» нравился императору, а потому он иногда «относился к нему, т. е. к некоторым его мнениям и действиям, отрицательно. Но тем не менее император сохранил дружбу с Воронцовым-Дашковым до самой своей смерти»{114}. Это подтверждает ту мысль, что в основе назначения Воронцова лежали прежде всего личные отношения, впрочем не исключавшие единомыслия по каким-то вопросам. Во всяком случае, недавние заслуги Воронцова по охране государя также играли не последнюю роль.

1881 г. можно считать началом второго этапа деятельности Воронцова-Дашкова, продолжавшейся до 1897 г., т. е. до ухода его с поста министра. С назначением его министром связаны изменения в деятельности министерства двора и уделов, которые до его прихода зиждились на принципах дореформенных представлений о характере этого ведомства. Прежде всего меняется структура министерства в сторону ее упрощения, с одной стороны, и усиления контроля за деятельностью хозяйственных органов министерства — с другой. Умение собирать вокруг себя единомышленников, людей опытных и инициативных, способствовало успеху начинаний Воронцова.

Одним из принципиальных преобразований было превращение удельных капиталов в земельную собственность. Лишь в 17 губерниях, преимущественно средней полосы России, за первое десятилетие деятельности Воронцова было куплено 262 286 дес. земли на сумму 15 407 021 руб. Новые приобретения не столько увеличивали земельный фонд ведомства, сколько способствовали возникновению новых отраслей удельного хозяйства.

Происходят изменения и в составе удельных имуществ: например, из казны посредством обмена поступила Беловежская пуща. На землях присоединенного к России Мервского оазиса образовано Мургабское имение, в связи с чем департаменту уделов пришлось заниматься в крупных размерах оросительными работами, засевать земли новыми сельскохозяйственными культурами (хлопок) и пр. При Воронцове значительно продвинулся процесс сгруппирования удельных владений путем покупки или обмена крестьянских земель (правила 1887 г., упрощавшие совершение крепостных актов на мелкие земельные участки){115}.

Едва вступив на должность министра, Воронцов составляет «Всеподданнейшую записку», в которой он излагает свои основные принципы по реорганизации ведомства с целью экономии его средств, сокращения штатов и расходов на управление. И здесь он высказывается за протекционизм в отношении крестьянских обществ, арендующих удельные земли, против «обременения усиленными арендными платами крестьянских обществ, которым при найме земель, по моему распоряжению, будет отдаваться предпочтение перед другими конкурентами»{116}.

Следует обратить особое внимание на такое начинание, как попытка создания фермерских хозяйств посредством сдачи в аренду земельных участков на удельных землях юго-западного района. Можно было бы перечислить и меры по наиболее рациональной эксплуатации удельных лесов, изменение способов хранения капиталов (переведены в Государственный байк) и др.{117}

Оценивая в целом преобразования в ведомстве императорского двора и уделов, проведенные в бытность Воронцова-Дашкова, необходимо квалифицировать их как буржуазные по своему характеру. Это был первый самостоятельный опыт Воронцова-Дашкова как государственного деятеля, выявивший в нем черты реформатора буржуазного типа. Деятельность его на этом посту протекала в период общего кризиса системы, когда самодержавие предпринимало систематические попытки укрепления своей социальной основы. В частности, имеется в виду политика царизма по укреплению классовых позиций дворянства в 80-е годы и в первой половине 90-х годов. «Продворянская политика, — констатировал исследователь этой темы Ю. Б. Соловьев, — начинает приобретать все более определенные черты ко времени коронации, когда царь должен был показать, какого он будет держаться направления»{118}. Во время наконец состоявшейся коронации в мае 1883 г., а затем в рескрипте от 21 апреля 1885 г., посвященном 100-летнему юбилею «Жалованной грамоты», Александр III определил назначение и сферы деятельности дворянства, которому отводилась приоритетная роль в общем управлении страной{119}.

Правительство приняло или в той или иной мере удовлетворило большую и важнейшую часть дворянских ходатайств, которые по существу были шагом назад, к пореформенной России, поскольку реализованы они были в традициях дореформенной эпохи{120}.

В этой связи было бы интересно знать, какова была позиция Воронцова-Дашкова, одного из крупнейших русских помещиков и представителя знатного дворянства, обстановке борьбы за укрепление его экономического положения и усиление политической (сословной) власти.

«Но если в своей деятельности на посту министра императорского двора и уделов он действовал в духе буржуазного предпринимательства, приводя в движение земельную собственность и капитал удельного ведомства, то, отношение к дворянству всецело отвечало требованиям правительственного протекционизма. Более того, Воронцов-Дашков как бы персонифицировал примыкавшее к утверждавшемуся в правительственных сферах дворянское направление, которое главную социальную опору видело прежде всего в аристократической части дворянства{121}.

Воронцов-Дашков принимает участие в учрежденном в 1897 г. Особом совещании по делам дворянского сословия, в котором его взгляды на этот предмет получают дальнейшее развитие. Предлагаемые им меры находились в контексте программы совещания по изысканию способов укрепления положения дворянства во всех аспектах: хозяйственно-экономическом, корпоративном и пр. Воронцов выступал за создание майоратов в целях консервации дворянского землевладения, усиление влияния поместного дворянства, введение в деревне единовластия в лице должности начальника уезда, каковым мог быть предводитель дворянства{122}, учреждение стипендий для молодых дворян в высших сельскохозяйственных школах с тем, чтобы окончившие их «сели на землю» и выполняли «исконную дворянскую задачу»{123}, и т. п. Таким образом, в вопросе сохранения дворянского землевладения Воронцов стоял на позициях консервативного большинства, соответствовавших по своему духу дореформенным представлениям.

Деятельность Воронцова-Дашкова в качестве министра не ограничивалась собственно ведомственной сферой. Его участие в обсуждении тех или иных правительственных начинаний, будь то в Особом совещании, Комитете министров или в Государственном совете и прочее, позволяет характеризовать его как государственного деятеля в рамках гораздо более широких.

Его политические позиции не всегда были последовательны, подчас противоречивы. Как мы могли убедиться, он был ярым сторонником упрочения положения дворянства, но одновременно выступал за отмену гражданских чинов, что было обусловлено существованием института сословных ограничений{124}. Воронцов выступил против проекта реформы крестьянского управления в форме института земских начальников, противопоставив ему свой проект реформы местного управления: создание института уездных начальников, аккумулировавших бы в своих руках все функции административной власти{125}. Но если проанализировать его позицию по вопросам крестьянского землевладения, то она, как это пи странно, отличалась наибольшей последовательностью. Он был убежденным противником общины, прекрасно сознавал экономическую нецелесообразность общинных порядков. Его опыты по налаживанию фермерских хозяйств на базе удельных земель являлись попыткой реализации его взглядов на необходимость введения подворного земельного надела.

Здесь было бы уместно привести пространную, но звучащую вполне современно выдержку из письма Воронцова Александру III. Узнав о том, что на русском рынке появилась американская мука, он с горечью пишет? «…ио что в самой России Америка может конкурировать с нами мукой, это уже совсем плохо. — Вот до чего дошла большая житница Европы. Оскудела опа, бедная; оскудела по вине либеральных теорий людей шестидесятых годов, которые ввели безначалие в крестьянской среде под названием самоуправления и систематически разоряли землю общинным владением с присущими ему частыми переделами душевых наделов. Можно ли безнаказанно в течение 1/4 столетия вкривь и вкось вспахивать землю, выжимая из нее все соки и ничего ей не возвращая; а это делается на всей надельной русской земле… Это будет продолжаться, пока не введется подворный земельный надел… не подлежащий отчуждению». Только в последнем случае, по убеждению Воронцова, «земля увидит наконец хозяина, благосостояние которого связано с ее обогащением, а не проходящую душу, которая ее царапает кое-как, зная, что она достанется другому». Поэтому он противник семейных разделов, что и определило его позицию при обсуждении соответствующих проектов.

Воронцов-Дашков принимает близко к сердцу ужасающее положение в деревне в связи с голодом 1891 г. Он неоднократно обращается со своими тревогами к царю. Находясь в Ново-Томникове, он являлся непосредственным свидетелем надвигавшейся беды. «Здесь мы собираемся голодать», пишет он, жара свыше 40°, озимые хлеба у крестьян погибли совершенно, а яровые выжигаются беспощадно, «положение в высшей степени срочное и требует скорой помощи». Воронцов считал необходимым создать Комитет для призрения голодающих под эгидой императрицы или наследника престола.

Заключительные слова обращения к царю характеризуют Воронцова как гражданина, умеющего сострадать «простому мужику». «А ежели бы при этом Ваше Величество объявили, что ввиду общего бездействия в настоящем году при высочайшем дворе не будет ни балов, ни больших обедов, а деньги, на это обыкновенно истрачиваемые, Вы жертвуете как первую лепту в фонд Комитета для продовольствия, то это несомненно произвело бы на народ самое отрадное впечатление. Простите меня, Ваше Величество, за это письмо, но верьте, что при сопоставлении голодающего в темной избе мужика с петербургскими франтами, роскошно ужинающими в освещенных «а giorno»[5] залах Зимнего Дворца, как-то становится совестно и нехорошо на душе»{126}.

Помимо министерского поста, Воронцов-Дашков занимал должность главноуправляющего государственным коннозаводством (1881 г.){127}. Это назначение особенно соответствовало склонности гр. Воронцова-Дашкова, владельца одного из известных конных заводов в России — Ново-Томниковского. Он был вице-президентом Императорского скакового общества и президентом Императорского С.-Петербургского рысистого общества. Коннозаводством он руководит с особенной энергией: улучшаются действующие заводы и открываются новые, идет племенное улучшение рысистых и скаковых пород, по инициативе Воронцова и на его личные средства учреждается школа наездников и т. п.{128}

Одновременно с должностью министра императорского двора и уделов Воронцов-Дашков получил пост канцлера Капитула российских императорских и царских орденов{129}. С реорганизацией же головного ведомства по делам гражданских чиновников в направлении дальнейшей централизации управления последнее оказывалось в подчинении капитула. Таким образом, канцлер монополизировал в своих руках решение вопросов, касавшихся как гражданских чиновников, так и награждения.

С 1881 г. гр. Воронцов — член Государственного совета{130}.

Положение Воронцова-Дашкова при дворе Александра III едва ли не одно из самых привилегированных. Он в числе лиц, наиболее приближенных к трону. Советчик царя Половцов, отмечая присущие Воронцову безусловную честность, благородство, вместе с тем в числе недостатков называл его «бесхарактерность по отношению к государю». Это нередко ставило Воронцова в положение человека, который старался быть роялистом больше, чем сам король[6].

Граф Воронцов — постоянный партнер царя и членов царской семьи в карточной игре «qunze», неизменный участник охоты{131}. Молодое поколение семьи Воронцовых накоротке с цесаревичем Николаем Александровичем{132}. Дом Воронцовых-Дашковых на Английской набережной по семейной традиции один из самых открытых. Как и прежде, здесь собирается «весь Петербург». Дети Воронцовых породнились с известнейшими аристократическими фамилиями России — Орловыми-Давыдовыми, Демидовыми (Сан-Донато), Шереметевыми, Мусиными-Пушкиными. Небольшая домовая церковь всегда к услугам близких, где они венчают своих детей.

Воронцовы-Дашковы владеют прекрасной фамильной картинной галереей[7]. В доме на Английской набережной — большая библиотека{133}, принадлежавшие нескольким поколениям рода Воронцовых и Шуваловых изделия из серебра, хрусталя, фарфора, драгоценности и т. п.{134}О круге чтения хозяев свидетельствует перечень выписывавшихся газет и журналов. Это «Illustrated London News», «Punch», «Figaro», «Вестник Европы», «Отечественные записки», «Новое время», «Санкт-Петербургские ведомости», «Стрекоза» и др.{135}

Воронцов-Дашков и его жена принадлежали к числу крупнейших помещиков России. Собственное состояние гр. Иллариона Ивановича было приумножено Елизаветой Андреевной, ставшей (наравне со своей сестрой, Е. А. Балашевой) одной из основных наследниц майоратных владений св. кн. М. С Воронцова (по материнской линии) и имущества своих братьев Шуваловых (по отцовской линии){136}. Земельные владения Воронцова-Дашкова и его жены достигали 484946 дес.[8] Е. А. Воронцова-Дашкова владела также Юго-Камским железоделательным заводом, доходным домом в Петербурге. В столице пользовался известностью склад, в котором торговали отборными винами из собственных садов И. И. Воронцова-Дашкова из имения Алупка{137}.

Воронцов-Дашков был последний, кому удалось получить 10 дес. нефтеносных земельных участков на Апшеропском полуострове, оставшихся после нефтяного бума и объявленных «заповедными». При содействии «Товарищества бр. Нобель» Воронцов организует здесь свой промысел{138}.

Ходы некая катастрофа 1896 г., казалось бы, нанесла сокрушительный удар блистательной карьере Воронцова-Дашкова. Стали искать виновных. Одни считали, что в случившемся виноват ведавший церемониальной частью коронования министр двора. Другие, напротив, возлагали вину на самого Сергея Александровича, занимавшего пост московского генерал-губернатора и по своему положению причастного к организационной стороне коронования с точки зрения обеспечения его безопасности. Хотя Воронцов-Дашков и принял вину на себя, но в действительности таковым себя не считал, и пытался выгородить чиновников своего ведомства{139}.

Конфликт завершился в 1897 г. увольнением Воронцова-Дашкова с поста министра двора и уделов.

В основе отстранения Воронцова, равно как и конфликта с Сергеем Александровичем, лежали причины более общие. Вначале стоявший близко к Александру III Воронцов пользовался у молодого императора особым авторитетом. Но со временем независимая позиция Воронцова, особенно проявившаяся по отношению к великим князьям, не могла не вызвать раздражения у членов царской семьи. Кроме того, молодого императора и его августейшую супругу шокировал менторский той Воронцова. При этом на царя со стороны Сергея Александровича оказывалось двойное давление: помимо того что он приходился царю дядей, он был мужем сестры императрицы{140}. «Сергей Александрович, — записала в своем дневнике дочь Воронцова, Софья Илларионовна Демидова, — все продолжал винить отца и интриговал против него, сколько мог»{141}. Казалось бы, сбылись пророческие слова Кальноки, предрекавшего Воронцову роль временщика. Но после убийства Плеве его имя фигурирует в качестве одного из возможных кандидатов на должность министра внутренних дел{142}. Единственным занятием его остаются Государственный совет и Особое совещание, а также участие в различных общественных организациях: председательство в попечительстве императрицы Марии Александровны о слепых, в обществе при церкви Божьей Матери всех скорбящих радости и др.{143}

К ним в 1904 г. прибавляется должность председателя Российского общества Красного Креста, и с его именем тесно связана огромная помощь, которая была оказана раненым в период русско-японской войны[9].

Работа на поприще благотворительности отвечала личным качествам гр. Воронцова, его авторитету и популярности. Благотворительностью Воронцов занимался на протяжении всей своей жизни. Двадцатидвухлетний корнет лейб-гвардии конного полка г. Воронцов-Дашков принимает на себя обязательство платить в Николаевский сиротский институт за дочь некоего штабс-капитана ежегодно по 85 руб. 75 коп. серебром до окончания курса наук. Приносит в дар г. Мариенбаду принадлежавший ему участок земли, на котором пожертвованиями русских прихожан была построена церковь. Различные пенсии, пособия и стипендии составляли значительную статью расходов семьи Воронцовых-Дашковых. К примеру, в 1906 г. она достигала более 11 тыс. руб., что составляло примерно 4 % всех расходов на тот год. Но в эту сумму не входили различного рода пожертвования и среди них — обществу по оздоровлению Южного берега Крыма и т. п. При разделе родовых имений между сестрами Елизаветой Андреевной и Екатериной Андреевной была оговорена сумма на благотворительность в 9300 руб.{144}

Наступил 1905 г. Назревавший кризис разразился революцией, охватившей почти всю Россию. К одному из сильнейших очагов революционного движения относился Кавказ. В условиях нараставшей в крае дестабилизации правительство принимает ряд чрезвычайных мер, но положение на Кавказе все более обостряется. Царизм вынужден — восстановить упраздненное в 1882 г. кавказское наместничество. Как и прежде, наместник наделялся особыми полномочиями как в гражданской, так и в военной сферах управления. Кавказский наместник являлся также членом Государственного совета, членом Совета и Комитета министров, главнокомандующим войсками, расположенными в пределах наместничества, и войсковым начальным атаманом Кавказских казачьих войск. Наместнику предоставлялась независимость по отношению к центральным органам власти: по гражданской части он подчинялся непосредственно царю, а по своему положению приравнивался к министрам{145}. С созданием же так называемого «объединенного правительства» в лице Совета министров, в состав которого наместник не был включен, глава кавказской администрации юридически оказался вне «сферы влияния» Совета министров{146}.

1905–1915 гг. — последний период государственной деятельности Воронцова-Дашкова, и связан он был исключительно с Кавказом, пребыванием его на посту главы кавказской администрации.

Вновь назначенному кавказскому наместнику 68 лет. Нетрудно представить, каково ему было получить это назначение. Сказывался возраст. Вдовствующая императрица Мария Федоровна считала, что Воронцов принял предложение «из преданности». Уже в конце 1905 г. в одном из своих донесений он просит царя заменить его, сославшись на состояние здоровья. Но Николай II отвечает: «Знаю, как трудна ваша задача и как тяжело вам в ваши годы оружием расчищать путь к умиротворению… Но я верю вам и полагаюсь на вашу служебную опытность и личные качества… Поэтому не могу согласиться на вашу просьбу… о замене вас другим лицом. Ради любви вашей к России и блага Кавказа и ради преданности вашей мне прошу вас, граф, остаться и продолжать работать на вашем ответственном боевом посту»{147}.

Воронцов-Дашков прибывает в Тифлис 5 мая 1905 г., в разгар революционных событий. Предшествовавшей администрацией уже принят ряд мер по борьбе с революционным движением{148}, и одна из них — карательная экспедиция Алиханова-Аварского{149}. Николай II настаивает на самых решительных мерах «для предотвращения мятежного движения и беспорядков»{150}.

Воронцов-Дашков продолжает действовать в русле прежних военных мер, пытаясь разобраться в причинах происходящего. Позже он отмечал, сколь затруднительной была его задача: «Мне приходилось немедленно же принимать меры против все более и более развивавшихся беспорядков и в то же время самостоятельно изучать истинную причину их. В таких условиях я не мог избежать… некоторых ошибок»{151}.

Необходимо отметить, что уже первые меры Воронцова по подавлению революционного движения на Кавказе вызвали ожесточенные споры, а центральная правительственная администрация считала их недостаточно энергичными. Практически за весь десятилетний период пребывания Воронцова-Дашкова на посту кавказского наместника он находился в состоянии перманентной конфронтации с Советом министров, при этом инициатива по сближению позиций исходила от самого Воронцова{152}.

Отношения с верховной властью в оценке социально-политической обстановки на Кавказе особенно обостряются в период премьерства П. А. Столыпина, который обвинил кавказскую администрацию в бездействии: «Только отсутствием со стороны чипов областной и губернской администрации дружного, решительного, планомерного отпора всяким, даже малейшим, выступлениям преступных организаций и отдельных лиц возможно объяснить наличность… отрицательных явлений, внушающих самые тревожные опасения за дальнейшую судьбу края»{153}.

Воронцов-Дашков действительно подавал повод к неудовольствию, подвергаясь нападкам как со стороны правых, так и левых. Наверное, Воронцов переживал самое трудное время. Сказывался возраст, беспокоили недуги. Он понимал всю меру собственной ответственности. К этому примешивались и обстоятельства личного характера. Революционные события не обошли стороной и семью Воронцовых. Их имения также были охвачены волнениями: крестьяне жгли сено и хозяйственные постройки, грабили хлеба, травили посевы, требовали снижения арендной платы и т. п. Было совершено покушение на управляющего Юго-Камским заводом{154}. Во время приема посетителей был убит муж дочери Иллариона Ивановича, Александры, московский градоначальник П. П. Шувалов{155}.

Поставив перед собой задачу изучения коренных причин дестабилизации, создавшейся в таком многоликом крае, как Кавказ, Воронцов оказался в критической ситуации, не оставившей ему времени на поиски реформистских путей, сторонником которых он являлся. Обстановка требовала незамедлительных действий, и он подчас вынужден был идти на применение военных мер, к тому же в глазах правительства единственно правильных. Ему приходится также помнить о стратегическом значении пограничных районов, охваченных революционным движением{156}.

Первые его мероприятия направлены на скорейшее устранение те$ ошибок, которые были допущены предшествующей администрацией и не могли не способствовать обострению социальных и национальных противоречий в крае. По представлению Воронцова-Дашкова был отменен указ о секвестре имущества армяно-грегорианской церкви и закрытии армянских школ{157}. Он сменил самую одиозную часть кавказской администрации. Своим помощником назначил имевшего репутацию либерала Султан-Крым-Гирея. Но наиболее нашумевшим было назначение кутаисским губернатором известного агронома В… А. Старосельского{158}. Старосельский был связан с социал-демократической организацией, и лично знавший его Воронцов-Дашков надеялся использовать авторитет Старосельского в губернии, в которой крестьянское движение достигло наибольших размеров. Однако деятельность «красного губернатора» настолько шла вразрез с представлениями властей о методах борьбы с революцией{159}, что он был вскоре смещен, судим, а впоследствии вынужден был эмигрировать.

Реакция на действия наместника была незамедлительной. Николай II пишет: «Извините, если я затрону щекотливый вопрос о Крым-Гирее. Я не думаю, чтобы он был вам полезным советчиком и помощником. Но вот о ком я считаю нужным сказать крепкое слово — это о кутаисском губернаторе Старосельском. По всем полученным мною сведениям он настоящий революционер, поддерживающий с тою партией открытые отношения. Поистине место его… на хорошей иве!»{160}

Имя кавказского наместника у всех на устах. Пресса именует его красным. «Сомнительным» называет М. В. Родзянко управление Воронцова-Дашкова на Кавказе{161}. «Весь Кавказ, вся Россия кричит уже лет 5–6 о ни к черту негодности наместника (Воронцова). И государь его не смещает. Не решается, говорят, огорчить старого слугу. Теперь, конечно, закричит Дума, опять скандал» — это запись из дневника Л. А. Тихомирова, сделанная в мае 1908 г.{162}. И уже в декабре последовал известный кавказский запрос в Государственную Думу.

Дебаты по этому запросу приняли бурный характер Практически все аспекты деятельности наместника подверглись резкой критике, но более всего — его пресловутый либерализм в борьбе с революционным движением. Были высказаны и компрометирующие кавказскую администрацию подозрения относительно коррумпированности некоторых ее руководителей. Ораторы не церемонились в выражениях. Юродствующий Пуришкевич позволил себе говорить о наместнике в оскорбительных тонах (он-де «так стар и слаб, что иногда с конфеткой во рту засыпает за своими делами»). Нападки на кавказскую администрацию отражал представлявший наместника статс-секретарь барон Нольде, посчитавший их клеветническими, а по отношению к наместнику — неуважительными. Нужно сказать, что обстановка на заседаниях Думы накалялась настолько, что председательствовавшему приходилось неоднократно прерывать заседания, а раздававшиеся с трибуны возгласы вычеркнуть в стенограмме[10], ибо их совестно было публиковать в печати{163}.

Впоследствии Воронцов с «долей известной горечи напишет, что на протяжении нескольких лет своей деятельности на Кавказе он неоднократно подвергался жестокой критике как со стороны представителей центрального правительства, так и общественного мнения — на страницах прессы и с кафедры Государственной думы. «В общем, все нападки на мое управление сводились к указаниям на отличие моих приемов от практики, применяемой в других частях империи». Причина же тому лежала в своеобразии местных особенностей, на чем и зиждилась сама идея учреждения наместничества{164}.

В силу своего служебного положения Воронцов реальнее, чем органы центральной власти, оценивал всю сложность противоречий в этом регионе империи. Самое главное из них — положение местного крестьянства, малоземелье. Незавершенность реформ на Кавказе усугублялась отсутствием в крае межевания. «Что крестьянские волнения связаны с экономическим и правовым положением крестьян, доказывается ясно тем, что наибольшее развитие они получили там, где надел у крестьян наименьший, а повинности наибольшие» — таков основной итог его размышлений о причинах крестьянского движения на Кавказе{165}. Он выступает за «безотлагательное прекращение в крае последних проявлений крепостной зависимости сельского населения»{166}.

Ликвидация временнообязанных и хизанских[11] отношений в крае, передача наделов в собственность крестьянам — таково основное содержание предложенных кавказским наместником законопроектов 1905–1907 и 1913 гг.{167}

Параллельно продолжаются попытки решить вопрос о землеустройстве государственных крестьян. В законопроекте 1909 г. находят отражение установки столыпинского закона: приоритет отдается принципу предоставления крестьянам в частную собственность отводимых им наделов{168}.

По предложению Воронцова-Дашкова созывается междуведомственное совещание по поводу поземельного устройства крестьян Кавказского края, касавшегося проекта наместника о выкупе крестьянами своих земель. Усилиями совещания был продвинут проект Воронцова об обязательном выкупе крестьянами Закавказья своих земель у владельцев, и 20 декабря 1912 г. он был утвержден{169}. Последовавшие затем законодательные акты также касались обязательного выкупа своих наделов крестьянами других категорий частновладельческих крестьян (Закатальского округа и Дагестанской области). Известие об этом Воронцов получил в Ново-Томниково и срочно телеграфировал в Тифлис: незамедлительно принять меры к реализации закона и объявить его населению «с особою торжественностью с переводом на местные языки»{170}.

Необходимо обратить специальное внимание еще на один аспект деятельности Воронцова-Дашкова по землеустройству местного крестьянства, который следует рассматривать во взаимосвязи двух основных компонентов аграрного вопроса на Кавказе: земельного положения коренного крестьянства и переселенческой политики царизма.

С начала XX в., особенно в период столыпинской аграрной политики, некоторые территории края (прежде всего степные пространства Восточного Закавказья) становятся одним из основных районов размещения русских переселенцев. У правительства широкие колонизационные планы; создание хлопковой базы на фоне переселенческих хозяйств. Главным носителем этой идеи выступал начальник Главного управления землеустройства и земледелия А. В. Кривошеин{171}. Однако его программа содержала дискриминационные установки по отношению к местным крестьянам-кочевникам, земельно-правовой статус которых имел свою специфику. Практика землеотводных работ при размещении русских переселенцев уже имела печальный прецедент в виде столкновений между ними и кочевым обществом «Алар».

Против проекта Кривошеина, той его части, в которой была сформулирована концепция подчинения землеустройства кочевников «доминирующей колонизационной задаче», выступил Воронцов-Дашков. Будучи в 80-х годах прошлого столетия сторонником переселения крестьян из внутренних губерний России на окраинные территории, теперь он выступает за приоритет земельного положения коренного крестьянства края. Вопрос о землеустройстве кочевого крестьянства он помещает в общем контексте решения земельного положения всего крестьянства края и в этой связи с рассмотрением своего законопроекта о поземельном устройстве государственных крестьян края, который был вынесен на обсуждение III Государственной думы 4-го созыва. — Личная позиция Воронцова оказала определяющее влияние при обсуждении проекта Кривошеина, и Совет кавказского наместника единодушно отверг его{172}.

Подобно тому как правительственная власть видела выход из аграрного перенаселения и усмирения революционного движения во внутренней России в удалении значительных крестьянских масс на ее окраины, гр. Воронцов-Дашков основной способ преодоления социальных противоречий на Кавказе видел в аграрных преобразованиях, землеустройстве местного крестьянства.

Преобразовательная программа Воронцова-Дашкова охватывала широкий спектр реформ в области социально-экономической и политической жизни Кавказа: развитие промышленного предпринимательства, введение земских учреждений, совершенствование судоустройства, создание высших учебных заведений{173} и др.

Особенное значение он придавал железнодорожному строительству: ему- принадлежала идея сооружения Перевальной железной дороги через Главный Кавказский хребет, которую он расценивал как жизненно важную коммуникацию между Кавказом и остальной Россией не только экономического, но и политического значения. Отдавший в свое время дань идее строительства Великого Индийского пути, он в вопросе сооружения Перевальной дороги оперирует доводами, мотивирующими связь между этими двумя проектами.

В сфере внимания наместника как Главнокомандующего войсками находились и вопросы внешнеполитической ситуации на южных рубежах России, Его наблюдения, соображения по поводу подготовки Турции и Ирана к войне полны тревоги за Россию, поскольку он видит слабые звенья в обороноспособности страны, состоянии сосредоточенных на Кавказе войск. В многочисленных донесениях он с беспокойством сообщает об этом царю. В то время как турки принимают энергичные меры для своего усиления, пишет Воронцов-Дашков, «с нашей стороны, по-видимому, ничего не делается в этом направлении и в боевой подготовке войск округа имеют место недостатки, которые существовали десятки лет тому назад, и в случае наступательного движения со стороны Турции мы окажемся на Кавказском театре войны еще менее подготовленными, чем были на Дальнем Востоке». Записка эта датирована 1908 г.{174}

Увы, ему на его долгом веку придется еще стать свидетелем самой страшной войны из всех, им виденных;— первой мировой. Не говоря уже о новом подъеме революционного движения на Кавказе.

Тогда же, в 1908 г., с невероятной помпезностью Отмечалось 50-летие служебной деятельности Воронцова-Дашкова. В его честь слагаются гимны, сочиняются марши, чеканится медаль. В высочайшем рескрипте на его имя сказано: «Я обратился к вашей испытанной опытности, назначив вас как одного из деятельных участников покорения Кавказа па… должность Моего Наместника в этом крае. Я уверен, что прямодушный образ ваших действий, имеющий единственною целью благо Отечества, по достоинству оценен кавказским населением». Воронцову-Дашкову пожалованы «для ношения на груди» осыпанные бриллиантами портреты Александра III и Николая II{175}.

В следующем, 1909 г. Воронцов вновь в центре юбилейных событий: отмечается 50-летие взятия Гуниба и к нему как участнику Кавказской войны вновь обращены многочисленные посвящения, адреса{176}. В 1913 г. — вновь царский рескрипт с воздаянием заслуг и осыпанный бриллиантами тройной портрет деда, отца и самого Николая II{177}.

Масштабность задуманной им программы по преобразованию Кавказа, его твердость и энергичные действия на посту кавказского наместника свидетельствовали о ясности его государственного ума, главное же, понимании требований новой исторической эпохи. Нам не раз приходилось обращаться к Витте, создавшему своего рода литературный портрет Воронцова-Дашкова. Они давно знали друг друга, отношения их не были однозначными, во было бы правильным причислить Витте к доброжелателям Воронцова. «Быть может, — писал С. Ю. Витте, — он единственный из сановников на всю Россию, который и в настоящее время находится в том крае, в котором управлял, и который пользуется всеобщим уважением и всеобщей симпатией… Это, может быть, единственный из начальников края, который в течение всей революции, в то время когда в Тифлисе ежедневно кого-нибудь убивали или в кого-нибудь кидали бомбу, спокойно ездил по городу как в коляске, так и верхом, и в течение всего этого времени на него не только не было сделано покушения, но даже никто никогда еще не оскорбил ни словом, ни жестом»{178}.

Дряхлело самодержавие, а вместе с ним и одна из ее выразительных фигур. Воронцову-Дашкову уже не под силу управлять наместничеством. Он все чаще уезжает в Ново-Томниково. Появились черновики его завещания… Он неоднократно обращается с просьбой об отставке. Замена наконец найдена в лице вел. кн. Николая Николаевича{179}, и престарелый гр. Воронцов-Дашков может покинуть Кавказ. Кавалер всех российских орденов, включая орден св. Андрея Первозванного, 78-летний Воронцов-Дашков получает свой последний, но, вероятно, самый дорогой для него орден — Георгия 3-й степени…

16 сентября 1915 г. был отдан последний приказ кавказского наместника, в котором он как бы подводил итоги своей деятельности на оставляемом посту: «Покидая с душевным сожалением дорогой мне Кавказ, я чувствую потребность обратиться ко всем народностям и всем слоям разноплеменного его населения с моим прощальным приветом»{180}.

Его отъезд с Кавказа был поистине триумфальным. Служили молебны, на всем пути следования его встречали многочисленные депутации. О церемонии проводов сообщали крупные российские газеты: «Новое время», «Русское слово», «Кавказ», «Каспий» и др. Как отмечала пресса, особенное значение произвели прощальные слова Воронцова-Дашкова о том, что основой здоровой политики на Кавказе он полагает безусловное доверие к общественным силам и доброжелательное отношение ко всем народностям края, без различия национальностей и религий{181}.

Но, увы, конец его наместничества и жизнедеятельности практически совпали. 15 января 1916 г. в час ночи Воронцов-Дашков тихо скончался в Алупке. В домовой церкви на Английской набережной была отслужена заупокойная литургия. Тело его было перевезено в его любимое имение Ново-Томииково и погребено там{182}.

Газеты поместили известия о его смерти. Память Воронцова была почтена в некрологах, панихидах и литургиях.

В печати промелькнуло сообщение о том, что после Воронцова остались мемуары, но, к сожалению, слухи не подтвердились{183}. Хотя в одном из его писем из Вены, написанных в пору его вынужденной бездеятельности после русско-турецкой войны, он сообщает: «Со скуки начал писать записки о войне. Если Русская старина просуществует еще 50 лет, то я, вероятно, попаду в ее сотрудники; раньше печатать едва ли будет возможно, как пи старайся избегнуть, а все выходит руготня»{184}. Однако записи эти пока обнаружить не удалось, вероятнее всего, он их забросил, так и не дописав. Но после него осталось значительное литературное наследство, письма и различного рода достаточно многочисленные официальные записки и отчеты, черновики, дающие возможность реконструировать его биографию, охарактеризовать черты его личности.

Прожившему долгую жизнь гр. Воронцову-Дашкову пришлось многое повидать на своем веку. Крупный сановник, аристократ, помещик, он присутствовал при рождении первых буржуазно-демократических институтов России. Как напишет о нем А. Кизеветтер, «он был настоящим «восьмидесятником» по отличительным чертам своего административного облика», не вносившего никакого диссонанса в «симфонию тогдашней реакционной политики». Вместе с тем Кизеветтер выделял его из сановных бюрократов, руководивших реакционным курсом 80—90-х годов, противопоставлял таким «беспощадным и прямолинейным» фигурам, как Толстой и Победоносцев, и трудно определить тот вред, который принесла стране их «доктринерская, охранительная и гнетущая политика».

Изменилось время, которое внесло коррективы в критерии, прилагаемые к оценке политических деятелей, и поседевший в доконституционных порядках сановник не прибегал к охранительным действиям, которые отличали появившихся на политической сцене «сановников-дилетантов» типа Л. А. Кассо и Н. А. Маклакова. Воронцов-Дашков не объявлял управляемый им край скопищем государственных преступников, а действовал просто «в качестве делового администратора, отдающего себе отчет в той границе, за которой служение старому порядку переходит уже. в сеяние всяческого беспорядка, хаоса и общего недовольства». И этого оказалось достаточно, чтобы Воронцов-Дашков получил в глазах общества «ореол незаурядного либерала»{185}.

Жизнь Воронцова-Дашкова корнями восходила к жизненному укладу русской аристократии рубежа XVIII–XIX вв. Его бабка Ирина Ивановна, современница Е. Р. Дашковой, доживала свой век в доме Воронцовых-Дашковых. Когда она умерла, Иллариону Ивановичу было И лет. Он хорошо помнил ее и часто рассказывал о ней. И эта органическая связь с екатерининской эпохой должна была сказаться при формировании его личности. Но по своему мироощущению и мировоззрению он принадлежал XX в. — и в этом уникальность его личности.

Воронцов-Дашков умер за год до Февральской революции, и ему не пришлось стать свидетелем крушения монархии, в этом заложен большой философский смысл, ибо он принадлежал этой монархии и логически не должен был пережить ее.

…В министерском кабинете С. Ю. Витте на Мойке висели на стене два портрета. Один из них — графа Воронцова-Дашкова. Показывая на него, Витте говорил: «С молодых лет питаю к нему особую симпатию, а с годами еще более стал очарован его рыцарской натурой»{186}.

АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ ГУЧКОВ

А. Н. Боханов

Одним из наиболее известных либеральных политиков в России был Александр Иванович Гучков. Вряд ли можно найти сочинение, посвященное истории России предоктябрьского периода, где не встречалось бы его имя. Однако в подавляющем большинстве работ этот политик фигурирует просто в качестве контрреволюционера и не более. Его происхождение, круг интересов, интеллект, мировоззрение оставались всегда вне поля зрения советских историков. «Фанфарон», «реакционер», «фигляр», «купчишка» и т. п. эпитеты не объясняют то, почему А. И. Гучкову удалось сыграть заметную роль в отечественной истории и почему в лагере российского либерализма, где было достаточно умных, образованных и неординарных личностей, он занимал положение одного из лидеров{187}. Данная статья преследует цель частично восполнить существующий пробел и обрисовать в общих чертах «контур жизни» этого общественного и политического деятеля. В рамках очеркового изложения сложность подобной задачи достаточно очевидна. В судьбе человека, непосредственно причастного ко многим важнейшим событиям отечественной истории «периода кризисов, войн и революций», существует большое количество страниц и эпизодов, требующих отдельного рассмотрения и обстоятельного изложения. Автор этих строк оставляет за собой право свободного подхода к огромной массе материала, фиксируя главное внимание на событиях и фактах, раскрывающих различные стороны личной и политической биографии указанного исторического персонажа.

* * *

В 1909 г., выступая в Государственной думе и отвечая на выпады известного черносотенца В. М. Пуришкевича, обвинившего лидера октябристов в «хлопчатобумажном патриотизме», Александр Иванович Гучков с гордостью заявил: «Я не только сын купца, но и внук крестьянина, крестьянина, который из крепостных людей выбился в люди своим трудолюбием и своим упорством»{188}. В угоду «политическим потребностям текущего момента» оратор в этой речи сместил акценты в изложении своей генеалогии. Происходил он из старинной купеческой семьи, родоначальником которой был его прадед, Федор Алексеевич Гучков (1779–1856), родом из крестьян Малоярославского уезда Калужской губернии.

В 80-х годах XVIII в. он мальчиком был привезен в Москву и отдан на ткацко-прядильную фабрику. Природный ум, сметка и трудолюбие позволили ему выбиться в мастера. Скопив капитал, в конце XVIII в. основывает собственное промышленное заведение — небольшую ткацкую фабрику в предместье Москвы, селе Семеновском. На пяти ткацких станках работал вместе с несколькими рабочими. Первым в Москве начал вырабатывать шали из шерсти, хлопка и шелка «на манер французских и турецких». Дело шло хорошо, предприятие расширялось и к 1812 г. насчитывало уже около 50 станков{189}.

Во время наполеоновского нашествия фабрика сгорела. В 1813 г. на берегу реки Яузы Ф. А. Гучков строит новую. В ревизской сказке седьмой ревизии (переписи) податного населения России 1815 г. об этом предпринимателе говорилось, что «от роду имел 36 лет», состоял в третьей гильдии, «прибыл в купечество» в 1814 г. из отпущенных на волю «от надворной советницы Белавиной дворовых людей», «жительствовал» в Покровской части, в приходе церкви Введения Богородицы, в Семеновском, в собственном доме{190}.

Тучковская фабрика по производству тонкосуконных изделий просуществовала до конца XIX в., а в 40-е годы она была одним из крупнейших предприятий Москвы и Московской губернии. По данным на 1843 г., здесь был занят 961 рабочий, а годовая сумма производства составляла 516 тыс. руб. серебром. В это время Ф. А. Гучко ву принадлежало в Москве шесть строений общей стоимостью около 40 тыс. руб. серебром{191}. В 1845 г. на фабрике была пущена первая паровая машина мощностью 85 лошадиных сил. К началу 50-х годов численность рабочих достигла 1850, а сумма годового производства — 700 тыс. руб.{192}.

Уже в 1839 г. в качестве «высочайшей милости» изделиям фирмы было разрешено «употреблять герб Российской империи», что дозволялось делать наиболее солидным предприятиям. Одними из первых в 1835 г. Гучковы были причислены и к высшему городскому сословному разряду — потомственных почетных граждан{193}.

У Федора Алексеевича было два сына: Ефим (1805–1859) и Иван (1809–1865), которых отец с ранних лет приучал к семейным «купецким занятиям». С 30-х годов они начали выполнять основную работу по управлению фабрикой, а Федор Алексеевич отходит от близкого участия в деле и постепенно целиком погружается в мир религиозного аскетизма. Родоначальник купеческой династии принадлежал к старообрядчеству, входившему в общину Преображенского кладбища и носившему название беспоповцев-федосеевцев. Видную роль в этой конгрегации играли и его сыновья, особенно Ефим, который был одним из руководителей указанного религиозного объединения в 30-е и 40-е годы.

Строгие бытовые нормы федосеевцев (осуждение всякого соприкосновения с городской жизнью, отказ от пользования покупными вещами, неучастие в торговой деятельности и т. д.) не могли не вступить в противоречие с самим характером предпринимательских занятий. Под маркой фирмы «Е. и И. братья Гучковы» они продолжали и расширяли свои торгово-промышленные операции; получили почетные звания мануфактур-советников, неоднократно ездили за границу. Хотя Ефим и Иван не окончили никакого учебного заведения, но усиленно занимались самообразованием: первый прекрасно владел немецким и французским языками, а второй увлекался изобретательством и уже в зрелые годы посещал занятия по химии в Московском университете.

Даже внешний облик отца и детей разительно отличался. По словам исследователя, «портрет братьев Гучковых 40-х годов рисует их одетыми по последней общеевропейской моде, в то время как их отец Федор Гучков ходил в традиционном длиннополом армяке и носил длинную бороду»{194}. Отход от ортодоксального старообрядчества был для Ефима и Ивана вполне закономерным. В 1853 г. братья просили принять их в единоверие и заявляли, что «верование наше, отвергающее на деле освящение семейных связей, не согласуется с коренными правилами государственного благоустройства, которым семейные связи служат основанием»{195}. От единоверия до традиционного православия был, что называется, один шаг, который-Тучковы и сделали через несколько лет. Отец же их отказался идти на какое-либо примирение с властями и еще раньше был выслан в Петрозаводск.

Диапазон занятий братьев был достаточно широким. Особенно деятельным был Е. Ф. Гучков. В 1834 г. он назначается членом московского отделения Мануфактурного совета, в 1851 г. на первой всемирной выставке в Лондоне избирается экспертом от русских фабрикантов, в 1852 г. становится членом совета Коммерческой академий в Москве и, наконец, в 1857 г. — московским городским головой. В 1830 г. Ефим Федорович женился на дочери хлеботорговца Александре Егоровне Малышевой (ум. в 1838 г.), от брака с которой имел четверых детей. Трех сыновей — Ивана, Николая, Федора — и дочь Анну (в 1861 г. стала женой В. П. Боткина). Старший сын, Иван (1833–1904), и был отцом Александра Ивановича.

В 1860 г. был учрежден торговый дом в форме полного товарищества «Е. Гучкова сыновья», занимавшийся коммерческими операциями вплоть до 1911 г., когда после смерти в 1910 г. управляющего делами Ф. Е. Гучкова он был окончательно ликвидирован. Хотя и в 60-е годы фабрика Гучковых оставалась крупным производителем тонкосуконных тканей (в 1867 г. здесь работало постоянно 1300 человек и 600 — вне фабрики), постепенно значение промышленной деятельности сокращалось, и фирма переориентировалась к концу века главным образом на торговые операции. Наблюдавшийся в 80-е годы в суконной промышленности кризис привел в 1889 г. к остановке производства. В то время, по оценке Московского страхового от огня общества, стоимость всех фабричных строений определялась в 323 600 руб., а после закрытия фабрики упала до 259 тыс.{196}

Из сыновей Ефима Федоровича наибольшей известностью пользовался Иван. Он был одним из учредителей открытого в 1870 г. Московского учетного банка, где более тридцати лет занимал руководящие посты, а в середине 90-х годов стал председателем совета этого, второго по значению, коммерческого банка Москвы. Хотя масштабы предпринимательской деятельности Гучковых сокращались, авторитет и влияние в коммерческой и общественной жизни Москвы они сохраняли и во второй половине XIX, и в начале XX в. Потомственный почетный гражданин и купец первой гильдии И. Е. Гучков в 1877 г. получил престижное звание мануфактур-советника, с 1872 г. и до самой смерти состоял гласным городской думы, а с 1870 г. — выборным Московского биржевого общества, несколько десятилетий выполнял обязанности почетного мирового судьи{197}.

Женат был с 1860 г. на принявшей православие француженке Корали Петровне, урожденной Вакье, от брака с которой имел четверых сыновей. Близнецы Николай и Федор родились в 1860 г., Александр — в 1862 г. (14 октября), Константин — в 1865 г. Всех детей отличала удивительная жизненная активность, широкие интересы и большая тяга к общественной и политической деятельности. Известный советский историк Сергей Владимирович Бахрушин, сам выходец из старинного купечества, близко знавший «мэра Москвы» Н. И. Гучкова, заметил, что характерную для последнего «необычную в нашем климате горячность темперамента» он унаследовал от матери-француженки{198}. Еще в большей степени этим качеством отличался Александр Иванович. Он стал не только самым известным представителем этого клана, но и одним из крупнейших отечественных политиков либерального толка.

Родился и прожил многие годы своей жизни А. И. Гучков в семейном «родовом гнезде» в Лефортове, в доме на Генеральной улице (ныне Электрозаводская). О первых десятилетиях его жизни известно чрезвычайно мало. Жизнь купеческих семей всегда надежно скрывалась от посторонних. Это являлось общим правилом, и Гучковы не являлись исключением. В отличие от дворянского быта, который многократно и подробно описывался, о внутрисемейном укладе купечества известно значительно меньше. Купеческие мемуары немногочисленны, архивные материалы фамилий единичны и разрозненны, а русская литература почти не затронула эту тему. О том, в какой нравственной и культурной среде росли и формировались дети Ивана Ефимовича, сведений не сохранилось. Некоторые косвенные свидетельства говорят лишь о том, что знание иностранных языков и любовь к музыке прививали детям в семье с ранних лет. Известно также, что еще юношей, в годы русско-турецкой войны 1877–1878 гг., он помогал отцу выполнять его хлопотные обязанности по должности попечителя госпиталя для раненых воинов. Будущий военный и морской министр на всю жизнь запомнил страшные рассказы солдат о преступных беспорядках в деле снабжения и руководства армией{199}.

Александр Иванович закончил Вторую московскую гимназию на Разгуляе, на Елоховской улице (современный адрес— Спартаковская, 2/1). Названное учебное заведение с 1835 г. размещалось в этом дворце, принадлежавшем ранее известному археографу, библиофилу и коллекционеру графу А. И. Мусину-Пушкину. Вторая гимназия к началу 80-х годов была одним из крупнейших и престижных средних учебных заведений Москвы. По данным на 1880 г., общая численность обучавшихся составляла 551 человек. Программа включала следующие предметы: закон божий, русский язык и словесность, латинский, греческий, французский и немецкий языки, математику, историю, географию, чистописание, черчение и рисование. Александр Иванович закончил гимназический курс вместе с братом Николаем в 1881 г. (причем ни тот, ни другой к числу медалистов не относились){200}. Как вспоминал позже один из соучеников, в среде гимназистов Александр благодаря своей честности и твердости характера пользовался уважением и авторитетом{201}.

Мы не знаем, какие успехи имел он по отдельным предметам, но известно, что уже в то время свободно владел французским (второй родной язык!) и немецким. Склонность к изучению гуманитарных дисциплин определила и выбор дальнейшего образования. С 1881 по 1885 г. он его продолжил на историко-филологическом факультете Московского университета и закончил со званием «кандидата университета», собирался защищать магистерскую степень по истории.

После окончания университетского курса был призван рядовым в первый лейб-гвардии Екатеринославский полк и, выдержав экзамен, в октябре 1885 г. произведен в младшие унтер-офицеры, затем уволен в запас, а через год произведен в прапорщики запаса армейской пехоты{202}. Так что «личная военная карьера» будущего эксперта по делам армии началась довольно поздно, и выше чина прапорщика он так и не поднялся.

В 1886 г. А. И. Гучков уехал в Германию, слушал лекции по истории и философии в Берлинском и Гейдельтбергском университетах. В конце 80-х — начале 90-х годов входил в кружок молодых историков, экономистов, юристов, группировавшихся вокруг профессора Московского университета П. Г. Виноградова. Здесь читались и обсуждались рефераты по истории, экономике, праву. Среди участников были люди, ставшие впоследствии широко известными: историки П. Н. Милюков и А. А. Кизеветтер, экономист и статистик С. Ф. Фортунатов, юрист В. Ф. Дерюжинский, экономист и юрист А. А. Мануйлов и др.{203} Однако научная карьера А. И. Гучкова не состоялась. Будучи чрезвычайно деятельной натурой, он не мог долго заниматься отвлеченными вещами. Его всегда больше привлекала живая работа.

Вернувшись в Россию, начал заниматься общественной деятельностью в родной Москве. Как явствует из послужного списка, в 1886 г. стал почетным мировым судьей (в этой должности находился несколько трехлетий). Во время голода в 1892–1893 гг., работал в штате нижегородского губернатора, заведовал продовольственным и благотворительным делом в Лукояиовском уезде. «За особые труды» в деле борьбы «с последствиями неурожая» в январе 1894 г. награжден орденом Айны 3-й степени (в 1896 г. «за труды и усердие» пожалован орденом Станислава 2-й степени){204}. С 1893 г. начал работать в городском управлении, когда и был избран на четырехлетие членом городской управы (в 1896 г. — вторично). С декабря 1896 г. по апрель 1897 г. исполнял обязанности товарища (заместителя) московского городского головы К. В. Рукавишникова. Такой пост свидетельствовал о признании его заслуг в кругах цензовой Москвы. Наконец, в 1897 г. становится гласным городской думы, т. е. на правах равного вошел в группу лиц из числа «отцов города».

Представители рода Гучковых фигурировали начиная с середины XIX в. В указанное время помимо Александра Ивановича, гласными были: отец — Иван Ефимович, дядя Федор Ефимович и братья, Николай и Константин. В справочнике городского самоуправления о А. И. Гучкове сказано, что уже ко времени избрания он «успел зарекомендовать себя энергичным деятелем»{205}. В разветвленном и весьма запущенном городском хозяйстве Александр Иванович возглавил весьма хлопотную его часть: стал заведовать городским водопроводом и вошел в комиссию по строительству нового водопровода и канализации (позднее он будет руководить двумя влиятельными комиссиями: училищной и финансовой). Состоял в числе гласных более десяти лет.

Как известно, все формы общественной деятельности в России были включены в систему чинопроизводства. В первом чипе коллежского секретаря (10-й класс) по степени кандидата Московского университета А. И. Гучков был утвержден в 1896 г., т. е. более чем через десять лет после завершения образования. Очевидно, ранее чиновные звания его не интересовали. Через два года был «за выслугу лет произведен в коллежские асессоры» (8-й класс){206}. В. конечном итоге он дослужился до звания статского генерала, получив чип действительного статского советника в 1912 г.

Тихая будничная работа молодого гласного не устраивала. Масштабы канализационно-водопроводной комиссии не могли удовлетворить личные амбиции. Его натура требовала острых ощущений, ярких впечатлений, рискованных предприятий. «Флибустьерские» черты характера, о которых много судачили друзья и недруги, давали, о себе знать еще тогда, когда имя его было мало кому известно. В одном частном письме А. И. Гучков сказал о себе, что он человек «шалый»{207}.

Общественный темперамент не только заставлял его выполнять множество разнообразных обязанностей, но и неоднократно отправлял этого купеческого сына в самые «горячие точки» политической жизни как внутри страны, так и вне ее. Встав «на стезю общественного служения», он никогда не был просто путешественником, т. е. человеком, комфортно и не спеша созерцающим и изучающим красоты природы, памятники искусства, достижения цивилизации. В дошедших до нас многочисленных его письмах, написанных в различные годы друзьям, родственникам, знакомым из Сибири, стран Европы, Ближнего и Дальнего Востока, Африки, фраз о красотах пейзажа, музеях, местных обычаях и нравах, т. е. о всем колорите и экзотике, привлекавших многих путешественников, чрезвычайно мало. И это не было случайным. Центр его интересов лежал в плоскости политических и социальных вопросов. Посещая, скажем, Париж, он стремился в первую очередь попасть на заседания парламента, побывать на выступлении какого-либо политического лидера, лично встретиться с кем-нибудь из общественных деятелей. И только потом, если позволяло время, посетить Лувр, оперу или иное примечательное место «столицы мира».

Подобная «ангажированность» характерна для биографий многих политиков. В этом смысле будущий председатель российского парламента и министр Временного правительства не являлся исключением. Вот, например, его письмо жене из Стамбула (Константинополя), датируемое 15 января 1909 г.: «Пребывание в Константинополе было очень интересным. Правда, я города совсем не видел. Не был, стыдно сказать, даже в Софии (Айя-София, бывший храм св. Софии. — А. Б.). Но зато набрался сведений-впечатлений от того неимоверного количества людей, которое я перевидал за эти дни. Вчера пробыл весь день в парламенте… Никак не могу вырваться из заколдованного- круга политических интересов»{208}. Желание лично увидеть, узнать «из первых рук», непосредственно приобщиться к тому или иному событию отличало этого деятеля и тогда, когда он не был еще заметной политической фигурой, и когда это имя стало широко известным и в России, и за границей.

Жажда острых впечатлений, стремление проверить и утвердить себя в рискованных предприятиях были ему присущи с ранних лет. На закате жизни он признался одному из своих друзей, что в молодости мечтал «умереть красиво»{209}. Бесконечные поездки и экспедиции часто были сопряжены со значительным риском, который А. И. Гучков преодолевал всегда с большим мужеством и хладнокровием. Что же касается неизбежных в таких случаях бытовых неудобств и неустроенности, то к ним он относился довольно равнодушно.

В 1895 г., в период обострения аитиармянских настроений в Турции, он предпринимает весьма опасную поездку по нескольким вилайетам Оттоманской империи для ознакомления на месте с положением дел. В конце 1897 г. поступил на службу в охранную стражу Китайской Восточной железной дороги и был зачислен младшим офицером в казачью сотню. С декабря 1897 по февраль 1899 г. служил в Маньчжурии, а затем уволился в запас и возвратился в Москву.

О службе А. И. Гучкова в Маньчжурии сохранилось свидетельство С. Ю. Витте, который, откровенно говоря, нашего героя терпеть не мог. Русский министр финансов, р подчинении которого находилась и Восточная железная дорога, и корпус охранной стражи, в своих воспоминаниях счел необходимым заметить, что «клеврет» ненавистного ему П. А. Столыпина был им уволен за вызов «на дуэль одного инженера, а так как последний отказался драться, то Гучков, счел соответственным его ударить»{210}. Очевидно, это утверждение соответствует действительности. «Дуэльные скандалы» неоднократно встречаются в бурной биографии Александра Ивановича. За ним прочно утвердилась репутация отъявленного дуэлянта, и до самих поединков дело доходило шесть раз. Пресловутый «наследственный темперамент» и обостренное самолюбие заставляли его неоднократно посылать вызовы, невзирая на возможные печальные последствия для жизни и личной карьеры. Пожалуй, наиболее одиозным случаем в этом ряду можно считать тот, который произошел в 1908 г., когда лидер октябристов «бросил, перчатку» II. Н. Милюкову. Перспектива дуэли между лидерами двух крупнейших либеральных партий вызвала ужас в среде их друзей, которые сделали все возможное, чтобы не допустить поединка. Моральную победу в этом случае одержал А. И. Гучков, и можно предположить, что подобный исход он предвидел{211}.

К числу поразивших воображение современников эскапад А. И. Гучкова относилась и его экспедиция в 1900 г. в Южную Африку, куда он вместе с братом Федором прибыл в качестве волонтера для участия в войне на стороне буров против Англии. В течение нескольких месяцев oil принимал участие в боевых действиях, попал в плен к англичанам, был ранен в ногу. В результате ранения он стал прихрамывать. В этой военной кампании Александр Иванович проявил храбрость, граничившую с безрассудством. Кстати, эту черту характера отмечали даже те, кто не питал к нему никаких добрых чувств. Тот же С. Ю. Витте заметил, что «Гучков — любитель сильных ощущений и человек храбрый»{212}.

В начале XX в. в жизни Александра Ивановича произошло важное личное событие. Он женился на Марии Ильиничне Зилоти (1871–1938). Непростая история отношений этих двух людей достойна отдельного описания. Здесь же ограничимся лишь несколькими общими штрихами. Невеста происходила из большой и известной дворянской семьи. Ее отец, Илья Матвеевич, много лет состоял предводителем дворянства в Старобельском уезде Харьковской губернии. Мать, Юлия Аркадьевна, приходилась родной сестрой отцу несравненного пианиста, композитора и дирижера Сергея Васильевича Рахманинова{213}. Старший брат Марии Ильиничны, Александр Зилоти (1863–1945), — ученик и друг П. И. Чайковского, любимый ученик Н. Г. Рубинштейна, выдающийся пианист, дирижер, профессор Московской консерватории. Был женат на старшей дочери Павла Михайловича Третьякова, Вере{214}.

Очаровательная М. И. Зилоти была человеком умным, образованным, страстно и искренне любила музыку, театр, литературу. Книги Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, А. П. Чехова занимали большое место в ее жизни. С Антоном Павловичем Чеховым была лично знакома, и, говоря о ней, он писал в 1900 г. В. Ф. Комиссаржевской: «Она мне очень и очень симпатична»{215}.

К началу XX в. семьи дворян Зилоти и потомственных почетных граждан Гучковых уже состояли в родстве. Еще в середине 90-х годов младший брат Александра Ивановича, Константин, женился на Вере Ильиничне Зилоти (1868–1939). Их большая и открытая для гостей квартира в Леонтьевском переулке видела многих выдающихся представителей русской культуры. Здесь играли А. И. Зилоти и G. В. Рахманинов, пели Ф. И. Шаляпин и Н. И. Забела-Врубель, бывал К. С. Станиславский, артисты Художественного театра, А. П. Чехов{216} и многие другие. Навещал своего брата и Александр, знакомый как с именитыми, так и другими гостями.

В этом доме часто останавливалась и удивительная русская актриса Вера Федоровна Комиссаржевская. С семьей Зилоти она познакомилась еще в конце 80-х годов. Одно время даже говорили о ее возможном браке с одним из братьев — Сергеем Ильичом{217}. Хотя свадьба и не состоялась, Вера Федоровна осталась в этом доме своим человеком. Особенно доверительные отношения у нее установились с младшей из дочерей Зилоти — Марией. Оли стали ближайшими подругами, вместе отдыхали, путешествовали, постоянно переписывались. Во время своих многочисленных приездов в Москву известная актриса часто жила в семье К. И. Гучкова. На их адрес для нее приходили письма, здесь она назначала встречи{218}. Подолгу В. Ф. Комиссаржевская гостила и в имении Д. И. Зилоти Знаменка в Тамбовской губернии.

Неизвестно, когда и при каких обстоятельствах произошла встреча между А. И. Гучковым и М. И. Зилоти. Очевидно, это было в начале 90-х годов в упоминавшемся имении, адрес которого («Козлово-Воронежская железная дорога, станция Муравьеве, Знаменка») часто встречается в переписке. Из сохранившейся корреспонденции следует, что первую открытку, поздравление с днем рождения, А. И. Гучков послал в ноябре 1892 г. В июне 1893 г. по пути в Кисловодск он пишет ей письмо, из которого можно заключить, что в это время их отношения уже носят, так сказать, романтический характер. Это послание достаточно необычно для стиля А. И. Гучкова, человека трезвого рассудка, умевшего держать себя в руках и подавлять эмоции. Внешняя холодность, невозмутимость, даже чопорность в первую очередь бросались в глаза современникам. Вместе с тем в этой душе было место-и для больших чувств, которыми пронизаны многие его письма к М. И. Зилоти. Первое в этом ряду — вышеуказанное.

Из него хочется привести обширную цитату. «Глубокоуважаемая Мария Ильинична! Пишу Вам, сидя за общим столом на станции «Ряжск», пишу без всяких надобностей, пишу просто потому, что через несколько часов поезд промчит меня мимо Вас и не могу же я, право, проехать рядом с Вами так холодно, безмолвно, точно ничего не было и Вы мне совсем чужая. Но к письму есть, впрочем, и некоторый повод: говорят, Вы послали мне с В. Ф. (Комиссаржевской. — А. Б.) букет цветов; он не дошел до меня, увянув дорогой, но говорят, он был прекрасен, как те руки, которые его искусно вязали. За него, за добрую память, за веру, что Ваш подарок обрадует и тронет меня, — благодарю Вас…»{219} Теплое, написанное с большой симпатией письмо. Из него помимо прочего следует, что В. Ф. Комиссаржевская уже тогда выполняла определенные «посреднические» функции в их отношениях (подобную роль она будет играть и позже).

В 90-е годы дальше редких встреч и отдельных посланий дело не пошло. Жизнь временно развела их. Переписка возобновляется в 1900 г., когда Мария Ильинична получает несколько открыток от Александра Ивановича из Южной Африки. За прошедшие годы в судьбе каждого из них произошло много событий. У М. И. Зилоти было неудачное замужество, оставившее в ее душе незаживающую рану. Александр Иванович в брак не вступал. Занимался не только общественными делами, но и успел в среде московских бонвиванов заиметь репутацию «похитителя сердец». Известно также, что часто он посещал театры, концерты, литературные вечера. Однако не удалось установить, имелись ли у него литературные привязанности. В многочисленных письмах и речах упоминаний о художественных произведениях и литературных персонажах нет, что наводит на мысль о том, что особых литературных пристрастий у него не было.

В то же время драматический театр он любил, восхищался талантом В. Ф. Комиссаржевской, с которой у него сложились личные дружеские отношения. Сохранилось несколько писем, наглядно их иллюстрирующих. Так, в одном из них, корреспондируя А. И. Гучкову в Берлин и обращаясь к нему «родной мой», она просила сделать для нее несколько покупок, в числе которых была и книга немецкого социалиста А. Бебеля «Женщина настоящего, прошедшего и будущего». В заключение она писала: «Не ворчите на меня за все это, улыбнитесь мне ласково, а я Вас обниму крепко-крепко. Ваша Вера»{220}. Есть основания считать, что и возрождение отношений между М. И. Зилоти и А. И. Гучковым было в значительной степени результатом ее усилий.

Так или иначе, но былая симпатия развивалась «крещендо», и в середине 1903 г. они решили пожениться. Свадьба назначается на сентябрь. Родственники брак одобрили. Даже Федор, старший брат и конфидент Александра, отличавшийся крутым нравом и разгульным образом жизни, писал ему в августе 1903 г.: «Мы, кажется, дружочек, отгуляли свой век. Что же, срок был не короткий и погуляли вволю»{221}.

Однако эксцентричный характер нашего персонажа и в этой ситуации дает о себе знать. Обострение положения на Балканах заставило его бросить все дела и в августе отправиться туда. Никакие уговоры близких, в том числе и невесты, отказаться от поездки не изменили этого намерения. Как и во многих других случаях, здесь проявилась черта характера, которую можно назвать непреклонностью воли. Приняв решение, он непременно стремился его выполнить, часто, казалось бы, вопреки логике и трезвым аргументам окружающих. Такая «одержимость идеей» далеко не всегда шла на пользу «реальному политику» и делала общение с этим человеком часто весьма трудным.

Понимая, насколько неприятно Марии Ильиничне, которую он в этот период видел чрезвычайно редко, такое поведение, летом 1903 г. пишет ей почти ежедневно{222}. Эти письма полны выражений чувств. «Я все чаще ловлю себя на размышлениях о том, — писал он ей в Железноводск 16 июня, — как пойдет в будущем наша с Вами жизнь. Как человек, живущий воображением, я уже перескочил через настоящее и даже через ближайшее будущее. И Македония, и возвращение, все первые неловкие шаги в новом положении, даже свадьба — уже позади, мы поселились вместе. И эта жизнь в постоянной близости с Вами несет с собой столько трогательных подробностей. Я почти уверен, что в Ваших руках из меня выйдет совсем порядочный человек. Правда, хлопот Вам со мной хватит на всю жизнь. Но я Вас предупреждал…»{223} «Хлопот» Марии Ильиничне, которую также отличала темпераментность натуры, действительно в жизни хватило, но это все было еще впереди.

Пока же, забравшись в «балканскую глухомань», Александр Иванович восклицал: «Маша, Вы отняли у меня все. Вы вынули из моей души любовь к приключениям и исканию нового, прежде захватывавший меня интерес к большим политическим событиям, около которых приходится стоять. Вы уничтожили во мне дух смелого и предприимчивого — и все это заменили собой…» И далее уже более спокойно продолжал: «В Адрианополе натолкнулся в одной маленькой лавчонке на базаре на редкую золотую монету Александра Македонского удивительной сохранности. Ее можно будет вделать в брошку и носить на память о Вашем Александре, который, если бы не Вы, сделался бы также своего рода Александром Македонским»{224}. В последнем он оказался прав. Великими проигравшие не бывают. Однако виновата тут была, конечно, не жена, а другие, куда более важные причины исторического порядка.

Не пропал у него и интерес «к большим политическим событиям». Однако свадьба все-таки состоялась, как и намечалось, в сентябре 1903 г. Прожили они совместно несколько десятилетий. Безоблачным этот брак назвать нельзя. Было много всякого: и семейные сцены, и разъезды, и периоды бурных «приливов чувств». Имели двоих детей: Веру (род. в 1904 г., в замужестве Трэль) и Льва (1905–1916)[12]. Вместе доживали свой век в серых буднях эмигрантского безвременья.

Женитьба не изменила непоседливый характер Александра Ивановича. В январе 1904 г. началась русско-японская война, и он по поручению городской думы в качестве ее представителя и помощника главноуправляющего Общества Красного Креста в марте выезжает на театр военных действий (в конце года занял пост главноуправляющего). Две недели находился в пути и прибыл в Харбин 4 апреля. С дороги почти ежедневно посылал письма и открытки в Москву жене, которая собиралась выехать к нему позднее.

В первых его сообщениях из Маньчжурии речь идет главным образом об устройстве собственного быта, даются советы и рекомендации Марии Ильиничне. Однако эти настроения скоро прошли. В мае 1904 г. приехала жена и начала работать в госпитале Красного Креста в Харбине (осенью вернулась в Москву). Виделись они редко. Целиком уйдя в организацию помощи раненым, А. И. Гучков беспрестанно переезжает с места на место и в тылу, и на передовой, решает множество текущих вопросов организации деятельности санитарных отрядов, размещения госпиталей, обеспечения их необходимым оборудованием, санитарными средствами, провиантом. Постоянно информирует московскую городскую думу и управление Красного Креста о положении дел, требует перевода денежных средств и материалов, составляет и отправляет отчеты об израсходованных суммах. Поразительна его энергия в этом деле, как и удивительна преданность ему.

На первом этапе войны на волне «прилива патриотических чувств» многие сановно-аристократические лица устремились на Дальний Восток, чтобы затем в петербургских гостиных блеснуть своими рассказами о причастности к «великой военной кампании». Харбин и другие крупные города были переполнены такого рода титулованными и именитыми «радетелями». Когда же стало выясняться, что война принимает нежелательный оборот, что вместо победных маршей стала звучать совсем другая музыка, что война — это не петергофские и царскосельские парады, а лишения, боль, кровь и смерть, что требуется не «участие присутствием», а «участие делом», то поток праздных визитеров прекратился. Остались лишь те, кто ощущал нравственную потребность выполнять тяжелую, малоприметную, но столь необходимую каждодневную работу. В это число самоотверженных людей входил и А. И. Гучков.

После отъезда жены самому приходилось решать много личных бытовых вопросов. Например, 4 ноября 1904 г. Александр телеграфировал брату Николаю: «Спасибо газеты, посылки. Закажи спешно сапоги, пару легких, пару непромокаемых. Возобнови истекший абонемент Русских ведомостей. Новостей дня. Пришли фотографический аппарат взамен потерянного… Сижу без обуви, ибо часть вещей, сапоги украли ночью»{225}. С конца года тональность корреспонденции родственникам меняется. Основное внимание теперь обращено на бездарное командование, на ужасающие условия быта армии, на хищения и безответственность интендантства{226}. По мере ухудшения военной обстановки все чаще звучит боль за судьбу армии и России. Эта тема по сути дела и возникает впервые в это время.

«С новым годом, голубка, — пишет он Марии Ильиничне 1 январе 1905 г. — Пошли нам Бог, счастья, нашему бедному, бедному отечеству…» И через день продолжает: «Все эти дни мы находились под гнетущим впечатлением падения Порт-Артура. Мучителен не только самый факт падения, сколько все эти подробности, унизительные для того, что краска стыда поднимается. Наконец-то начинается развенчивание Стесселя»{227}.

В январе 1905 г, в России началась революция, мощным катализатором которой была русско-японская война. А. И. Гучков находился в районе военных действий вплоть до печального эпилога военной авантюры царизма — Мукденского сражения. Плохая организация войск, бездарное командование, безобразия в обеспечении снабжения — все это предопределило тяжелое поражение. Хаос и паника царили везде. Главноуполномоченный Красного Креста с возмущением наблюдал трусливое бегство многих лиц из числа обслуживающего персонала госпиталей, оставлявших раненых на произвол судьбы. В этой ситуации он принимает чрезвычайно смелое и благородное решение остаться в Мукдене вместе с неэвакуированными солдатами и содействовать передаче госпиталей японской армии в соответствии с международными нормами. С последней почтой, 24 февраля 1905 г., он отправил жене одно из самых проникновенных писем: «Голубка моя, безутешная Маша! Мы покидаем Мукден. Несколько тысяч раненых остаются по госпиталям. Много подойдет еще ночью с позиций. Я решил остаться, затем дождаться прихода японцев, чтобы передать им наших раненых. Боже, какая картина ужаса кругом!.. Не бойся за меня. Я люблю тебя и с каждым днем все больше… Твой, твой, весь твой А. Гучков»{228}.

Поступок произвел большое впечатление на современников. По получении известия об этом московская городская дума на заседании 8 марта признала, что «А. И. Гучков совершил подвиг самопожертвования» и по предложению городского головы В. М. Голицына единогласно постановила: 1) выразить уважение этим самоотверженным подвигом; 2) возбудить ходатайство о том, «чтобы путем соответствующих сношений А. И. Гучкову была предоставлена возможность возвращения непосредственно в действующую армию» и 3) выразить супруге и братьям свою благодарность и признательность. В своем обращении гласные заметили, что деятельность А. И. Гучкова и «подвиг оставят неизгладимый след в благодарной памяти Москвы»{229}.

В начале мая 1905 г. ему удалось вернуться в Москву. Появление его в зале заседаций городской думы на Воскресенской площади 17 мая было триумфальным. Как свидетельствует думский журнал, «гласные встали со своих мест и продолжительными аплодисментами выразили свое горячее приветствие прибывшему в заседание А. И. Гучкову»{230}. По словам современника, «своим участием в русско-японской войне и особенно поездкой к бурам, воевавшим против англичан, он как бы вошел в легенду»{231}.

В России нарастало революционное движение, втягивавшее в водоворот событий все слои русского общества. Буржуазно-либеральная среда, к которой по своему происхождению и взглядам принадлежал А. И. Гучков, бурлила. Городские думы, предпринимательские организации, земства принимали неслыханные по своему радикализму призывы (о допущении стачек рабочих, предоставлении свободы собраний и союзов, свободе печати и т. д.). Чрезвычайно острым был и земский съезд, происходивший в Москве в мае, в работе которого участвовал А. И. Гучков. Съезд вынес решение направить депутацию к царю, в задачу которой входило изложение соображений о необходимости созвать народных представителей для решения вопроса о войне и мире и «установлении обновленного общественного строя».

На съезде отчетливо наметилось размежевание общелиберального лагеря, отражавшее разное понимание методов и сроков достижения конечной цели — конституционного строя, как и форм его проявления. А. И. Гучков занял место на правом фланге, а в вопросе об автономии Польши вступил в довольно острую полемику со своим давним знакомым, П. Н. Милюковым. Он был сторонником концепции «единой и неделимой империи», полагая, что любая административно-политическая обособленность неизбежно приведет к распаду государства. В то же время он считал необходимым для отдельных народов признать национально-культурную автономию в рамках монолитного государственного объединения.

Уже в эмиграции, анализируя — прошлое, А. И. Гучков писал, что в 1905 г. не мог «примкнуть к радикальному течению, которое там (на земском съезде в мае 1905 г. — А. Б.) выявилось и привело к образованию кадетской партии. Их политическая линия вела, по-моему, к ослаблению центральной власти. Это меня отшатнуло. Я был сторонником дуалистической системы: законодательная власть с правом надзора и независимая от нее исполнительная власть»{232}. Заметим, что для политического мировоззрения А. И. Гучкова характерна относительная стабильность взглядов, которые ему не приходилось часто корректировать «вправо» или «влево» в зависимости от общей политической конъюнктуры, что отличало воззрения многих других либералов.

Летом 1905 г., когда российский либерализм «розовел», будущий лидер октябризма исповедовал в значительной степени те же принципы и идеи умеренного национал-либерализма, как и тогда, когда революционная волна пошла на спад. Это говорит об устойчивом консерватизме его убеждений. Во многих своих речах и статьях А. И. Гучков неоднократно подчеркивал, что он «конституционалист». Выступая 5 ноября 1906 г. в зале петербургского Дворянского собрания, он заметил: «Я старый конституционалист, и в конституционной монархии уже давно видел ту необходимую политическую форму, которая обеспечит полное и коренное обновление всей нашей жизни»{233}. Конституционализм как проявление общественной мысли в разной степени был присущ всем кругам российского либерализма.

Вполне определенными были и его внешнеполитические симпатии. В молодости являлся рьяным сторонником государственно-политической системы кайзеровской Германии. Затем стал «отъявленным англоманом», считал Британскую империю образцом для подражания, восхищался деятельностью лидера английской либеральной партии Ллойд Джорджа, внимательно изучал его речи и статьи. Однако если Германия и Англия относились к числу конституционных монархий, то Россию в этом ряду государств в общем-то назвать нельзя. Самодержавие оставалось до Февральской революции 1917 г. неограниченным, хотя определенное эволюционное развитие, под воздействием первой российской революции, несомненно наблюдалось. Вряд ли кто рискнет утверждать, что монархия 1902–1903 гг. и, скажем, 1912–1913 гг. — это одно и то же. Революция изменила облик самой системы, но изменения касались в большей степени формы, а не сути. Верховная власть в некоторой степени регулировалась фактором либерального общественного мнения, по не законом как таковым.

Здесь мы подходим к важнейшему эпизоду в истории российского либерализма вообще и в политической биографии А. И. Гучкова в частности — Манифесту 17 октября 1905 г. Смертельно напуганный размахом революционного движения в стране в дни Всероссийской октябрьской политической стачки, царь опубликовал декларацию «Об усовершенствовании государственного порядка». В ней обещалось «даровать народу» важнейшие политические права: неприкосновенность личности, свободу совести, слова, собраний; привлечь к выборам в Государственную думу все слои населения, сделать ее высшим законодательным органом, без одобрения которого ни один закон не мог вступить в силу. Манифест 17 октября был крупным завоеванием освободительного движения. Говоря о его статьях, В. И. Ленин писал: «Ясно, что перед нами действительно список коренных политических реформ. Ясно, что осуществление даже одной из этих реформ в отдельности означало бы крупнейшую перемену к лучшему»{234}.

Либералы, без различия оттенков своих «политических кредо», встретили появление царского манифеста с восторгом. Однако в эйфории общелиберального ликования была забыта одна старая истина: в политике главное — не намерения и декларации, а реальные дела. Самодержавие по сути дела заявляло о самоликвидации, но не спешило облечь этот процесс в конкретные формы. Тактический маневр власти был воспринят в либеральной среде как выражение ее доброй воли, как свершившийся факт демократического перерождения. Царь стал объектом восторженных славословий. Московские «отцы города», например, 18 октября отправили телеграмму следующего содержания (текст составил А. И. Гучков): «Московская Городская Дума, с чувством глубокого удовлетворения выслушав Манифест от 17-го Октября 1905 г., в коем все население России независимо от вероисповедания и национальности получает права гражданской и политической свободы, твердый правопорядок на незыблемых основах, деятельное участие в государственном строительстве и управлении, усматривает в этом великом акте залог дальнейшего свободного развития и полного обновления всей народной жизни и приносит от имени отныне свободного населения города Москвы благодарное чувство своему монарху»{235}.

Октябрьская декларация 1905 г. стала для А. И. Гучкова политическим ориентиром, своеобразной «идеей фикс», определившей его поступки на протяжении довольно длительного времени. «Я принадлежу к той политической партии, — заявлял он осенью 1907 г., — для которой ясно, что Манифест 17-го Октября заключает в себе добровольный акт отречения монарха от прав неограниченности… Мы, конституционалисты, не видим в установлении у нас конституционной монархии какого-либо умаления царевой власти; наоборот, в обновленных государственных формах мы видим приобщение этой власти к новому блеску, раскрытие для нее славного будущего»{236}. Исходный политический принцип — сильная исполнительная власть, не зависящая от законодательных институтов, — вряд ли вообще мог существовать на практике в рамках любой правовой системы. Конечно же, А. И. Гучков не был столь наивным и примитивным, чтобы этого не замечать. Однако, исходя из реальностей российской действительности, считал, что добиться максимума (истинной конституционной монархии) можно лишь постепенно, путем «мелких шагов», отвоевывая у «старой власти» одну позицию за другой. В этом состояла суть тактики этого политика.

Политическая биография А. И. Гучкова началась в 1905 г. Он стал одним из основателей партии «Союз 17 Октября», а в 1906 г. возглавил организацию октябристов, объединившую довольно разнородные центристские и правоцентристские элементы российского политического спектра. Так как классовая природа октябристов, конкретная политическая деятельность партии и ее лидера многократно и подробно анализировались в советской историографии, то эта большая тема останется за рамками данного изложения{237}. Отметим лишь основные положения программы, в формулировке которых большое участие принимал А. И. Гучков.

В части общеполитической говорилось: «Российская империя есть наследственная конституционная монархия, в которой император как носитель верховной власти ограничен постановлениями основных законов». При этом любые законы могли быть приняты лишь «с согласия народного представительства» и одобрения царя. Парламент мыслился двухпалатным при главенствующей роли Государственной думы, депутаты которой избирались «полноправными гражданами» из числа лиц не моложе 25 лет «путем равной и закрытой подачи голосов, прямого в городах, имеющих свое отдельное представительство и двухстепенного в остальных местностях». Далее в программе значилось, что все граждане «без различия пола, национальности и вероисповедания», равны перед законом; гарантировалась свобода совести, печати, собраний, неприкосновенность личности и жилища, отмена паспортов, право свободного передвижения в стране и свободный выезд за: границу, равноправие женщин с мужчинами. Осуществление подобных положений, многие из которых уже стали явью в целом ряде других стран несомненно способствовало бы общественному прогрессу.

Значительно более консервативными были программные положения, касавшиеся важнейших социальных вопросов российской действительности, в первую очередь крестьянского. Вопрос о ликвидации помещичьего землевладения не ставился. Зато говорилось о необходимости отмены всех юридических ограничений и ликвидации сословного неравенства крестьянства; говорилось о необходимости раскрепостить общину, создать мелкую земельную собственность «па отрубах и хуторских участках», развивать кустарные промыслы, сельскохозяйственный кредит и тому подобные положения, которые в этой части совпадали с программой реформ, намеченной П. А. Столыпиным{238}.

Казалось бы, октябристские положения «работали на будущее» и не могли не вызвать симпатий у широких кругов российской общественности. Однако этого не произошло. Во-первых, потому, что сознание народных масс в годы революции сделало огромный шаг вперед, их требования носили несравненно более радикальный характер. Реализация благопожеланий октябристов опоздала на несколько десятилетий. Во-вторых, программа обходила стороной тему о механизме осуществления данных положений. Главные надежды возлагались на думскую деятельность и на сильное, «деловое» правительство, способное осуществить необходимые нововведения. Новые времена выдвигали другие основные задачи, диктовали иные, куда более радикальные требования, которые не могли выразить праволиберальные круги.

Жизнеспособность октябристской идеи ставилась под сомнение даже в той общественной среде, с которой неразрывно был связан А. И. Гучков. Вот, например, что писал ему 20 февраля 1906 г. из Парижа его давний знакомый, представитель известной купеческой семьи И. И. Щукин: «Воля ваша, а самые хитроумные и благонамеренные попытки отреставрировать татаро-византийские палаты в европейском стиле модерн представляются мне несбыточной иллюзией… Зашибленный с детства, загнанный и забитый русский либерализм пугливо озирается, робко, как будто крадучись, восходит теперь на политическое поприще. Так в старое время, вероятно, входили трепетные просители в приемную грозного начальства. Недаром же порой трудно отличить партийную, программу от смирного — прошения»{239}.

Не способствовали росту популярности октябристской партии и резкие антиреволюционные выступления ее лидера, и в частности его поддержка в 1906 г. введения военно-полевых судов. На этой почве произошел раскол среди «отцов-основателей» «Союза 17 Октября»: между А. И. Гучковым, с одной стороны, Д. Н. Шиповым и графом П. А. Гейденом — с другой.

Неприятие октябризма и его лидера выразилось в поражении на выборах в I и II Думы, куда А. И. Гучков избран не был. Лишь в 1907 г., после изменения избирательного закона в результате «третьеиюньского переворота», он попадает в Таврический дворец по первой курии Москвы. К этому времени Александр Иванович был уже убежденным приверженцем столыпинской программы обновления России путем реформирования сверху общественно-политических институтов и хозяйственных структур. Он ясно видел, что «для создания социального мира надо поднять материальное благосостояние народных масс»{240}.

Между премьером и А. И. Гучковым существовали уже и довольно близкие отношения. Познакомились они лично в день открытия I Государственной думы 27 апреля 1906 г. в доме А. А. Столыпина, петербургского журналиста и брата новоиспеченного министра внутренних дел (П. А. Столыпин занял пост главы этого министерства 26 апреля). Между двумя политиками сразу же возникла «дружеская приязнь». Они часто встречались в неофициальной обстановке, обсуждали текущие политические вопросы, вырабатывали совместную тактику, обменивались письмами. Добрые воспоминания о П. А. Столыпине А. И. Гучков сохранил до конца своих дней.

Летом 1907 г. премьер предложил А. И. Гучкову, избранному к тому времени при его поддержке в Государственный совет, стать членом кабинета в качестве министра торговли и промышленности (первое предложение подобного рода было сделано еще в конце 1905 г. тогдашним главой правительства С. Ю. Витте). Однако столыпинским министром А. И. Гучков не стал, так как поставил условия, которые сочли неприемлемыми в Царском Селе (объявление программы деятельности кабинета и некоторые персональные изменения на министерских постах).

Как глава крупнейшей думской фракции, лидер октябристов всемерно старался организовать поддержку политики, кабинета. Однако довольно быстро осознал, что, с одной стороны, истинного примирения в стране не происходит, а с другой — что глава правительства не является действительным главой исполнительной власти, он всего лишь «отблеск ее». Выступая в 1917 г. перед следственной комиссией Временного правительства, А. И. Гучков довольно подробно обрисовал свое понимание причин поражения П. А. Столыпина и его курса, ознаменовавших и крах собственных надежд на успех реформирования монархии.

«Не может быть сомнения в том, — заявил он, — что правительство, даже в лице Столыпина, хотя оно и расходилось с требованиями радикальных кругов русского общества, все-таки ставило себе задачи, и если бы эти задачи были разрешена в том смысле, как оно себе их ставило, они привели бы к значительным улучшениям в нашем государственном и хозяйственном строе. Но здесь точно так же мы замечаем ту же борьбу закулисных влияний с видимыми носителями власти, и по мере того, как страх перед переворотом отходил в область истории, крепнут и растут эти элементы реакции. Здесь определяются как бы три гнезда реакционных сил: во-первых, камарилья (придворные сферы); во-вторых, группа бюрократов, которые устроились в виде правого крыла в Государственном совете, и, в-третьих, находящиеся уже вне законодательных учреждений и пребывающие в общественных кругах, так называемое объединенное дворянство»{241}.

Перечисленные три «гнезда реакции» стали объектом беспощадной гучковской критики. Хотя подобные выступления он всегда тщательно готовил, они были полны высокого эмоционального накала, выдававшего и семейный темперамент, и искреннюю обеспокоенность за судьбу Российской империи. Понятия «Россия» и «Российская империя» для него были неразрывны. Он неоднократно повторял, что любовь к России всю жизнь была для него религией{242}. Этой вере был предан до конца, ей приносил в жертву и свое спокойствие, силы, и, казалось, существовавшее политическое благополучие. По сути дела не было ни одного ведомства, института или значительного политического события, которые остались вне поля его зрения. Работал он много и напряженно. Неделями не виделся с семьей. «Благо России» занимал о целиком его: ум и сердце, а окружающая действительность постоянно возмущала, навевала самые грустные мысли, которыми он часто делился с женой. Вот, например, его письмо от 4 августа 1906 г.: «Голубушка Маша! Так тяжело на душе, что и сказать нельзя. Петербургские, или вернее Петергофские, впечатления совсем доконали меня. Никакого просвета, никакой надежды в ближайшем будущем. Мы идем навстречу еще более тяжелым потрясениям. И что еще вносит некоторое примирительное чувство, так это сознание, что невинных нет, что все жертвы готовящейся катастрофы несут в себе свою вину, что совершается великий акт исторической справедливости. Действительно, жаль отдельных лиц, до боли жаль, и не жаль всю совокупность этих лиц, целые классы, весь строй…»{243}.

После майского съезда в 1905 г. земских и городских деятелей Николай II пригласил А. И. Гучкова к себе для беседы, длившейся несколько часов. Сам факт подобной аудиенции свидетельствовал о том, что у царя вызвала симпатию общественная позиция московского гласного. Недавно вернувшийся с полей сражений А. И. Гучков рассказал о положении дел на фронте и о характере настроений в обществе, призвал государя согласиться на созыв народных представителей. Интересно, что в ноябре 1905 г. на встрече с Н. И. Гучковым, избранным московским городским головой, царь заметил: «Ваш брат был у нас и хотя он нам говорил про конституцию, но он нам очень понравился»{244}. Однако уже при первой встрече, на которой присутствовала и императрица, Александра Ивановича «тяжело поразило» спокойствие собеседника. «Цусима, поражение, совсем кажется, мало надежды на успех, много погибло моряков, — все это слушал с интересом, но это его не захватывало. Внутренней трагедии не было»{245}. Лидер октябристов со временем осознал, что Романовы ведут страну к революционному взрыву, исход которого предсказать невозможно. Но это было позже. Пока же он восклицал с думской трибуны: «Наш первый долг — говорить правду Верховному вождю»{246}.

В откровенности Александру Ивановичу отказать было нельзя, и он довольно быстро нажил себе влиятельнейших врагов в «сферах». В ноябре 1908 г. он бросил вызов правящей камарилье, и его имя загремело по всей России: произнес неслыханную в Таврическом дворце речь, посвященную ближайшим царским родственникам — великим князьям. Непосредственным поводом к выступлению послужило обсуждение сметы военного министерства. Еще свежи были в памяти боль и стыд за проигранную войну. Анализируя неудачи, А. И. Гучков видел одну из главных причин этих неудач в плохой организации армии, где на ключевых постах часто находились люди, деятельность которых контролировать было нельзя. Назвав поименно ряд ближайших родственников царя, он заявил: «Если мы считаем и даже обязаны обратиться к народу, к стране и требовать от них тяжелых жертв на дело этой обороны, то мы вправе обратиться к тем немногим безответственным лицам, от которых мы должны потребовать только всего — отказа от некоторых земных благ и некоторых радостей тщеславия, которые связаны с теми постами, которые они занимают. Этой жертвы мы вправе от них ждать»{247}.

Правящие круги испытали потрясение. И через несколько лет двоюродный брат Николая II запишет в дневнике, что «выступление Гучкова памятно всем»{248}. Действительно, кто бы мог подумать, что такой воспитанный, благородный и преданный тропу человек (Николай II счел необходимым поздравить его с избранием в III Думу), способен нанести подобный удар. В то время царь находился в Ревеле на встрече с английским королем Эдуардом VII, где присутствовал и П. А. Столыпин, сказавший затем А. И. Гучкову: «Что вы наделали! Государь возмущен вашей речью», хотя и добавил от себя: «По существу я с вами совершенно согласен»{249}. С этого времени симпатии к Александру Ивановичу в Царском Селе начинают исчезать. Сначала в нем видят лишь недоброжелателя, а затем — заклятого врага трона и династии. Этому, конечно же, способствовала прямота и, так сказать, конкретная адресность его критики.

Особое озлобление царя и царицы вызвало публичное обличение им распутинской шайки. Одним из первых А. И. Гучков возвысил свой голос против «нашего друга», как называла Г. Е. Распутина в своих письмах императрица. В январе 1912 г., выступая при обсуждении сметы Синода, А. И. Гучков говорил: «Какими путями достиг этот человек этих центральных позиций, захватив такое влияние, пред которым склоняются высшие носители государственной и церковной власти… Григорий Распутин не одинок; разве за его спиной не стоит целая банда, пестрая и неожиданная компания, взявшая на откуп и его личность и его чары?» Завершая свой беспощадный анализ, А. И. Гучков справедливо замен., что «никакая революционная и антицерковная пропаганда в течение ряда лет не могла бы сделать того, что достигается событиями последних дней»{250}.

Ненависть к А. И. Гучкову в среде камарильи нарастала. За ним устанавливается полицейское наблюдение, его письма перлюстрируются. Премьер В. Н. Коковцов описал в своих мемуарах, как царь воспринял результаты думских выборов осенью 1912 г.: «По Петербургу, правда, прошли одни кадеты, но их успех не огорчил государя потому, что он сопровождался провалом Гучкова, чему государь искренне радовался»{251}. Победа в столице либеральной партии ничего не стоила в глазах царя рядом с поражением ненавистного ему деятеля.

Что касается императрицы, то ее антипатия носила просто патологический характер. Личная переписка «венценосных супругов» полна проявлений подобных чувств. Приведем некоторые выдержки. «Следовало отделаться от Гучкова, но только как, — вот в чем вопрос… нельзя ли выудить что-нибудь, на основании чего его можно было засадить»; «Ах, если б только можно было повесить Гучкова!»; «Гучков работает против нашей династии»; «скотина Гучков», «умная скотина», «паук»; «Гучкову — место на высоком дереве» и т. д. Даже после отречения Николая, когда Александра Федоровна стала уже бывшей императрицей и «гражданкой Романовой», в письме мужу возмущалась, что отречение принимал А. И. Гучков, в чем она увидела акт ужасного унижения{252}.

Отношение к А. И. Гучкову правившей клики сформулировал «придвор-историограф» генерал Д. Н. Дубенской, записавший в своем дневнике: «Деятельность его давно была направлена против государя, и он определенно являлся всегда упорным и злобным врагом императора… Гучков много лет всюду, где мог, интриговал и сеял недоверие к царю»{253}.

Революционером и антимоиархистом А. И. Гучков, конечно, не был. Его отношение к Николаю II претерпело значительную эволюцию, которая монархических убеждений не поколебала. Вначале были симпатии, обусловливавшие надежды улучшить и усовершенствовать систему, побудить царя принимать правильные решения. Много усилий в этом направлении прилагал он и на посту руководителя октябристской фракции и главы комиссии по обороне, а затем — председателя Государственной думы (март 1910 — апрель 1911 г.). В своей первой речи после избрания на столь заметный государственный пост А. И. Гучков заявил: «Нужно помнить, что одним из самых драгоценных приобретений нового строя является та независимость слова и та свобода критики, которые связаны с этой, находящейся передо мной трибуной»{254}. Действительно, выражать мнение своим либеральным оппонентам самодержавие разрешало, но к реальной власти не допускало.

В качестве «члена русского парламента» А. И. Гучков много вояжировал, встречался с влиятельными зарубежными политическими деятелями. «Вчера чествовали нас французы, — писал он 9 июля 1909 г. своему «соратнику» А. И. Звегинцеву. — Очень старались, но выходило у них не так, как у англичан… Сегодня утром имел беседу с Клемансо (французский премьер-министр. — А. Б.) с глазу на глаз, весьма занятную»{255}. Со многими крупными европейскими политиками начала XX в. Гучков был лично знаком.

Во внутриполитической жизни больше всего его беспокоила активность правых, не желавших и не признававших никаких, пусть даже и умеренных, реформ. С отвращением он относился к лидерам этого лагеря, и, например, об известном черносотенце и думском депутате Н. Е. Маркове (Марков 2-й) писал, что «ни одному его слову нельзя верить и нет такой гнусности, на которую он бы не был способен»{256}. Подойдя в 1905 г. к краю и «заглянув в бездну», власть имущие ничего не поняли и ничему не научились. Амбиции, традиции и привилегии определяли курс, который неизбежно вел к новому революционному взрыву, что А. И. Гучков осознавал. В меру своих сил и представлений старался парализовать правый «крен», вернуть государственной политике историческую перспективу. Пытался уговорить главу кабинета дать «открытый бой» камарилье. Однако премьер фактически капитулировал. Как заметил позднее вождь октябристов, «в сущности, Столыпин умер политически задолго до своей физической смерти»{257}. А. И. Гучков оставался человеком принципов и не мог с этим согласиться. Между двумя деятелями наступило охлаждение отношений. В апреле 1911 г. в знак протеста против проведения П. А. Столыпиным в обход Думы закона о земстве в западных губерниях он ушел с поста председателя. Вспоминая этот эпизод, Александр Иванович заметил: «Столыпин очень удивился моей отставке»{258}.

Убийство П. А. Столыпина в сентябре 1911 гл ознаменовало по сути дела крах иллюзий. Выстрел Д. Богрова положил конец не только жизни «сильного премьера», но и развеял надежды на возможное реформирование самодержавия, упустившего свой последний исторический шанс. Октябристы оказались «партией потерянной грамоты». Их распад был предрешен, что и показали уже выборы в IV Думу, на которых они потерпели серьезное поражение (в III Думу прошло около 170 октябристов-депутатов, а в IV — менее 100). Бывшие «соратники» начали разбегаться кто куда: большинство вправо (к националистам и черносотенцам); некоторые влево (к прогрессистам и кадетам). «Адамантовая твердость взглядов»{259} и воля А. И. Гучкова какое-то время придавали октябристскому объединению разнородных элементов видимость единства, хотя склоки и дрязги за этим фасадом по сути дела никогда не прекращались. Сам лидер имел весьма невысокое мнение о «партийном контингенте» и в минуту откровения признал, что «в Союзе 17 Октября девять десятых сволочь, ничего общего с целью союза не имеющая»{260}.

Уже в эмиграции, в 1927 г., прочитав книгу одного из лидеров партии эсеров, Б. В. Савинкова, «Воспоминания террориста», с грустью восклицал в письме к П. Б. Струве: «Зависть берет! Каким первоклассным человеческим материалом располагала революция в своей борьбе против власти… А почему же мы в нашей борьбе за правое дело и в нашей защите этого правого дела так беспомощно-немощны, почему мы не можем найти в нашей среде того идейного горения и той жертвенной готовности (жертвенной готовности во всех формах), которыми были так богаты те?»{261} Вопрос этот можно назвать риторическим. Главная причина поражения состояла в том, что время ставило другие задачи, чем те, которые могли решить умные и честные либералы. Образно говоря, они хотя и чувствовали «пульс страны» и часто ставили правильный диагноз, но предложить рецепт радикального лечения тяжелобольному обществу не могли. Старая дилемма — «ответственность имущих — радикализм неимущих» — многое объясняет в стратегии и тактике политических деятелей и тех социальных сил, интересы которых они выражают.

Насколько был богат А. И. Гучков? Влиятельный петербургский журналист и издатель А. С. Суворин записал в 1907 г. в дневнике: «В. IL Боткин умер 80 лет. Завещал 10 миллионов двум своим дочерям, одна за Н. И. Гучковым… Гучковы были бедные, а Боткины импомогали»{262}. Это суждение отражает представления, циркулировавшие в обществе, и нуждается в пояснении: В 1907 г. умер не В. П., а Петр Петрович Боткин, глава и распорядитель крупного чаеторгового и сахаропромышленного дела. Его дочь Вера вышла замуж в 1887 г. за Н. И. Гучкова (вторая дочь, Надежда, была женой художника и коллекционера И. С. Остроухова). Заметим попутно, что эта ветвь гучковского рода породнилась с известными московскими купеческими кланами: в 1910 г. Вера Николаевна «была повенчана» с дворянином Г. Г. Карповым (племянник С. Т. Морозова), а Надежда Николаевна в том же году вступила в брак с потомственным почетным гражданином И. Н. Прохоровым (наследник и руководитель Трехгорпой мануфактуры в Москве){263}. Самым богатым среди четырех братьев Гучковых несомненно был Николай Иванович (московский городской голова в 1905–1913 гг.). Однако состояние его тестя, часть которого он наследовал, хотя и было действительно большим, но намного меньше того, о котором поведал А. С. Суворин. После смерти общее имущество оценивалось в 2,1 млн руб.{264}

Александр Иванович в начале века занимал весьма доходную должность директора в Московском учетном банке (с 1902 по 1908 г.). После смерти отца в январе 1904 г. он получил свою часть наследства: четырем сыновьям Ивана Ефимовича в равных долях переходило имущества на 291 502 руб. 91 коп. (в эту сумму входила и стоимость недвижимости в Лефортовской части){265}.Обзаведясь семьей, А. И. Гучков довольно долго не. имел-собственного дома: жили или у родственников, или в наемных квартирах. (В «родовом гнезде» на Генеральной улице обосновались Ф. Е. и Ф. И. Гучковы с домочадцами). «Бесприютность» угнетала даже такую непоседливую натуру. «Уж очень надоело скитаться да жить на биваке», — писал он жене летом 1906 г.{266} Став депутатом Государственной думы и проводя значительную часть времени в Петербурге, лидер октябристов приобретает в 1908 г. собственный особняк в престижном районе столицы (Фурштадтская, 36). Стоимость этой покупки неизвестна, но можно с большой долей вероятности утверждать, что она измерялась шестизначной цифрой. Здесь он и прожил около десяти лет вплоть до своего окончательного отъезда из Петрограда осенью 1917 г.

Перебравшись на жительство в имперскую столицу, А. И. Гучков не прерывает предпринимательски^ занятий: становится членом совета Петербургского учетного и ссудного банка, членом правления страхового общества «Россия» и «Товарищества А. С. Суворина» — «Новое время». Согласно данным на конец марта 1916 г., на его счету в Учетном и ссудном банке было 353 тыс. руб.{267}Он получил в 1915 г. и часть суммы от продажи семейной недвижимости по Генеральной улице в Москве, реализованной более чем за 1 млн. руб.{268} Не будет преувеличением считать, что к 1917 г. этот политик «стоил» примерно 600–700 тыс. руб. Это было в условиях России много, хотя воротилы делового мира и крупнейшие латифундисты имели значительно больше.

Для понимания характера эволюции мировоззрения этого либерального деятеля во многом примечательна его речь, произнесенная на петербургском совещании октябристов в ноябре 1913 г. В ней был дан анализ тактики октябристов за предыдущие годы и признано фактическое поражение попыток реформировать царский режим. Оценивая политическую ситуацию в стране, он, в частности, сказал: «Иссякло государственное творчество. Глубокий паралич сковал правительственную власть: ни государственных целей, ни широко задуманного плана, ни общей воли. На их место выступили борьба личных интриг и домогательств, личные счеты, ведомственные трения. Государственный корабль потерял свой курс, потерял всякий курс, зря болтаясь по волнам». Свой мрачный анализ он завершил неутешительным выводом: «Историческая драма, которую мы переживаем, заключается в том, что мы вынуждены отстаивать монархию против монарха, церковь против церковной иерархии, армию против ее вождей, авторитет правительственной власти против носителей этой власти»{269}. Оратор призывал одуматься и констатировал, что Россия на пороге новой революции. Это выступление вызвало шок в партийном окружении и в верхах. Председатель IV Государственной думы, октябрист М. В. Родзянко, считал, что «речь была антидинастическая» и октябристам, как лояльной партии, не следовало бы вставать на тот путь, на который ее толкал Гучков»{270}.

Однако другие лица, не привязанные «к царской колеснице», реагировали иначе. Вот, например, что писал И. Е. Репин 11 ноября 1913 г.: «Земной поклон великому гражданину земли русской! Счастье, и восторг не может улечь (так в тексте. — А. Б.) в душе моей по прочтении могучей речи октябристам. Возвращается полная вера в великую Россию: есть у нас люди, есть благородные сердца. Повеяло эпохой Минина… О, как я и весь круг моих друзей желаем победоносного успеха Вашему вызову!.. Паки и паки кланяюсь Вам земно и благословляю гром благороднейших речей, освеживших наболевшую душу»{271}. Теплое, сочувственное письмо прислал и старый знакомый, известный юрист и общественный деятель А. Ф. Кони. Отвечая ему, А. И. Гучков писал: «Сердечное Вам спасибо за добрые-добрые слова. Но кто мне скажет слова бодрые, которые давали бы хоть проблеск надежды на мирный и нормальный выход из кризиса? Я сказал: «Хотелось бы верить!» Хотелось бы, но веры-то нет. Власть, очевидно, в состоянии неизлечимого безумия»{272}.

Осознание собственной беспомощности в грядущих роковых событиях наполняла жизнь драматизмом. В том же, что последний рубеж «старой власти» не за горами, сомнений почти не оставалось. Когда разразилась первая мировая война, Александр Иванович написал жене: «Начинается расплата»{273}.

Как человек долга, А. И. Гучков отправляется на фронт в качестве особоуполномоченного Российского общества Красного Креста и начинает заниматься проблемами организации госпиталей и их обеспечения необходимым оборудованием, медикаментами, персоналом. Принципиальных изменений к лучшему за истекшее десятилетие в положении дел в армии не произошло. Неразберихи, халатности, безответственности было много. К концу 1914 г. ситуация на фронте стала ухудшаться, и А. И. Гучков писал 5 ноября из Лодзи Марии Ильиничне: «Кажется, на этот раз действительно придется попасть во власть подлецам. Дела неожиданно для начальства приняли дурной оборот. Благодаря Данилову (Г. Н. Данилов — генерал-квартирмейстер штаба верховного главнокомандующего. — А. Б.) и иже с ним у нас остается несколько сот раненых невывезенных. При отступлении армия потеряет еще многих. При таких условиях не могу я их бросить. Останусь здесь с частью персонала, чтобы отстоять их против немцев»{274}. Однако в плен А. И. Гучков в этот раз не попал.

В годы войны его популярность и влияние резко возросли; либералы опять увидели в нем «человека дела». Весной 1915 г. он становится председателем Центрального военно-промышленного комитета, а в сентябре избирается членом Государственного совета от торгово-промышленной курии. Комментируя болезнь А. И. Гучкова, орган московских деловых кругов писал в начале 1916 г.: «Россия не может похвалиться обилием выдающихся людей. Поэтому опасность потерять Ал. Ив. Гучкова, известие о тяжелой болезни которого облетело всю Россию, вызвала всеобщую тревогу и всеобщее сочувствие, особенно в родной для А. И. Гучкова Москве»{275}.

Война окончательно убедила А. И. Гучкова: необходима смена высшей власти. Однако понимая, что царь не годится для предназначенной ему роли, что требуются такие высшие руководители, которые были бы способны учесть исторические чаяния страны и настроения общества, «реальный политик» понимал и другое. Насильственное инспирирование падения Николая II может стать тем «первым камнем», который вызовет всесокрушающий обвал. В августе 1916 г., говоря о распаде администрации в стране, Александр Иванович писал: «Мы почти бессильны бороться с этим злом. Наши способы борьбы обоюдоостры и при повышенном настроении народных масс могут послужить искрой пожара, размеры которого никто не может ни предвидеть, ни локализовать»{276}. Как заметил один из летописцев тех дней, Гучков «прекрасно сознавал всю опасность борьбы с властью во время войны и в смутные дни общественной неустойчивости»{277}. Эти опасения, как показали дальнейшие события, были достаточно вескими.

Но что-то нужно было делать. Конец 1916 — начало 1917 г. прошли у А. И. Гучкова в поисках политических решений. В результате бесконечных переговоров с единомышленниками созрел план, настолько же простой, насколько, как показало дальнейшее, и нежизнеспособный: принудить царя отречься от престола и короновать его несовершеннолетнего сына Алексея при регентстве младшего брата Николая — Михаила. Подразумевалось, что после осуществления указанной комбинации либеральные политики получат основные посты в государственном управлении. Династический переворот и «ответственное министерство» должны были привести «к полному обновлению нашей жизни»{278}.

Он был непосредственным участником Февральской революции и играл заметную роль в кульминационном пункте монархической драмы. По рекомендации временного комитета Государственной думы 2 марта 1917 г. Александр Иванович выехал в Псков, где вместе с другим монархистом, В. В. Шульгиным, принял участие в ante отречения от трона Николая II и привез в Петроград подлинник царского манифеста. Деятелей, оказавшихся волею судеб в самой гуще исторических событий, больше всего занимал вопрос о «законной преемственности» новой власти; они опасались политического вакуума при отсутствии верховного легитимного правителя. «Монарший скипетр» не должен был выпасть из рук.

Однако династической рокировкой ограничиться не удалось. На авансцене истории появилось то историческое лицо, которого так опасались либералы, — народ. Произошла революция. Вышедшим на улицу массам были безразличны проблемы легитимности. Они требовали мира, хлеба, работы, достойной жизни. Удовлетворить насущные чаяния миллионов либералы не могли в силу тех принципов, которые они исповедовали.

Политическим мировоззренческим ориентиром для отечественных либералов были буржуазные демократии Запада, где был достигнут значительный по сравнению с Россией прогресс в целом ряде областей и который был результатом длительного эволюционного развития. Демократическим и правовым государством они видели в будущем и Россию. Переход к подобной системе требовал времени и усилий. Для либералов это были исходные принципы, и измена им была равносильна политическому самоубийству. В этой мировоззренческой плоскости заключены истоки мотивации их поведения: сначала конституирование правовой «системы координат» и государственных институтов, а затем — социально-экономические реформы. Однако радикальные политические течения предлагали массам более простые, ясные и ощутимые решения и не в далеком будущем, а уже в настоящем. В конечном итоге народ пошел за ними.

В первом составе Временного правительства А. И. Гучков занял влиятельный пост военного и морского министра.

В этом качестве он пытался мобилизовать усилия страны и армии для победного завершения войны. Однако, помимо организационных и оперативных задач, ему пришлось столкнуться с новым явлением: «безбрежной демократизацией» жизни страны и армии. Заняв министерское кресло, он уже имел так называемый приказ по армии № 1, изданный параллельной Временному правительству властью — Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов, вводившим в воинских частях выборные солдатские комитеты, без одобрения которых никакие решения приниматься не могли. Важнейший принцип единоначалия сводился на нет. «Эти комитеты, — вспоминал А. И. Гучков, — возникли немедленно, и перед Ставкой и Военным министерством встал вопрос не о том, вводить или не вводить в армии это революционное новшество, а о том, в состоянии ли мы их распустить»{279}.

Политические настроения одетых в шинели крестьян и рабочих путали все карты, парализовали стремления продолжать «войну до победного конца». В качестве министра А. И. Гучков ездил по фронтам и видел там неприглядную картину. «Солдаты усердно митинговали, дисциплина была расшатана вконец, командный состав не обладал ни властью, ни авторитетом». Министр же глубоко был уверен, что если не будет дисциплины, то начнутся солдатские бунты, «которые сметут последние остатки нашего командного состава и вообще все здоровые элементы общества»{280}.

Видя усиление «хаоса и анархии», военный министр пытался побудить своих коллег по кабинету перейти к жестким мерам и подавить, если потребуется, силой параллельные Временному правительству органы власти в лице Советов. Его поддержал лишь министр иностранных дел П. Н. Милюков, все остальные, боясь «социальных осложнений» и кровопролития, такую тактику не приняли. Пребывание в составе кабинета становилось немыслимым, и 20 апреля 1917 г. он обратился к министру-председателю Временного правительства князю Г. Е. Львову со следующим письмом: «Ввиду тех условий, в которые поставлена правительственная власть в стране, в частности власть военного министра в отношении армии и флота, которых я не в силах изменить и которые грозят роковыми последствиями и армии, и свободе, и самому бытию России, я по совести далее не могу нести обязанности военного и морского министра и разделять ответственность за тот тяжелый грех, который творится в отношении родины, и потому прошу временное правительство освободить меня от этих обязанностей»{281}.

Министерская карьера окончилась поражением, которое не охладило политической активности А. И. Гучкова. Он снова занял пост председателя Центрального военно-промышленного комитета, позволявший вступать в непосредственные сношения с военным ведомством и фронтом, т. е. оставаться в гуще событий; продолжил свою деятельность по мобилизации «здоровых сил» для отпора революционному движению в стране. «Партии порядка», к которой уже давно принадлежал наш персонаж, в новых исторических условиях особенно требовалась «сильная личность». Выбор пал на генерала Л. Г. Корнилова, отличавшегося большой энергией и личной храбростью, которого А. И. Гучков знал еще по русско-японской войне и которого в марте 1917 г. сделал командующим войсками Петроградского военного округа (в мае Корнилов покинул этот пост).

В вызревавшем летом 1917 г. контрреволюционном заговоре «прапорщик запаса» и экс-министр играл одну из ключевых ролей. Позднее он вспоминал: «В это время по инициативе А. И. Путилова (директор-распорядитель крупнейшего Русско-Азиатского коммерческого банка, один из ведущих. — А. Б.) образовался комитет из представителей банков и страховых компаний. В этот комитет вошел и я. Чтобы официально оправдать наше существование, мы назвали себя Обществом экономического возрождения России. На самом же деле мы поставили себе целью собрать крупные средства на поддержку умеренных буржуазных кандидатов при выборах в Учредительное собрание, а также для работы по борьбе с влиянием социалистов на фронте. В конце, однако, мы решили собираемые нами крупные средства передать целиком в распоряжение генерала Корнилова для организации вооруженной борьбы против Совета рабочих и солдатских депутатов»{282}.

Сложность политической обстановки в стране и неуверенность в собственном будущем, очевидно, побудили А. И. Гучкова составить в июне 1917 г. завещание, в котором он распоряжался: все имущество — дом с землею в Петербурге, часть дома в Москве, процентные бумаги, «находящиеся на корреспондентском счету в Петроградском учетном и ссудном банке, страховая премия, какая причтется по страхованию моей жизни в обществе «Рос-сия», а также всякое другое имущество, какое останется после моей смерти», передать «в полную и единоличную собственность жене моей Марии Ильиничне Гучковой»{283}.

Корниловский мятеж в конце августа 1917 г. потерпел сокрушительное поражение. Главные организаторы и руководители его были арестованы, в том числе и А. И. Гучков, находившийся в штабе 12-и армии. Пробыв несколько дней под арестом, он был освобожден Временным правительством и после кратковременного пребывания в Петрограде в конце сентября выехал сначала в Москву, а затем в Кисловодск. Однако «убежать от событий» не удалось. Советская власть, победившая 25 октября (7 ноября) в Петрограде, быстро установилась и на периферии, и «старому конституционалисту» пришлось несколько месяцев прожить под «большевистским игом».

Бездеятельность противоречила его натуре. С момента провозглашения белогвардейской Добровольческой армии (декабрь 1917 г.) он стал ее горячим сторонником: агитировал за вступление в ее ряды, одним из первых перевел генералу М. В. Алексееву денежные средства (10 тыс. руб.){284}. Подобная активность не могла пройти незамеченной мимо местных советских органов власти, и его несколько раз пытались арестовать. Весной 1918 г. А. И. Гучков ушел в подполье, жил на нелегальном положении, а в июне, переодевшись в облачение протестантского пастора, выбрался из Кисловодска. Некоторое время скрывался в районе Ессентуков, а затем, после прихода белых, переехал в Екатеринодар{285}.

В начале 1919 г. командующий «вооруженными силами Юга России» генерал А. И. Деникин поручил А. И. Гучкову возглавить миссию в Западную Европу, где он должен был, используя свои знакомства в политических кругах, добиться усиления помощи белым армиям. Несмотря на достигнутые к этому времени некоторые военные успехи, перспективы «белого дела» были довольно мрачными. Положение в первую очередь объяснялось не тем, что было мало вооружений, а тем, что отсутствовала сколько-нибудь значительная поддержка со стороны народных масс. В январе 1919 г. А. И. Гучков писал А. И. Деникину: «Добровольческая армия в обстановке Юга России, куда она заброшена, не в состоянии выйти из существующих рамок офицерской, буржуазной, интеллигентской войсковой части и стать народной армией… Основная причина этого явления заключается в том, что народные массы Юга России не переболели еще большевизмом и не созрели путем страданий до сознательной борьбы с ним не на живот, а на смерть. Это условие может быть изменено только, к сожалению, объективным ходом событий»{286}.

В течение 1919 и 1920 гг. А. И. Гучков с удивительной энергией и упорством метался по всей Европе, пытаясь сделать невероятное: обеспечить успех исторически проигранному делу. Париж, Рим, Лондон, Берлин, Ре-ведь (Таллинн), Рига, Константинополь (Стамбул), Прага, Белград, Крым и многие другие города и районы видели этого неутомимого политика. В 1919 г. важнейшей задачей ему представлялось обеспечить поддержку «балтийскому фронту», а на генерала IL Н. Юденича, возглавившего летом 1919 г. белогвардейские соединения под названием Северо-Западной армии, возлагались особо большие надежды. В сентябре 1919 г. Гучков писал британскому министру военного снабжения У. Черчиллю: «Сэр, когда в июне этого года я имел удовольствие встретить Вас, я был убежденным сторонником мысли о необходимости создания Балтийского фронта, считая, что этот фронт сыграет исключительную роль в деле окончательного сокрушения большевизма в России. Я остаюсь при том же взгляде…» Через месяц, обращаясь к тому же адресату и настаивая на увеличении военных поставок, он не преминул высказать свои соображения о возможных последствиях поражения белых армий: «Гибель же России или хроническое продолжение того хаоса, который господствует на ее территории, неизбежно поведет за собой гибель и хаос для ее слабых соседей»{287}.

Транспорты с вооружением, продовольствием, боеприпасами и амуницией, которые А. И. Гучкову удавалось получить для белогвардейских формирований, лишь продлевали их агонию, вели к новым жертвам и кровопролитию. Падение Крыма в ноябре 1920 г. и бегство остатков врангелевской армии означало крах того дела, которое возглавляли А. И. Деникин, Н. Н. Юденич, А. В. Колчак и другие военные лидеры, и которое горячо и страстно поддерживал А. И. Гучков. Советская власть установилась прочно и надолго.

Горечь изгнания! Все эмигранты ее ощутили. Судьбы многих русских, оказавшихся за границей и оторванных от России на долгие годы, полны настоящего драматизма. Трагедию нельзя, конечно, сводить только к материальной и бытовой неустроенности, социальной и юридической неполноценности, осложнявших жизнь беженцев. Незаживающая душевная рана, вызванная потерей Родины, омрачала существование и тех, кто не голодал и особо материально не бедствовал. К числу последних относился и А. И. Гучков.

Обосновался он с женой и дочерью в Париже. Хотя пи к какой группировке в эмиграции не принадлежал, по играл заметную роль. Участвовал во многих общерусских съездах и других мероприятиях, часто ездил по разным странам, где сконцентрировалась в 20-е годы значительная часть соотечественников. Однако деятельность его не была простой. Влиятельная часть эмиграции, представленная монархическими элементами, видела в А. И. Гучкове одного из главных виновников гибели столь милой их сердцу романовской России. Обвинения и оскорбления по его адресу сыпались отовсюду. Ему не могли простить ни его критические выступления против камарильи, ни его роль при отречении Николая II. Дело доходило до публичных скандалов. В начале 1921 г. он был даже избит на станции берлинского метро будущим убийцей известного кадета В. Д. Набокова — неким Т-борисским. Однако вся эта вакханалия монархических убеждений не поколебала.

В 1923 г., говоря о попытках «осколков империи» объединиться вокруг Н. Н. Романова, Александр Иванович писал: «Боюсь, что и на этот раз монархисты, «профессиональные монархисты», сыграют роль гробокопателей монархии. Как в прошлом. Только тогда они хоронили изжившую свое внутреннее существо и пережившую свои внешние формы монархию, а теперь они похоронят самый эмбрион монархии… А между тем я не могу мыслить себе Россию успокоенной, возрожденной, вернувшейся к труду под иной сенью, как под сенью монархии»{288}.

Мечта о возвращении в Россию не покидала его до конца жизни. Однако то «активистское» крыло эмиграции, к которому он принадлежал, не желало признавать Советскую Россию и не переставало надеяться на скорый крах большевиков. Время шло, надежды не сбывались. На вопрос одного из своих бывших октябристских «соратников», как представляет он себе возвращение, А. И. Гучков ответил довольно красноречиво: «Если нет настоящей надежды, пусть люди отдыхают на иллюзиях»{289}. В эмиграции ему все казалось мелким, серым и безнадежным. Подобные настроения прорывались в его письмах, но только к самым близким людям. Вот, например, его письмо жене из Берлина 21 ноября 1923 г.: «Плохо здесь в Германии. Катастроф я не жду. Но гнилостное разложение идет и будет продолжаться. Тускло, неуютно, холодно, голодно…»{290} Жадно ловил он все известия из России, причем, как и другие «непримиримые», старался видеть только то, что сулило хоть какую-то надежду.

Постепенно круг общения А. И. Гучкова сужался. В числе близких оставались лишь некоторые старые друзья и родственники. Насколько можно судить, с конца 20-х годов дружеского общения с политическими фигурами русского зарубежья он не имел. В то же время, скажем, с семьей М. И. Цветаевой существовали одно время довольно доверительные отношения. Сохранилось письмо Марины Ивановны, датируемое 28 мая 1929 г., в котором она благодарит А. И. Гучкова за помощь в организации литературного вечера. Так как этот документ никогда не публиковался, приведем его полностью{291}.

«Сердечное спасибо дорогой Александр Иванович! Посылая Вам билеты, я вовсе не надеялась на устройство вечера, и присланное Вами — подарок. Очень и я жалею, что не были на вечере, меньше из-за Перекопа[13] (восстановимого), сколько из-за любопытнейшего состава зала, соединившего на час все крайности эмиграции. (Дольше часу это бы не продержалось!). А Вы не забыли моих дроздовцев[14]? Думаю, выехал около 15-го, попрется в окрестности Гренобля, оттуда жду ответа. А каковы Ваши планы? В. А.[15] получила новый купальный халат, и море предрешено. Еще раз горячее спасибо за участие, — первый проданный билет — толчок вдоль рельса! (Перевод вечеровых билетов на железнодорожные). Сердечный привет. М. Цветаева». Из приведенного текста явствует, что отношения между выдающимся поэтом и старым политиком носили довольно дружеский характер.

В публичных мероприятиях А. И. Гучков участвовал все реже. С 1921 г. занимал должность члена управления зарубежного Красного Креста (в числе руководителей входил и его брат Николай Иванович), и много времени отнимала будничная деятельность по оказанию помощи русским беженцам, разбросанным по всему миру. Последняя крупная общественная акция, инициатором и деятельным участником которой он был, относится к началу 30-х годов и связана со страшным голодом на Украине в 1933–1934 гг.

Советская печать и официальные лица категорически отрицали наличие каких-либо продовольственных затруднений, а уже тем более голода в стране. Согласно же многочисленным неофициальным данным, поступавшим из СССР, сомнений в существовании голода почти не оставалось. Русская политическая эмиграция развернула шумную кампанию в прессе. Многие эмигранты, сами влачившие полунищенское существование, искренне сочувствовали жертвам этого бедствия и старались им помочь. В Советский Союз отправлялось много продовольственных посылок. По инициативе Главного управления Российского Общества Красного Креста в мае 1934 г. в Париже прошло совещание семнадцати эмигрантских организаций с целью выработки совместных действий (Московское землячество, Торгово-промышленный союз, Союз русского искусства, Союз дворян и др.). Основной доклад сделал А. И. Гучков, который еще в сентябре 1933 г. постоянно ставил вопрос «о необходимости помощи голодающим»{292}. Было создано координационное бюро, одним из трех членов которого он и стал{293}.

Сил же на общественную деятельность оставалось все меньше. Возраст и болезни давали о себе знать. Последний год своей жизни А. И. Гучков практически был прикован к постели. В конце 1935 г. здоровье его резко ухудшилось, и врачи диагностировали рак кишечника. Невзирая на боли, он сохранял спокойствие и самообладание до последних дней. Незадолго до смерти Александр Иванович начал диктовать воспоминания, оставшиеся незаконченными. Умер он на руках Марии Ильиничны рано утром 14 февраля 1936 г. В главном православном соборе Парижа — св. Александра Невского 17 февраля была отслужена заупокойная литургия, а затем останки его были перевезены на кладбище Пер-Лашез. Здесь произошло кремирование и захоронение. До последнего дня мечтал он вернуться в Россию и перед смертью завещал, чтобы в будущем, «когда падут большевики», перевезли его прах «для вечного успокоения в Москву»{294}.

Смерть А. И. Гучкова вызвала отклик в разных кругах эмиграции. Все русскоязычные издания поместили материалы о нем, а на самих похоронах сочли необходимым присутствовать люди, которые в обычных условиях не подавали друг другу руки. У гроба стоял «весь русский Париж». Присутствовали также некоторые французские парламентарии и представители чехословацкого и югославского правительств{295}.

А. И, Гучков проиграл свою «политическую партию», проиграл полностью и, что называется, по всем статьям Но он, как и многие другие, был реально действовавшим лицом в событиях, происходивших в нашей стране. Драма старой России и трагедия отдельной личности тесно переплелись. Попять позицию не значит принять ее. Исследователям конца XX в. вряд ли стоит уподобляться «классной даме», выставляющей оценки за поведение и уделяющей внимание лишь тем, кто получил высшие баллы. История неделима. Все хорошее и плохое, светлое и мрачное, радостное и горькое — все это, вместе взятое, и дает образ прошлого во всем его многообразии и противоречивости.

ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ РЯБУШИНСКИЙ

Ю. А. Петров

«…В этот трудный момент, когда надвигается новое смутное время, все живые культурные силы страны должны образовать одну дружную семью. Пусть проявится стойкая натура купеческая! Люди торговые, надо спасать землю русскую! (Гром аплодисментов. Все встают и приветствуют оратора)». Таким призывом в духе нового Козьмы Минина закончил свою речь перед участниками второго торгово-промышленного съезда 3 августа 1917 г. Павел Павлович Рябушинский (1871–1924), московский промышленник и банкир, один из политических лидеров российской буржуазии начала XX в.

Фигура чрезвычайно колоритная, крупный предприниматель, либеральный политик, издатель нескольких газет, Рябушинский остался в памяти последующих поколений как автор приобретшего скандальную известность изречения о «костлявой руке голода», фразы, произнесенной им на том же августовском съезде. В течение семидесяти с лишним лет это образное выражение сопровождает его имя в советских справочниках и учебных пособиях по отечественной истории начала XX в. как иллюстрация контрреволюционной и антинародной сущности российской буржуазии. Афоризм Рябушинского постигла, заметим, судьба многих исторических изречений, вырванных из контекста своего времени и потому дающих лишь поверхностное представление о людях, которым они принадлежат.

Личность Рябушинского интересна для нас прежде всего тем, что в судьбе этого человека переплелись многие события и процессы экономической, общественно-политической и культурной жизни страны в предреволюционную эпоху. В задачу автора входит исследование биографии П. П. Рябушинского в качестве одного из наиболее ярких представителей русского «большого бизнеса» начала XX в. Попытка воссоздать его биографию предпринимается впервые, хотя существует довольно значительное количество работ, в которых деятельность Рябушинского затрагивается в связи с основным предметом исследования. Деловая и политическая активность накануне и в годы первой мировой войны была настолько велика, что его имя можно обнаружить практически в любой монографии, касающейся социально-политической или экономической истории России начала XX в. Тем не менее автору пришлось провести библиографические и архивные разыскания, в результате которых появилась возможность документировать основные вехи жизненного пути Павла Рябушинского вплоть до кончины в эмиграции, установить круг деловых интересов, проследить формирование политических взглядов и попытки воплощения их в жизнь.

Будущий лидер российской буржуазии был старшим из восьми сыновей московского промышленника Павла Михайловича Рябушинского (1820–1899). Основатель династии Михаил Яковлев (1787–1858) в 1802 г. «прибыл» в московское купечество из экономических крестьян Боровского уезда Калужской губ. С 1820 г. он получил официальную фамилию «Ребушинский» по названию слободы Пафнутьево-Боровского монастыря, откуда был родом (написание фамилии в привычном для нас звучании «Рябушинский» утвердилось позднее, в 1850-е годы).

Один из представителей третьего поколения Рябушинских, размышляя в эмиграции об исторической судьбе «русского хозяина», так охарактеризовал генерации российских предпринимателей: дед обычно выходил из мужиков, отличался особенной ревностью к вере и сохранял с народом патриархальные отношения, гордясь, что вокруг него «кормится много людей». «Сын основателя дела во многом походил на отца, часто превосходя его, однако, талантливостью, размахом и умом; он-то и выводил фирму на широкую дорогу, делая ее известной на всю Россию. При нем жизненный обиход становился иным: простота исчезала и заводилась роскошь, но зато очень развилась благотворительная деятельность»{296}.

Из трех сыновей М. Я. Рябушинского данная оценка полностью применима в отношении среднего сына — Павла Михайловича, который после смерти отца придал фирме новый размах. Вместе с братом он основал торговый дом «П. и В. Рябушинские», который в 1869 г. приобрел крупную хлопчатобумажную фабрику близ Вышнего Волочка Тверской губ., ставшую оплотом семейства в предпринимательской сфере. Акционированное в 1887 г. в «Товарищество мануфактур П. М. Рябушинского с сыновьями» с основным капиталом 2 млн руб., предприятие к началу XX в. стало одним из ведущих хлопчатобумажных комбинатов в стране. Хозяина фирмы привлекало также банкирское дело. «Фабричное производство, — говорилось в юбилейном очерке истории дела Рябушииских, — не могло втянуть в себя всего капитала П. М., и параллельно с ним производилась как покупка цепных бумаг, так и дисконтные операции»{297}. Сочетание промышленника и банкира служило дополнительным условием процветания дела Рябушииских.

Женат П. М. Рябушинский был дважды. Известно, что от первого брака родилось пять дочерей. Отсутствие наследников послужило, видимо, причиной состоявшегося в 1859 г. развода{298}. В 1870 г. 50-летний промышленник женился на дочери петербургского хлеботорговца А. С. Овсянниковой, которая родила ему 16 детей, в том числе восемь сыновей и столько же дочерей (из них три умерли в младенчестве).

После смерти в 1899 г. отца и последовавшей вскоре кончины матери (1901) место главы большой семьи занял старший сын, названный в честь родителя Павлом Павловичем. Вместе с братьями и сестрами он стал обладателем крупного состояния. По некоторым сведениям, попавшим в прессу, унаследованный от отца капитал превышал 20 млн руб.{299} Мать оставила детям принадлежавшее ей лично имущество — три дома в Москве, имение Кучино близ Москвы и др., всего на сумму 680 тыс. руб.{300} Состояние родителей было разделено примерно поровну между всеми детьми. Так, когда в 1910 г. от туберкулеза скончался один из сыновей, Федор, его имущество оценивалось в 2250 тыс. руб., большей частью паи и акции компаний, в которых были заинтересованы Рябущинские{301}.

По свидетельству близкого к старшему из братьев мемуариста, его «всегда поражала одна особенность — пожалуй, характерная черта всей семьи Рябушинских, — это внутренняя семейная дисциплина. Не только в делах банковских и торговых, но и в общественных каждому было отведено свое место по установленному рангу, и на первом месте был старший брат, с которым другие считались и в известном смысле подчинялись ему»{302}. Семейным бизнесом вместе с Павлом непосредственно занимались Сергей (родился в 1872 г.), Владимир (1873), Степан (1874) и Михаил (1880). Трое других — Николай (1877), Дмитрий (1882) и Федор (1885), получив свою долю наследства, делами практически не занимались, полностью уйдя в сферу науки и искусства. Из сестер Рябушинских наиболее известны Елизавета (1878), жена текстильного фабриканта А. Г. Карпова, и Евфимия (1881), дама-патронесса, близкая к кругам художественной интеллигенции, вышедшая замуж за суконного фабриканта В. В. Носова.

Яркими личностями были по существу все братья Рябушинские. Сергей и Степан известны как учредители основанного в 1916 г. товарищества Московского автомобильного завода (АМО), ныне автозавод им. Лихачева. Они же являлись страстными собирателями древнерусских икон, обладая, по свидетельству современника, «одной из лучших в России коллекций»{303}. Часть семейного собрания располагалась в особняке Ст. П. и его жены А. А. Рябушинской на Малой Никитской (ныне ул. Качалова, 6), одном из лучших образцов архитектуры русского модерна, построенном в 1900–1902 гг. Ф. О. Шехтелем. По инициативе коллекционеров в 1913 г. была открыта первая публичная выставка икон, ставшая заметной вехой в научном исследовании древнерусского художественного наследия{304}.

Владимир, правая рука старшего брата в деловой и политической области, продолжил дело Степана и Сергея в эмиграции, основав общество «Икона» для популяризации среди европейских ценителей древнерусского искусства; Михаил являлся собирателем произведений искусства в широком диапазоне — от полотен старых мастеров до импрессионистов. Женатый на балерине Большого театра Т. Ф. Комаровой, он в 1907 г. приобрел у вдовы С. Т. Морозова его роскошный особняк на Спиридоновке (ныне ул. Алексея Толстого, 17), одно из первых зданий, выстроенных по проекту Шехтеля в 1890-х годах.

Рано скончавшийся Федор организовал и финансировал научно-исследовательскую экспедицию на Камчатку, проведенную в 1908–1909 гг. под эгидой Русского Географического общества. Николай в 1906–1909 гг. издавал литературно-художественный журнал «Золотое руно», пробовал свои силы в живописи и литературе, опубликовав несколько произведений в декадентском духе под псевдонимом «Н. Шинский». Наконец, Дмитрий получил европейскую известность своими научными трудами в области теории воздухоплавания. Основав в семейном имении Кучино в 1904 г. Аэродинамический институт, он, как и остальные братья, после Октябрьской революции эмигрировал, продолжив научную деятельность во Франции, где впоследствии был избран членом-корреспондентом Французской Академии наук.

О раннем периоде жизни П. П. Рябушинского известно немногое. Несмотря на то что в архивах сохранились два его личных фонда (ф. 260 в Отделе рукописей ГБЛ им. Ленина и ф. 4047 Центрального государственного архива Октябрьской революции), историк сталкивается с положением, когда трудно проследить даже основные вехи биографии предпринимателя до начала XX в. Материалы фондов содержат разрозненные, случайно сохранившиеся документы, большинство которых относится к началу 900-х годов.

Павел Рябушинский значится в числе выпускников Московской Практической академии коммерческих наук — среднего учебного заведения с восьмигодичной программой. В 1890 г. Павел вместе со следующим по старшинству братом Сергеем окончил академию с золотой медалью (в разные годы в этом учебном заведении прошли курс «коммерческих» наук и другие братья — Владимир, Михаил, Дмитрий). Училище давало неплохой запас знаний: изучались иностранные языки, общеобразовательные предметы (алгебра, физика, история и др.), а также и специальные — торговля и вексельное право, бухгалтерия, коммерческая география и т. п.{305}

Летом многочисленное семейство выезжало на фабрику в Тверскую губ., где под присмотром отца сыновья постигали тайны текстильного производства и приучались к практическому руководству предприятием. Желание престарелого отца поскорее приобщить к делу наследников было столь велико, что он одно время настаивал на прекращении учебы старшего из сыновей и лишь после долгих уговоров позволил Павлу закончить курс академии. Неизвестно, смог ли тот получить дальнейшее систематическое образование. Во всяком случае, каталог личной библиотеки П. П. Рябушинского, включающий издания по самым разным областям знаний (философия, история, военное дело, география и этнография, государственные и юридические науки, искусство, промышленность и торговля){306}, свидетельствует об активном самообразовании. Заметим, что Рябушинский владел немецким, английским и французским языками, основа знания которых была заложена в академии коммерческих паук.

Еще при жизни отца, в 1890-е годы фактическое управление семейным делом перешло в руки старшего из братьев. Став после кончины П. М. Рябушинского официальным руководителем фирмы, он столкнулся с рядом серьезных испытаний, грозивших разорить молодого бизнесмена. В 1900 г. сильный пожар опустошил текстильные фабрики фирмы. Через год — новый удар. В мае 1901 г., не выдержав испытания экономическим кризисом, покончил с собой крупный банкир и промышленник из Харькова А. К. Алчевский, с которым Рябушииских связывали многолетние кредитные отношения. Положение осложнялось тем, что текстильная фирма, вложившая в предприятия и банки Алчевского около 4 млн руб., по уставу не имела права заниматься банкирскими операциями, и потому ее ссуды могли остаться невозвращенными.

Однако новый хозяин повел энергичную и целеустремленную политику. Производство на фабриках вскоре было возобновлено и затем коренным образом модернизировано. Рябушинские заново отстроили прядильный и ткацкий цеха, закупили за границей новейшие станки, устроили электрическую станцию, подвели ветку от Николаевской ж. д. непосредственно к помещениям фабрик. К началу мировой войны годовое производство комбината, на котором трудилось более 4,5 тыс. человек, составляло 8 млн руб. при капитале фирмы в 6,4 млн руб. В мануфактурных кругах Москвы предприятие оценивалось как «одно из выдающихся»{307}.

Фирма владела огромными лесными дачами площадью более 40 тыс. десятин, на принадлежащих ей землях построила лесопильный и стекольный заводы. Правление возглавлял Павел, он же вместе с другими братьями держал 2375 паев из 2500 (остальные 125 по завещанию П. М. Рябушинского были переданы на поддержание основанного тем в 1891 г. благотворительного заведения — Народной столовой в Москве){308}.

В финансовом отношении фирма опиралась на созданный в 1902 г. банкирский дом братьев Рябушииских с основным капиталом 5 млн. руб. Кроме того, под контроль московских банкиров перешел третий по величине ипотечный банк России — Харьковский земельный, пакет акций которого оказался у Рябушинских после самоубийства Алчевского. Новые хозяева Харьковского банка погасили долги текстильной фирме Рябушииских из предоставленной банку правительственной ссуды. Правление его до 1906 г. возглавлял Владимир, а в 19061917 гг. — сам Павел Рябушинский.

С образованием банкирского дома промышленное и банкирское направление деятельности фирмы были официально разделены, что лишь усилило финансовую мощь московского клана. В 1912 г. Рябушинские реорганизуют свой дом в акционерный Московский банк, который к 1917 г. с основным капиталом 25 млн руб. занимал 13-е место в списке ведущих российских коммерческих банков. Павел возглавлял высший наблюдательный орган — совет, а Владимир руководил правлением. Прочные связи старший из братьев имел и с другими финансово-кредитными корпорациями, будучи членом совета Российского взаимного страхового союза (организации промышленников по страхованию их предприятий от огня) и Московского купеческого общества взаимного кредита, которым руководил сподвижник Рябушинского в деловой и общественной областях A. С. Вишняков.

Символом могущества клана Рябушинских стало построенное в начале 900-х годов по проекту Ф. О. Шехтеля здание банкирского дома, в котором размещались правления и промышленных предприятий, контролируемых семейством (из не отмеченных ранее следует назвать Товарищество Окуловской писчебумажной фабрики с капиталом 2,4 млн руб., перекупленное у прежних владельцев, и основанное в 1907 г. Товарищество типографии П. П. Рябушинского). Расположенный в самом сердце «московского. Сити» — на Биржевой площади (ныне пл. Куйбышева, 2) оффис Рябушинских, строительство которого обошлось в 1,5 млн руб., стал своеобразной визитной карточкой нового поколения московских предпринимателей.

Перед войной клан Рябушинских расширил сферу интересов, утвердившись в льняной промышленности, где была организована особая фирма — Российское льнопромышленное акционерное общество (РАЛО) — и приобретена у бывших хозяев одна из ведущих льнопрядильных фабрик — Гаврилов-Ямская мануфактура А. А. Локалова. В период мировой войны, помимо строительства автомобильного завода в Москве, Рябушинские организовали специальную холдинг-компанию (Средне-Российское акционерное общество), прибрали к рукам крупную лесоторговую фирму (Товарищество беломорских лесопильных заводов «Н. Русанов и сын»), намечали разведку месторождений нефти на Русском Севере в районе Ухты и др.{309}Хотя сам Павел Рябушинский в то время почти полностью отдался общественно-политической деятельности, предоставив действовать младшим братьям, все начинания семейства в области бизнеса проходили с его ведома и «под общим контролем. Он, как правило, брал на себя функцию ходатая в петербургских «коридорах власти» по финансово-промышленным проектам.

Благодаря унаследованному от отца капиталу и собственным занятиям делами Павел Рябушинский стал обладателем крупного личного состояния. Сохранился уникальный в своем роде документ, имеющий название «Отчет и баланс П. П. Рябушинского на 1 января 1916 г.»{310}. Он представляет собой скрупулезный подсчет доходов и расходов московского миллионера. Тот владел имуществом на общую сумму 4296,6 тыс. руб., в том числе акциями Московского банка, стоившими по биржевому курсу 1905 тыс. руб., семейной текстильной фирмы — 1066 тыс., типографии — 481 тыс., домом на Пречистенском бульваре, оцененным в 200 тыс. руб. (ныне — Гоголевский бульвар, 6) и др.

Годовой доход, подсчитанный с точностью до копейки, за 1915 г. составил 326 913 руб. 35 коп. (для сравнения — жалованье самых высокопоставленных царских сановников не превышало обычно 25–30 тыс. руб.). Основным его источником являлся дивиденд от акций, неплохим подспорьем служило директорское жалованье, в земельном банке, равное 26 тыс. руб., и в семейной текстильной фирме — 28,5 тыс. Сухие цифры израсходованных в течение 1915 г. сумм рисуют исчерпывающую картину интересов бизнесмена и политика. Из общего расхода в размере 183 633 руб. 61 коп., т. е. неистраченные деньги переводились на увеличение состояния, на собственную персону миллионер издержал 59,9 тыс. руб., на содержание семьи выделил 23,3 тыс., в том числе жене, Е. Г. Рябушинской, 8,4 тыс. «за дачу» и «на расходы», 14,9 тыс. — детям Елизавете и Павлу (карманные, плата за квартиры, гувернанткам, приобретение обстановки и др.).

О бюджете семьи П. П. Рябушинского дополнительные любопытные сведения содержит книга ежедневных записей расходов жены{311}. В течение 1905–1912 гг. она аккуратно вносила в книгу все домашние расходы вплоть до копеек «извозчику», «прислуге на чай» и т. п. В то же время встречаются и такие записи: «Моя поездка в Швейцарию и Париж» (без расшифровки) в несколько тысяч рублей или «по счету за платья» в 3–4 тыс. руб. За этими записями отчетливо проступает психологический портрет русской денежной аристократии начала XX в., у которой вошедшая в плоть и кровь привычка «беречь копейку» мирно уживалась с непомерными по обычным представлениям тратами на удовлетворение собственных прихотей.

Вернемся к отчету главы семейства. На свои средства П. П. Рябушинский издавал в то время газету «Утро России», требовавшую постоянных дотаций. В течение 1915 г. он внес на покрытие дефицита издания 34 тыс. руб. и еще 50 тыс. списал в счет долга редакции типографии. Последнюю статью расходов составили пожертвования различным организациям, в которых Рябушинский был заинтересован: Московскому Военно-промышленному комитету — 5 тыс. руб., лазарету братьев Рябушииских — 3 тыс., старообрядческому журналу «Слово Церкви» — 10 тыс. руб.

Документ рисует образ Павла Рябушииского как преуспевающего дельца, представителя социальной верхушки российского общества. Однако это лишь одна сторона медали. Бизнес, хотя и очень крупный, не был всепоглощающей страстью миллионера. Общероссийскую известность старший из братьев Рябушииских приобрел в качестве одного из наиболее последовательных выразителей интересов своего класса, представителя новой генерации российских предпринимателей.

При третьем поколении русских «хозяев», писал Владимир Рябушинский, на смену патриархальному единению работодателя и работника приходит социальная конфронтация: «Расхождение верхов и низов, гибельное для самого существования собственности в России, завершилось разрывом при внуке основателя рода». Тот испытывает раздвоенность души: старый идеал «благочестивого богача» кажется ему наивным; быть богачом сухим, жестким, как учит Запад, — душа не принимает. Дилемма «кающихся купцов» и «циников» начала преодолеваться в начале XX в., когда стали выступать и «заставили себя выслушивать люди, почерпнувшие в идеалах дедов веру в идею «хозяина», по удержать лавину они не смогли, и старый русский купец хозяйственно погиб в революции, как погиб в ней старый русский барин»{312}.

В приведенном небольшом отрывке содержится, на наш взгляд, довольно точная схема духовной эволюции той немногочисленной, но политически активной группы российских предпринимателей, известной как «молодые» московские капиталисты. Обстоятельное исследование В. Я. Лаверычева о ее борьбе с революцией{313} избавляет нас от необходимости давать развернутую характеристику кружку московских промышленников, одним из признанных лидеров которого был П. IL Рябушинский. Отметим лишь, что жизненным кредо данной группы являлся так называемый «буржуазизм» — идеология, имеющая в основе убеждение, что наступивший XX в. должен стать в истории России веком буржуазии. В отличие от отцов их не удовлетворяла социальная роль «верноподданных» купцов, а в основе действий лежало стремление, чтобы российское «третье сословие» заняло в обществе подобающее ему место. Отсюда их конфронтация с царизмом, слишком медленно эволюционировавшим по буржуазному пути, с одной стороны, и народными массами, которые, как выяснилось, не желали удовольствоваться положением «кормящихся вокруг хозяина», — с другой. Отсюда либеральная оппозиция к самодержавию и тактика социального патернализма по отношению к рабочим, которых «молодые» буржуазисты убеждали, что Россия еще должна пройти через путь развития частной инициативы. Группа текстильных фабрикантов, работавших на массовый рынок и слабо связанных с системой казенных заказов (в отличие от большинства крупной петербургской буржуазии), в начале 900-х годов стала наиболее активным в политическом отношении отрядом российского предпринимательского класса.

Общественная карьера Павла Рябушинского началась в 1900 г., когда он стал выборным Московского Биржевого комитета, заменив отца в главной представительной организации московской буржуазии. Во главе комитета находился занимавший этот пост с конца 1870-х годов Н. А. Найденов, представитель старшего поколения, стремившийся не выходить за рамки чисто профессиональных и сословных притязаний купечества. События 1905 г. вызвали острую конфронтацию «молодых» капиталистов, с группой Найденова.

«Кровавое воскресенье» 9 января 1905 г. потрясло всю Россию. 13 января Павел Рябушинский подписал заявление гласных Московской городской думы о необходимости принятия энергичных мер для предотвращения подобной бойни в Москве{314}. На следующий день дума приняла решение о допущении мирных стачек рабочих, однако Биржевой комитет дезавуировал его как не выражающее мнения «промышленного сословия». 24 января министр финансов В. Н. Коковцов на специально созванном совещании призвал промышленников пойти на экономические уступки рабочим, полагая, что этим удастся сбить волну стачечного движения. В ответ группа фабрикантов, и Павел Рябушинский в том числе, подала записку, в которой потребовала коренных политических реформ в стране, обеспечивающих свободу совести, слова, печати, собраний и др.{315}.

В апреле П. П. Рябушинский был избран в состав созданной под председательством Коковцова комиссии «для обсуждения мер по упорядочению быта и положения рабочих в промышленных предприятиях Империи». Участвовавшие в ее работе ведущие фабриканты страны с самого начала скептически отнеслись к возможности смирить рабочее движение, чему, собственно, она должна была способствовать. В мае они уведомили председателя, что без участия самих рабочих, не приглашенных в состав комиссии, ее работа будет бесплодной. Попытки царского сановника свести работу комиссии к обсуждению вопроса о продолжительности рабочего дня оценивались ими как явно недостаточные, так как предлагавшийся Коковцовым 10-часовой рабочий день «рабочих не успокоит (они уже явочно вводят его сами)». Членами комиссии предлагалось обсудить вопросы о страховании и врачебной помощи, организации рабочих и др.{316}.

В ходе работы комиссии московскими участниками едва ли не впервые было сформулировано положение о необходимости политических реформ. В ответ на призыв Коковцова экономическими уступками сбить волну недовольства глава московской группы — промышленник и руководитель крупнейшего в Москве Купеческого банка Г. А. Крестовников заявил, что «необходимы политические реформы как единственное средство, способное внести умиротворение в крайне возбужденное состояние всех классов», связанное с разразившейся цусимской катастрофой. Правительство, по сути, стремилось «умиротворить» рабочих за счет фабрикантов, а те предъявляли в условиях военного поражения царизма встречный политический иск. Деятельность комиссии поэтому, как и ожидалось, не принесла результатов.

Радикализация группы «молодых» капиталистов стала особенно заметна в связи с подготовкой к созыву Государственной думы. Опубликование в конце июня проекта «Учреждения Государственной Думы» послужило поводом для созыва торгово-промышленного съезда. На состоявшемся 2 июля собрании выборных Биржевого комитета Найденовым было предложено руководствоваться на предстоящем съезде рептильным ходатайством о «даровании промышленности участия в имеющем быть учрежденном законосовещательном учреждении». Против инструкции участникам съезда выступили П. П. Рябушинский и А. С. Вишняков. Окончательный разрыв с группой Найденова произошел на самом съезде, открывшемся 4 июля в здании московской биржи на Ильинке. Председатель Биржевого комитета получил разрешение провести съезд для обсуждения экономических и общественных нужд промышленников и биржевиков.

События, однако, сразу же вышли из-под его контроля. К собравшимся представителям 38 провинциальных биржевых обществ обратился В. И. Ковалевский, бывший товарищ министра финансов С. Ю. Витте, ставший во главе организации уральских горнозаводчиков. Наметив широкую программу для обсуждения на съезде, он в первую очередь выделил «вопрос о необходимости введения в России конституционного строя». В стране с неограниченным самодержавием само упоминание о конституции на публичном собрании являлось неслыханной дерзостью. Найденов после этого покинул съезд, спешно выехав в Петербург для доклада министру финансов. Предварительно он успел донести о «несоответственном направлении съезда» московскому генерал-губернатору, по распоряжению которого совещание промышленников было официально запрещено.

Собравшиеся утром 5 июля на второе заседание нашли здание биржи опечатанным, однако продолжили обсуждение, перейдя в особняк П. П. Рябушинского, где заседали в течение еще двух дней. При этом группа предпринимателей, поддерживавших Найденова, отказалась от участия. Оставшаяся «левая» часть съезда решительно высказалась за введение в стране парламентского строя «Всякий проект государственного переустройства Рос сии, — говорилось в принятой ими резолюции, — основан ный на принципе не законодательного, а законосовещательного органа народного представительства, не внесет желанного успокоения в народную жизнь». Впрочем, они не отказывались и от участия в выборах в законосовещательную булыгинскую Думу «в надежде, что выбранные депутаты озаботятся скорейшей реорганизацией народного представительства согласно изложенным выше основаниям».

Пока же первоочередной задачей, что стало, пожалуй, самым важным практическим результатом съезда, признавал ось «объединение всех промышленников по определенной программе с организацией постоянного бюро для созыва периодических совещаний». Благодаря расторопности полиции сохранился текст принятой на съезде программы, отобранный при обыске у М. Ф. Норне, одного из руководителей созданного бюро, лидера петербургской организации железозаводчиков. По откровенности суждений и определенности требований программа может рассматриваться как квинтэссенция взглядов либеральных русских капиталистов в момент подъема революций. «Русские торговцы и промышленники, — говорилось в ней, — не видя в существующем государственном порядке должной гарантии для своего имущества, для своей нормальной деятельности и даже для своей жизни, не могут не объединиться на политической программе с целью содействовать установлению в России прочного правопорядка и спокойного течения гражданской и экономической жизни». Что же предлагалось для восстановления стабильности?

Открыто высказав сочувствие земско-либеральному оппозиционному движению, участники съезда обнаружили намерение «поддерживать всеми возможными средствами те политические факторы, которые заявят себя способными к полному обновлению русской народной жизни», и подчеркнули еще раз необходимость перехода к западной конституционно-монархической модели («устроенное по образцу конституционных государств, народное представительство должно обладать правом решающего голоса с предоставлением монарху права veto в обычной для западных государств форме»). Демарш радикальных российских предпринимателей носил, разумеется, выраженный либеральный характер, революционные методы воздействия наг самодержавие им были глубоко чужды. «Русские торговцы и промышленники, — отмечалось в заключение, — энергично высказываются против насильственно революционного осуществления участия народа в государственном управлении, твердо веруя, что Верховный Вождь русского народа желает последнему только блага»{317}.

Более детальная проработка программы намечалась на очередном съезде в августе 1905 г. Резолюции московского совещания были поддержаны петербургскими фабрикантами, которые 19 июля постановили, что «предполагаемая к созыву Государственная дума с совещательным голосом никого не удовлетворит и существующих волнений не успокоит». Ободренные поддержкой, П. П. Рябушинский и А. С. Вишняков в 20-х числах июля собрали на квартире И. А. Морозова очередное совещание членов своей группы. На нем обсуждался вопрос, как поступить, если ходатайства останутся бесполезными и Думе будет дан законосовещательный характер. С радикальным предложением выступил С. И. Четвериков, призвавший «проявить фактическое противодействие организации народного представительства по проекту гофмейстера Булыгина». Он, в частности, настаивал на отказе всех предпринимателей от участия в булыгинской Думе, предлагал противодействовать правительству в реализации новых внутренних займов, отказаться платить промысловый налог в повышенном размере и главное — «закрыть все фабрики и заводы для того, чтобы создать массовое рабочее движение». Натравить рабочих на правительство, чтобы добиться от него политических уступок, — такой шаг являлся беспрецедентным в отношениях российской буржуазии с царизмом. Во многом предложение Четверикова явилось следствием того, что стачечное движение в Москве еще не обнаружило явственно своего не только анти-самодержавного, но и антибуржуазного характера.

Выступление Четверикова оказалось тем не менее чересчур «левым» для большинства собравшихся, в том числе и для Рябушинского, который находил «слишком крайней мерой» абсентеистскую политику в отношении внутренних займов. На нее, как и на другие предложения Четверикова, заявил он, можно решиться, «лишь исчерпав все другие способы борьбы». Для него самым необходимым являлось широкое объединение в рамках торгово-промышленного съезда. На нем следовало бы обсудить «в числе других вопросов о борьбе с законосовещательным характером Думы» и предложения Четверикова Пока же Рябушинский считал необходимым воспользоваться приездом многих промышленных деятелей на Нижегородскую ярмарку, «чтобы ознакомиться с их настроениями и подготовить возможно большее количество единомышленников». Об итогах совещания у И. А. Морозова решено было сообщить в печати{318}.

26 июля 1905 г. в московской либеральной газете «Русские ведомости» появилось «Письмо в редакцию», подписанное 15 московскими фабрикантами, выборными Биржевого общества, участвовавшими в совещании у И. А. Морозова, — П. Рябушинским, Четвериковым, Вишняковым и др. В заявлении выражался протест против проведенного Найденовым и К° 8 июля решения Московского Биржевого общества об одобрении законосовещательного характера Думы. «Боясь, чтобы постановление не было принято русским обществом как признак того, что наше сословие единодушно держится подобных взглядов», подписавшие со всей определенностью высказались за законодательную Думу. В случае реализации булыгинского проекта, подчеркивали они, «народные представители не будут иметь дело лично с царем, а с царевыми слугами, то есть с той же бюрократией, ни в чем не изменившейся, ничем не поступившейся». В непосредственном «единении» царя с народом они видели идеал конституционной монархии, хотя само это выражение в газетной публикации не присутствовало. Законодательные права Думе нужны были прежде всего для борьбы с бюрократией, в противном случае последняя могла игнорировать мнение думских депутатов. «Как и большинство русских людей, — подводился итог, — мы ныне полагаем, что самодержавие на Руси не должно отождествляться с правом царевых слуг в своих действиях не считаться с мнением и желаниями народа».

Публичное выступление московских оппозиционеров переполнило, очевидно, чашу терпения «царевых слуг» (благодаря «неусыпному надзору» которых, заметим, сохранилась информация о настроениях либеральных индустриалов). 12 августа 1905 г. В. Н. Коковцов обратился к Д. Ф. Трепову с заявлением, что «ввиду проявленного ранее в совещании 4 июля с. г. со стороны представителей промышленности направления проведение съезда (очередного торгово-промышленного съезда, намеченного на август, — Ю. П.) признается крайне нежелательным». Вслед за тем Департамент полиции уведомил московского градоначальника: «Предположенное собрание Всероссийского съезда промышленности и торговли ни в коем случае допущено быть не может». 18 августа у М. Ф. Норне, как упоминалось, проведен был обыск и изъяты материалы совещаний 4–6 июля{319}. Правительство показало, что не намерено отказываться от привычных полицейских методов борьбы с любым оппозиционным движением.

К тому же после издания закона 6 августа 1905 г. о Государственной думе часть промышленников охладела к политической деятельности, полагая, что их миссия исчерпана. Подобные настроения овладели, в частности, большинством петербургских участников летних совещаний, которые переориентировались на представительное объединение, ограниченное чисто экономическими задачами. Тенденция обрела воплощение в созданном в начале 1906 г. Совете съездов представителей промышленности и торговли{320}.

Рябушинского в данный момент занимала проблема участия промышленников в будущей Думе. В конце августа он принял участие в совещании представителей, как ее называли полицейские, «либеральной партии Московского Биржевого общества». На одном из пароходов, курсировавших в районе Нижегородской ярмарки, участники договорились содействовать тому, чтобы в Думу не прошел никто из консервативной группы Найденова. На первой же сессии нового парламента намечалось поставить на обсуждение «рабочий вопрос», средством разрешения которого либеральные промышленники считали образование особого рабочего сословия и предоставление рабочим права избрать своих представителей в Думу. Ближайшей практической задачей являлась борьба за влияние в Биржевом комитете путем пополнения состава выборных «на предстоящих в 1906 г. выборах новым элементом исключительно либерального направления»{321}.

Вскоре Рябушинский уехал на французский аристократический курорт Биарриц, расположенный на берегу Бискайского залива близ границы с Испанией. Оттуда он писал 2 октября Норпе: «Сижу теперь в углу Европы и поневоле бездействую». Надежда на создание политического союза российских предпринимателей не оставляла его. Ознакомившись с опубликованными в русских газетах резолюциями майского съезда земских и городских деятелей, он предлагал своему корреспонденту: «Не следовало бы и нам теперь огласить в печати о бывшем нашем съезде. Мне лично это представляется необходимым, чтобы более широкому кругу промышленников и торговцев дать должную точку опоры, чтобы они знали, куда обращаться и каких мыслей в интересах всей страны, и в частности промышленности, — понимая широко ее задачи — следует держаться»{322}.

Вернулся он в Россию накануне объявления Манифеста 17 октября. Оппозиционные настроения в среде либеральной московской буржуазии к тому времени достигли апогея. Гласный' городской думы Н. П. Вишняков в своих воспоминаниях приводит записанный им любопытный рассказ Н. А. Найденова. В самый канун 17 октября у Найденова собрались А. С. Вишняков (племянник мемуариста), «его приятель» П. П. Рябушинский, А. И. Гучков (в то время директор-распорядитель Московского Учетного банка), А. Д. Шлезингер (председатель правления Московского Купеческого банка) и Г. А. Крестовников. А. С. Вишняков выступил с предложением, чтобы правительство «скорее приступило к осуществлению политических свобод». К нему присоединился и Рябушинский, но в конечном итоге они остались в меньшинстве, так как остальные разделяли мнение Найденова, предложившего обратиться к московскому генерал-губернатору П. П. Дурново с ходатайством о вооруженной охране банков{323}.

После манифеста, встреченного всей либеральной оппозицией как победа конституционного начала, П. П. Рябушинский вместе с С. И. Четвериковым становится инициатором создания «умеренно-прогрессивной партии», стоявшей на промежуточных позициях между сформированными тогда же кадетской и октябристской партиями, С кадетами «умеренных прогрессистов» сближал подход к решению аграрного вопроса за счет передачи крестьянам части помещичьей земли. Вместе с октябристами Рябушинский выступал за «единство, цельность и неразделенность Российского государства» (отвергая кадетский принцип автономии и федерации) и против 8-часового рабочего дня. «Умеренно-прогрессивная партия», созданная для участия в выборах в Государственную думу, не имела широкой социальной базы и весной 1906 г. фактически прекратила существование. На основе близости с программой «Союза 17 октября» Павел и Владимир Рябушинские еще осенью 1905 г. вошли в Центральный комитет созданной А. И. Гучковым буржуазно-помещичьей партии.

Разразившееся декабрьское вооруженное восстание в Москве показало, что буржуазии небезопасно оказаться один на один с разъяренным народом, для защиты от которого она прибегла к помощи той самой власти, что недавно была объектом ее критики «слева». Позднее Рябушинский откровенно оценивал политическую эволюцию русской буржуазии в 1905 г.: «До 17 октября она в громадном большинстве была настроена оппозиционно. После 17 октября, считая, что цель достигнута, буржуазия стала сторониться пролетариата, а потом перешла на сторону правительства. В результате одолело правительство, и началась реакция, сначала стыдливая, а потом откровенная»{324}. Борьба с правительственной реакцией являлась основным стержнем политической деятельности Рябушинского в послереволюционный период, но в конце 1905 г. не было для него задачи важнее, чем укрощение революционной «анархии».

Ратовавшая за правовой строй, устранение произвола, стабильность, русская буржуазия в итоге оказалась между жерновами революции и реакции. И угроза «русского бунта» заставляла на время забыть о произволе самодержавной власти. Правда, иллюзии относительно позиции рабочих сохранялись довольно долго. Еще 14 октября в обращении выборных Биржевого общества к московскому генерал-губернатору подчеркивалось, что беспорядки вызваны происками некоей «социально-революционной партии», и в этом движении «фабрично-заводское население не играет роли активной, а только увлекается насильственно общим потоком». Выборные протестовали против ходатайства пай деповской группы о введении в Москве военного положения, настаивая на политическом решении проблемы{325}. Однако в конце ноября события приняли такой оборот, что прежняя уверенность в миролюбивом настроении рабочих испарилась. У Рябушинского смена ориентации была связана в том числе с событиями на собственной фабрике.

Сохранилось письмо к нему управляющего фабрикой Ганешина, который сообщал из Вышнего Волочка 24 ноября 1905 г.: «В городе держится слух, что хотят опять бастовать, требуя еще меньшего рабочего времени (с 10 до 8 часов. — Ю. П.) с соответствующей надбавкой. Сейчас идет говор, что фабриканты их надули: уменьшили часы, а заработок не подняли. Положение крайне напряженное, натянутое и беспокойное… Достаточно одной искры, чтобы вспыхнуло опять. Вчера толпа народа после сходки уходила из ворот с пением марсельезы и свистом;… надо вести себя крайне сдержанно и следить за каждым словом»{326}. Тем не менее напряжение привело к взрыву, и вскоре Ганешин был убит рабочими у себя в конторе, что сразу же стало известно в Москве.

Таковы были эксцессы революции, разрушавшие патриархальные представления о единстве хозяина и работника. Какими, наивными должны были теперь казаться недавние предложения об «организации» рабочего движения для политического давления на правительство… Забастовки и вооруженные восстания повергли московскую либеральную буржуазию, не говоря уже о ее консервативной части, в состояние шока. Вероятнее всего, последовавшая 8 декабря 1905 г. смерть Н. А. Найденова была вызвана потрясением от событий революции.

Утраченное социальное и психологическое равновесие Рябушинский в конце 1905 г. пытается вернуть, взявшись за организацию совещания старообрядцев-«поповцев» (по официальной терминологии — «приемлющих священство Белокриницкой иерархии»), к которым он принадлежал по унаследованному от отца и деда вероисповеданию. «Поповцы» являлись одной из наиболее дискриминированных конфессиональных групп Российской империи. Достаточно сказать, что еще в конце царствования Николая I были закрыты алтари храмов Рогожского кладбища — московской твердыни раскольников «поповщинского толка». Лишь спустя 50 лет по указу 17 апреля 1905 г. «о веротерпимости», в соответствии с которым старообрядцы уравнивались в правах с представителями «инославных вероисповеданий», приверженцы Рогожского кладбища получили возможность свободно совершать богослужения в своих храмах{327}.

Рябушинский с начала 900-х годов активно участвовал в движении за восстановление прав русских раскольников. К 1905 г. он наравне с нижегородским городским головой Д. В. Сироткиным и идеологом старообрядчества М. И. Бриллиантовым являлся одним из признанных лидеров движения. В 1906 г. при открытии очередного съезда старообрядцев Сироткин отмечал «выдающуюся деятельность П. П. Рябушинского, который, не щадя своих сил, как трудами, так и средствами оказывает огромную пользу общему делу»{328}.

Ему, по-видимому, и принадлежала идея провести в декабре 1905 г. в Москве съезд старообрядцев, вместо которого, в связи с революционными событиями, удалось созвать совещание. К нему постоянно действующим органом — Советом Всероссийского старообрядческого съезда — были подготовлены материалы, содержание которых прямо перекликается с решениями летнего съезда либеральной буржуазии. «Для прекращения мятежа, — говорилось в одном из постановлений, — необходимо немедленно созвать Думу с законодательным голосом представителей народа… Старообрядцы считают нужным входить в соглашение с представителями умеренных партий для правильного осуществления выборов». На совещании возник вопрос об издании старообрядческой газеты. Лидеры движения получили «сочувственную» телеграмму С. Ю. Витте относительно своего проекта, после чего формальности, связанные с разрешением на издание, были быстро улажены. «Народная газета» с еженедельным приложением «Голос старообрядца» стала выходить с января 1906 г. Главным спонсором, выражаясь современным языком, являлся Павел Рябушинский, предоставивший редакции помещение в здании своего банкирского дома{329}.

Первый опыт московского миллионера в издательском деле оказался неудачным. «Народная газета» не пользовалась популярностью у широкого читателя, ее тираж не превышал 7,5 тыс. экземпляров и, несмотря на сравнительно невысокую подписную цену (5 руб.), почти не рос{330}.

Именно в близкой ему старообрядческой среде Рябушинский сформулировал свою программу преобразований российского общества в целом. На состоявшемся в январе в Нижнем Новгороде чрезвычайном съезде старообрядцев (взамен декабрьского в Москве), избранный товарищем председателя, он огласил вопросы, «которые желательно провести в Государственную думу». Среди предложенных принципов были и единство и целостность России, сохранение царской власти, опирающейся на решения Думы, отмена сословных преимуществ; свобода вероисповедания и неприкосновенность личности, «замена старого чиновничьего управления другим, народным — доступными для народа учреждениями», всеобщее бесплатное обучение, наделение крестьян землей путем «правильного отчуждения и оценки земли при помощи государства», исполнение «справедливых желаний рабочих относительно порядков, существующих в других государствах с развитой промышленной жизнью». К «справедливым», однако, он не относил требование 8-часового рабочего дня, которое московскими промышленниками отвергалось в принципе, как чреватое разорением промышленности{331}.

Нетрудно заметить «буржуазистский» характер программы Рябушинского — московский миллионер готов был поступиться землей помещиков в интересах крестьян, улучшить хотя бы частично экономическое положение рабочих, ратовал за рост культуры народа, но при условии создания правового государства, избавляющего буржуазию от произвола бюрократии. По существу, то была октябристская программа, с которой платформа Рябушинского совпадала практически по всем пунктам.

1906 г. был отмечен успехом группы «молодых» в борьбе за влияние на Биржевой комитет. После смерти Найденова его преемником на посту председателя комитета стал Г. А. Крестовников. Выполняя намерение августовского 1905 г. совещания, Рябушинский добился увеличения числа выборных со 100 до 120. Сам он появился в ближайшем окружении Крестовникова, став старшиной комитета вместе с А. Н. Найденовым-сыном, А. И. Коноваловым, А. Л. Кнопом и Л. А. Рабенеком — дельцами его генерации и политическими единомышленниками, придерживающимися октябристских взглядов{332}.

Однако вскоре Рябушинский вышел из «Союза 17 октября». 23 октября 1906 г. вместе с Д. Н. Шиповым, А. С. Вишняковым и другими он подписал адресованное графу П. А. Гейдену письмо с просьбой принять их в созданную им партию «мирного обновления», стоявшую на промежуточных позициях между кадетами и октябристами{333}. Поступок Рябушинского отражал протест левого крыла октябристов против политики лидера партии А. И. Гучкова, безоговорочно поддержавшего репрессивные методы правительства П. А. Столыпина в борьбе с революцией.

Либеральные представители московской буржуазии не принимали революции, но не желали также мириться с открытой реакцией в форме военно-полевых судов, — разгона I Думы и т. п., настаивая именно на мирном обновлении страны. Рябушинскому к тому же на себе пришлось испытать прелести столыпинского кнута. Так, в октябре 1906 г. ввиду «вредного направления» была закрыта «Народная газета», позволившая себе покритиковать некоторых царских сановников{334}. Вероятнее всего, прекращение издания стало решающим толчком к переходу Рябушинского от официального октябризма на позиции «мирнообновленчества».

Конфликты со столыпинским режимом у него продолжались. С 11 декабря 1906 г. Рябушинский начал выпускать новую газету — «Утро», тираж которой составлял 17 тыс. экземпляров, достигая уровня «Речи» — кадетского официоза. Новое детище постигла судьба «Народной газеты»: 28 февраля 1907 г. издание было приостановлено на неделю за публикацию фельетона «Средства отвлекающие», направленного против столыпинских методов «успокоения» страны, а 10 апреля «Утро» по распоряжению московского градоначальника было закрыто совсем. Причиной послужил очередной фельетон в номере от 31 марта с едкой пародией на Столыпина и характерным названием — «Диктатор Иванов 16-й». В нем намека лось на связи премьера с черной сотней, высмеивалось его стремление покрыть всю Россию сетью военно-полевых судов и давался прогноз относительно скорого разгона II Думы (сбывшийся уже 3 июня 1907 г., когда Столыпин совершил свой государственный переворот).

На этот раз власти не удовлетворились закрытием печатного органа. В апреле 1907 г. по распоряжению генерал-губернатора в административном порядке Рябушинский высылается из Москвы на том основании, что «издававшаяся в Москве на средства Рябушинского газета «Утро», несмотря на сделанные ему неоднократно предостережения, продолжала держаться противоправительственного направления»{335}.

Ссылка миллионера продолжалась, впрочем, недолго. Уже в начале сентября 1907 г. он приступает к изданию своей третьей и наиболее известной газеты — «Утро России». В ней ярко отразилась идейная эволюция части либеральной буржуазии от октябризма к так называемому «прогрессизму». Организационной его формой являлась фракция прогрессистов в III Думе, ставшая преемницей распавшейся к тому времени партии мирного обновления. Стоя на той же программной платформе, что и октябристы, «прогрессивно» настроенные российские капиталисты выражали решительное несогласие с чересчур покорной по отношению к правительству тактикой лидеров «Союза 17 октября», призывали к закреплению конституционных начал в общественной жизни перед лицом столыпинского произвола{336}.

В первом номере «Утра России» издатель, выступавший в роли политического обозревателя, заявлял: «Мы предполагаем создать новый для России тип политическо-культурной газеты, твердо веря, что только мощная культурная работа закрепит все наши политические завоевания…»{337} Однако всего месяц спустя и «Утро России» было закрыто, так как, по мнению властей, издание стало «более революционным, чем первая газета Рябушинского» («Утро»){338}.

Несмотря на репрессии, а скорее даже благодаря им, растет популярность Рябушинского в предпринимательской среде. Он избирается членом Совета съездов представителей промышленности и торговли, возглавляет ряд комиссий Биржевого комитета — по подоходному налогу, лесопромышленную, хлопковую и др. Выходит в состав организованного в 1909 г. Прядильно-ткацкого комитета, отраслевой организации хлопчатобумажных фабрикантов.

Широкую известность московскому миллионеру и издателю принесли так называемые «экономические беседы», проходившие с 1908 г. в особняке на Пречистенском бульваре, а также у его сподвижника А. И. Коновалова. Организованные П. П. Рябушинским при близком участии известного либерального деятеля П. Б. Струве{339} «беседы» имели целью сблизить деловых людей с ведущими интеллектуальными силами страны для выработки экономической и политической программы развития России. Как вспоминал П. А. Бурышкин, «на проходивших под председательством проф. С. А. Котляревского собеседованиях «науки» были представлены не очень многочисленно, но промышленности было много, хотя приглашали с разбором, главным образом тех, кто мог принять участие в беседе». Заседания проходили в «нарядной, светло-шоколадной под расписным плафоном зале П. П. Рябушинского за уставленными сладостями и фруктами столами»{340}. Продолжались «беседы» до 1912 г. и, хотя не привели к каким-либо осязаемым результатам, послужили основой и одной из форм для объединения либеральной буржуазии. Видимо, имели они влияние и на самого Рябушинского, который финансировал экспедиции в Монголию для изучения местного рынка (1910), а также в Забайкалье, где велись поиски месторождений радия. Последняя экспедиция была результатом замысла Рябушинского и организована под руководством акад. B. И. Вернадского{341}.

С возобновлением осенью 1909 г. издания «Утра России» хозяин газеты вновь получил возможность публично заявить о притязаниях своего класса. Издавалось «Утро России» в основном на средства П. П. Рябушинского, владевшего почти всеми паями типографии, где печаталась газета. В финансировании издания принимали также участие А. И. Коновалов, Н. Д. Морозов, C. Н. Третьяков, С. И. Четвериков, П. А. Бурышкин и др. К 1913 г. тираж составлял уже 30–40 тыс. экземпляров. «Утро России» превратилось в один из популярных периодических печатных органов предреволюционной России, привлекая читателей как своей информированностью (газета имела сеть собственных корреспондентов в России), так и открыто оппозиционным настроением.

Сохранился автограф П. II. Рябушинского, в черновой записке наметившего задачи газеты: «1. Общее направление прогрессивное. 2. Капиталистическая точка зрения. 3. Рабочий вопрос. Возможные улучшения условий труда. 4. Защита интересов производительных классов общества: промышленников и земледельцев. 5. Допустимость (внутренней) организации промышленности и торговли (тресты и пр.). 6. Желательность постепенного распадения общины. 7. Нежелательность казенных хозяйственных предприятий. 8. Протекционизм»{342}. Как следует из документа, основу взглядов издателя составляет идея о прогрессивном значении капиталистической индустрии. «Общее прогрессивное направление» по существу отождествляется с ее широко понятыми интересами, которым отвечает и распад общины, имеющий следствием победу принципа буржуазного индивидуализма в аграрном строе. Поместное дворянство, заметим, не отнесено издателем к производительным классам общества, неодобрительно он относился и к получившему значительное развитие госсектору экономики, уповая в то же время на сохранение протекционистской политики по отношению к промышленности частной, отстаивая ее право на создание монополистических союзов и решение рабочего вопроса «в пределах возможного».

Экскурс в замыслы создателя газеты лишний раз подчеркивает «буржуазистский» характер мировоззрения Рябушинского. На страницах «Утра России» он ярко проявился в развернутой кампании по дискредитации поместного дворянства и чиновной бюрократии. Печальный опыт предыдущих изданий не умерил резкости выражений московского миллионера. Подчеркивая генетическую связь русских «хозяев» с народом, газета доказывала, что буржуазия как новая общественная сила «не мирится с всепроникающей полицейской опекой и стремится к эмансипации народа», что «народ-земледелец никогда не является врагом купечества, но помещик-землевладелец и чиновник — да»{343}. С аналогичными заявлениями под псевдонимом «В. Стекольщиков» выступал на страницах газеты и сам издатель. Противопоставление буржуазии и правящей дворянско-чиновничьей бюрократии стало излюбленной темой и публичных выступлений Рябушинского.

Перед войной пик его политической активности приходится на 1912 г. В начале февраля в связи с подготовкой выборов в IV Думу состоялся очередной съезд старообрядцев. Избранный председателем, Рябушинский заявил на нем, что старообрядцы должны отдать свои голоса за тех, кто обязуется защищать их права и придерживаться принципов веротерпимости. Присутствовавший на заседании полицейский агент доносил, что если ранее старообрядцы отдавали свои голоса октябристам, то теперь «старообрядческая масса сильно подалась влево»{344}.

Отражением «левой» реакции на октябризм стало создание беспартийно-прогрессивной группы, ядро которой в Москве составляли близкие к Рябушинскому предприниматели. На конференции 17 марта к объединению для предстоящей избирательной кампании примкнули Павел и Владимир Рябушинские, А. И. Коновалов, С. II. Третьяков, С. И. Четвериков, А. С. Вишняков и др. Сам Рябушинский на страницах своей газеты отмечал, что группа может превратиться и в партию, ядром которой станет купечество, которое представляет собой «в такой мере развитую экономическую силу, что не только может, но и должно обладать соответствующим политическим влиянием»{345}.

Особый отклик вызвала речь Павла Рябушинского на обеде 4 апреля 1912 г., данном Г. А. Крестовниковым в честь посетившего первопрестольную В. Н. Коковцова. Посетовав, что промышленники из-за избирательного закона не могут попасть в Думу «в должном количестве», старшина Биржевого комитета призвал главу правительства позаботиться о развитии торговли и промышленности, не делать уступок крупным аграриям и обеспечить промышленности «простор, устранение излишнего формализма, снятие разных рогаток с путей жизни». Совершенно обескуражил присутствовавших оратор в конце речи, подняв тост «не за правительство, а за русский народ!»{346}.

Речь вызвала раздражение в октябристских кругах. «Павел Рябушинский? Да это такой подлец и мерзавец, каких свет не родил! — горячился в частной беседе И. И. Гучков, московский городской голова и брат А. И. Гучкова. — В таком доме, в интимном кружке, куда его допустили, позволяет себе поучать председателя Совета министров?! Недаром про Рябушинского Коковцов еще раньше говорил в Петербурге: «Подмигивают все и кокетничают с революцией? Московских купцов мало жгли в 1905 году, что они еще не образумились. Вот дворяне — другое дело. Им въехали порядочно, а потому они протрезвились»{347}. Противоположную оценку выступлению «невразумленного» промышленника давали его единомышленники. «Сейчас прочел Ваше обращение к Владимиру Николаевичу (Коковцову. — 10. П.), — писал Ю. П. Гужон 6 апреля 1912 г. — Вы один говорили дело, говорили с общегосударственной точки зрения, а не как торгаш и промышленник… Уверен, что Ваш пример вызовет последователей. Давно пора»{348}.

В обстановке предвыборной борьбы Рябушинский впервые, пожалуй, начинает рассматриваться как крупная политическая фигура. «Все больше становится популярен и приобретает шансы известный миллионер П. П. Рябушинский, — отмечалось в справке Департамента полиции. — … Он будит большую тревогу в октябристских кругах, преданных Гучкову». В конце мая начальник Московского охранного отделения сообщал в Петербург, что от прогрессистов в IV Думу по Москве есть три кандидата — А. С. Вишняков, П. П. Рябушинский и Д. Н. Шипов. «Как кажется, более всего шансов у Рябушинского. На избирательную кампанию нужны деньги, а у него и свое состояние колоссальное, и старообрядческими капиталами он может распоряжаться сравнительно свободно и, кажется, заражен таким тщеславием, какое во время агитационной борьбы дает десятки и даже сотни тысяч рублей. Наконец, в его распоряжении газета. Но надо твердо помнить, что Рябушинский более радикален, чем самые левые кадеты»{349}.

Тщеславие или, точнее, честолюбие, было, несомненно, одной из главных характеристик Рябушинского как политического деятеля. Вместе с тем один из лидеров прогрессизма понимал, что открытое соперничество с Гучковым он может и не выдержать — слишком велик еще был ореол популярности вокруг лидера октябристов. К тому же слишком резкие выражения Рябушинского вызывали панику в умеренной предпринимательской среде. Департамент полиции имел основания полагать, что «популярность его не настолько велика, чтобы он мог конкурировать с А. И. Гучковым. Рябушинского не любят даже в собственной торгово-промышленной среде, называя крикуном и выскочкой»{350}.

Накануне выборов имя Павла Рябушинского еще раз прогремело в связи с празднованием столетия фирмы его сподвижника по общественной деятельности А. И. Коновалова. На банкете в московском ресторане «Эрмитаж» в начале сентября 1912 г. он произнес очередную речь, которая, по отзыву всеведущего Департамента полиции, «сводилась к прославлению купечества и унижению дворянства». Развивая свою любимую тему, он называл предателями тех представителей купечества, кто выдавал своих дочерей замуж за дворян и тем поддерживал хиреющее сословие.

«Речь эта, — доносил полицейский агент, — на банкете была принята восторженно. Лозунг «борьбы с дворянством» может обеспечить некоторый успех Рябушинского в демократических (беспартийных) кругах Москвы в случае, если бы он (о чем также говорят) выдвинул свою кандидатуру»{351}.

В конечном счете миллионер-дворяноборец все же воздержался от активного участия в выборах. От Москвы по 1-й курии в новую Думу был избран М. В. Челноков — общий кандидат прогрессистов и кадетов. Но главная цель — «повалить Гучкова» — была тем не менее достигнута, лидер октябристов в Москве не прошел. Накануне в Петербурге состоялся съезд прогрессивно настроенных либералов, созванный «с целью содействовать сплочению прогрессистов для общей борьбы с реакцией на выборах в IV Думу». Присутствовавшие на нем Павел и Владимир Рябушинские были избраны в состав Московского отделения созданного Центрального комитета прогрессистов. Главным условием и одновременно целью своей деятельности прогрессисты считали «утверждение конституционно-монархического строя с политической ответственностью министров перед народным представительством»{352}.

В конце того же богатого на события 1912 г. Рябушинский сделал очередной шаг в своей общественной карьере. В связи с избранием в Думу А. И. Коновалова, баллотировавшегося от Костромской губ., тот оставил пост заместителя председателя Московского Биржевого комитета. Коновалов по болезни с 1910 г. фактически не участвовал в работе комитета, и его место неофициально занимал Рябушинский. В декабре 1912 г. он уже официально занял положение правой, точнее — «левой» руки Крестовникова, представительствуя от имени «московского именитого купечества»{353}.

В политической области деятельность Рябушинского тесным образом связана с прогрессизмом. В январе 1913 г. он избирается председателем Московского комитета прогрессистов, который призван был подвести базу под деятельность думской фракции. Однако вне Думы прогрессисты не пользовались сколько-нибудь заметным влиянием. Отставка Коковцова в начале 1914 г. и реакционный курс нового кабинета И. Л. Горемыкина побудили Рябушинского и Коновалова активизировать свою деятельность. 3–4 марта на квартирах обоих промышленников состоялись совещания представителей прогрессистов, кадетов, левых октябристов, социал-демократов (большевиков и меньшевиков) и эсеров. Коновалов предложил создать «объединенную оппозицию» с целью заставить правительство пойти на уступки. «Правительство, — пояснял он, — обнаглело до последней степени, потому что не видит отпора и уверено, что страна заснула мертвым сном. Но стоит только проявиться двум-трем эксцессам революционного характера, и правительство немедленно проявит свою обычную безумную трусость и обычную растерянность».

Как это напоминало прекраснодушные предложения лета 1905 г. о необходимости «натравить» рабочих на правительство! В беседе с участвовавшим в совещании представителем большевиков И. И. Скворцовым-Степановым Коновалов прямо выразил сожаление, что «в 1905 г. буржуазия слишком рано поверила в победу и повернулась к рабочим спиной». Политически наивными, конечно, были расчеты на то, что рабочий класс, находившийся под влиянием антикапиталистической агитации социал-демократов, будет таскать для буржуазии каштаны из огня. Участие большевиков, например, в совещаниях объяснялось желанием уточнить степень левения либералов и получить деньги для готовившегося тогда VI съезда РСДРП (б). «Нельзя ли от «экземпляра» (Коновалова. — Ю. П.) достать денег? — писал В. И. Ленин Скворцову-Степанову. — Очень нужны. Меньше 10 000 р. брать не стоит».

Коновалов вместе, видимо, с Рябушииским обещали большевикам 20 тыс. руб., по итогам совещания был создан Информационный комитет, в состав которого вошли и Рябушинский, и Скворцов-Степанов. Блок, однако, оказался эфемерным: денег большевики так и не получили, а после 22 апреля 1914 г., когда левые устроили Горемыкину обструкцию в Думе, а прогрессисты отказались их поддержать, распался и Информационный комитет{354}.

После начала мировой войны Рябушинский на некоторое время сходит с политической сцены. Известно, что с начала 1915 г. он находился в действующей армии, занимаясь обеспечением организованного на средства Биржевого и Купеческого обществ подвижного лазарета. За участие в его работе лидер московской буржуазий в 1916 г. был награжден сразу двумя орденами — Анны 3-й степени и Станислава 2-й{355}.

В лазарете, располагавшемся тогда в Митаве (ныне г. Елгава Латвийской ССР), 15 мая 1915 г. застала его телеграмма из Москвы: «Собранием выборных предложены к баллотировке на должность председателя Биржевого; комитета Крестовников, Коновалов и Вы, — сообщали-А. И. Кузнецов и Н. Д, Морозов. — Крестовников серьезно болен, вчера ему сделана операция, баллотироваться отказался. Окончательные выборы отложены на десятое июня. Ваше присутствие для обсуждения создавшегося положения крайне важно…»{356} Одновременно он получил телеграмму из Петрограда об избрании товарищем председателя очередного, IX торгово-промышленного съезда, намеченного на конец мая. Приехав в Петроград 27 мая прямо с фронта, разочарованный острой нехваткой в армии вооружения и боеприпасов, он произнес яркую речь, основным мотивом которой являлась идея о необходимости мобилизации частной промышленности и создании в этих целях специальных организаций — военно-промышленных комитетов.

«Горячая речь Павла Павловича, — отмечал в те дни Ю. И. Поплавский, — на минувшем торгово-промышленном съезде послужила главным толчком для призыва всей отечественной промышленности к мобилизации». По приезде Рябушинского в Москву 2 июня он сделал доклад о положении на фронте и решениях петроградского съезда. По решению Биржевого общества на повестку дня был поставлен вопрос об организации Московского Военно-промышленного комитета (МВПК). В его задачу входило «объединение, планомерное осуществление и содействие развитию в Центрально-промышленном районе (12 губерний) деятельности, направленной на удовлетворение нужд и требований армии». На ближайшее время целью МВПК, председателем которого был избран II. II. Рябушинский, намечалось «приспособление находящихся в ЦПР заводов и фабрик к изготовлению артиллерийских снарядов, взрывчатых веществ». Председатель МВПК был делегирован от Москвы в состав петроградского Центрального военно-промышленного комитета (ЦВПК). Через несколько дней глава новой организации избирается председателем Московского Биржевого комитета{357}. Поистине то был звездный час Павла Рябушинского.

Лидер МВПК с жаром окунулся в работу. По его предложению решено было устроить на средства- собранные московским купечеством, завод для производства снарядов. Приехавший с фронта В. П. Рябушинский поддержал начинание брата» убедив членов МВПК, что «выступление купечества с подпиской на сооружение завода будет принято армией как проявление заботы о ней всей страны». К 1 сентября 19.15 г. было собрано 4,5 млн руб., приобретены два недействовавших механических заведения в Москве, оборудованные станками (кроме того, заказаны станки в Америке и Швеции), сооружена железнодорожная ветка, и уже в конце августа 1915 г. завод начал выпускать снаряды. Проектная ого мощность составляла 1 тыс. крупнокалиберных и 3 тыс. 3-дюймовых снарядов в день{358}. Основная же сфера деятельности МВПК заключалась в распределении полученных военных заказов среди объединенных предприятий. Особое место промышленность Центрального района занимала в производстве обмундирования, и в том числе сапог, обозного имущества, саперного инструмента и т. п.

МВПК с самого начала находился в контакте с другими организациями либеральной общественности — Земским и Городским союзами, действовавшими в области санитарного обеспечения армии. Заместителем Рябушинского был избран лидер Земского союза кн. Г. Е. Львов, а в конце июля 1915 г. создано бюро «для распределения заказов» из представителей МВПК (Рябушинский), ЦВПК (А. И. Коновалов), Земского (кн. Г. Е. Львов) и Городского (М. В. Челноков) союзов{359}.

Координация ведущих либеральных деятелей создавала благоприятные условия для их совместного политического выступления, вызванного военными неудачами весной — летом 1915 г. и открыто дискриминационным отношением властей к созданным буржуазией организациям. С открытием думской сессии 19 июля разлад «власти» и «общества» нарастал с каждым днем. На состоявшемся 25–27 июля в Петрограде съезде военно-промышленных комитетов, на котором председателем ЦВПК был избран А. И. Гучков, а его заместителем — А. И. Коновалов, глава московского комитета открыто выразил недоверие правительству, «мертвенное» положение которого «может нас привести и поставить на край гибели». Рябушинский выразил надежду, что развитие событий заставит власть призвать «вышедшую из ученических годов» буржуазию на «царский высший совет». Он намекнул при этом на тенденции правительства к заключению сепаратного мира и заявил о решимости продолжать войну, «хотя бы пришлось идти за Урал»{360}.

В начале августа Рябушинским был организован ряд совещаний с участием Гучкова, Львова, Челнокова, Коновалова и других, на которых проблемы деятельности военно-промышленных комитетов обсуждались вкупе с вытекавшими из них общеполитическими вопросами. При общем «удручающем» настроении участников постоянным рефреном звучали жалобы на некомпетентность военного ведомства, на то, что «комитеты на каждом шагу встречают препятствия в своей работе», «на неспособность правительственного элемента сорганизовать страну для победы». Наиболее радикально настроенный организатор совещаний предлагал «вступить на путь полного захвата в свои руки исполнительной и законодательной власти»{361}.

Этот путь виделся в создании так называемого прогрессивного блока думских фракций различных политических партий, который начал формироваться летом 1915 г. по инициативе лидеров фракции прогрессистов А. И. Коновалова и И. II. Ефремова. Рябушинский присутствовал на совещании 16 августа, созванном Коноваловым для обсуждения вопроса о создании «кабинета национальной обороны», ответственного перед страной и опирающегося на большинство в Думе, и об организации «коалиционных» комитетов, которые стали бы проводниками программы блока. Он вошел в состав центрального коалиционного комитета и депутации к царю, которую первоначально предполагалось направить для передачи ходатайства прогрессистов{362}. Затем участники совещания решили дождаться реакции на свои первые шаги. Еще 13 августа в «Утре России» был запущен пробный шар — опубликован состав предполагаемого «кабинета обороны». 18 августа московская городская дума приняла резолюцию, в которой содержался открытый призыв к созданию правительства, «сильного доверием общества».

Дальнейшие события показали тщетность ожиданий — самодержавие не шло на уступки или дележ власти.

19 августа Рябушинский организовал телеграмму царю от Московского Биржевого общества с тем же ходатайством о включении в правительство «лиц, пользующихся широким общественным доверием при условии предоставления им всей полноты власти»{363}, а затем отправился в Петроград для ведения возможных переговоров. Однако в ответ было получено «высочайшее» послание, ставившее на место зарвавшихся московских купцов. «В раздраженном состоянии», по сообщению полицейского агента, вернулся он в Москву, где 25 числа созвал экстренное совещание МВПК. «Больше телеграмм посылать не будем», — заявил Рябушинский перед открытием совещания, предложив поместить принятые резолюции в газетах{364}. В присутствии более 100 представителей от 35 местных комитетов он призвал «путем давления на центральную власть добиться участия общественных сил в управлении страною… Нам нечего бояться, нам пойдут навстречу в силу необходимости, ибо армии наши бегут перед неприятелем». В принятой совещанием резолюции содержалось положение о «немедленном призыве новых лиц, облеченных доверием страны, в Совет министров»{365}.

В тот же день, 25 августа, была обнародована декларация думского прогрессивного блока, содержащая аналогичное требование. Очевидно, совещание в Москве должно было создать впечатление широкой поддержки декларации и усилить «мирное давление» на царское правительство. Той же цели служил созыв 23–24 августа и старообрядческого съезда, на котором по предложению Рябушинского принята следующая резолюция: «Старообрядцы убежденно заявляют, что Россию может спасти только обновленное правительство из лиц, облеченных доверием страны»{366}.

1 сентября Рябушинский и Челноков выехали в Петроград «для согласования своих действий в случае неприятия правительством условий прогрессивного блока и роспуска Думы». Переговоры кончились ничем, и, вернувшись через день в Москву, они прочли в газетах царский указ о роспуске Думы без объявления сроков новой сессии. «Петиционная атака» русских либералов захлебнулась. Примечательно, что полиция была прекрасно осведомлена о деятельности и планах Рябушинского и К°. В фонде Департамента полиции сохранились многочисленные донесения агента по кличке «Павлов» (им был секретарь бюро МВПК А. М. Кошкарев), внедренного в ближайшее окружение Рябушинского и сообщавшего в департамент, а оттуда — и властям предержащим о самых кулуарных совещаниях и разговорах его председателя.

5 сентября «Павлов» сообщал, что появление в печати указа о роспуске Думы «произвело на членов комитета самое удручающее впечатление», хотя никаких разговоров не вызвало. Рябушинский со товарищи, доносил он далее, «предлагают объявить ультиматум: о немедленном принятии правительством программы прогрессивного блока и в случае отказа — приостановить деятельность всех общественных учреждений, обслуживающих армию»{367}.

Однако пойти на открытую конфронтацию с режимом у лидера московской буржуазии решимости не хватило. Он ограничился помещением в своей газете редакционной статьи «Политическая идеология либеральной русской буржуазии». Для сохранения «величия России» Рябушинский считал необходимым «замену существующего режима правильным конституционном», что обеспечит «мощную поддержку буржуазии либеральному правительству». По объяснениям редакции, статья публиковалась для того, чтобы «хоть несколько осветить вопрос, куда поведет Россию эта группа, если она останется во главе поднятого ею же движения»{368}. Буржуазия отступала, предупреждая царизм, что его победа временна.

Некоторые надежды оставались еще на личное объяснение с императором. Решение о депутации к Николаю II, зародившееся еще на совещании 16 августа у Коновалова, было окончательно утверждено на прошедших 7–9 сентября общеземском и общегородском съездах. Рябушинский был избран в ее состав вместе с Челноковым, кн. Львовым, Н. И. Астровым и др. История окончилась, впрочем, очередным конфузом: 20 сентября министр внутренних дел Н. Б. Щербатов принял Челнокова и Львова, сообщив, что царь отказывает в аудиенции{369}.

Сюжет с депутацией позволяет прояснить внутреннее состояние Рябушинского накануне ожидаемой встречи. Дело в том, что сохранился черновик его обращения к монарху, которое он, видимо, рассчитывал вручить Николаю во время аудиенции. Написанный на бланке Большой Европейской гостиницы в Петрограде, где остановился московский финансовый магнат во время визита в северную столицу, документ начинается с обращения к «всемилостивейшему государю», перед которым автор рисует безрадостную политическую ситуацию: «Объединенная в своей великой работе странами власть, не хотящая попять свою страну. В этом весь ужас положения… После тяжких военных поражений все пришли теперь к выводу, что так продолжаться не может, что для достижения конечной победы необходима скорейшая смена существующей власти». Чтобы император не принял последних слов на свой счет, Рябушинский пояснил, что «мы всегда выгораживали нашу верховную власть и делали ответственными всех тех, кто ее окружает». Основной же смысл записки состоял в призыве восстановить «единение царя с народом» путем «призыва к власти лиц, облеченных доверием страны во имя спасения России»{370}.

Трудно сказать, искренно ли надеялся московский политик на успех аудиенции у Николая II. Недавний опыт с посылкой телеграмм на «высочайшее имя», казалось бы, рассеял иллюзии. Несомненно одно, что разгон Думы и отказ царя принять выборных земского и городского съездов потрясли Рябушинского. После летнего всплеска политической активности в его деятельности наступил спад. Возобладало общее в то время для либеральной оппозиции настроение отложить счеты с властью до окончания войны. Слабым утешением проигранной политической кампании явилось избрание Рябушинского вместе с А. И. Гучковым в члены Государственного совета. Единственным реальным успехом в тот период стала организация при МВПК так называемой «рабочей группы». Идея привлечь рабочих в свою организацию появилась с момента возникновения военно-промышленных комитетов и выражала стремление либеральных капиталистов манипулировать рабочим движением в собственных политических целях. Замысел этот не был тайной и для правительства. В составленной в 1916 г. записке по истории «рабочих групп» начальник Московского охранного отделения подметил, что мысль о приглашении рабочих в военно-промышленные комитеты возникла в связи с претензиями либеральной оппозиции на власть. «Думали, — писал он, — что таким способом будет достигнуто приобретение симпатий рабочих масс и возможность тесного контакта с ними как боевым орудием в случае необходимости реального воздействия на правительство»{371}.

Выборы от рабочих в состав МВПК состоялись в ноябре 1915 г. «Рабочую группу» образовали 75 делегатов от предприятий Центрального промышленного района (15 большевистски настроенных делегатов отказались войти в МВПК), по предложению Рябушинского принявшие резолюцию о скорейшем созыве Всероссийского рабочего съезда, который должен был объединить рабочих страны под эгидой военно-промышленных комитетов{372}. Но победа оказалась все же пирровой. Полиция была достаточно осведомлена о замыслах промышленников и так и не допустила рабочего съезда.

Власть тем временем продолжала демонстрировать пренебрежение к либеральной общественности: был запрещен намеченный на 25 ноября 1915 г. съезд военно-промышленных комитетов, земств и городов. На совещании по этому поводу у Рябушинского в декабре тот высказывался даже за самороспуск всех организаций, но не получил поддержки со стороны участников несостоявшихся съездов{373}.

В начале 1916 г. Рябушинский тяжело заболел. У него открылся туберкулез — болезнь, сведшая в могилу его младшего брата Федора. «В последнее время, — сообщал начальник московской охранки 25 февраля 1916 г., — тяжелая хроническая болезнь председателя МВПК П. П. Рябушинского (горловая чахотка) обострилась в такой степени, что он не только лишен возможности принимать личное участие в деятельности комитета, но слабость и постоянное кровотечение из горла не позволяют ему выехать из Москвы. Тем не менее он старается руководить принятым на себя делом посредством письменных распоряжений»{374}.

Не имея возможности присутствовать на прошедшем в феврале 1916 г. в Петрограде II съезде военно-промышленных комитетов, он послал в его адрес приветственную телеграмму, пожелав «побороть то сильное противодействие, которое военно-промышленные комитеты встречают со стороны правительственной власти, не умеющей и не хотящей пользоваться общими силами»{375}. Главную надежду он возлагал на консолидацию предпринимательского класса, разъясняя в многочисленных циркулярах необходимость создания торгово-промышленного союза{376}. Весной 1916 г. Рябушинский отправился на лечение в Крым. Активность его поневоле упала, хотя и здесь он продолжал заниматься делами, разрабатывая, в частности, план финансово-экономического развития России после войны. Посетивший больного осенью 1916 г. С. А. Смирнов, заместитель Рябушинского по МВПК, нашел, что «в состоянии здоровья П. П. произошло значительное улучшение, он предполагает к 1 ноября выехать в Москву, возвратившись к общественной деятельности»{377}.

В ноябре окрепший лидер московской буржуазии действительно вернулся в первопрестольную, но отошел от непосредственного руководства военно-промышленным к Биржевым комитетами. Заседания МВПК, как и в период его отсутствия, продолжал вести Смирнов, от председательства в Биржевом комитете Рябушинский официально отказался, уведомив своего заместителя С. Н. Третьякова «о принятом мной решении сложить с себя обязанности председателя»{378}. Он был полон иных планов.

Рябушинского увлекла идея новой торгово-промышленной организации, решение о создании которой приняли мартовские 1916 г. съезды земств и городов. Весной его письменные воззвания не дали ощутимого результата, после возвращения дело сдвинулось с мертвой точки. В самый канун нового, 1917 г. в своем московском особняке Павел Рябушинский провел совещание представителей московского и провинциального делового мира, протокол которого, типографски отпечатанный, был затем разослан в предпринимательские организации{379}.

Обсуждались два основных вопроса — об организации предпринимательского класса и его участии и продовольственном снабжении в связи с явными признаками голода и мерами правительства, направленными на свертывание частной хлеботорговли и организацию хлебных заготовок на основе разверстки и твердых цен{380}. Было принято решение в 20-х числах января созвать торгово-промышленный съезд, на котором должна была конституироваться организация, объединяющая «главные разряды торговли и промышленности». Съезд должен был также поставить задачу развития частной предприимчивости в противовес казенному хозяйству и провозгласить, что «разрешение продовольственной проблемы возможно только при широком участии торгового класса».

Организационный комитет съезда под председательством Рябушинского наметил его открытие на 25 января. Тем временем недреманное полицейское ведомство приняло свои меры. 18 января московский градоначальник сообщил С. Н. Третьякову, что «запретил не только съезд, но и собрания, хотя и на частных квартирах, с указанной целью. Посему прибытие в Москву участников предполагавшегося съезда к указанному сроку представляется излишним»{381}.

Несмотря на запрет, хозяин особняка на Пречистенском бульваре принял у себя съехавшихся представителей ряда биржевых комитетов. С утра 25 января за домом было установлено «наружное наблюдение»; К 5 часам вечера продрогшие филеры насчитали 24 человека, вошедших в двери особняка. После этого жандармский полковник Казанский явился к хозяину и предложил собравшимся разойтись, потребовав передать ему визитные карточки присутствовавших. Рябушинский пояснил, что собрание «не имеет в виду заменить собой съезд», и вскоре гости покинули дом{382}.

Действия полиции стали своеобразным подтверждением одного из положений речи Рябушинского, восклицавшего; «Лишь чувство великой любви к России… заставляет безропотно переносить ежедневно наносимые властью, потерявшей совесть, оскорбления». По свидетельству полицейскою агента, присутствовавшего и на этом совещании, Рябушинский заявил, что «как бы правительство пи мобилизовало жандармов и городовых, ему это не поможет». Агент «из круга лиц, очень близких к П. П.», дополнительно сообщал, что тот намеревается «не позднее конца февраля явочным порядком созвать съезд в Москве»{383}.

В середине февраля он отправился в Петроград, где заручился поддержкой идеи съезда со стороны местных финансово-промышленных магнатов, но в правительственных кругах, как докладывал по возвращении 22 февраля, «съезд не вызывает сочувствия»{384}. Естественно, разразившиеся несколько дней спустя события в Петрограде Рябушинский воспринял с необыкновенным воодушевлением. 27 февраля оргкомитет съезда постановил выразить «поддержку Государственной думе в ее борьбе со старым правительством» и «немедленно образовать в Москве при городской думе особый комитет из представителей всех общественных организаций, кооперативов и рабочих и принять активное участие в деле освобождения страны от произвола властей»{385}.

Всероссийский торгово-промышленный съезд решено было созвать 19 марта. Казалось бы, с образованием Временного правительства можно было вздохнуть спокойно — власть перешла наконец в руки тех «облеченных доверием страны лиц», о которых хлопотал лидер московской буржуазии в 1915 г. Однако в обстановке всеобщей эйфории Рябушинский не утратил способности трезво оценивать события. У буржуазии появился противник гораздо более опасный, чем переживший себя царизм. «Безудержный прорыв народного гнева», от которого предостерегал он в своей речи на совещании в канун 1917 г., произошел, и последствия его были далеко не ясны.

Свою речь на съезде 19 марта лидер нового союза начал с призыва «к единству всех социальных сил» в ожидании Учредительного собрания, которому и предстоит решить вопрос о будущем страны. Поэтому Временное правительство он призывал «умеренно законодательствовать», предостерегал Рябушинский и «впечатлительные массы населения» от надежд на социализацию, национализацию земли и т. п. Он горячо отстаивал идею о преждевременности социализма для России, предстоящем ей долгом пути развития частной инициативы: «Еще не настал момент думать о том, что мы можем все изменить, отняв все у одних и передав другим, это является мечтою, которая лишь многое разрушит и приведет к серьезным затруднениям. Россия в этом отношении еще не подготовлена, потому мы должны еще пройти через путь развития частной инициативы»{386}.

Представители делового мира с восторгом восприняли речь своего лидера, но у «впечатлительных масс», кому, собственно, она и предназначалась, увещевания московского миллионера успеха не имели. В том-то и заключалась трагедия русской буржуазии, что измученные тремя годами войны и увлеченные социалистическими лозунгами, массы не желали «подождать с социализмом». Тяготы войны углубили социальную конфронтацию в стране. Недаром на съезде раздавались голоса о «народной злобе, которая накопилась против торгово-промышленного класса»{387}. По идущей от народников традиции идеалы буржуазии не были популярны и в интеллигентской среде, относившейся к предпринимательству как к разновидности мошенничества. Буржуазия, словом, не обладала достаточной социальной базой, чтобы чувствовать себя у власти спокойно, чего не мог не понимать и лидер нового союза.

На следующий день после окончания съезда на заседании избранного совета торгово-промышленного союза под председательством Рябушинского решено было создать политический отдел для ведения пропаганды (чтения лекций, распространения брошюр и т. п.). В задачу отдела входило «политическое воспитание населения», укрепление. в нем «чувства гражданской ответственности и проведение в народ убеждения в необходимости поддержки Временного правительства и борьбы с анархией»{388}. С июня 1917 г. при отделе стал издаваться журнал «Народоправство», к участию в котором привлекли крупные интеллектуальные силы, в том числе выдающегося русского философа Н. А. Бердяева. Журнал отстаивал точку зрения, что «для социалистической организации страны» нет реальных условий, что «каждый день стихийного нарастания анархии влечет Россию в бездну» и т. п.{389} Отдел издал также около 20 брошюр, организовал лекции в Москве и в действующей армии, планировал создание «беспартийного клуба, объединяющего представителей интеллигенции с народными массами»{390}. Пытался Рябушинский использовать для проведения своих идей в массы и родную ему старообрядческую среду, основав в мае 1917 г. комитет «старообрядческих согласий» на принципах поддержки Временного правительства и под лозунгом решения основных проблем страны на Учредительном собрании{391}. Однако политическая агитация либеральной буржуазии практических результатов не имела. Обострение социальных противоречий, приведшее к июльским событиям, вызвало у Рябушинского разочарование в методах «воспитания» народа. 4 июля циркуляром совета торгово-промышленного союза за его подписью сообщалось, что II торгово-промышленный съезд намечен на 3 августа, но «программа его еще не установлена»{392}.

В речи при открытии этого съезда Рябушинский и произнес свою знаменитую фразу о «костлявой руке голода». Для понимания ее смысла следует вернуться немного назад. К концу 1916 — началу 1917 г., когда, как мы видели, продовольственный вопрос привлек внимание московского бизнесмена, голод охватил все основные экономические центры Европейской России. Всю вину московские капиталисты возлагали на царское правительство, введшее продразверстку и твердые цены на хлеб, чем ущемлялась частная торговля{393}. «Испытываемые продовольственные затруднения, — констатировалось на совещании у П. П. Рябушинского 25 января 1917 г., — в значительной степени объясняются отстранением торгового класса от продовольственного дела»{394}.

Временное правительство в качестве чрезвычайной меры 25 марта 1917 г. ввело так называемую хлебную монополию, сутью которой являлась продажа хлеба исключительно государству по твердым ценам. На торгово-промышленном съезде в марте 1917 г. мнения о готовящейся монополии, к которой лично Рябушинский отнесся негативно, разделились: часть делегатов высказалась за восстановление свободной торговли, другая ратовала за монополию, при которой, «не беря ответственности на себя, мы будем покупать хлеб на комиссионных началах»{395}. На организованном союзом в мае 1917 г. Всероссийском хлебном съезде большинство делегатов признало монополию «единственным средством для обеспечения армии и населения хлебом», но при этом настаивая, чтобы за частным торговым аппаратом было оставлено право «самостоятельных закупок по твердым ценам хлеба на местах». Буржуазия, таким образом, стремилась осуществлять государственное регулирование своими руками{396}.

Надеждам этим не суждено было сбыться, хотя в конце июля Временное правительство предлагало продовольственным комитетам привлечь к хлебозаготовкам частные фирмы. Поэтому свою речь 3 августа Рябушинский начал с критики экономической политики Временного правительства, указав прежде всего на несостоятельность хлебной монополии: «Она не в состоянии дать тех результатов, которых от нее ожидают. Она разрушила лишь торговый аппарат, который бездействует». Относительно «общего политического момента» оратор отметил отсутствие у правительства «определенного плана», кроме монополий. Вполне в духе «буржуазистской» идеологии он призывал социалистов из коалиционного комитета Керенского и в Советах депутатов понять, что «буржуазный строй, который существует в настоящее время, еще неизбежен, а раз неизбежен, отсюда следует сделать вполне логический вывод. Те лица, которые управляют государством, должны буржуазно мыслить и буржуазно действовать».

Посетовав на нежелание правительства «привлечь людей житейского опыта, которые могли бы разобраться во всем положении» (имея, очевидно, в виду завершившиеся накануне съезда неудачные переговоры с Керенским о вхождении в его кабинет С. Н. Третьякова), лидер союза пришел к выводу, что буржуазный класс «в настоящее время убедить кого-нибудь или повлиять на руководящих лиц не может». Он призвал придерживаться выжидательной тактики в расчете, что «естественное развитие жизни… жестоко покарает тех, которые нарушают экономические законы… Эта катастрофа, этот финансово-экономический провал будет для России неизбежен… и к этому времени мы должны деятельно подготовиться, чтобы наши организации были на высоте положения… Мы чувствуем, — завершал речь Рябушинский, — что то, о чем я говорю, является неизбежным. Но, к сожалению, нужна костлявая рука голода и народной нищеты, чтобы она схватила за горло лжедрузей народа, членов разных комитетов и советов, чтобы они опомнились»{397}.

Как можно заметить, в достаточно подробно процитированной нами речи Рябушинского нет призыва к организации голода, призыва задушить революцию его костлявой рукой и т. п. Им скорее двигало уязвленное честолюбие своего класса, оказавшегося на обочине событий. По существу то был призыв выжидать, пока напуганные растущими экономическими трудностями представители «левого» течения вновь не призовут буржуазию к сотрудничеству в такой решающей области, как продовольственное дело. Рябушинский не хотел себе признаться, что растущая социальная изоляция буржуазии не есть только результат злокозненной политики министров-«социалистов».

Общий выжидательный настрой своего политического собрата разделил и выступивший на съезде С. II. Третьяков. Остановившись на истории своих переговоров с Керенским, он констатировал, что, несмотря на их неудачу, Временное правительство ввиду нарастающего экономического кризиса не обойдется без торгово-промышленного класса. «Нам нужно в любой момент быть готовыми прийти на помощь своей родине, — подчеркивал он, — хотя сейчас мы не видим поддержки, и наоборот, всюду и везде нас травят»{398}.

На состоявшемся вскоре Государственном совещании министр продовольствия меньшевик С. Н. Прокопович, как бы отвечая на претензии Рябушинского и Третьякова, прямо заявил, что «для привлечения к продовольственному делу частного торгового аппарата нет препятствий в законе». Тем не менее, пояснил он, местные продовольственные органы в большинстве случаев им не пользуются, так как «преобладает резко недоверчивое и даже прямо враждебное отношение к торговому классу со стороны местного населения», объясняемое «тою ненавистью, какую особенно во время войны торговцы в лице спекулянтов и мародеров пробудили к себе в населении»{399}.

Частное предпринимательство, которому действительно принадлежит немалая заслуга в развитии экономической жизни страны, в момент острого общенационального кризиса ассоциировалось у масс с бандой мироедов и спекулянтов, наживающихся на народном горе. Вот этого, в значительной степени решающего для судеб российского предпринимательского класса, обстоятельства не хотел видеть его лидер, настаивавший на долгосрочной перспективе капитализма в России. Тем не менее растущая непопулярность буржуазии не могла быть им проигнорирована. Логика событий приводит его к выводу об установлении военной диктатуры в стране. Человек, гордившийся своим народным происхождением, ратовавший столько лет за установление конституционного строя в стране, стал в итоге поклонником генерала Корнилова, разделив тяготение российских либералов в тот период к «твердой власти».

Сразу же после торгово-промышленного съезда в Москве состоялось «совещание общественных деятелей» под председательством М. В. Родзянко, сутью которого являлась выработка курса на поддержку Корнилова; на него был приглашен и П. П. Рябушинский. В это время тон его выступлений становится агрессивнее, он утверждает; что «в целях защиты государства силе можно противопоставить только силу», субсидирует участников готовящегося путча. В момент мятежа Рябушинский находится в Крыму, где его на некоторое время арестовал Симферопольский совет как «соучастника заговора» (вскоре его освобождают по личному распоряжению Керенского){400}.

После разгрома корниловского мятежа лидер торгово-промышленного союза уходит в тень. Его соратники Третьяков, Коновалов и Смирнов в сентябре 1917 г. входят в новый кабинет Керенского, а о Рябушинском в предоктябрьский период достоверных сведений немного.

На выборах в Учредительное собрание в ноябре 1917 г. имя П. П. Рябушинского фигурирует в списке кандидатов от самостоятельной торгово-промышленной группы вместе с Третьяковым, Четвериковым и другими единомышленниками. Выборы, впрочем, только подтвердили непопулярность предпринимателей: по московскому городскому округу группа получила всего 0,3 % голосов по сравнению с 48 % у большевиков и 34 % у кадетов{401}.

В начальный период гражданской войны Рябушинский находился в Крыму. В октябре 1918 г. в Гаспре участвовал в совещании с кадетскими лидерами относительно плана совместных действий после окончания мировой войны, затем в связи с подготовкой Версальского мирного договора выехал в Париж, где принимал участие в работе финансовой и экономической комиссий от имени правительства Деникина. В Россию он уже не вернулся и провел остаток жизни во Франции.

Там бывший банкир содействовал организации Российского финансово-промышленно-торгового союза — объединения эмигрировавших представителей российской деловой элиты. В связи с провозглашением новой экономической политики он возлагал надежды на внутреннюю эволюцию большевистского режима под влиянием нэпманской буржуазии. На состоявшемся в мае 1921 г. в Париже торгово-промышленном съезде, избранный почетным председателем, П. II. Рябушинский отмечал, что на прежнем и вновь родившемся «торгово-промышленном классе будет лежать колоссальная обязанность — возродить Россию… Нам надо научить народ уважать собственность, как частную, так и государственную, и тогда он будет бережно охранять каждый клочок достояния страны»{402}.

Нэп бывшими российскими промышленниками и финансистами признавался банкротством экономической системы коммунизма, и они с нетерпением ожидали следующего шага — «когда падение коммунистической диктатуры сделает возможной плодотворную работу над хозяйственным восстановлением России» на основе сотрудничества с иностранным капиталом{403}. Как и основная часть эмигрантов, Павел Рябушинский считал, что коммунистический режим в России изживает себя, и готовился быть полезным своей стране при возрождении капитализма, которое ему казалось неминуемым. Много было в его жизни иллюзий, но эта стала последней. 26 июля 1924 г. издававшаяся П. Н. Милюковым в Париже газета «Последние новости» опубликовала краткую заметку: «Сообщается, что тело скончавшегося 19 июля в Cambo-les-Bains П. П. Рябушинского прибудет на кладбище Batignoles в субботу 26 июля в 3 часа дня». Смерть некогда известного своим радикализмом политического деятеля, умершего в маленьком курортном городке в окрестностях Биаррица, прошла незамеченной и не вызвала откликов ни в русском зарубежье, ни тем более на его родине.

Через десять лет после смерти старшего брата Д. П. Рябушинский сравнивал его со Столыпиным: оба они «ясно сознавали, что энергия крепких хозяйственных людей является тем главным запасом энергии, наличность которой необходима, чтобы государство могло правильно функционировать и развиваться»{404}. Аналогия не бесспорная — в реальной жизни они отнюдь не шли рука об руку, и не кто иной, как Столыпин, закрывал газеты Рябушинского и ссылал его. Но все же в сопоставлении схвачена очень важная черта: Рябушинский был убежденным сторонником частной инициативы в экономике, что сближает его с позицией разрушителя российской общины. Еще летом 1905 г. московский промышленник пришел к выводу, который служил основой мировоззрения российского премьера. «На свободе занимаюсь литературой аграрного вопроса, — писал он М. Ф. Норне из Биаррица. — Лишь индивидуализм может в кратчайший срок дать внушительные результаты. Община с этой точки зрения вредна…»{405} Его желанной целью была та же, что и у Столыпина, «Великая Россия», скроенная по западной мерке частного предпринимательства и индивидуального хозяйства.

Потенциал дайной системы в предреволюционной России не был, разумеется, исчерпан. Российский капитализм, достигший в начале XX в. монополистической стадии, имевший огромный резерв развития в аграрном секторе, являлся реальным путем общественного развития. Исторический выбор 1917 г. совершился не в пользу буржуазии вследствие прежде всего узости ее социальной базы, конфронтации в обстановке общенационального кризиса с народными массами, увлеченными социалистическими лозунгами. Именно отсутствие поддержки в народных низах, генетическую связь с которыми подчеркивал московский миллионер, парализовало капиталистическую альтернативу и придало трагический оттенок судьбе Павла Рябушинского, разделившего историческую участь своего класса.

Князь ГЕОРГИЙ ЕВГЕНЬЕВИЧ ЛЬВОВ

И. М. Пушкарева

Верхи российской буржуазии и оппозиционно настроенного дворянства стремились увенчать Февральскую революцию не свержением царя, а его добровольным отречением от трона, чтобы тем самым подчеркнуть преемственность буржуазной власти в лице Временного правительства от самодержавно-авторитарной. С этой целью в Ставку Верховного главнокомандующего в Пскове, где находился Николай II, выехали представитель партии октябристов А. И. Гучков и монархист В. В. Шульгин. Получая в ночь со 2 на 3 марта 1917 г. из рук царя манифест о его отречении, они добились того, что Николай II поручил формирование нового правительства князю Г. Е. Львову. Кандидатура последнего была, как вспоминает Шульгин, буквально продиктована Николаю II: «Ах, Львов? Хорошо — Львова…» — сказал царь Гучкову и Шульгину с какой-то особой интонацией{406}.

Николай II хорошо знал князя Г. Е. Львова. К началу XX в. в России сохранилось от силы шесть-семь семей, которые могли бы соперничать с княжеским родом Львовых древностью и знатностью своего происхождения. К князю Г. Е. Львову благосклонно относились вдовствующая императрица Мария Федоровна, а двоюродная сестра Г. Е. Львова, А. А. Оленина была фрейлиной супруги Николая II Александры Федоровны. Да и сам царь неоднократно принимал Г. Е. Львова. Но, соглашаясь с кандидатурой Львова на пост премьер-министра, царь, возможно, вспомнил недавнее взволнованное письмо царицы, до которой дошли сведения о собрании земских деятелей в декабре 1916 г. и о выступлении Львова, говорившего о неспособности правительства управлять страной. Александра Федоровна почти приказывала тогда: «Распусти Думу сейчас же. Спокойно и с чистой совестью перед всей Россией я бы сослала Львова в Сибирь (так делалось и за гораздо менее важные проступки), отняла бы чин у Самарина — он подписал эту мерзкую бумагу (речь шла о резолюции упомянутого выше собрания земцев, — И. П.). Милюкова, Гучкова, Поливанова — тоже в Сибирь»{407}. Однако в отличие от истеричной Александры Федоровны царь оставался безучастным к «предательским» поступкам людей, которым он еще давно доверял. Накануне революции вокруг трона с катастрофической быстротой образовывалась та самая пустота, которая свидетельствовала о падении авторитета царской власти. Поэтому поведение князя Львова для Николая II не было чем-то из ряда вон выходящим{408}.Но тот факт, что на пост премьера Гучков и Шульгин все же предложили именно Львова, тесно связанного со старым режимом, не могло не порождать у Николая II надежд, что в конечном счете все «образуется» и события в Петрограде останутся в памяти лишь неприятным воспоминанием.

Что же представлял собой этот «провинившийся» в глазах императрицы отпрыск знатного княжеского рода, которому с 3 марта 1917 г. предстояло занять кресло главы первого буржуазного правительства в России?

Как и многие исторические деятели, стоявшие «по ту сторону баррикад», Г. Е. Львов не был удостоен в советской историографии специального биографического очерка. Архива князей Львовых в России не сохранилось. Тем не менее у вас есть сведения о жизни и политической деятельности Г. Е. Львова, собранные его секретарем Т. И. Полнером» который опубликовал в 20-е годы за рубежом книгу о Львове, ставшую ныне библиографической редкостью{409}. Конечно, некоторые ее страницы тенденциозны, что вполне объяснимо: Т. И. Полнер, как и Г. Е. Львов, скитался после революции 1917 г. вдали от родины и сполна вкусил горького эмигрантского хлеба. Но в этой книге содержатся свидетельства людей, близко знавших Г. Е. Львова, а также выдержки из документов, связанных с его биографией. Поэтому мы будем достаточно часто обращаться к вей в настоящем очерке. и родился Г. Е. Львов. Его мать, урожденная мелкопоместная дворянка В. А. Мосолова, в юности воспитывалась в семье Раевских, в доме которых бывали многие общественные деятели и писатели, в том числе II. В. Гоголь и С. Т. Аксаков. В. А. Мосолова унаследовала от Раевских прекрасное имение Поповка с усадьбой в Алексинском уезде Тульской губернии. Здесь и обосновались Львовы после возвращения из Дрездена.

Детей в семье Львовых воспитывал отец, слывший среди чиновников Палаты государственных имуществ в Туле, где он занимал место управляющего, либералом и «вольнодумцем». Их учили уважать людей независимо от их места в социальной иерархии общества. Вместе с крестьянскими ребятишками они катались с гор, веселились у новогодней елки, ходили в лес за ягодами и грибами. Вблизи Поповки пролегал тракт, по которому гнали в Сибирь каторжан, и эта картина навсегда осталась в памяти Г. Е. Львова как одно из наиболее сильных детских воспоминаний. Позднее, в годы учения в Поливановской гимназии в Москве, Г. Львов сблизился с сыном генерала Олсуфьева, в доме которого царили идеи либерализма и даже культ французской революции 1789 г. Юноша увлекается сочинениями славянофилов, особенно А. С. Хомякова, а также западников — В. Г. Белинского и П. Я. Чаадаева, их идеями гражданственности, равноправия людей, прогресса страны. Он был убежден, что залог будущего России состоит в единении передовых слоев общества с простым народом, что русское государство — это «союз народа с властью, земли с государством», а корни этого союза — «в общине, где все равны». Главой большой «государственной общины» юный Г. Львов считал царя{410}.

Окончание Георгием гимназии совпало с продажей большей части имений Львовых, причем и после этого оставался еще долг в 80 тыс. руб. Последней была заложена Поповка, которую удалось сохранить лишь благодаря предприимчивости старшего брата. Г. Е. Львов взялся помогать ему в приведении в порядок оставшихся земель и восстановлении пошатнувшегося финансового положения семьи. Он посвятил себя чтению сельскохозяйственной литературы, не гнушаясь и «мужицким трудом» в поле и на фермах. В 90-е годы Львов становится типичным либеральным помещиком. За счет расширения площадей, занятых плодово-ягодными культурами, он поднимает продуктивность сельского хозяйства в Поповке и организует торговлю фруктами и ягодами в Москве. Поместье окружал теперь огромный яблоневый сад с питомником, причем большая часть молодых саженцев тоже шла на рынок. В Поповке были построены небольшие предприятия по изготовлению яблочной пастилы и лесопильные мастерские, где делали ящики для упаковки товаров. У рачительного хозяина не пропадали даже стружки и опилки: специальные машины спрессовывали их, и они также шли на продажу. Через несколько лет Г. Е. Львов отдал распоряжение скупать в Подмосковье железный и чугунный лом, который перепродавался затем с большой выгодой металлообрабатывающим предприятиям в Москве. Изменился и облик Поповки. Львов добился в Петербурге субсидий на постройку школы для крестьянских детей, подвел в имение питьевую воду, которой пользовалось все местное население. Были открыты также лавка и чайная для крестьян.

После окончания университета и получения в 1886 г. диплома юриста Г. Е. Львов занял место непременного члена Епифанского по крестьянским делам присутствия. Он оказался «человеком на своем месте»: умел говорить с крестьянами, легко и просто разбирался в их претензиях на сходах. Не стремясь найти корни социальных конфликтов, он пытался, как мог, предотвратить их и добивался, чтобы стороны пошли на мировую. Это миролюбие как одна из главных черт характера Львова сохранялось у него всю жизнь, раздражая позже А. И. Гучкова и П. Н. Милюкова в период премьерства Г. Е. Львова во Временном правительстве.

В 1889 г. крестьянские присутствия и должности «непременных в них членов» были ликвидированы, а управленческие функции в земствах переданы участковым земским начальникам. Либеральные народники осуждали эти контрреформы и призывали отказываться от занятия должностей земских начальников. Однако князь Львов был далек от народнических иллюзий и полагал, что за свободу и процветание общества можно бороться, находясь на любой земской должности.

К 90-м годам XIX в. окончательно сформировались и политические взгляды Львова, хотя слова «политика» он не любил и долгое время всячески отрицал саму возможность своей причастности к политической борьбе. Взгляды Львова в то время кто-то из близких к нему людей назвал «прогрессивным монархическим народничеством»{411}, поскольку последним в конце XIX в. часто называли течение общественно-политической мысли, признающее самобытность русской культуры и наличие специфических особенностей национального духовного склада и быта народа{412}, которые Львов глубоко чтил.

Подобно тому как Николай Ростов в романе Л. Н. Толстого «Война и мир» боготворил царя-либерала Александра I, князь Львов с восторгом относился к Александру II, подписавшему манифест 19 февраля 1861 г. Решительно осуждая реакционный поворот во внутренней политике, совершенный его сыном Александром III, Г. Е. Львов мечтал о создании при монархе совещательного учреждения по типу Государственного совета, в котором «выборные от народа» были бы независимы от царских чиновников. Путь же, избранный вдохновителем крайней реакции и ближайшим советником Александра III К. П. Победоносцевым, был, по мнению Львова, чреват «роковыми последствиями», т. е. народным бунтом.

Главным тормозом прогресса российского общества Львов считал облепившую трон царскую бюрократию. Он передавал рассказы крестьян, страдавших от царских чиновников: «Пойдешь к нему (т. е. чиновнику. — И. П.) за делом каким, которое от него зависит, — не принимает… Отому свечку, тому овечку, ну достукаешься, а дело твое все равно не правое. У нас вся Россия бумагами связана и концов не найдешь». Львов говорил, что вопреки бюрократам жизнь в России «вытекает» совсем не из велений начальства, а из «своих собственных самородных родников»{413}, способных дать силу тому полноводному течению, которое поможет стране пробиться на путь прогресса, близкое знакомство с трудом и бытом русского крестьянина позволяло Львову увидеть в нем «талантливость, ловкость, здравый смысл, не лишенный хитрости и лукавства, трудолюбие и многие другие замечательные черты»{414}.

В 1891 г. Львов вступил в должность непременного члена губернского присутствия в Туле, занимавшегося кассационными делами по судебным решениям уездных съездов земских начальников. Вначале он как-то не задумывался о роли административно-судебной власти на мостах в отстаивании помещичьих привилегий. Но столкновение с реальной жизнью вскоре повлияло на его отношение к занимаемой должности и государственной службе вообще. Известен случай, когда хорошо знавший Львовых Л. Н. Толстой осенью 1893 г. встретил младшего из них, Георгия, который сопровождал тульского губернатора, направляющегося с воинской командой на усмирение крестьян в Епифановском уезде. Кажется, тогда благодаря вмешательству именно Львова дело кончилось мирно, но чаще всего губернские власти предпочитали действовать силой, что вызывало у Львова, отличавшегося независимыми и смелыми суждениями, чувство протеста. Был даже случай, когда он пытался вступиться за группу крестьян, жестоко наказанных земским начальником. Этот инцидент получил общественный резонанс далеко за пределами Тульской губернии. Имя Г. Е. Львова стало упоминаться в ряду оппозиционно настроенных чиновников, что и послужило причиной его разрыва с земским начальством и в конечном итоге увольнения в отставку.

Но именно это обеспечило его победу на общественном поприще — при выборах в гласные Тульской земской управы от «левой» оппозиции. Впрочем, ее «левизна» была весьма относительной, поскольку к этой группе причислял себя и фрондирующий монархист В. А. Бобринский. В 1900 г. Львов избирается уже на пост председателя Тульской земской управы. Деятельность земцев по благоустройству губернии увлекла его. Благодаря связям в министерстве внутренних дел в Петербурге Львову удалось получить денежные средства на строительство в Тульской губернии новых дорог и осушение болот, мешавших развитию здесь земледелия и являвшихся источником различных болезней.

Львов попытался примирить земцев-«общественников» с окружением тульского губернатора. Однако инициатива Львова по благоустройству губернии неожиданно встретила недоброжелательное отношение со стороны довольно сильной группировки помещиков, считавших «революционерами» даже земских статистиков, которые собирали сведения об экономической жизни губернии. Недоверие реакционеров к Львову объяснялось и его причастностью к группе так называемых староземцев, сетовавших на то, что правительство постепенно отнимает гражданские права, которые дала реформа 1861 г. Староземцы выдвигали ряд требований, многие из которых (свобода печати, уничтожение административного бюрократического произвола, наказания за общественную деятельность) выходили за рамки чисто земских дел{415}. Заметим, что В. И. Ленин призывал тогда поддерживать почин староземцев как новых союзников пролетариата, ратующих за расширение общественного движения{416}.

Г. Е. Львов становится все более известным в тех земских кругах, которые стремились к самостоятельности, расширению своих прав и созданию общероссийской организации. Напомним, что в 1902 т. либералами стал издаваться за рубежом журнал «Освобождение», а в 1903–1904 гг. в России оформились Союз освобождения и Союз земцев-конституционалистов.

Большее влияние в земском движении получила группа умеренных либералов во главе с председателем Московской губернской земской управы Д. Н. Шиповым, с которым был тесно связан Г. Е. Львов.

Земское движение усилилось в 1904 г. в связи с русско-японской войной, когда открылась возможность создания организации помощи русским воинам в Маньчжурии, В этой кампании участвовали представители 19 земских управ, откликнувшихся на обращение русского Красного Креста. Благотворительные цели, которые в данном случае всецело отвечали основному направлению деятельности земцев, втайне увязывались ими с задачей создания российской общеземской организации. Однако крайний реакционер, министр внутренних дел В. К. Плеве, от которого во многом зависело разрешение на официальное оформление такого рода организации, был категорическим противником объединения земств. Тогда сторонники объединения сделали своего рода «ход конем»: они сформировали комиссию, централизирующую деятельность врачебно-продовольственных отрядов в Маньчжурии, а уполномоченным ее объявили князя Г. Е. Львова в расчете на то, что благодаря связям при дворе он сможет добиться согласия Николая II на официальное ее признание. Львову действительно удалось получить аудиенцию у царя и его согласие на оказание земством немощи русским воинам. Хотя сам Львов и не придавал особого значения этому случаю, другие организаторы земского движения, в частности Д. Н. Шипов, наивно полагали, что тем самым сделан крупный шаг по пути создания общероссийского земского союза. В итоге возрос и авторитет Львова как политического деятеля.

К тому времени вполне оформились мировоззрение и патриотические убеждения Г. Е. Львова. В них было много общего с неославянофильством, лелеявшим, в частности, надежды на введение в «единой и неделимой» России политических свобод, местного самоуправления, цензового законосовещательного органа при самодержце и осуществление некоторых других реформ. Вместе с тем, будучи убежденным толстовцем, Г. Е. Львов высказывал предположение, что «никакой действительный прогресс в судьбе человечества немыслим, пока не произойдет необходимой перемены в основном строе мысли большинства людей». Он полагал, что каждый христианин призван служить «общему благу всех людей» и потому должен всеми силами содействовать «постепенному обновлению общественного строя в целях устранения из него господства насилия и установления условий, благоприятных доброжелательному единству людей»{417}. При этом Львов-был твердо убежден, что именно царская бюрократия «заслонила царя от народа» и мешает ему «быть выразителем его свободной совести». Он наивно верил, что нужно добиться «осведомленности монарха о нуждах народа и общества», а также «моральной солидарности всех людей между собой», чтобы искоренить все социальные пороки{418}.

Вести с театра военных действий, где гибли тысячи солдат, не обеспеченных оружием, продовольствием и медикаментами, тревожили и возмущали русскую прогрессивную общественность. Поэтому, когда стало известно, что 5 мая 1904 г. в Маньчжурию выехали 360 уполномоченных от земских организаций во главе с Г. Е. Львовым, внимание прессы оказалось буквально прикованным к этому отряду и личности князя. Газеты сообщали, что с помощью земского отряда на полях сражений созданы передвижные пункты медицинской помощи и кухни для солдат, что сам Львов участвует в боях, а иногда даже берет на себя командирские функции. В конце 1904 г. Львов возвратился в Москву героем. Когда же в Туле началось формирование одного из отделов будущего Союза освобождения — нелегального политического объединения либеральных земцев и буржуазной интеллигенции, Львову было предложено вступить в число его членов. Он принял приглашение, по остался довольно безразличным к программе новой организации. Ни тогда, ни позже он не придавал особого значения партийным образованиям пи в среде либералов, ни тем более в среде революционеров. Последних он вообще представлял себе какой-то единой организацией, путая, как вспоминал Полнер, социал-демократов с эсерами{419}.

После начала революции многие либералы стали включать в свои политические требования такие пункты, как установление 8-часового рабочего дня, свобода стачек и союзов, отчуждение государством части помещичьих земель с вознаграждением владельцев и т. д. Однако князь Львов оставался в стороне от левого крыла либерального движения. Тем не менее, являясь членом созданного в Москве общеземского бюро, он принял деятельное участие в созыве земского съезда в мае 1905 г. Съезд направил к царю депутацию с верноподданнической петицией, в которой умолял Николая II незамедлительно созвать съезд народных представителей для решения вопросов о мире и «установлении обновленного государственного строя» в целях «внутреннего мира» и «спасении престола». В числе 14 членов депутации к царю был направлен и Г. Е. Львов, но теперь его присутствие на аудиенции в Петергофе 6 июня 1905 г. не помогло. Царь принял земцев холодно и все их претензии оставил без последствий, обронив лишь, фразу, что он «скорее склоняется, чем отказывается созвать выборных от народа»{420}. Эти переговоры земцев с царем Ленин назвал тогда первым шагом предательства народа со стороны либералов{421}.

В июле 1905 г. Львов активно участвовал в съезде земских и городских деятелей, принявших в обстановке подъема революции обращение к народу и специальную резолюцию по поводу проекта создания законосовещательной Государственной думы, где подчеркивалось, что она не сможет обеспечить твердого правопорядка в стране и спасти ее от анархии. Однако революция развивалась столь стремительно, что булыгинская Дума независимо от позиции либералов осталась только на бумаге.

Г. Е. Львову было 44 года, когда после опубликования царского манифеста 17 октября С. Ю. Витте предложил ему пост министра земледелия в своем новом кабинете. Фактическая сторона этих переговоров главы правительства с представителями либеральной общественности достаточно подробно освещена в мемуарной и исторической литературе{422}. Как известно, рекомендовал Г Е. Львова, С. А. Муромцева и И. И. Петруикевича на министерские посты >Д. Н. Шипов… Однако в ходе переговоров с Витте члены бюро земских и городских деятелей Ф. Ф. Кокошкин, Ф. А. Головин (к тому времени они уже были членами ЦК только что оформившейся кадетской партии) и Г. Е. Львов демонстративно, как подчеркивала радикальная «Петербургская газета»{423}, выдвинули в качестве предварительного условия участия в кабинете министров ряд требований Среди них были созыв Учредительного собрания на основе всеобщего, равного, прямого избирательного права при тайном голосовании для выработки новых основных законов страны, незамедлительное осуществление возвещенных манифестом 17 октября свобод и полная политическая амнистия. Эти условия оказались неприемлемыми для Витте, и переговоры с указанными оппозиционными деятелями были прерваны{424}.

Между тем реакционное «Новое время» устроило Львову своеобразное паблисити как крупному общественному деятелю с кадетскими взглядами. Газета даже лицемерно пожурила его в числе других представителей общественности за «непримиримую и догматическую» позицию в вопросе о возможном сотрудничестве с правительством{425}.

Так, с легкой руки «Нового времени» к кадетам был причислен весьма умеренный в своих притязаниях к самодержавной власти именитый помещик, тяготившийся лишь тем, что приказной строй мешает ему работать «на пользу общества», и всегда выступавший за «единение» царя с народом.

Когда Львов возвратился в Тулу, чтобы участвовать в выборах в I Государственную думу, он был обвинен там в «левых» взглядах. Губернатор А. А. Хвостов, а также небезызвестный В. А. Бобринский упрекали Львова за превышение полномочий, данных ему тульским губернским земством{426}. Тем не менее Г. Е. Львов был избран в Думу от блокировавшихся на выборах группировок тульских кадетов и октябристов, хотя некоторые кадеты и не признавали его своим. Представляя политический портрет Г. Е. Львова, лидер кадетской партии П. Н. Милюков назвал его однажды «сомнительным кадетом». На основании имеющихся в распоряжении историков документов, Львова можно считать скорее лишь сочувствовавшим кадетам, чем настоящим членом этой партии. Во всяком случае он не высказывал ни малейшего желания пропагандировать программу партии «народной свободы» и даже знакомство с ней считал не нужным для себя делом. Показательно отношение Львова и к некоторым пунктам программы кадетской партии. Безусловно, он держался с крестьянами достаточно демократично, выгодно отличаясь этим от многих других крупных помещиков. Так, например, князь В. А. Оболенский рассказывал, что 27 апреля 1906 г., в день открытия I Государственной думы, он заметил рядом с собой на депутатской скамье скромного на вид, несколько сутуловатого человека с коротко подстриженной каштановой бородкой в сером домашнем пиджаке. Этим человеком оказался князь. Львов. По другую сторону от него сидел крестьянин в поддевке, и Львов заботливо опекал его, объясняя происходящее на заседании и называя фамилии то председателя, то министров{427}. Тем не менее, когда в дружеском кругу кто-то спросил Львова, как он относится к передаче крестьянам части помещичьих Земель за выкуп (а это был, как известно, один из пунктов программы кадетов), князь решительно отрицал необходимость подобной меры{428}.

Став депутатом Думы, Г. Е. Львов как-то стушевался. Он практически не выступал, довольно равнодушно относился к думским прениям, но тем не менее пользовался признанием среди депутатов, в частности в той же кадетской фракции, к которой формально принадлежал. Немалую роль в этом играли связи князя с высшими сферами. Выло известно, например, что через А. А. Оленину он вхож в дом министра внутренних дел П. А. Столыпина, который действительно благоволил к Львову. Близким знакомством со Столыпиным можно отчасти объяснить и поведение Львова при подписании Выборгского воззвания в июле 1906 г., когда из 200 депутатов, прибывших в Выборг для выражения протеста против роспуска I. Думы, он был одним из немногих, кто отказался подписать этот документ, ссылаясь на бессмысленность подобного протеста{429}.

Вместе с тем нельзя не учитывать и такой фактор, как независимость позиции и убеждений Львова. Показательно, что, став в июле 1906 г. председателем Совета министров, П. А. Столыпин хотел привлечь Г. Е. Львова вместе с Д. Н. Шиповым к участию в реорганизованном правительстве, но получил ответ, что переговоры возможны только при выполнении ряда «непременных условий», к которым относились следующие: широкое (половина министерских портфелей) привлечение в кабинет общественных деятелей, подготовка законопроекта о земельном устройстве и расширении крестьянского землевладения, амнистия политическим заключенным, за исключением террористов и участников аграрных беспорядков, а также отмена смертной казни как средства наказания за политические преступления{430}. Кроме того, Шипов и Львов составили свой список членов коалиционного правительства. Условия их не были приняты, и кандидаты от общественности отказались от» предложения Столыпина.

В 1906–1908 гг. деятельность Львова была связана прежде всего с организацией крупных благотворительных мероприятий по линии врачебно-продовольственной комиссии при Государственной думе, занимавшейся помощью голодающим и малоимущим путем создания специальных столовых, пекарен, врачебно-санитарных пунктов на случай эпидемий и т… д. Через Совет министров Львов получил в те годы на благотворительные цели более 170 млн руб., организовал сбор денежных средств через страховые общества, кредитные учреждения, правления банков. На счет врачебно-продовольственной комиссии поступали средства из Англии, Америки, Финляндии. При личном участии Львова была оказана помощь погорельцам Сызрани, когда от пожара летом 1906 г. сгорел почти весь город.

Врачебно-продовольственной комиссии Львова пришлось столкнуться и с бедственным положением переселенцев, которые тронулись после столыпинских указов в Сибирь и на Дальний Восток. В 1907 г. там оказалось около 74 тыс. человек. Они селились в наспех отстроенных бараках, где в результате скученности вспыхивали эпидемии тифа, цынги. П. А. Столыпиным и управляющим землеустройством и земледелием князем Б. А. Васильчиковым было поддержано предложение Г. Е. Львова об оказании помощи переселенцам. Столыпин увидел в этом реальную поддержку правительству в осуществлении одного из направлений его аграрной политики. Весной 1908 г. на Дальний Восток выехали 140 уполномоченных от земских организаций. В их числе был и сам Львов, обосновавшийся в Иркутске. Увлеченно извлекая из местных библиотек «Записки» некогда существовавших здесь ученых обществ, информацию о землях Сибири и Дальнего Востока, их пригодности для хлебопашества и другой полезной деятельности, Львов засел за написание труда о Приамурском крае, чтобы помочь местным властям разместить здесь переселенцев. Все время Львова было заполнено приемом посетителей, которые по его заданиям выясняли состояние дорог, возможность закрепления переселенцев в отдаленных районах. Наблюдения Львова, опубликованные в «Русских ведомостях», а позднее вошедшие в книгу «Приамурье», изданную в Москве в 1909 г., получили положительный отклик в самых широких, в том числе и радикальных, кругах общества.

Вопреки первоначальному замыслу книга благодаря честности автора разоблачала непродуманность правительственной аграрной политики. Картины народных бедствий, описанные Львовым, не могли не вызвать тревоги. Он указывал на высокую смертность среди переселенцев, доходившую в ряде мест до 25–30 % от общего числа прибывших. В 1912 г., работая над изучением переселенческого вопроса в России, В. И, Ленин, ознакомившись с трудом Львова, выписал из него большой отрывок с характеристикой процесса колонизаций Приамурского края и включил его в свою статью. Ленин отметил, что уполномоченный общеземской организации князь Львов, «человек, как известно, умеренных взглядов», «справедливо ужасается» оторванности и заброшенности переселенца в необъятных просторах сибирской тайги. «Сколько горьких слез несчастных семей, какие дорогие похороны на государственный счет на далекой окраине, вместо колонизации! — цитировал Ленин Львова. — Не скоро станут на ноги разбитые тайгой… волны переселенцев. Многие еще вымрут, многие убегут… в Россию…запугают и задержат дальнейшее переселение»{431}.

«Записка» Львова, приложенная к отчету земских уполномоченных, была использована группой левых депутатов в III Думе. Под их нажимом правительство было вынуждено утвердить смету в 600 тыс. руб. для исследования положения в крае с целью оказания помощи переселенцам. Однако Столыпин заявил, что Львов превысил свои полномочия. Он был призван к ответу, а министерским чиновникам было поручено проследить за свертыванием деятельности земцев на востоке страны.

Между тем Львов увлекся «переселенческим вопросом». Используя помощь московской земской организации, он получил субсидию для изучения переселенческого дела в Канаде, куда и отправился в 1909 г. Заметки Львова об Америке отражают восприятие американской действительности начала XX в. русским деловым человеком. «…Весь город, — пишет он, в частности, о Нью-Йорке, — с высоты производит впечатление грандиозных опрокинутых ящиков… Все делается со спехом. Спешка не беспорядочная, а строго организованная и среди нее нельзя медлить — даже похоронные шествия на улицах идут рысью… Особенно подавляют кварталы небоскребов, теснящихся к океану и окружающих биржу… Все эти размеры и масштабы американской жизни на первый взгляд уродливы, как их дома-ящики, но когда вглядишься в них поближе, нельзя не удивляться и не преклоняться с уважением перед этой громадной силой творчества человеческой работы. Нью-Йорк не уродство, а естественный цветок на стебле американской трудовой жизни».

Оценивая американский образ жизни и достижения Нового Света, Г. Е. Львов увидел то, чего так остро не хватало России, — силу свободного творчества труда, умение быстро и продуктивно работать и, главное, организовывать работу. «Рабочая страна, она чтит работу, умеет работать, — писал Г. Е. Львов. — Только такой культ организованной работы на широком и глубоком фундаменте политической жизни мог создать в короткое время такие громадные богатства». Но почтительное удивление перед «образцовой школой труда» не перешло у Львова в преклонение перед американским образом жизни. «Духовные интересы большинства (американцев. — И. П.), — писал Львов, — по-видимому, скрыты в железных сундуках банков, и на меня, попавшего в Нью-Йорк непосредственно из патриархальной Москвы, именно это отсутствие проявления духовной, внутренней жизни действовало удручающим образом»{432}.

Русский консул в Канаде помог Львову познакомиться с положением там переселенцев, в частности российских духоборов. Все увиденное резко отличалось от того, что Львов наблюдал в Сибири. У него зрели планы решительной борьбы за обновление русского общества на основе реформ и просвещения. Но надеждам этим не суждено было сбыться. В кругах земских деятелей рассказы Львова об Америке и Канаде вызвали недоумение и скепсис. И совершенно неожиданно для Львова поползли слухи о вольном использовании им земских средств и какой-то его нелегальной деятельности, что сразу же насторожило полицию, которая с каждым днем все пристальнее следила за развитием земского движения.

Незадолго до отъезда в Канаду Львову удалось выхлопотать у Столыпина разрешение на предоставление помещения для общеземской организации в Москве «только для заслушивания ее отчетов»{433}. Но после убийства Столыпина новый премьер В. Н. Коковцов отказал земцам в проведении каких бы то ни было мероприятий. Когда же Г. Е. Львов, добившись в Петербурге приема у нового премьера, попросил у него разъяснений, последний заявил: «Вас нельзя никуда пускать. На практике вы всегда захватываете больше, чем вам разрешено. Вот, например, вы были допущены к помощи переселенцам… А вы рядом с этим выпустили книгу атиправительственного содержания». При этом, как рассказывал Львов, министр в раздражении потряс в воздухе книгой «Приамурье»{434}.

Однако переубедить, а тем более запугать князя Львова не мог ни один чиновник, какого бы ранга он пи был. Львов по-прежнему активно участвовал в проведении благотворительных мероприятий. Его имя накануне первой мировой войны буквально не сходило со страниц прогрессивной либеральной печати. Она представляла Г. Е. Львова принципиальным человеком, всецело отдающим свои силы обществу. В конце 1912 г. кандидатура Г. Е. Львова была предложена так называемой прогрессивной группой гласных Московской думы на пост городского головы. Его соперником оказался Н. И. Гучков (брат А. И. Гучкова), который с 1905 г. был московским городским головой. Н. И. Гучкова выдвигали так называемые беспартийные гласные Думы, а фактически октябристы. Баллотировка состоялась 8 января 1913 г. Во время выборов «умеренные» развернули агитацию против Львова, ссылаясь на то, что у Львова нет необходимого имущественного ценза. Но при голосовании Львов получил 82 голоса при 70 против, а Гучков — 77 при 75 против{435}.

По закону обе кандидатуры должны были поступить на высочайшее утверждение. Н. И. Гучков снял свою кандидатуру. Однако и кандидатура Львова была отклонена в высших инстанциях. Министр внутренних дел II. А. Маклаков, которому согласно городовому положению 1882 г. были посланы документы на утверждение результатов выборов, «джигитируя своей реакционностью», как писали о том газеты, не нашел возможным согласиться с кандидатурой Львова. На это решение повлияли рост авторитета Г. Е. Львова в земских кругах и тот факт, что его кандидатура была представлена прогрессивной группой гласных. И хотя общественная деятельность Львова была довольно умеренной, полицейские органы все же находили в его выступлениях «яд противоправительственной пропаганды»{436}.

Существует мнение, что в 1907–1914 гг. Г. Е. Львов вступал в контакты со многими политическими деятелями, в том числе и с левыми либералами, используя свои связи с масонскими ложами, и что именно принадлежность к масонам не только помогала деятельности Львова на общественном поприще, но и фактически предопределила впоследствии выдвижение его на пост главы Временного правительства{437}. У нас нет оснований для того, чтобы опровергнуть или подтвердить документально эту версию. Американская исследовательница Н. Н. Берберова отметила, что с 1907 г. Г. Е. Львов был связан с московской масонской ложей «Возрождение», с 1908 с. — с ложей «Полярная звезда» в Петербурге, а после ее «усыпления» (т. е. закрытия) в 1910 г. вошел в ложу «Малая медведица»{438}, в которой состоял и А. Ф. Керенский. (Именно здесь, как предполагают, и произошло их тесное знакомство.).

Следуя этой логике, Львов мог быть причастен и к такой масонской организации, как «Великий Восток народов России», связанный, как и многие другие ложи, с масонскими организациями Франции. Принципы, на которых зиждилось масонство — гуманизм и терпимость — вполне соответствовали общественной и политической позиции Г. Е. Львова. В ложах, например, терпимо относились к политическим противникам, и любые прения протекали здесь в форме дружеских бесед. Взглядам Львова соответствовало также стремление масонов мирными средствами «бороться за освобождение России и укрепление этого освобождения». Его вполне мог привлечь и тот пункт устава «Великого Востока народов России», где говорилось о стремлении к духовному совершенствованию человека и защите его гражданских прав при сохранении свободы политических действий.

В то же время ввиду довольно глубоких монархических симпатий Г. Е. Львова для него абсолютно неприемлемой была бы, как нам представляется, та цель Верховного совета масонских организаций в России, на которую указывает В. И. Старцев, а именно «объединение оппозиционных царизму сил (независимо от партийных разногласий) для свержения (выделено мною. — И. П.) самодержавия и провозглашения в России демократической республики».

Хотелось бы привести здесь и мнение такого известного советского историка, как А. Я. Аврех, который в последние годы много занимался проблемой русского масонства. Он считает, что Г. Е. Львов не был и не мог быть масоном, ибо в воспоминаниях близко знавшего его Т. И. Полнера князь предстает глубоко религиозным человеком, всерьез думавшим об удалении — во имя спасения души — в Оптину пустынь. По мнению А. Я. Авреха, Г. Е. Львов «был по своим глубоким чувствам и настроениями антизападником, так сказать мистически-русским. Масонство же было явлением чисто западным, и уже этого одного было бы достаточно, чтобы для Львова масонство стало абсолютно неприемлемым»{439}.

Ма это можно, однако, возразить, что не следует преувеличивать религиозность Львова. Достаточно сказать, что даже его поездки в Оптину пустынь в критические моменты жизни не мешали ему затем довольно быстро возвращаться к бурной гражданской деятельности. Поэтому вряд ли можно считать религиозность князя каким-то непреодолимым препятствием для его вступления в масонскую организацию. В то же время в пользу версии А. Я. Авреха говорит тот факт, что в опубликованных недавно документах о деятельности масонских лож в дореволюционной России имя Г. Е. Львова даже не упоминается{440}.

Таким образом, вопрос о принадлежности Львова к масонам остается пока открытым. К тому же решающей роли в его биографии это обстоятельство, как нам представляется, не сыграло. И свою политическую силу Львов черпал не в масонских ложах, а в том широком, либерально-буржуазном по своей сущности общественном движении, которое вновь оживилось в годы первой мировой войны.

Вступление России в войну в июле 1914 г. заставило Николая II и правительство изменить отношение к заметно оживившемуся земскому движению. Когда Московская губернская управа призвала все земства России «к дружной работе в пользу армии», это обращение было принято. Объединение земцев началось с создания в Москве 30 июля 1914 г. Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам (ВЗС), куда ряд земских организаций вскоре передали 600 тыс. руб. Николай II благосклонно признал эту всероссийскую организацию как объединение, «преследующее такие же цели, как общество Красного Креста», а циркуляр министерства внутренних дел предписал губернаторам содействовать деятельности местных комитетов ВЗС. Главой ВЗС был избран Г. Е. Львов.

Когда два с половиной года спустя он возглавил буржуазное правительство в России, лидер кадетской партии И. Н. Милюков признал, что Львов «непререкаемо въехал на пьедестал премьера»{441}. Основанием для этого замечания было признание заслуг Львова на посту председателя ВЗС. С самого начала войны ВЗС совместно с другой организацией либеральных помещиков и буржуазии — Всероссийским союзом городов (ВСГ) сосредоточили в своих руках большие средства и развернули широкомасштабную работу. По всей стране создавались губернские, областные, уездные и фронтовые комитеты Земского и Городского союзов. Они занимались оборудованием госпиталей, санитарных поездов, заготовкой медикаментов, обучением медперсонала, а затем стали выполнять также заказы интендантства на поставку одежды и обуви для армии. Вскоре возник объединенный комитет союзов — Земгор, который также возглавил Львов. На одном из заседаний Совета министров в сентябре 1915 г. главноуправляющий земледелием А. В. Кривошеин заявил: «Сей князь (Г. Е. Львов. — И. П.) фактически чуть ли не председателем какого-то особого правительства делается. На фронте только о нем и говорят, он спаситель положения, он снабжает армию, кормит голодных, лечит больных, устраивает парикмахерские для солдат — словом, является каким-то вездесущим Мюр и Мерелизом»{442}.

Во второй половине 1916 г. годовой бюджет ВЗС составил 600 млн. руб. и продолжал расти. Союзу принадлежало 75 поездов, которые перевезли с фронта в течение 2,5 лет войны 2,5 млн больных и раненых. Земгор обеспечивал фронт и госпитали продовольствием и медикаментами, организовывал для армии производство сапог, ботинок, шитье белья, закупал за границей хирургические инструменты для госпиталей, а впоследствии стал частично заниматься и боевым снабжением армии: Конечно, это способствовало обогащению (и далеко не всегда честным способом) тех владельцев предприятий и торговцев, которые были связаны с деятельностью земских и городских комитетов. Случалось, что на фронт поставлялось негодное обмундирование, плохие продукты и боеприпасы.

Для Г. Е. Львова годы войны стали его звездным часом. Он умело поддерживал инициативу местных земских групп в закупке продовольствия и снаряжения для армии, в оказании помощи беженцам, все более раскрывался как человек, наделенный деловитостью, расчетливым умом, недюжинными организаторскими способностями. Возглавляя военно-общественные организации, Г. Е. Львов вплотную столкнулся с рутиной и косностью царской бюрократии и стал разочаровываться во всей системе государственного устройства России. Как-то раз, еще в первые месяцы войны, Г. Е. Львову как руководителю ВЗС пришлось встречать на Николаевском вокзале царя. После этого он оказался в одном автомобиле с кадетом Н. И. Астровым. По словам последнего, вялые приветственные речи, скука на лицах встречающих и на лице государя произвели на Г. Е. Львова крайне тяжелое впечатление. Заметив его состояние, Астров стал убеждать князя оставить надежды на глухие и равнодушные к нуждам общества высшие сферы и прилагать усилия к объединению русской «общественности». Львов, как показалось Астрову, сочувственно прислушивался к этим словам{443}.

Среди кадетов Г. Е. Львов слыл «колеблющимся прогрессистом». Действительно, его политическая позиция определялась больше всего стремлением преодолеть те препятствия, которые чинились Земскому союзу чиновниками МВД и других министерств. В начале войны он полагал, что правительство и лично царь помогут ему в этом, но вскоре стал убеждаться в иллюзорности своих надежд. Не в силах противодействовать росту авторитета ВЗС и ВСГ, министр внутренних дел Н. А. Маклаков в «весьма секретной» записке сразу же после возникновения этих союзов предостерегал Совет министров от расширения их функций, настаивая на подчинении союзов на местах контролю губернаторов и ограничении их деятельности периодом войны{444}. На съезде земских деятелей в сентябре 1915 г. в обстановке поражений на фронте и роста революционной ситуации в стране позиция Львова становится весьма определенной. Он прямо заявил, что «столь желанное всей страной мощное сочетание правительственной деятельности с общественностью не состоялось… Мы уже сошли с наших позиций пассивно управляемых… Отечество наше ждет не только восстановления мирной жизни, но и реорганизации ее»{445}. Именно на этом съезде, где раздались призывы к созданию правительства, опирающегося «на доверие страны и законодательные учреждения», Львов мужественно и открыто высказал то, что признавалось аппозиционными деятелями в кулуарах Думы, а месяцем ранее появилось на страницах буржуазной печати. Так, 14 августа 1915 г. орган промышленников и банковских магнатов газета «Утро России», требуя отставки И. Л. Горемыкина, опубликовала составленные буржуазной оппозицией списки членов нового правительства. В одном из них, так называемом октябристском, Г. Е. Львов был назван в качестве кандидата на пост министра внутренних дел. Однако, когда возник допрос о путях создания «правительства доверия», большинство членов оппозиции, в том числе и Г. Е. Львов, категорически отвергли «ультимативную форму» реорганизации государственных органов. Он в числе первых предложил послать депутацию для переговоров к царю., согласившись принять на себя обязанности ее главы и надеясь на успех.

Но в данном случае Львов в очередной раз просчитался. За причастность к оппозиции ему пришлось заплатить «отлучением» от двора, а в царской аудиенции депутации было отказано. Съезды же земских и городских союзов были категорически запрещены. Львов, как он сам в том признался, был очень огорчен таким поворотом дела и на одном из несанкционированных собраний земских деятелей весной 1916 г. искренне недоумевал, почему политика правительства, направленная на «великую цель» — доведение войны до победного конца, исключает здравый смысл. Он готов был с легкостью поступиться политическими принципами оппозиции ради «деловой» работы. Вот почему, когда командующий Московским военным округом И. И. Мрозовский наложил запрет на собрания земцев в Москве, Львов заявил ему, что «он лично не сочувствует введению в деятельность союза политических вопросов, борется в этом направлении с левыми элементами союза, но, к сожалению, не всегда бывает в состоянии противостоять их напору»{446}. Однако полицейские власти склонны были видеть в этом заявлении лишь дипломатический ход главы Земгора, хотя Львов искренне старался ограничивать деятельность союза лишь хозяйственными и организационными вопросами. Более того, в «Известиях ВЗС» он неоднократно выступал против «нездорового политиканства» и «предвзятого осуждения» существующего строя{447}. И в устных заявлениях, и в печати Г. Е. Львов не раз подчеркивал, что он не связан с «праздными болтунами», которые своей «нелепой болтовней» компрометируют союзы в глазах правительства.

Некоторые радикально настроенные депутаты Думы считали, что, мягко говоря, в выступлениях Львова сквозит «уклончивость»{448}. Он не пользовался полным доверием в этих думских кругах, поэтому его фамилия как кандидата на пост премьера далеко не сразу появилась в списках думской оппозиции, предлагавшей на эту должность М. В. Родзянко или А. И. Гучкова. По. воспоминаниям П. И. Милюкова, кандидатура Г. Е. Львова в качестве председателя нового состава Совета министров впервые всплыла лишь весной 1916 г. на частном совещании на квартире Е. Д. Кусковой и С. Н. Прокоповича{449}. Пестрота состава участников этого собрания, принадлежавших к радикальной части прогрессистов, левым кадетам, а также первым социалистам, косвенно свидетельствует о том, что их могло объединить и масонство. Но дело не только в этом. Имя Г. Е. Львова — безупречного в нравственном отношении человека — становится знаменем в борьбе за изменение состава правительства, опутанного «темными силами» распутинщины.

Когда фамилия Львова прозвучала на собрании- земских деятелей, на котором присутствовали и представители военно-промышленного комитета, в связи с требованиями создания «правительства доверия», то сам князь, находившийся в зале, не отверг этого предложения. Ему казалось, что именно как глава «министерства доверия» он сможет «снять бюрократическое средостение между царем и народом»{450}. Львова все время не покидала мысль попытаться «уговорить» Николая II согласиться на эту реформу. Преследуя ту же цель, он становится посредником между конфидентом царя А. А. Клоповым, взявшим на себя смелость подтолкнуть Николая II к мысли о необходимости ускорить изменения в правительстве, и генералом М. В. Алексеевым, который должен был передать записку Клопова царю в Ставке{451}. Это породило новую волну слухов о скором назначении Г. Е. Львова на «очень высокий пост», возможно даже главы нового правительства, причем осуществление подобных планов приурочивалось к 6 декабря 1916 г., когда праздновались именины Николая II{452}.

Тем не менее версия эмигрантского историка С. П. Мельгунова о «заговоре Львова», который вместе с генералом Алексеевым планировал якобы замену на троне Николая II великим князем Николаем Николаевичем{453}, представляется нам малоправдоподобной и не выдерживает критики. Действительно, в последние месяцы 1916 г. Львов встречался с М. В. Алексеевым, в том числе и в Севастополе, где последний лечился{454}. Но сам генерал Алексеев выступал против идеи дворцового переворота, что подтверждается мемуарами А. И. Деникина и А. А. Брусилова{455}. Вдобавок нельзя сбрасывать со счетов искреннего и неизменного монархизма Г. Е. Львова. Он, конечно, знал об упорно циркулировавших в обществе слухах о возможной смене монарха: известно, например, что такого рода сведения Львов получил от самого министра внутренних дел А. Д. Протопопова в Петербурге осенью 1916 г. Он-то и поведал Львову о том, что в определенных кругах есть план «выкрасть царя из Ставки, перевезти в Москву и заставить присягнуть конституции». Но, как указывает Т. И. Полпер, все это повергло Львова в полное смятение. «Я чувствую, — сказал он, — что события идут через мою голову»{456}.

Всецело поглощенный политикой, Львов делает еще одну отчаянную попытку вразумить царя, обратившись к нему с речью на съезде земцев, который предполагалось провести в конце 1916 г. Целью этого публичного обращения Львова к Николаю II было предостеречь его от надвигавшейся грозной опасности и гибельного разрушения страны, если царь не внемлет голосу разума. Львов, может быть, впервые, не подбирал слов и выражений, сочиняя эту речь. Под видом забот о твердой царской власти, писал оп, правительство разрушает самые ее основы. Между тем страна ждет «полного обновления и перемены самого духа власти и приемов управления». «Власть стала совершенно чуждой интересам народа», она «бездействует, ее механизм не работает, она вся поглощена борьбой с народом». Короче говоря, «власти нет, ибо в действительности правительство не имеет ее и не руководит страной. Безответственное не только перед страной и Думой, но и перед монархом, оно преступно стремится возложить на него, монарха, всю ответственность за управление, подвергая тем самым страну угрозе государственного переворота… Стране нужен монарх, охраняемый ответственным перед страной и Думой правительством»{457}.

Но тщательно продуманная речь Львова так и не была им произнесена, так как правительство не допустило собрания земских деятелей. Тем не менее инициативная группу организаторов этого совещания составила резолюцию, опиравшуюся на основные положения речи Львова. Она была принята на очередном частном, т. е. нелегальном, совещании земских представителей от 22 губерний, размножена и даже распространена. Этот документ, а также слухи о том, что оппозиция обсуждает кандидатуру Львова на пост премьер-министра и привели в неистовство императрицу Александру Федоровну, потребовавшую высылки Львова в Сибирь.

Примечательно, как изменился к тому времени сам облик Г. Е. Львова. Некогда тихий и застенчивый, не любивший чрезмерного внимания к собственной персоне и избегавший появляться на трибуне, князь превратился теперь в весьма нервную и даже экзальтированную личность. Очевидцы рассказывали, что когда полицейские ворвались в зал, где упоминавшееся выше нелегальное собрание земцев принимало резолюцию, и предложили докинуть помещение, то Львов взобрался на стул и крикнул на весь зал: «Верьте, мы победим!» Спустя некоторое время он заявил в частной беседе: «Теперь уже не время говорить о том, на кого возложить ответственность за судьбу России. Надо принимать ее на себя. Народ должен взять свое будущее в собственные руки»{458}.

В силу сложившихся обстоятельств Г. Е. Львову не довелось увидеть ни массовых уличных шествий, ни разгона демонстраций, ни перестрелки на улицах Петрограда и Москвы в конце февраля 1917 г. 23–27 февраля он был еще в златоглавой, куда доходили лишь отголоски событий в столице. Правда, 27 февраля известия о петроградских митингах и демонстрациях обсуждались на собраниях общественных деятелей, но Львов на них даже не присутствовал. Вечером 27 февраля в Москве в помещении Городской думы был создан Временный революционный комитет из социалистических партий, а первым днем широких народных волнений стало здесь 28 февраля. Но в то время Львов уже ехал в Петроград по приглашению Временного комитета Государственной думы. По причине железнодорожных затруднений прибыл он в столицу лишь вечером 28 февраля, когда в Петрограде основные очаги контрреволюции были уже подавлены. Пройдя тихими улицами на квартиру одного из деятелей земского движения и переночевав у него, Львов утром 1 марта отправился в Таврический дворец.

Стояли морозные, яркие, солнечные дни, по улицам мчались автомобили с красными флагами, переполненные вооруженными рабочими и солдатами, кое-где слышались отдельные выстрелы. Таврический дворец — место обычных заседаний Думы — поражал своим необычным видом. В. Д. Набоков вспоминал: «Солдаты, солдаты, солдаты с усталыми, тупыми, редко с добрыми или радостными лицами, всюду следы импровизированного лагеря, сор, солома, воздух густой, стоит какой-то сплошной туман, пахнет солдатскими сапогами, сукном, потом; откуда-то слышатся истерические голоса ораторов, митингующих в Екатерининском зале, везде давка и суетливая растерянность»{459}.

В так называемой Белой зале Таврического дворца заседал поспешно розданный еще 27 февраля Временный комитет Государственной думы во главе с М. В. Родзянко, занимавшийся согласованием окончательного состава нового правительства. Предполагалось, что оно будет функционировать при конституционном монархе. Опубликованный в эмиграции в 1924 г. черновик протокола этого заседания отразил острые споры по вопросу о персональном составе правительства{460}. Кандидатура Г. Е. Львова на пост премьер-министра и министра внутренних дел была принята практически единогласно. Присутствовавшим на заседании импонировали и личные качества Львова (отсутствие амбициозности, дешевой демагогии, крикливости), и его положение формально внепартийного, хотя и близкого к кадетам политического деятеля. Оказалось, что Львов устраивал в тот момент и откровенных монархистов, и быстро переходивших на более левые позиции кадетов. Львов был хорошо знаком с английским послом в России Бьюкененом, и это обстоятельство сыграло далеко не последнюю роль, как и популярность Львова, в армии. Наконец, за ним стояла такая сильная буржуазно-помещичья организация, как Земгор. Все это, вместе взятое, и предопределило назначение Львова на высокий пост главы правительства.

Однако после выступления Львова и бесед с ним многие думцы были разочарованы. П. Н. Милюков писал, например, впоследствии: «Мы не почувствовали перед собой вождя. Князь был, уклончив и осторожен: он реагировал на события в мягких расплывчатых формах и отделывался общими фразами»{461}. Характерно, однако, что иностранные дипломаты смотрели на Львова в те дни совсем другими глазами. Так, генеральный консул США Джон Снодграсс писал в газете «Нью-Йорк таймс» в марте 1917 г.: «Русский народ не мог бы найти нигде в своей стране людей, лучше подготовленных для того, чтобы вывести его из мрака тирании… Львов и его соратники значат для России то же, что Вашингтон и его сподвижники означали для Америки, когда она обрела независимость»{462}.

Выдвижение Т. Е. Львова на пост главы первого в истории России буржуазного правительства некоторые русские эмигранты связывали позже с принадлежностью князя к масонам. Не преувеличивая роли масонских организаций в политическом триумфе Г. Е. Львова, вероятно, нельзя с порога и отрицать ее. Масонские организации вполне могли способствовать занятию своими братьями руководящих постов в государственном аппарате России и формировать соответствующим образом общественное мнение. Известный юрист, кадет И. В. Гессен, например, пишет следующее: «По-видимому, масонство сыграло некоторую роль при образовании Временного правительства… Милюков говорил: «При образовании Временного правительства я потерял 24 часа (а тогда ведь почва под ногами горела), чтобы отстоять кн. Г. Е. Львова против кандидатуры М. В. Родзянко, а теперь думаю, что сделал большую ошибку. Родзянко был бы больше на месте» Я был с этим вполне согласен, но ни он, ни я не подозревали, что значение кандидатуры Терещенко, как и Львова, скрывалось в их принадлежности к масонству»{463}. Характерно, однако, что отстоял кандидатуру Львова на пост главы правительства П. Н. Милюков, который никогда к масонам не принадлежал. Как бы то ни было, в буржуазных кругах назначение Львова премьер-министром никаких серьезных возражений не встретило.

Совсем иначе отнеслись к нему восставшие рабочие и солдаты столицы. Когда возвратившиеся в Петроград из Ставки А. И. Гучков и В. В. Шульгин, сойдя с поезда, зашли в железнодорожные мастерские, там выступал рабочий, который был председателем собрания. «Вот к примеру, — сказал он, указывая на Гучкова, — они образовали правительство… Кто же они такие в этом правительстве? Вы думаете, товарищи, что от народа кто-нибудь? Так сказать, от того народа, кто свободу добыл? Как бы не так! Вот, читайте… князь Львов… князь… Так вот для чего мы, товарищи, революцию делали!..»{464}

В обстановке исключительной по своим масштабам разрухи и озлобления народа, порожденных войной, Г Е. Львову необходимо было срочно найти ту нить Ариадны, которая помогла бы выйти из сложного лабиринта проблем. В утлом суденышке Временного правительства с довольно пестрой в политическом отношении командой (кадеты, октябристы, прогрессист, эсер, внепартийный) Львову предстояло занять место рулевого. В речи на первом заседании министров Временного правительства 3 марта 1917 г. Пг Н. Милюков сказал: «Во главе (правительства. — И. П.) мы поставили человека, имя которого означает организованную русскую общественность, так непримиримо преследовавшуюся старым правительством»{465}. Многие из сидящих на этом заседании знали Г. Е. Львова как глубоко порядочного человека с сильным характером и твердой волей, обладавшего административным талантом и даром общения с людьми, но… на уровне земских организаций Достаточно ли было этого, чтобы взнуздать революционную страну, бурлящую от края и до края? Ведь для этого необходим был вождь, разделявший чаяния миллионных масс, разбуженных к политической жизни и втянутых в решение задач огромной важности. Главе нового правительства необходим был дар общения с революционным народом, который хотел осуществления тех самых лозунгов, с которыми шел на штурм романовской монархии: мира, хлеба, земли, свободы.

На Западе считали, что, поскольку новые министры выбраны Государственной думой — этим подобием буржуазных парламентов, следовательно, они представляют все население России. Но в действительности интересы большинства народа Временное правительство представляло весьма плохо. Оно, конечно, подтвердило (и не могло не подтвердить) рядом постановлений то, что уже было фактически завоевано самим народом в ходе вооруженного восстания в столице и закреплено в декларации, согласованной с Петроградским Советом еще 3 марта 1917 г. Так, Временное правительство объявило о полной и немедленной амнистии политическим заключенным, отмене всех сословных, вероисповедальиых и национальных ограничений, проведении всеобщих выборов в органы местного самоуправления и подготовке выборов в Учредительное собрание. Однако процесс реализации этих постановлений правительство Львова с чисто российским умением начало потихоньку спускать на тормозах.

Так, 6 марта 1917 г. правительство утвердило указ об амнистии осужденных за политические выступления, но некоторые губернаторы медлили с открытием тюрем, что вызывало недовольство народа. Еще сложнее обстояло дело с отменой привилегий. Временное правительство начало с отмены празднования царских дней, так называемых тезоименитств, рассчитывая поднять этим свой авторитет в глазах народа. Однако появление в календаре новых рабочих дней, а также увеличение рабочего времени на оборонных предприятиях вряд ли могли устроить рабочих.

20 марта появилось постановление об отмене вероисповедальных и национальных ограничений. В соответствии с ним отменялись, в частности, ограничения, касающиеся выбора местожительства и передвижения в пределах страны, владения и пользования движимым и недвижимым имуществом. Все граждане независимо от их национальности получали право поступать в любые учебные заведения, а также пользоваться родным языком в делопроизводстве частных обществ и торговых книгах. Однако реализация этих решений практически задерживалась ввиду военного положения» в стране и оккупаций врагом ряда ее территорий. В марте Львов принял делегацию Лиги равноправия женщин, а вскоре было опубликовано постановление о равных правах женщин и мужчин в получении образования… в художественных училищах. Закон же о женском равноправии был издан лишь в сентябре 1917 г., когда Г. Е. Львова в составе Временного правительства уже не было.

Правительство Львова оттягивало также решение вопроса о провозглашении России республикой и созыве Учредительного собрания. Правда, Г. Е. Львов в интервью 7 марта 1917 г. назвал созыв Учредительного собрания «важной, святой задачей», но сроки выборов на всем протяжении существования первого состава Временного правительства оставались весьма неопределенными. В. Д. Набоков, весьма критически относившийся к премьерству Львова, подчеркивал, что он как управляющий делами правительства неоднократно заговаривал с ним о необходимости конкретно решить вопрос об Учредительном собрании, по четкого ответа так и не получил{466}. Близкие Львову люди сравнивали ситуацию в России с обстановкой во Франции в 1848 г. Однако там Временное правительство сразу же издало декрет о всеобщем голосовании, через четыре дня опубликовало избирательный закон, а менее чем через месяц Учредительное собрание в Париже открыло свои заседания. Но Г. Е. Львов слабо реагировал на подобные намеки. Для составления проекта положения о выборах в Учредительное собрание, как в «доброе, старое время», было создано специальное Особое совещание, состав его долго утрясался, но о точной дате созыва Учредительного собрания пи Львов, пи другие члены, правительства предпочитали даже не заговаривать. В. Д. Набоков объяснял это тем, что Временное правительство ввиду наличия Советов не имело реальной силы для принятия подобных решений. Однако истинная причина лежала глубже, в игнорировании Временным буржуазным правительством надежд и чаяний революционного народа.

С первых же дней работы во главе Временного правительства большую часть времени Г. Е. Львов проводил в министерстве внутренних дел, поскольку он был не только премьер-министром, но и министром внутренних дел. Львов, но словам В. Д. Набокова, «загорелся какой-то лихорадочной энергией» и «какой-то верой в возможность устроить Россию»{467}. Но с уничтожением полиции и жандармерии МВД лишилось главных орудий своей деятельности. Его значение в шаткой системе нового государственного аппарата резко упало, а реальная власть министра внутренних дел значительно сократилась. Управление милицией было децентрализировано и перешло в ведение новых местных органов самоуправления. Созданное же в дни революции Главное управление по делам милиции вяло осуществляло регистрацию правонарушений и руководило местными органами лишь в самых общих чертах.

Любимым коньком Львова стала реформа местного самоуправления. Еще до революции он выдвигал проект создания общероссийской земской организации путем учреждения выборных волостных комитетов с непременным подчинением центру. В несколько измененном виде, но сохраняя главную идею Львов попытался претворить этот проект в жизнь с помощью реформы местного самоуправления. Однако он не учел революционной обстановки в стране. Позже русская эмиграция обвиняла Львова в том, что он слишком скоро непродуманно сместил губернаторов и вице-губернаторов, заменив их 4 марта 1917 г. комиссарами Временного правительства. Думается, что как раз здесь Г. Е. Львов поступил совершенно правильно, ибо царские губернаторы в те дни уже действительно стали анахронизмом. Но система административных учреждений на местах отличалась в силу двоевластия чрезвычайной пестротой и сложностью, что вело к ослаблению аппарата Временного правительства. Всякой революции свойственна активизация центробежных сил, а благодаря постановлениям Временного правительства о реорганизации органов местного управления эти силы еще больше возросли. В итоге за пять месяцев существования министерства Львова государственный аппарат России стал не лучше, а значительно хуже, чем при царизме, когда он часто давал сбои, но был все же достаточно мощным и централизованным.

Временное правительство не могло опереться даже на хорошо знакомые Львову союзы земств и городов. Во-первых, самодержавие сделало все возможное, чтобы не допустить их сплочения в одну общероссийскую политическую организацию. Во-вторых, после Февральской революции союзы земств и городов, как и другие буржуазные организации типа военно-промышленных комитетов, оказались отодвинутыми на задний план: открытая политическая борьба, которая ранее была невозможна, выдвинула на авансцену политические партии, Советы и армейские организации, тогда как все силы союзов земств и городов уходили теперь на решение военно-хозяйственных задач.

В деятельности Львова как премьера было очень много слабых мест. В его речах не было и попытки вскрыть политическое содержание текущих событий, а составленные при его участии обращения к народу от имени Временного правительства отличались обилием словесной мишуры («свобода русской революции проникнута элементами вселенского характера», «душа русского народа оказалась мировой демократической душой по самой своей природе», «русской душой владеет не гордость, а любовь» и т. д.{468}). Заседания Временного правительства неизменно начинались с очень большим опозданием, еле-еле собирая необходимый кворум министров. «За редким исключением суждения, происходившие на открытых заседаниях, не представляли большого интереса… Министры приходили на заседание всегда до последней степени утомленные… часто полудремали, чуть-чуть прислушиваясь к докладу. Оживленные и страстные речи начинались только на закрытых заседаниях, а также на заседаниях с «контактной комиссией» Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов», — вспоминал Набоков{469}. Оказалось, что у Львова отсутствует умение подчинять людей своей воле и руководить ими. Когда обсуждался тот или иной вопрос, то вел дискуссию и подводил итоги обсуждения не Львов, а тот, кто этот вопрос докладывал. Сам же Львов фигурировал на совещаниях министров лишь в качестве отвлеченного «символа зачатой и нерожденной власти»{470}.

Острейший вопрос, связанный с продолжением войны, поднимался в марте — апреле 1917 г. в основном министром иностранных дел П. Н. Милюковым и военным министром А. И. Гучковым. Сам Львов вначале имел особое мнение. Столкнувшись с тяготами войны в госпиталях и на фронте, где он бывал по делам земского союза, Львов, казалось, готов был согласиться на «необходимость активной внешней политики в сторону мира»{471}. Кажется, это понимали и такие министры, как А. Ф. Керенский, И. В. Некрасов, М. И. Терещенко. Но они встретили яростный отпор у сторонников продолжения войны П. Н. Милюкова, А. И. Гучкова и др. Вспомнив в эмиграции, что Г. Е. Львов одобрительно отозвался о воззвании Петроградского Совета «К народам мира», П. Н. Милюков иронизировал, что оно «захватило» председателя Совета министров, склонного к славянофильскому увлечению мессианской международной ролью России{472}.

Есть предположение, что Львов, Некрасов, Терещенко и особенно Керенский не могли активно отстаивать свои миролюбивые позиции, поскольку были связаны с масонскими ложами в России, подчиненными, в свою очередь, французским масонским организациям. Однако как бы ни решался вопрос о принадлежности Львова к масонам, суть дела была не в этом. Прав В. И. Ленин, который писал в тот период времени о том, что Гучковы, Милюковы, Львовы — даже если бы все они были лично ангелами добродетели, бескорыстия и любви к людям, — являются представителями, вождями, выборными класса капиталистов, а этот класс заинтересован в захватной грабительской политике. Этот класс миллиарды вложил «в войну» и сотни миллионов наживает «на войне» и аннексиях, т. е. на насильственном подчинении или на насильственном присоединении чужих народностей{473}.

Буржуазные газеты на Западе и в Америке на все лады расхваливали князя Львова, чтобы сохранить в его лице сторонника строгого выполнения Россией его союзнических обязательств. Уже в первую неделю марта его посетили послы всех союзнических держав, а французский посол Рибо в самом начале своей приветственной речи, обращаясь к Львову, заявил: «Доверие, выраженное Вам русским народом, является счастливым предзнаменованием общей для нас твердой решимости довести войну до победного конца»{474}. 26 марта 1917 г. Временное правительство за подписью Г. Е. Львова опубликовало постановление о предоставлении министру финансов полномочий для выпуска военного Займа свободы 1917 г, который объявлялся «актом гражданского долга, спасения родины и революции». В обращении же к населению правительство твердо заявило, что оно будет свято выполнять все заключенные с союзниками договоры и призывало сплотиться для защиты «обновленного строя и свободы от внешнего врага», хотя эти призывы находились в вопиющем противоречии с настроениями уставших от войны рабочих и крестьян, в сознании которых революция связывалась с надеждой на мир.

25 марта 1917 г. временным правительством был принят важный закон о хлебной монополии, по которому весь хлеб по твердым ценам передавался в распоряжение государства. В случае обнаружения скрытых хлебных запасов они отчуждались по половинной цене. Для заведования продовольственным делом учреждались продовольственные комитеты. В другое время это постановление могло бы быть встречено народом с энтузиазмом. Но в накаленной политической атмосфере весны 1917 г., когда лозунг «Хлеба!» связывался в сознании масс с требованием земли, такое решение было всего лишь полумерой. Но Временное правительство не пошло навстречу чаяниям трудового крестьянства. Владения бывшего императора были, правда, конфискованы, по имения десятков тысяч помещиков, на которые с вожделением смотрели миллионы крестьян, оставались в полной неприкосновенности. Между тем каждый день промедления с решением вопроса о земле грозил взрывом крестьянского движения. Полностью доверившись министру земледелия А. И. Шингареву, Львов одобрил составленный им проект «Воззвания о земле». В нем признавалась необходимость проведения земельной реформы, однако самочинные захваты строго осуждались как противозаконные. Телеграмма от 13 апреля 1917 г. за подписью Г. Е. Львова предписывала комиссарам Временного правительства принимать любые меры, которые они считают нужными, чтобы пресечь в деревнях насилия{475}.

Игнорировало Временное правительство и требования рабочих об установлении 8-часового рабочего дня, а также о повышении заработной платы. Оно предпочитало, чтобы эти вопросы рассматривались тогда, когда страна «остынет от революции». Между тем инфляция больно ударила по рабочим. Несмотря на рост поминальной заработной платы (до 260 % к началу 1917 г. в Петрограде), реальная заработная плата снизилась по сравнению с довоенным уровнем примерно на треть из-за огромного роста цен на предметы первой необходимости{476}. Как орган имущих классов Временное правительство препятствовало и другим коренным преобразованиям, пренебрегало интересами простых людей труда.

Кабинет Львова начал свою деятельность в условиях двоевластия, когда рядом с ним возникли созданные революционным творчеством масс и быстро набиравшие силу Советы. Теряя доверие к Временному правительству, народ видел в Советах институты подлинного народовластия, способные удовлетворить его насущные требования. Эту уверенность поддерживали в народе большевики, раскрывавшие классовую сущность Временного правительства и готовившие народ к переходу власти в руки Советов.

Львов, напротив, считал Советы лишь «досадной помехой» своей деятельности на посту премьера. Он не отказывался лавировать и искать выход из весьма сложного положения, которое ему уготовила жизнь. Так, например, Львов считал обязательным постоянное общение министров с народом, чтобы разъяснять ему тактику Временного правительства. В интервью журналистам во второй половине марта 1917 г. Львов высказал решительный протест против растущего вмешательства Советов в функции правительства, заявив при этом о своей искренней преданности народу{477}. Размышляя по поводу политической обстановки в стране, Львов впадал иногда в мрачное настроение, но вначале оно быстро сменялось в нем оптимизмом, верой в то, что «все наладится, все образуется, только мудрости народной надо предоставить по-своему определить судьбу России»{478}.

Те, кто наблюдал работу правительства Львова, отмечали его особое отношение к А. Ф. Керенскому, похожее «па какое-то робкое заискивание». Бросалось в глаза, что на время отъезда премьер-министра из Петрограда своим заместителем он всегда оставлял Керенского. Есть предположение, что последний, став секретарем масонского Верховного совета русских лож, имел какую-то власть над Львовым как рядовым масоном. Однако документально это не доказано. Вполне возможно и другое: в Керенском Львов видел напористого, энергичного человека, тесно связанного с Петроградским Советом и потому необходимого ему для улаживания конфликтов и принятия компромиссных решений. Адвокат Н. П. Карбачевский вспоминал, что, когда он откровенно «высказал Львову свое нелицеприятное мнение о Керенском, тот заметив: «Вы хорошо его знаете, ведь он из вашего адвокатского круга… Вы верно судите: он был на месте со своим истерическим пафосом только тогда, когда нужно было разрушать. Теперь задача куда труднее… Теперь и без того кругом истерика, ее врачевать надо, а не разжигать»{479}.

Однако Львов не удержался на позиции врачевателя. Назревавший после Февральской революции разрыв между политикой правительства и чаяниями широких трудящихся масс проявился открыто уже в апреле 1917 г., когда в Петрограде тысячи рабочих, солдат и матросов со знаменами и транспарантами, на которых было написано: «Долой Милюкова!», «Долой политику аннексий!», «Долой Временное правительство!», «Вся власть Советам!» — вышли на антивоенные демонстрации. Увидев огромное скопление народа с революционными лозунгами, Львов сказал журналистам: «До сих пор Временное правительство встречало неизменную поддержку со стороны руководящего органа Советов рабочих и солдатских депутатов. Последние две недели отношения эти изменились. Временное правительство взято под подозрение. При таких условиях оно не имеет никакой возможности управлять государством, так как в атмосфере недоверия и недовольства трудно что-либо сделать. При таких условиях лучше всего Временному правительству уйти. Оно слишком хорошо сознает лежащую на нем ответственность перед родиной и во имя ее блага готово сейчас же уйти в отставку, если это необходимо»{480}.

Интервью было напечатано в газетах, хотя на самом деле оно отнюдь не означало решимости премьер-министра покинуть свой пост. Здесь сказывалось скорее стремление Львова все уладить путем увещеваний, обращенных к «разуму толпы», как это делалось им в молодости при разборе кассационных дел в Тульской губернии. Но премьер прекрасно понял необходимость перемен в составе правительства. Известно, что именно Львов выдвинул идею создания коалиционного кабинета путем введения в него меньшевиков и эсеров. Весьма показательна и его речь на юбилейном заседании по случаю 11-й годовщины открытия I Государственной думы 27 апреля 1917 г., в котором участвовали депутаты всех четырех составов Думы. Это была попытка сплочения всех прогрессивных сил России вокруг правительства. Львов говорил, что «призванное к жизни великим народным движением, Временное правительство признает себя исполнителем и охранителем народной воли», что «основой государственного управления оно полагает не насилие и принуждение, а добровольное повиновение свободных граждан созданной ими самими власти», что «оно ищет опоры не в физической; а в моральной силе». Премьер особо подчеркнул, что, с тех пор как Временное правительство стоит у власти, оно ни разу не отступило от этих начал: «Ни одной капли народной крови не пролито по его воле. пи для одного течения общественной мысли им не создано насильственной преграды»{481}.

Львов умело обходил вопрос о классовых противоречиях в стране, но это не спасало, ибо его миротворческие речи на деле противоречили содержанию тех приказов и распоряжений, которые он подписывал в качестве главы правительства и министра внутренних дел. Вера народа во Временное правительство таяла с каждым днем. В то же время, позиция Львова явно не устраивала сторонников крайних мер. 27 апреля, возмущенный «излишним либеральничьем Львова с народом», заявил о своем выходе из состава правительства А. И. Гучков, о чем он и написал официальное письмо, опубликованное 2 мая 1917 г. в газетах. Большевик Л. Б. Каменев назвал его «тоской по розгам и военно-полевым судам»{482}. В тот же день, покинув очередное заседание правительства, заявил об отставке и П. Н. Милюков. Перед этим он имел конфиденциальный разговор с Львовым, откровенно заявив ему, что есть только два пути: или последовательное проведение твердого курса, или коалиция с левыми силами и подчинение их программе с риском дальнейшего ослабления государственной власти. Львов был настроен в пользу второго решения. 5 мая был опубликован состав нового правительства, в котором целых шесть портфелей принадлежало теперь министрам-социалистам. Премьер-министром остался Львов. Ни надежд, ни энтузиазма, сопровождавших возникновение Временного правительства в марте 1917 г., у него теперь уже не было.

Руководить коалиционным кабинетом оказалось Львову не под силу. — Теперь он в основном имел дело с партийными функционерами — меньшевиками И. Г Церетели и М. И. Скобелевым, эсерами В. М. Черновым и П. Н. Переверзевым, с их политическими страстями, которые Львов не хотел понимать. Члены второго состава Временного правительства (Львов назывался теперь министром-председателем) четко разделились на кадетов и умеренных социалистов. Первые по-прежнему стремились оттянуть осуществление кардинальных реформ до созыва Учредительного собрания, заботясь лишь о восстановлении авторитета и престижа власти. Вторые постоянно говорили на заседаниях кабинета об удовлетворении требований масс, что вызывало раздражение первых. Когда старый знакомый Львова граф Олсуфьев летом 1917 г. приехал в Петроград, он отметил несвойственные ранее Львову раздражительность и нервозность{483}. В состоявшемся несколько ранее разговоре с генералом А. И. Куропаткиным Г. Е. Львов сказал, что он никогда не обкидал, что революция зайдет так далеко и с тоской заметил: «Теперь мы как щепки носимся на ее волнах»{484}.

Оказавшись бессильными упорядочить — внутренние дела, кадеты продолжали подготовку летнего наступления на фронте. Вошедшие же в состав коалиционного правительства умеренные социалисты отождествлялись в народном сознании с непопулярным Временным правительством. Из всех политических партий и групп в России только большевики оставались в глазах трудящихся масс незапятнанными сотрудничеством с буржуазией. Они выдвигали программу, которая отвечала чаяниям народа: требовали установить жесткий контроль Советов за экономической жизнью страны, повысить заработную плату, ввести 8-часовой рабочий день, установить рабочий контроль на фабриках и заводах, остановить инфляцию, боролись за демократический мир.

18 июня в Петрограде состоялась новая 400-тысячная демонстрация рабочих и солдат под лозунгами «Пора кончать войну!», «Вся власть Советам!». Она являлась показателем все более углублявшегося разрыва между настроениями масс и политикой агонизирующего коалиционного правительства. Положение в столице ухудшилось в связи с отправкой тысячи солдат Петроградского гарнизона на фронт, где началось наступление русских войск. Это еще более обострило борьбу сил революции и контрреволюции, заставляло политических и государственных деятелей четко определить свои позиции.

Ленин с самого начала клеймил правительство Львова как контрреволюционное, империалистское, указывал на его тесную связь «с падающей монархией» и интересами капитала. Он не выделял умеренного либерала Львова среди других министров-капиталистов и призывал не верить в искренность их заверений в том, что буржуазное правительство будет заботиться о благе народа{485}. Ленин подчеркивал, что и при правительстве Львова и К^0 война по-прежнему остается грабительской и что, если «Гучков и Львов говорят, что не хотят завоеваний, они обманщики»{486}.

В мае в беседе с новыми министрами коалиционного правительства Львов, сетуя на «установившееся на фронте фактическое перемирие, прямо заявил: «Страна должна сказать свое властное слово и послать армию в бой»{487}. Заявление Львова вызвало новое выступление Ленина на страницах «Правды». Вождь большевиков указывал на неслыханные бедствия и страдания народа и подчеркивал, что, в то время как русские солдаты истерзаны и измучены войной, капиталисты наживают на ней скандально высокие прибыли{488}.

В начале июля Временное правительство вынуждено было публично признать, что наступление на фронте провалилось. Этот факт в обстановке растущего недовольства масс мог привести к очередному взрыву возмущения, чреватого требованием призыва к ответу виновников провала. Министры-кадеты А. А. Мануйлов, Д. И. Шаховской, А. И. Шингарев, В’ А. Степанов предпочли опередить события и, сославшись на то, что они не согласны с решением правительства о предоставлении автономии Украинской раде, заявили об отставке. Однако подлинной причиной правительственного кризиса явился отнюдь не украинский вопрос — он скорее был поводом, в чем чистосердечно признался журналистам и министр-председатель коалиционного правительства Г Е. Львов{489}.Своим уходом кадеты как бы предоставляли министрам-социалистам единолично расплачиваться за последствия провала наступления на фронте. Г. Е. Львов был в полной растерянности, ибо события в столице с нарастающей силой развертывались помимо него и он практически не мог оказать на них никакого воздействия.

С утра 3 июля слухи об уходе кадетов из правительства начали распространяться в рабочих кварталах и казармах солдат Петроградского гарнизона. Возбужденный известиями с фронта о расправе с солдатами, отказавшимися идти в наступление, а также слухами о критическом положении в столице в связи с задержкой подвоза продовольствия и топлива, грозившей закрытием заводов и фабрик, народ понял, что маневры министров могут быть связаны с контрреволюционным заговором. И, несмотря на предупреждение ЦК большевиков о том, что несвоевременные и плохо организованные забастовки и демонстрации могут вызвать лишь новое кровопролитие, рабочие и солдаты столицы пошли на открытое выступление, которое стихийно привело к крайнему обострению политической обстановки{490}. Вдобавок некоторые петроградские большевики тоже выступали за решительные вооруженные действия против Временного правительства.

Вечером 3 июля по улицам Петрограда проносились автомобили, на которых были укреплены плакаты; с лозунгом «Вся власть Советам!». Забастовки охватили предприятия Выборгской стороны. Огромные толпы демонстрантов, состоявших из рабочих и солдат, устремились к Таврическому дворцу, где располагался ЦИК Советов. Вышедший к ним меньшевик В. С. Войтинский обещал рассмотреть требование народа о передаче власти Советам и аресте министров-капиталистов, а пока попросил демонстрантов разойтись.

На 4 июля была назначена мирная массовая демонстрация под лозунгом «Вся власть Советам!», участники которой подверглись провокационному обстрелу со стороны контрреволюционных сил. На улицах города появились убитые и раненые. Это еще больше накалило обстановку. На квартирах Г. Е. Львова и М. И. Терещенко шли непрерывные совещания членов правительства с лидерами ЦИК Советов по поводу выхода из создавшегося положения. Одновременно контрразведка с согласия министра юстиции Переверзева стала распространять материалы о связях большевиков во главе с Лениным с германской разведкой. Львов, Некрасов, Терещенко были уверены, что большевики действительно получали деньги от немцев, но считали, что имевшиеся в их распоряжении факты еще недостаточны. Поэтому вечером 4 июля Львов лично обратился во все газеты с просьбой сиять материалы с обвинением Ленина в шпионаже в пользу Германии{491}. Однако 5 июля они были все же опубликованы. Вместе с тем при поддержке эсеро-меньшевистского Совета, заявившего, что он отказывается брать власть в свои руки, коалиционное правительство, разработало и начало осуществлять репрессивные меры в отношении участников массовых выступлений: с фронта были вызваны войска для их подавления, началось разоружение солдат Петроградского гарнизона, большевистская партия была объявлена вне закона, 5 июля был произведен разгром газеты «Правда». В правительстве дебатировался вопрос о восстановлении смертной казни на фронте.

Однако это была пиррова победа. Июльские события со всей определенностью показали необходимость решения коренных вопросов революции. Несостоятельность кабинета Львова привела к тому, что масса народа, когда-то доверявшая Временному правительству, «колебнулась прочь от капиталистов на сторону революционных рабочих»{492}. Это подтвердили и отклики в стране на июльские события в Петрограде.

7 июля 1917 г. Г. Е. Львов подал в отставку. Т. И. Полнер передает его разговор с ним, после того как известие об отставке было опубликовано в газетах. «В сущности, — сказал ему Львов, — я ушел потому, что мне ничего не оставалось делать. Для того чтобы спасти положение, надо было разогнать Советы и стрелять в народ. Я не мог этого сделать. А Керенский может»{493}.

Незадолго до выхода из состава коалиционного правительства Львов требовал, чтобы все министры без исключения проводили твердую линию на последовательную борьбу «с представителями анархических и большевистских течений», которые «вредят блестящему наступлению нашей армии и дезорганизуют страну», чтобы правительство направило усилия на борьбу «со всякого рода захватами земли и инвентаря фабрик, заводов». Примерно то же самое он сказал журналистам несколько дней спустя, уже после своей отставки. Львов заявил, что, по его мнению, в новом правительстве найдутся силы, способные победить анархию. «Особенно укрепляют мой оптимизм, — сказал Львов, — события последних дней внутри страны. Наш «глубокий прорыв» на фронте Ленина имеет, по моему убеждению, несравненно большее значение для России, чем против немцев на нашем юго-западном фронте». Тем самым Львов примкнул к стану врагов большевизма и широких трудящихся масс России. Князь Львов, писал В. И. Ленин 19 июля 1917 г. в газете «Пролетарское дело», помог пролетариату познать ту истину, что главным в России является фронт классовой борьбы, борьбы революционного народа с буржуазией и ее правительством{494}.

В середине июля Львов уехал в Москву, а затем удалился в Оптину пустынь. Известия об Октябрьской революции в Петрограде и приходе к власти Советского правительства во главе с Лениным заставили его переменить имя, отпустить бороду и уехать в Сибирь. Поселился Львов в Тюмени, надеясь, что власть Советов сюда не дойдет. Но 28 февраля 1918 г. он был арестован и заключен в тюрьму. Однако вскоре Львову удалось бежать и добраться до Омска, где он скрывался до появления белых. Связавшись с белогвардейцами, он предлагает им стать посредником в переговорах с американским президентом Вильсоном на — предмет получения денежных средств и оружия для утверждения белой власти в Сибири. Речь шла о деньгах, которые США обещали предоставить царской России в кредит в начале войны (из 600 млн долл. было израсходовано лишь 200 млн).

В начале октября 1918 г. Г. Е. Львов тайно уехал в Америку. В ноябре состоялась его встреча с президентом Вильсоном. Последний встретил Львова известной на весь мир вильсоновской улыбкой, но в просьбе о выдаче оружия и денег для белой армии отказал. Когда же Львов заявил Вильсону, что он намеревается представлять Россию на предстоящей мирной конференции в Париже, президент ответил: «Мой ум остается открытым… Я не знаю, в каком виде сложится это представительство, ведь центр России в руках большевиков»{495}. Потерпела неудачу и попытка Львова добиться восстановления своего политического престижа в Европе. Отказывая ему в кредитах на организацию белого движения в России, английский премьер Д. Ллойд Джордж прямо заявил: «Я должен признать, что тут есть что-то необъяснимое: большевистское правительство держится у власти более года (беседа состоялась 19 января 1919 г. — И. П,), причем в стране, где, по вашим словам, у него нет ни морального авторитета, ни поддержки широких крестьянских масс; армии противников, по вашим же словам, почти одинаковы; если все это так, надо отнести большевиков к разряду правителей самых ловких, какие где бы то ни было и когда бы то ни было существовали»{496}.

В конце 1918 г. в Париже Львовым было создано Русское политическое совещание, состоящее из послов Временного правительства, аккредитованных в ряде стран Европы. Оно стало центром «белого дела» и установило связь с самозваными правительствами, возникшими в период гражданской войны на территории России. Совещание выделило рабочую группу — так называемую Делегацию, в которую вошли сам Г. Е. Львов, посол во Франции В. А. Маклаков, глава архангельского правительства Н. В. Чайковский, бывший царский министр иностранных дел, а теперь представитель омского и екатеринодарского правительства С. Д. Сазонов. Все опи были воодушевлены задачей добиться признания Русского политического совещания на мирной конференции, которая должна была состояться в Версале летом 1919 г. Однако союзные державы не признали Делегацию в качестве представителя России в Версале, и Русское политическое совещание прекратило свое существование, сохранив, однако, Делегацию как штаб белогвардейщины и антибольшевизма. С успехами Красной Армии на Дальнем Востоке ее деятельность также сошла на нет.

В апреле 1920 г. Г. Е. Львову удалось получить значительную сумму денег на «трудовую» помощь беженцам из России из находившихся в зарубежных байках средств, принадлежавших некогда царскому правительству. В Париже было открыто Бюро труда, на базе которого Львов создал благотворительное общество. В него вступали русские беженцы, нашедшие приют во Франции, Англии, Швеции, Америке. Вначале общество получало дотацию от правительств некоторых европейских государств, но затем она прекратилась. Так, если в 1921 г. Львову удалось собрать таким путем до 200 тыс. руб., то в 1925 г. — лишь 12,5 тыс. Он отдал благотворительному обществу и деньги, хранившиеся в Национальном банке США на счету Всероссийского земского союза — 261 тыс. долл, и 11 тыс. ф. ст. (эти деньги появились за счет продажи пароходов «Наупи» и «Вологда», отправленных когда-то Земским союзом в Америку).

В жизни Львова наступили тяжелые дни. Несмотря на его большую роль в разного рода благотворительных мероприятиях, русские эмигранты не любили бывшего премьера и считали незадачливым правителем, легкомысленно взявшимся не за свое дело и погубившим Россию. Они срывали на Львове и свою озлобленность в связи с материальными невзгодами, которые обрушивались на их голову за границей. Львов жил уединенно, скорбя о России и ожидая падения большевиков. Пробовал он и писать. Одной из законченных работ Г. Е. Львова является сказка для взрослых «Мужики», в которой он пытается разобраться в том, сумеет ли возродиться русская деревня после революционного пожара. В поисках общения с простым людом Львов в последние годы жизни зачастую надевал синий рабочий костюм и уходил пешком из Парижа на фермы, помогая хозяевам убирать урожай. Как истинно русский человек, он охотно брался хлопотать за людей. В свободное время Львов часами мог шить бумажники, кошельки, портфельчики, научился печатать на пишущей машинке и начал писать воспоминания, доведя их до времени своего поступления в университет.

Жил Львов предельно скромно. Его последнее пристанище — небольшую комнату украшали лишь литографии русских художников и акварель «Оптина пустынь». Рядом с ней висел образ князя Федора Ярославского, святого предка Львовых. Умер Г. Е. Львов 6 марта 1925 г. в Париже. На его похоронах собрались лишь немногие из русских эмигрантов. Известный в прошлом народник, затем эсер и, наконец, белоэмигрант II. К Чайковский произнес на могиле Г. Е. Львова надгробную речь. Он сказал, что Львов олицетворял собой ту русскую общественность, которую можно понять лишь на Западе, «в культурных странах». Чайковский неоднократно называл в этой речи умершего «брат наш»{497}, т. е. употреблял обращение, которое было довольно распространенным между масонами.

Завершая политический портрет Г. Е. Львова, можно сказать, что он не был случайной фигурой на политическом небосклоне России. Правда, его путь к вершинам государственной власти занял более полувека, и одно это по дает оснований причислять его к беспринципным карьеристам или баловням слепой судьбы. Львов принадлежал к тому поколению общественных деятелей, которые сформировались под влиянием великих реформ 60—70-х годов прошлого века и пронесли затем верность идеям умеренных либеральных преобразований через всю свою дальнейшую жизнь. Этим людям была органически чужда не только идея революции, по и тот новый (в отличие от традиционного земского), более радикальный буржуазный либерализм, который сложился в России в начале XX в. и был связан с именами Струве, Милюкова и других кадетских идеологов. Не случайно Львов до конца сохранял глубокую привязанность к земскому движению, рассчитывая на то, что именно оно приведет к мирному обновлению России.

Сила Львова состояла в том, что он стоял как бы на грани двух миров: дворянского и буржуазного, устраивая в определенной степени представителей как того, так и другого. Но в этом же промежуточном положении был заключен и источник его слабости, ибо ни один из этих двух миров не считал его до конца своим. Тем более чужд был Львов революционному народу, столкновение с которым и предопределило в конечном счете его быстрое политическое падение.

Широкая популярность, которой некоторое время пользовался Львов, определялась прежде всего его деловыми качествами организатора ряда гуманитарных мероприятий, приходившихся на период русско-японской и первой мировой войн и столыпинской аграрной реформы. Вместе с тем деятельность Львова в Земском союзе и Земгоре создавала благоприятные возможности для быстрого обогащения части российской буржуазии за счет поставок для фронта. Наконец, монархисты рассчитывали на то, что по мере спада революционной волны с помощью Львова можно будет реставрировать в несколько обновленной форме старый режим. И именно потому, что в феврале 1917 г., по оценке Ленина, в России слились на время совершенно различные классовые интересы И стремления, Львов закономерно стал премьером буржуазного Временного правительства.

Но он не учел настроений и чаяний народа, измученного войной, голодом и социальной неустроенностью. Революция бросила Львова в пучину политической борьбы, граничащей с гражданской войной, заставила прибегать к насилию над массами и, наконец, смела его с высокого поста главы Временного правительства, сделав врагом того самого народа, душу которого; как и Россию, он по своему любил.

ЛЕВ ДАВИДОВИЧ ТРОЦКИЙ

С. В. Тютюкин

В конце бурного 1905 г. в связи с возникновением в Петербурге повой организации — Совета рабочих депутатов и России впервые заговорили о самом ярком из его лидеров — Льве Троцком, а состоявшийся через год открытый судебный процесс над большой группой депутатов окончательно закрепил за ним репутацию восходящей революционной звезды. Через двенадцать лет председатель Петроградского Совета Троцкий вошел в число главных руководителей молодой Республики Советов. Следующий двенадцатилетний цикл завершился изгнанием исключенного из большевистской партии и лишенного высоких Ростов Троцкого из пределов Советского Союза как злейшего врага ленинизма и Советской власти. Прошло еще около двенадцати лет, и агент НКВД настиг Троцкого в далекой Мексике, поставив последнюю точку в его богатой событиями и политическими зигзагами жизни.

Судьба Троцкого в послеоктябрьский период вполне укладывается в ставшую ныне уже привычной формулу «триумф и трагедия», которую в той или иной степени можно отнести ко многим революционерам, чьи имена прогремели на весь мир в историческом 1917 г. Но у Троцкого был вдобавок и совершенно особый, принципиально отличный от других путь к Октябрю, завершившийся после яростной многолетней борьбы с Лениным вступлением в ленинскую партию большевиков незадолго до решающего штурма. Именно этому этапу в жизни и политической деятельности Троцкого и посвящен настоящий очерк{498}. Ограничение его рамок дооктябрьским периодом объясняется как спецификой настоящего сборника, где речь идет в основном о периоде империализма, тик и тем, что биография Троцкого после 1917 г. — это совершенно особая и самостоятельная тема, за которую должны браться специалисты.

Начнем с того, что Троцкий — это партийный и литературный псевдоним Льва Давидовича Бронштейна. Родился он 26 октября (7 ноября) 1879 г. в деревне Яновка Херсонской губ. в зажиточной, быстро богатевшей еврейской семье. Его отец Давид Бронштейн был выходцем из полтавских крестьян, а мать принадлежала к мещанскому сословию. Анна Бронштейн в отличие от мужа была грамотной, но намного уступала ему по уму и деловой хватке. В их семье было восемь детей, но выжили лишь четверо, причем дочь Ольга, как и Лев, участвовала затем в социал-демократическом движении. Впоследствии она вышла замуж за Л. Б. Каменева и работала в системе Наркомпроса.

Незадолго до рождения Льва родители перебрались и юг Украины, где Давид Бронштейн купил у полковник Яновского более 100 дес. земли и взял в аренду еще более 200 дес. (эти цифры приводит сам Троцкий в автобиографической книге «Моя жизнь»){499}. После того как 1882 г. правительство Александра III ограничило права лиц иудейского вероисповедания на приобретение недвижимой, в том числе и земельной, собственности Д. Бронштейн стал заключать с соседними помещиками крупные арендные сделки на землю, причем счет шел уже на многие сотни десятин. Хозяйство специализировалось на производстве зерна. В урожайные годы в разгар полевой страды у Бронштейна-отца работали сотни батраков. Немалый доход приносили также сад, мельница и ремонтная мастерская. В доме не было бездельников и маленький Лев, едва научившись читать, писать и считать, стал помогать отцу в бухгалтерских расчетах. Давид Бронштейн встретил 1917 г. весьма зажиточным человеком (умер он в 1922 г. под Москвой, куда перебрался, чтобы быть поближе к сыну, после начала гражданской войны; его жена умерла еще в 1910 г.).

Щедрое южное солнце, напоенный запахами степных трав, пьянящий воздух, бескрайние просторы поле певучая украинская речь — такой запомнилась Троцкому атмосфера его детства. Учиться он начал с шести лет в соседней немецко-еврейской колонии, где жил его дядя. Там он познакомился и с еврейским языком (в доме отца говорили на смеси русского и украинского), который так никогда и не стал для него родным. Наоборот, по-русски Троцкий и говорил и писал грамотно, а его почерк, особенно в молодые годы, отличался четкостью и даже красотой. В 1888 г. девятилетий Лев покинул родную деревню и поступил в лютеранское реальное училище святого Павла в Одессе, где учились дети состоятельных родителей многих национальностей.

Шумный портовый город с его неповторимым колоритом, многоязыкой толпой и даже со своим, особым юмором произвел на сельского дикаря, каким, в сущности говоря, был Лев Бронштейн к моменту его появления и доме М. Ф. Шпенцера, родственника по материнской линии, впоследствии издателя и владельца собственной типографии, поистине неизгладимое впечатление. Характерно, что, попав через 15 лет в Париж, Троцкий то ли и шутку, то ли всерьез скажет: «Похоже на Одессу, но Одесса лучше»{500}. Трудно сказать, чего здесь было больше — естественного для молодого человека стремления к оригинальности суждений, недостатка культуры или одесского патриотизма, но зафиксированный мемуаристом факт остается фактом.

Учился Лев отлично, поскольку его всегда выручала блестящая память и, видимо, унаследованная у отца логичность мышления, был очень самолюбив, во всем стремился быть первым. В доме Шпенцера — человека умеренно либеральных взглядов — юный Бронштейн постепенно приобщался к более высокой городской культуре, знакомился с русской классической литературой. В период пребывания в реальном училище был у Льва Бронштейна и серьезный конфликт с начальством. Он вступился за несправедливо обиженного преподавателем товарища и на несколько дней был исключен из училища. Однако все закончилось для юного бунтаря благополучно.

Наблюдая за ранними успехами сына, Давид Бронштейн уже мысленно видел его инженером или ученым, но судьбе угодно было распорядиться иначе. Для поступления в университет требовалось закончить семь классов реального училища, а в училище святого Павла их было только шесть. Поэтому Лев заканчивал среднее образование уже в Николаеве — основанном при Потемкине городе моряков и корабелов, где было в то время уже около 10 тыс. рабочих. И здесь случилось непредвиденное: недавний блестящий ученик забросил занятия, сблизился с группой радикально настроенной учащейся молодежи и местной интеллигенции и стал завсегдатаем необычного молодежного клуба, в который превратился старинный сад, арендовавшийся чехом Францем Швиговским. 1896 год оказался для Льва переломным: он отказался от планов поступления в Одесский университет, поссорился с отцом, стал критически относиться к окружающей действительности. Темпераментный молодой реалист, вырвавшийся из-под опеки родителей и дяди Мони (Шпенцера), с увлечением декламировал наизусть Некрасова, восхищался едким сарказмом Салтыкова-Щедрина, то и дело повторял афоризмы Козьмы Пруткова{501}.

Середина 90-х годов прошлого века проходила в России под знаком бурного промышленного подъема, роста рабочего движения и либеральных настроений в обществе. Марксизм уже одерживал верх в идейных боях с народничеством, в стране шла подготовительная работа но созданию социал-демократической рабочей партии. Освободительное движение вступало в новый, пролетарский этап своего развития. В этих условиях юный Лев Бронштейн, как и тысячи его сверстников, оказался на распутье: народничество все больше становилось анахронизмом, марксизм же, о котором молодежь имела пока лишь самое смутное представление, отпугивал многих своей «узостью», «фатализмом», сухим доктринерством. Прошел через все эти сомнения и молодой Бронштейн, Как говорится в его более позднем письме, адресованном видному большевистскому историку и партийному деятелю В. И. Невскому, в 1896 и начале 1897 г. он считал еще себя противником Маркса, которого, правда, знал лишь в изложении народника Н. К. Михайловского{502}. К тому времени относится и один любопытный эпизод на жизни Льва Бронштейна: встречая 1897 г., он сначала разыграл из себя новоявленного поклонника Маркса, а затем произнес шутливый антимарксистский тост, доведя до слез участницу новогодней вечеринки, свою будущую жену Александру Соколовскую, которая уже считала себя марксисткой.

Однако вскоре Лев Бронштейн и его товарищи решили начать революционную пропаганду среди николаевских рабочих. Весной 1897 г. возник Южнорусский рабочий союз, объединявший до 200–250 человек. В общем и целом он был уже социал-демократической организацией, но политика еще тесно переплеталась в его деятельности с самым безобидным просветительством и защитой экономических интересов рабочих. Как вспоминал позже сам Троцкий, тактическая линия союза колебалась между «экономизмом» и революционностью. «Влияние союза росло быстрее, чем формирование ядра вполне сознательных революционеров, — писал он. — Наиболее активные рабочие говорили нам: насчет царя и революции пока поосторожнее. После такого предупреждения мы делали шаг назад, на экономические позиции, а потом сдвигались на более революционную линию. Тактические наши воззрения, повторяю, были очень смутны»{503}. Характерный штрих: когда в марте 1898 г. в Минске собрался I съезд РСДРП, его организаторы не сочли возможным пригласить представителей Южнорусского рабочего союза, не считая его достаточно выдержанной в идейном отношении и хорошо законспирированной организацией.

Львов (это была первая подпольная кличка Льва Бронштейна) оказался мастером на все руки: он писал тексты листовок, вел пропагандистские занятия в рабочих кружках, организовал выпуск гектографированного журнала «Рабочее дело», поддерживал связи с одесскими социал-демократами, занимался транспортировкой нелегальной литературы. В самый разгар этой работы 18-летний революционер и другие руководители союза были арестованы. Почти два с половиной года провел молодой Бронштейн в тюрьмах Николаева, Херсона, Одессы и Москвы. Приговор суда был по тем временам довольно суров: четыре года ссылки в Восточную Сибирь. Перед отправкой из московской Бутырской тюрьмы весной 1900 г. Лев Бронштейн против воли отца обвенчался с Александрой Соколовской. Она была старше своего мужа, уже получила профессию акушерки, активно работала в Южнорусском рабочем союзе и была за это арестована. Брак был заключен по любви и, казалось, сулил молодоженам долгие годы счастливой жизни. Во всяком случае по пути в Сибирь молодые революционеры были всецело поглощены друг другом и без страха смотрели в будущее.

Годы, проведенные в тюрьме, а затем в Усть-Куте, Нижнеилимске и Верхоленске, стали для Л. Д. Бронштейна временем интенсивной учебы. Он изучает доступные ему сочинения Маркса, Энгельса, Плеханова, читает Михайловского и Лаврова, увлекается одно время книгами о масонах. В Бутырской тюрьме он впервые услышал о Ленине и познакомился с его трудом «Развитие капитализма в России». Тогда же была прочитана и осуждена «еретическая» полемика Бернштейна с Марксом и Энгельсом. Значительно расширяется в те годы литературный кругозор молодого ссыльного, который сотрудничал в 1900–1902 гг. в иркутском журнале «Восточное обозрение» недостаточно свободно писал там о Белинском и Герцене, Гоголе и Жуковском, Мопассане и Золя, Успенском и Горьком, Бальмонте и Бердяеве.

Эти статейки с построчной оплатой были для энергичного, импульсивного юноши не только источником заработка, но и единственным в сложившихся условиях способом выражения своей индивидуальности. Именно тогда перед Л. Д. Бронштейном встал вопрос о выборе литературного псевдонима. Взять литературную фамилию по названию города, реки, женскому или мужскому имени казалось ему слишком тривиальным. Подписаться своей настоящей фамилией? Но тогда все узнали бы, что он еврей, а это явно не входило в планы молодого автора. Поэтому псевдоним был выбран довольно своеобразным способом. Раскрыв наугад итало-русский словарь, он выхватил взглядом слово «антидото» (противоядие), разделил его на две части и подписал статью «Антид Ото»{504}.

Заметим в этой связи, что Л. Д. Бронштейн изучал в разное время немецкий, французский, английский, итальянский, испанский языки, причем по-немецки он писал даже публицистические работы. И хотя, по его собственному признанию, в совершенстве он не владел пи одним из них, знакомство с иностранными языками дало ему очень многое.

Пребывание в сибирской ссылке совпало с подъемом рабочего движения в России, интенсивной работой искровских организаций по созданию, марксистской рабочей партии, поскольку после I съезда РСДРП социал-демократия временно пошла не вперед, а назад, вернувшись к кустарничеству и кружковщине. Л. Д. Бронштейн устанавливает связь с Сибирским союзом РСДРП, Знакомится с книгой В. И. Ленина «Что делать?». Ему не могли не импонировать глубокая убежденность Ленина в огромном значении субъективного фактора исторического процесса, неиссякаемый оптимизм, напористость и дерзость молодого лидера «Искры».

Постепенно созревает план побега из ссылки, нашедший полное понимание и поддержку у А. Л. Соколовской, которая верила в большое будущее мужа. Тот факт, что Л. Д. Бронштейн оставил в Сибири жену с двумя маленькими дочерьми — Ниной и Зиной, вряд ли может вызвать наши симпатии, какими бы высокими политическими целями его пи старались оправдать поклонники Троцкого. Трудно сказать, имелось ли в виду воссоединение семьи после окончания срока ссылки Соколовской, но бесспорно одно: она никогда не предъявляла Л, Д. Бронштейну никаких претензий, сохранила к нему дружеские чувства, поддерживала переписку с бывшим мужем и контакты с его родителями, помогавшими ей в воспитании дочерей. В 1935 г. А. Л. Соколовская была репрессирована. Убежденными последовательницами Троцкого стали и его дочери от первого брака. Судьба их сложилась трагично: Нина умерла от туберкулеза в 1928 г., Зинаида покончила с собой в Берлине в 1933 г., когда фашисты потребовали от нее немедленно покинуть Германию.

В конце лета 1902 г., собственноручно вписав в чистый паспортный бланк фамилию надзирателя одесской тюрьмы Троцкого, Л. Д. Бронштейн совершил удачный побег (этому помогло то, что А. Л. Соколовская в течение нескольких дней скрывала от полиции исчезновение мужа, объявив его больным) и вскоре оказался в Самаре, где жил тогда один из главных искровских агентов в России, друг В. И. Ленина Г. М. Кржижановский.

По поручению самарских искровцев Троцкий побывал в Харькове, Полтаве, Киеве, затем вернулся в Самару и выехал оттуда за границу. Путь его лежал в Лондон, где обосновалась тогда редакция «Искры». Не обошлось и без дорожных приключений. Через русско-австрийскую границу Троцкий перебрался на спине контрабандиста; Оказавшись в Вене без денег, оп, не заботясь о соблюдении приличий, явился к руководителю австрийских социал-демократов Виктору Адлеру, который оказал ему необходимую помощь. Затем последовала короткая остановка в Цюрихе, где Троцкий познакомился с членом редакции «Искры» П. Б. Аксельродом. А в конце октября 1902 г. в лондонской квартире, где жили В. И. Ленин и Н. К. Крупская, ранним утром раздался неожиданный звонок, и, когда Надежда Константиновна открыла дверь, она увидела молодого человека явно российского вида, который сказал: «Я — Перо».

Ленин встретил Перо — так окрестили русские искровцы Троцкого за его литературные способности — дружелюбно. Он неоднократно беседовал с Троцким, играл с ним в шахматы, показывал достопримечательности британской столицы. Уже 1 ноября 1902 г. в 27-м номере «Искры» появился первый фельетон Троцкого «Бобчинские в оппозиции» и заметка «К 200-летию присоединения Шлиссельбурга». В дальнейшем новый сотрудник «Искры» опубликовал немало статей, посвященных разоблачению зубатовщины, критике эсеров, либералов, анализу внутренней политики царского правительства. Сравнение искровских публикаций Троцкого с более поздними его работами будет не в пользу первых: Троцкий не ставит здесь крупных теоретических вопросов, стиль его страдает излишней вычурностью, грубоватым юмором. Впрочем, все это можно было списать за счет молодости автора, а если учесть острую нехватку в «Искре» литературных сил, то становится понятно, почему Троцкому авансом раздавали в то время немало комплиментов.

Когда он появился в Лондоне, пик разногласий между Лениным и Плехановым по программным вопросам был уже позади. Однако известная напряженность в отношениях между членами редакции оставалась. В написанных в 1924 г. воспоминаниях «Ленин и старая «Искра»» Троцкий пишет, что для Ленина были характерны большая жесткость и категоричность в определении основных тенденций развития российского капитализма, а также в подходе к процессам концентрации производства и классовой дифференциации, тогда как Плеханов проявлял здесь известную осторожность и предпочитал оперировать словами «более или менее»{505}. Не забывались и яростные споры на заседаниях редакции «Искры», в ходе которых Ленин и Плеханов в полной мере проявляли свои подчас прямо противоположные человеческие и политические качества{506}.

С большой теплотой вспоминал Троцкий о В. И. Засулич. Эта героическая женщина, целиком посвятившая себя революции, жила как скромнейшая из студенток. Не остались тайной для Троцкого ни влюбленность Засулич в Плеханова, пи ее редкая психологическая интуиция. В то же время он отмечал ее «расплывчатый радикализм», симпатии к либералам. Высоко ценил Троцкий и П. Б. Аксельрода. Что же касается» Г. В. Плеханова, то с ним у Троцкого отношения не сложились с самой первой встречи. Плеханову не поправились развязность молодого сотрудника «Искры», его желание вести разговор на равных, не соблюдая той дистанции, которая должна отделять мэтра от ученика. В свою очередь, Троцкий был разочарован его «изысканнейшей холодностью, на которую он был большой мастер», явным недоверием к молодежи. В дальнейшем к этой личной неприязни, которая стала взаимной, прибавились и разногласия по ряду принципиальных вопросов.

Одновременно с работой в «Искре» Троцкий выступал с рефератами в Брюсселе, Льеже, Париже, в русских студенческих колониях в Швейцарии и Германии. Среднего роста, примерно 170 сантиметров, с густой копной темных вьющихся волос, голубыми глазами, орлиным носом, небольшой мефистофельской бородкой и усами, Троцкий хорошо держался на трибуне, владел всеми приемами ораторского искусства. Он был остроумен, саркастичен, когда речь заходила об идейных противниках марксизма. В то же время бросались в глаза его излишняя самоуверенность, порой даже какая-то надменность, прокурорский той, легковесность многих суждений. Форма явно первенствовала над содержанием его выступлений, сильными сторонами которых были темперамент, пафос, логика в развитии мысли при явном недостатке ее оригинальности. Не будем забывать, однако, что Троцкому было тогда немногим больше двадцати.

Видимо, не забывал об этом и Ленин, предложивший в начале марта 1903 г. ввести Троцкого в редакционную коллегию «Искры» в качестве седьмого полноправного члена. Человек с недюжинными способностями, убежденный искровец, энергичный, способный идти вперед — так характеризовал Троцкого Ленин в письме к Плеханову{507}. А вот что можно прочитать в письме Ю. О. Мартова П. Б. Аксельроду по тому же вопросу: «Владимир Ильич предлагает нам принять в редакционную комиссию на полных правах известное Вам «Перо». Его литературные работы обнаруживают несомненное дарование, он вполне «свой» по направлению, целиком вошел в интересы «Искры» и пользуется уже здесь (за границей) большим влиянием благодаря недюжинному ораторскому дарованию. Говорит он великолепно — лучше не надо. В этом убедились и я, и Владимир Ильич. Знаниями он обладает и усиленно работает над их пополнением. Я безусловно присоединяюсь к предложению Владимира Ильича»{508}. Однако по инициативе Плеханова решение вопроса было отложено на период после II съезда РСДРП, и членом редакционной коллегии «Искры» Троцкий так и не стал.

На II съезде РСДРП (июль — август 1903 г.) Троцкий представлял Сибирский союз РСДРП. В протоколах съезда зафиксировано около 100 выступлений, предложений и отдельных реплик Троцкого, который был одним из самых активных участников партийного форума. Дважды речи Троцкого были встречены аплодисментами делегатов, а это случалось тогда совсем нечасто. По многим вопросам Троцкий защищал линию «Искры» и голосовал вместе с Лениным и Плехановым. Так, он выступил против предложения бундовцев о построении партии на федеративных началах, поддержал в споре с «экономистом» В. Акимовым программное положение о диктатуре пролетариата (подчеркнув, однако, что она станет возможна лишь тогда, когда рабочий класс составит большинство нации){509}, солидаризировался с аграрной частью программы, главную роль в составлении которой играл Ленин. Отстаивая необходимость союза пролетариата и крестьянства, Троцкий говорил: «На Западе партия пролетариата выступила тогда, когда революционное крестьянство уже закончило свою роль. У нас положение иное. В наступающий революционный период мы должны связать себя с крестьянством — как в интересах крестьянской бедноты, так и в интересах пролетариата… В нашей работе среди крестьянства я бы пожелал нашей партии… дерзости, дерзости и дерзости!»{510}

Однако при обсуждении первого параграфа устава РСДРП Троцкий решительно высказался в поддержку более эластичной и широкой формулировки Мартова, открывавшей двери в партию разного рода неустойчивым, оппортунистическим элементам. Троцкий голосовал против Ленина и при решении вопроса о персональном составе новой редакции «Искры», предложив утвердить без выборов всю прежнюю шестерку редакторов (Ленин, Плеханов, Аксельрод, Засулич, Мартов, Потресов). Что касается выборов ЦК, то в них Троцкий вместе с рядом других делегатов-меньшевиков вообще отказался участвовать. На последних заседаниях съезда он демонстративно ставил свою подпись под проектами резолюций, которые вносили лидеры меньшинства. А на состоявшемся в сентябре 1903 г. фракционном совещании 17 меньшевиков в Женеве Троцкий вместе с Мартовым, Аксельродом, Даном и Потресовым был избран в состав тайного фракционного центра, который должен был возглавить борьбу против большевиков. В антиленинском духе был выдержан и опубликованный в Женеве отчет сибирской делегации на II съезде РСДРП, написанный Троцким.

Позиция Троцкого объяснялась, конечно, не только простой солидарностью с «обиженными» Лениным Засулич и Аксельродом, хотя и этот фактор вряд ли стоит сбрасывать со счетов. Троцкий не принимал ряд положений книги Ленина «Что делать?», высмеивал «организационный фетишизм» большевиков, считал, что они переоценивают роль революционной интеллигенции и не доверяют здоровому классовому инстинкту рабочих, которых стихийно влечет к социализму. Таким образом, налицо было разное понимание соотношения стихийности и сознательности в рабочем движении, организации профессиональных революционеров и пролетарской массы.

В августе 1904 г. меньшевики издали в Женеве брошюру Троцкого «Наши политические задачи», посвященную автором «дорогому учителю Павлу Борисовичу Аксельроду» (это дало позже основание Сталину заявить, что Троцкому самое время отправиться за границу к своему «дорогому учителю»). Весь пафос брошюры был направлен против организационных принципов большевизма и лично против Ленина, причем Троцкий облек свои нападки на лидера большевиков в столь грубую и оскорбительную форму, что намного превзошел всех других меньшевистских вождей (чего стоит одно только заявление Троцкого о том, что марксизм для Ленина — это не метод научного исследования, а половая тряпка, когда нужно затереть следы; белый экран, когда нужно демонстрировать свое величие; складной аршин, когда нужно предъявить свою партийную совесть). Троцкий повторил столь полюбившееся в меньшевистских кругах сравнение Ленина с Робеспьером, предрекал неизбежность установления его личной диктатуры над ЦК партии, всячески принижал значение ленинских теоретических работ.

Справедливости ради нужно сказать, что в брошюре Троцкого был верно подмечен ряд слабых мест в практике социал-демократической работы, в частности в организации массовых политических кампаний, ведении кружковой пропаганды и т. д. Очень актуально звучат сегодня и мысли Троцкого о соревновании разных методов экономического и политического строительства при социализме, о необходимости споров и борьбы мнений для выработки правильного курса партии. Но все это отступало на задний план перед неприкрытой тенденциозностью и безмерной амбициозностью автора «Наших политических задач».

В большевистский период своей деятельности Троцкий не любил вспоминать это свое произведение. А незадолго до смерти в оставшейся незавершенной книге о Сталине он прямо написал, что прогноз, данный им в брошюре «Наши политические задачи», не отличался той исторической глубиной, которую ему неосновательно потом приписали. Организационная политика Ленина, продолжал Троцкий, вовсе не представляла собой одной прямой линии. Ленину в дальнейшем не раз приходилось давать отпор излишнему централизму в партии и апеллировать к ее «низам» против «верхов», так что в крице концов, несмотря на колебания в ту или иную сторону, большевистская партия сохраняла необходимое равновесие элементов демократии и централизма{511}. К этому следует добавить, что, вступив в 1917 г. в эту партию, сам Троцкий олицетворял в ее руководящем ядре, особенно на первых порах, не столько демократическую, сколько централистскую тенденцию партийного развития.

Отношения Троцкого с меньшевиками тоже складывались достаточно сложно. Немалую роль играло здесь то обстоятельство, что в меньшевистской элите, где царили Плеханов, Мартов, Аксельрод, Дан, молодой Троцкий чувствовал себя довольно неуютно. Но нужно учитывать и то, что его раздражали политическая дряблость меньшевистской интеллигенции, ее тяготение к экономическому фатализму, стремление «не оттолкнуть» от революции либералов.

Весной 1904 г. на пути Троцкого снова встал Плеханов, который без обиняков заявил Мартову: «Я не могу быть в коллегии, которая систематически пропускает статьи сотрудника (Троцкого. — С. Т.), который… вреден, понижает своими писаниями литературный уровень, Искры»». При этом Плеханов поставил вопрос ультимативно: или статьи Троцкого перестанут печатать в «Искре», или Плеханов выйдет из состава ее редакции, ибо для него «морально невозможно работать при сотрудничестве Троцкого»{512}. И хотя Мартов и другие редакторы «Искры» относились к Троцкому вполне положительно, авторитетное мнение Плеханова перевесило и Троцкому пришлось на время расстаться с «Искрой» и покинуть Женеву.

Он много ездит по Европе, устраивает свою личную жизнь (его второй женой становится И. И. Седова, которая во время учебы за границей примкнула к искровцам и с которой Троцкий познакомился еще во время своего первого визита в Париж). В 1904 г. происходит также сближение Троцкого с Парвусом (А. Л. Гельфандом) — выходцем из России, занимавшим видное место на левом фланге германской социал-демократии и поддерживавшим тесные связи с РСДРП. Парвус считался в социал-демократических кругах видным специалистом по вопросам мировой экономики и политики, финансовым проблемам, неплохо знал ситуацию в России. Беседы с Парвусом в Мюнхене произвели ца Троцкого большое впечатление и стали исходным моментом для выработки знаменитой теории «перманентной революции».

В конце сентября 1904 г. Троцкий направил в редакцию «Искры» «Открытое письмо к товарищам». Ои выступает здесь за объединение с, примиренчески настроенным ЦК РСДРП, действовавшим в России, констатирует дезорганизующее воздействие партийного раскола на самих меньшевиков, жалуется на то, что его слишком связывает тактическая линия «Искры». Троцкий критикует меньшевиков за их беспринципные, как ему представляется, заигрывания с либералами, высмеивает план так называемой земской кампании, предложенный II. Б. Аксельродом. Больше того, Троцкий пригрозил даже выходом из рядов меньшевиков. Письмо обсуждалось в Женеве на двух меньшевистских собраниях с участием Мартова, Засулич, Дана, самого Троцкого и других лиц, после чего был достигнут компромисс, позволивший ему возобновить сотрудничество в «Искре» (№ 75). 20 октября 1904 г. Мартов пишет Аксельроду: «С Троцким после очень бурной переписки, которая — если бы дать ему волю — кончилась бы полным разрывом моих с ним отношений, наступило «успокоение»: он начал даже писать для «Искры» и, видимо, «смягчился»{513}.

Центристская тактика лавирования между большевиками и меньшевиками при явном стремлении прежде всего поднять собственную роль в партийных, делах стала на многие годы основной политической линией Троцкого, вызывая, естественно, в ответ резкую критику со стороны большевиков. Так, Н. Валентинов (Вольский), который в 1904 г. поддерживал тесный контакт с Лениным, а затем ушел к меньшевикам, вспоминал, что Ленин сравнивал Троцкого с щедринским Балалайкиным и тургеневским Ворошиловым из повести «Дым», к которому он относился крайне отрицательно. На замечание Валентинова, что Троцкий — хороший оратор (1 мая 1904 г. он удачно выступил, например, на митинге в Женеве), Ленин ответил: все Ворошиловы и Балалайкины — ораторы. «В эту категорию, — продолжал он, — входят недоучившиеся краснобаи-семинаристы, болтающие о марксизме приват-доценты и паскудничающие адвокаты. У Троцкого есть частица от всех этих категорий»{514}.

Между тем в России назревали события поистине исторического значения. 9 января 1905 г. здесь началась революция. Известия о Кровавом воскресенье застали Ленина, Плеханова и Троцкого в Женеве. Будучи своего рода «вольным стрелком», не связанным выполнением каких-либо постоянных обязанностей в партийных органах, Троцкий решил первым двинуться на родину (Засулич, Мартов, Ленин, Аксельрод приехали в Россию только после издания манифеста 17 октября). По дороге в Россию он сделал кратковременную остановку в Мюнхене, где показал Парвусу корректуру написанной им незадолго до этого брошюры «До 9 января», к которой его немецкий друг тут же написал предисловие в духе, теории «перманентной революции». Брошюра Троцкого с предисловием Парвуса была издана меньшевиками и стала одним из первых откликов российских социал-демократов на начавшуюся революцию.

В феврале 1905 г. Троцкий с фальшивым паспортом на имя отставного прапорщика Арбузова появился в Киеве. Ему приходилось часто менять квартиры, а одно время даже скрываться под видом больного в глазной клинике. Троцкий быстро установил контакт как с киевскими меньшевиками, так и с членом ЦК РСДРП инженером Л. Б. Красиным. Чтобы разобраться в природа их отношений в то время, следует учитывать, что в начале 1905 г. Красин был настроен по отношению к Ленину довольно критически. Ему казалось, что Ленин своей непримиримостью к меньшевикам мешает единству партии (достаточно сказать, что в феврале 1905 г. на состоявшемся на квартире известного писателя Леонида Андреева заседании ЦК РСДРП, где преобладали единомышленники Красина, было принято решение об исключении Ленина из состава ЦК и Совета партии). В дальнейшем Красин изменил курс и стал одним из ближайших сотрудников Ленина, отвечавшим в ЦК за транспортировку из-за границы оружия и литературы, подготовку и вооружение боевых дружин, проведение! так называемых «экспроприаций» и т. д. В связи с острой нехваткой кадров он поручил Троцкому составление революционных прокламаций, печатавшихся затем от имени ЦК РСДРП в знаменитой подпольной типографии «Нина», находившейся в Баку. Среди написанных Троцким листовок были, в частности, и воззвания к крестьянам с призывом поддержать братьев-рабочих.

В начале марта 1905 г. Троцкий участвует в работе меньшевистской Агитационной комиссии в Петербурге, куда он перебрался вместе с Н. И. Седовой из Киева. В столице «Петр Петрович (так называли тогда Троцкого в социал-демократическом подполье) продолжает параллельное сотрудничество и с меньшевиками, и с Л. Б. Красиным, который, кстати говоря, устроил его на квартиру к петербургскому военному врачу А. А. Литкенсу. Как вспоминал позже брат Мартова С. О. Цедербаум, Троцкий не входил формально в состав петербургской меньшевистской группы, но находился с ней в постоянном контакте и много писал для меньшевиков{515}(в сочинения Троцкого, издававшиеся в СССР в 20-е годы, включен ряд листовок, написанных им в 1905 г. в Петербурге). При этом в противовес официальной линии меньшевистской «Искры», редакция которой предостерегала социал-демократов от участия во Временном революционном правительстве, если оно будет создано, Троцкий вслед за Парвусом был горячим сторонником такого участия и немало преуспел в «совращении» столичных меньшевиков на этот «крамольный» путь. Однако вскоре последовал строгий окрик из Женевы, где находилась редакция новой «Искры», и отношения столичных меньшевиков с Троцким заметно охладели. Недаром в вышедшем из печати в 1907 г. сборнике «В защиту партии» Троцкий напомнил Ю. Ларину, работавшему тогда в петербургской меньшевистской организации, как он и его товарищи «выпирали» Троцкого из своего кружка. Отходу Троцкого от меньшевиков невольно помог и провал их организации в Петербурге в результате провокации. В итоге летом 1905 г. Троцкий поселился в Финляндии, которая была тогда частью Российской империи, но находилась на особом положении, что выражалось, в частности, и в более мягком, чем в других районах страны, полицейском режиме. Что касается Н. И. Седовой, то она была арестована во время первомайской маевки и выслана за пределы Петербурга.

Как известно, к весне 1905 г. большевики и меньшевики в основном определили свои тактические линии в начавшейся буржуазно-демократической революции, закрепленные в решениях III съезда РСДРП и Женевской конференции меньшевиков. Как же выглядели в контексте этих решений взгляды Троцкого? Уже в брошюре «До 9 января» и опубликованных в марте в «Искре» «Политических письмах» он подчеркивал, что начавшаяся революция окончательно сдала в архив российский либерализм и только выступление пролетариата во главе народных масс может спасти Россию. По мнению Троцкого, страна неудержимо идет к всероссийскому вооруженному восстанию, которое должно произойти в ближайшие месяцы, а может быть, и недели. Организация такого восстания, вооружение народа — вот основная задача социал-демократии. При этом Троцкий довольно метко схватил основную тенденцию развития вооруженных форм борьбы пролетариата в современную эпоху — переход от традиционной в XIX в. баррикадной тактики к боям партизанского характера.

Результатом победоносного восстания — и на этом делали особое ударение Парвус и Троцкий — должно явиться создание Временного революционного правительства, в составе которого будут преобладать те, кто руководил пролетариатом, т. е. социал-демократы. Приветствовал Троцкий и растущее в стране крестьянское движение, хотя и отводил ему по сравнению с пролетариатом роль вспомогательной революционной силы (в этих вопросах Троцкий шел в основном в русле меньшевистских идей, хотя и здесь его позиция была предпочтительней).

Как известно, большевики тоже выдвигали лозунг Временного революционного правительства, но были убеждены, что социал-демократы не смогут (да и не должны стремиться) быть там в большинстве, поскольку пролетариат составляет в России по сравнению с крестьянством явное меньшинство. Не случайно Л. Б. Красин, приехавший на большевистский съезд в Лондон с тезисами Троцкого о Временном революционном правительстве, опустил в своей речи пункт о преобладании в нем социал-демократов. Выступление Красина было сочувственно встречено Лениным, подчеркивавшим возможность участия РСДРП во Временном революционном правительстве, но предостерегавшим партию от любых заранее заданных жестких схем и «гегемонистских» увлечений.

В организационных вопросах Троцкий выступал за скорейшее объединение большевиков и меньшевиков, которое отвечало бы и желаниям рабочих. Определенные пожелания в этом направлении высказывались как на III съезде РСДРП, так и на меньшевистской конференции в Женеве, но на практические рельсы объединительное движение встало лишь в период высшего подъема революции, когда различия между обеими, фракциями российской социал-демократии на время заметно сократились.

В 1905 г. у Троцкого складывается в общих чертах и концепция «перманентной революции» — его любимое теоретическое детище, которое он бережно лелеял до конца своей жизни. Троцкий был убежден, что с разрывом в 12 лет жизнь подтвердила в 1917 г. его взгляды на ход российского и мирового революционного процесса, оформившиеся в 1905 г. В ходе дискуссий со Сталиным в 20-е годы он также подчеркивал, что у него нет никаких оснований отрекаться от того, что он писал и говорил в 1905–1907 гг. Наконец, в 1930 г., уже находясь за пределами СССР, Троцкий издал книгу «Перманентная революция», посвященную обоснованию его взглядов по этому вопросу. При этом он сделал особый акцепт на близости теории «перманентной революции» к ленинской концепции революции, сопроводив, однако, этот тезис очень важным признанием: «Почти во всех тех случаях, по крайней мере во всех важнейших, где я тактически или организационно противопоставлял себя Ленину, правота была на его стороне»{516}.

Общеизвестно, что идея непрерывной (перманентной) революции была впервые выдвинута Марксом и Энгельсом еще в середине прошлого века на основе анализа событий 1848–1849 гг. в Германии. «…Наши интересы и наши задачи, — писали они в марте 1850 г., — заключаются в том, чтобы сделать революцию непрерывной до тех нор, пока все более или менее имущие классы не будут устранены от господства, пока пролетариат не завоюет государственной власти»{517}. В 1904–1905 гг. о «перманентной революции» как о наиболее желательном варианте развития революционных событий в России писал К. Каутский, а затем мы встречаем этот лозунг в работах Ф. Меринга, Р. Люксембург, В. И. Ленина{518}.

Парвус и Троцкий дали идее непрерывной революции свою собственную, оригинальную интерпретацию, далеко не во всем следуя за Марксом и Энгельсом. При этом Троцкий придал мыслям Парвуса логически завершенную, универсальную форму, подчеркнул фактор всемирпости революционного процесса в эпоху империализма, протянул ниточку преемственности от первых демократических преобразований победившего пролетариата до построения коммунистического общества. Сам Троцкий выразил в 1930 г. суть концепции «перманентной революции» так: «Перманентная революция в том смысле, какой Маркс дал этому понятию, значит революция, не мирящаяся ни с одной из форм классового господства, не останавливающаяся на демократическом этапе, переходящая к социалистическим мероприятиям и к войне против внешней реакции, революция, каждый последующий этап которой заложен в предыдущем и которая может закончиться лишь с полной ликвидацией классового общества»{519}. Исходя из этого, Троцкий подчеркивал, что революционный процесс развивается непрерывно: сначала путем перехода от демократического этапа революции к социалистическому, затем в рамках этого последнего внутри каждой данной страны и, наконец, на международной арене, ибо «сохранение пролетарской революции в национальных рамках может быть лишь временным режимом, хотя бы и длительным, как показывает опыт Советского Союза»{520}.

Возвращаясь в 1922 г. к событиям первой российской революции, Троцкий вспоминал: «Именно в промежуток между 9 января и октябрьской стачкой 1905 г. сложились у автора те взгляды на характер революционного развития России, которые получили название теории «перманентной революции». Мудреное название это выражает ту мысль, что русская революция, перед которой непосредственно стоят буржуазные цели, не сможет, однако, на них остановиться. Революция не сможет разрешить свои ближайшие задачи иначе, как поставив у власти пролетариат. А этот последний, взявши в руки власть, не сможет ограничить себя буржуазными рамками революции. Наоборот, именно для обеспечения своей победы пролетарскому авангарду придется на первых же порах своего господства совершать глубочайшие вторжения не только в феодальную, по и в буржуазную собственность. При этом он придет во враждебные столкновения не только со всеми группировками буржуазии, которые поддерживали его на первых порах его революционной борьбы, но и с широкими массами крестьянства, при содействии которых он пришел к власти. Противоречия в положении рабочего правительства в отсталой стране, с подавляющим большинством крестьянского населения, смогут найти свое разрешение только в международном масштабе, на арене мирового революционного пролетариата»{521}.

Эта длинная цитата понадобилась нам потому, что начиная с 20-х годов теорию «перманентной революции» часто толковали крайне произвольно, допуская многочисленные передержки, а то и прямую фальсификацию взглядов Троцкого. Мы не стали бы, например, слишком резко и прямолинейно противопоставлять сегодня взгляды Троцкого и Ленина в 1905 г., хотя они действительно во многом по-разному понимали природу русской революции и далеко не одинаково оценивали ее движущие-силы, прежде всего крестьянство. Между тем подобные противопоставления красной нитью проходят через всю нашу историческую и особенно историко-партийную литературу, в которой троцкизм рассматривался как злейший враг ленинизма, разновидность меньшевизма и т. п. Думается, что время все расставит на свои места, и тогда мы будем объективно отмечать не только различия, но и черты сходства во взглядах Ленина и Троцкого в 1905–1907 гг. Достаточно напомнить хотя бы о знаменитом ленинском фрагменте «Этапы, направления и перспективы революции» (конец 1905 — начало 1906 г.), ряд положений которого прямо перекликается с соответствующими взглядами Троцкого. Так, например, Ленин писал о том, что после установления революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства часть последнего (вся зажиточная и изрядная доля среднего) повернет против революции, чтобы выбить власть из рук пролетариата и крестьянской бедноты, сочувствующей рабочим. Борьба пролетариата за сохранение демократических завоеваний, продолжал Ленин, «была бы почти безнадежна для одного российского пролетариата, и его поражение было бы так же неизбежно, как поражение немецкой революционной партии в 1848–1850 гг., как поражение французского пролетариата в 1871 г., если бы на помощь российскому пролетариату не пришел европейский социалистический пролетариат… Европейские рабочие покажут нам, «как это делается» и тогда мы вместе с ними делаем социалистический переворот»{522}.

Но различия между Троцким и Лениным действительно были, хотя и не всегда там, где их искали прежде. Несмотря на то что Ленин сознательно не шел на конкретизацию своих представлений о сроках демократического этапа революции в России, не подлежит сомнению, что Троцкий намного превосходил его в стремлении уплотнить и сжать этот этап во времени, предполагая при этом решать задачи буржуазного переворота в основном силами рабочих, а не всего народа во главе с пролетариатом. Не отрицая большого значения аграрного вопроса в такой крестьянской стране, как Россия, Троцкий тем: не менее считал главной ареной революции город. Что касается роли крестьянства в революции, то Троцкий оценивал ее намного скромнее, чем Ленин. «История — по может вверить мужику задачу раскрепощения буржуазной нации, — писал Троцкий. — Вследствие своей разбросанности, политической отсталости и в особенности вследствие расчленяющих крестьянство глубоких внутренних противоречий, из которых нет выхода в рамках капиталистического строя, крестьянство способно только нанести старому порядку несколько сильных ударов с тыла: с одной стороны, стихийными восстаниями деревни, вызывающими замешательство и панику, с другой — внесением недовольства в армию». Решающие же события революции произойдут в городах{523}. Одновременно Троцкий заранее драматизировал противоречия между крестьянами и рабочими, фактически отводя российской деревне ту же роль, которую сыграла Вандея в Великой французской революции конца XVIII в. При этом он ничего не говорил об огромной массе беднейшего крестьянства и сельского пролетариата, которая могла стать союзником пролетариата в социалистической революции, а также о возможности нейтрализации неизбежных колебаний крестьянина-середняка.

В то же время, выдавая желаемое за действительное, Троцкий явно ускорял в своем разгоряченном воображении ход мирового революционного процесса и преувеличивал возможности политической и экономической помощи, которую могла бы получить революционная Россия от победившего западноевропейского пролетариата. Впрочем, подобные иллюзии разделяли тогда многие революционеры, в том числе и большевики.

Теория «перманентной революции» неотделима от взглядов Троцкого на особенности русского исторического процесса. Он видел их в страшной отсталости России, огромной относительной самостоятельности и независимости самодержавия от господствующих классов, неразвитости средней и мелкой городской буржуазии, засилии иностранного капитала, постоянном вмешательстве государства во все стороны экономической и общественной жизни страны. В итоге Троцкий приходил к выводу, что на политической арене России действуют лишь две главные силы: самодержавие и пролетариат. Что же касается так называемых промежуточных слоев, то им в схеме Троцкого отводилась сугубо служебная, вспомогательная роль. Не случайно, отвергая ленинский лозунг революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, он заменял его гораздо более жесткой и вместе с тем неопределенной формулой: диктатура пролетариата, опирающегося на крестьянство. Троцкий допускал, что российский пролетариат может проиграть свой первый бой с царизмом, но видел единственный путь к спасению России в прорыве рабочего класса к власти внутри страны и в мировой пролетарской революции.

При этом Троцкий был убежден в том, что стоит только пролетариату оказаться у власти, как неумолимая логика классовой борьбы толкнет его на путь экспроприации фабрик и заводов и введения на них, по крайней мере на крупнейших, государственного или коммунального производства. В этом он видел естественный ответ рабочих на саботаж капиталистов, применение ими локаутов, отказ буржуазии ввести 8-часовой рабочий день и т. д. Вслед за этим должны были последовать конфликты рабочих с крестьянством, которое глубоко проникнуто частнособственнической психологией, а дальше недалеко уже было и до гражданской войны. Таким образом, считал Троцкий, если даже Ленину и удастся создать широкое коалиционное правительство из крестьян и рабочих в духе революционно-демократической диктатуры этих двух классов, долго их сотрудничество продолжаться не сможет: либо крестьянская партия усмирит рабочих, либо; рабочие устранят эту партию от власти{524}.

Многое из этих прогнозов, хотя и с известными модификациями, сбылось в 1917–1921 гг. Достаточно напомнить здесь о разрыве большевиков с их партнерами по правительственной коалиции — левыми эсерами, переходе к продразверстке, крестьянских мятежах против Советской власти. Однако жизнь доказала, что пролетарская диктатура в Советской России оказалась и сильнее, и прочнее, чем это виделось Троцкому в годы первой российской революции.

Трудно сказать, как пошли бы события в 1905–1907 гг. в случае победы народного восстания. Об этом мы можем сегодня только гадать. Наверное, реальная действительность скорректировала бы и планы Ленина и в еще большей степени прогнозы Троцкого. Кстати говоря, в конце 1905 — начале 1906 г. Ленин был не склонен слишком критиковать Троцкого за его «перманентную революцию»: достаточно привести здесь одно его высказывание из работы «Победа кадетов и задачи рабочей партии», написанной весной 1906 г., где сравниваются взгляды редакции меньшевистской газеты «Начало» (она издавалась в конце 1905 г. при активном участии Троцкого) и большевистской «Нашей жизни» (ее редактировал Ленин). Первая, по словам Ленина, склонялась к диктатуре пролетариата, вторая стояла на точке зрения диктатуры пролетариата и крестьянства. «Но разве таких и подобных разногласий внутри социал-демократий не показывает нам любой период в развитии любой европейской социалистической партии?» — задавал риторический вопрос Владимир Ильич{525}.

В дальнейшем, по мере обострения разногласий с Троцким по другим вопросам, менялись и ленинские оценки теории «перманентной революции»: Ленин называет ее «несуразно левой», подчеркивает стремление Троцкого соединить характерный для большевиков призыв к решительной борьбе пролетариата и типичное для меньшевиков «отрицание» (Ленин берет это слово в кавычки, видимо, подчеркивая, что его не нужно понимать слишком буквально) роли крестьянства{526}. В 1918 г., уже работая вместе в руководящем штабе большевистской партии, Ленин и Троцкий однажды вернулись к вопросу о «перманентной революции». Троцкий самоуверенно настаивал на своей правоте. Ленин, как явствует из неопубликованных воспоминаний Троцкого, не желая, видимо, возвращаться к старым разногласиям, во многом снятым самой жизнью, тем не менее сказал: «Все равно тогда (в 1905 г. — С. Т.) рано было. Эти 12 лет подготовки (имеется в виду время между первой и второй буржуазно-демократическими революциями в России и период от февраля к октябрю 1917 г. — С. Т.) многое изменили»{527}. И с этой ленинской оценкой трудно не согласиться.

В 1905–1907 гг. не осуществились пи планы большевиков, ни замыслы меньшевиков, не говоря уже о теории «перманентной революции» Троцкого. Слишком сильно еще было царское самодержавие, тогда как силы революционного лагеря оказались, к сожалению, недостаточно сплоченными. Медленно преодолевались парламентские иллюзии и культ легализма у западного пролетариата. Вот почему к «троцкизму» (этот термин ввел в оборот лидер кадетов П. И. Милюков) даже не относились тогда как к чему-то серьезному ни в революционной, ни тем более в либеральной среде{528}. Почти исчезло с лета 1905 г. имя Троцкого и со страниц большевистской периодики. Несмотря на все различия между взглядами Ленина и Троцкого, они представляли тогда вместе с Розой Люксембург наиболее радикальную струю в РСДРП. Кроме того, в период высшего подъема революции Троцкий прочно связал себя с самой популярной тогда массовой революционной организацией — Петербургским Советом рабочих депутатов, где он сыграл очень видную, а в ряде отношений и руководящую роль.

Всероссийская октябрьская политическая стачка, включившая в орбиту своего влияния около 2 млн человек, в том числе весь цвет пролетариата и интеллигенции, заставила Троцкого быстро приехать из Финляндии в Петербург. В голове у него уже зрел план создания выборного рабочего органа по образцу комиссии Шидловского, которую царские власти предполагали учредить после событий 9 января 1905 г. для восстановления социального мира в стране. Но, когда Троцкий изложил свои соображения меньшевику Н. И. Иорданскому, тот сообщил ему, что в Петербурге уже возник Совет рабочих депутатов, буквально на глазах становившийся центром притяжения всех демократических сил столицы. При этом меньшевики рассматривали новую организацию как практическую реализацию их идеи «революционного самоуправления».

Сам тип «советской» организации был уже не нов тогда для России: весной 1905 г. были созданы первые выборные организации от рабочих на Урале, летом успешно действовали Советы рабочих депутатов в Иваново-Вознесенске и Костроме. Но возникновение Совета в столице империи имело особое значение, ибо при оптимальном варианте развития событий он мог стать сначала вторым, действующим параллельно с официальным, а в случае победы народного восстания и единственным правительством страны. Немало мог сделать Совет для революции и в качестве руководящего центра массовой политической стачки столичного пролетариата, на практике закрепив ведущее положение рабочих в революционной борьбе. К тому же Совет был прекрасной агитационной трибуной, мимо которой просто не мог пройти такой человек, как Троцкий. И пока петербургские большевики, например член ЦК РСДРП А. А. Богданов, еще только приглядывались к повой организации, прикидывая, не будет ли она конкурентом РСДРП, меньшевики и Троцкий, не теряя времени, приступили к практической работе в Совете.

Первым председателем Петербургского Совета, правда всего на один день, стал меньшевик Саул Зборовский. Затем его сменил на этом посту беспартийный присяжный поверенный Г. С. Хрусталев-Носарь, вскоре примкнувший, однако, к меньшевикам, а после его ареста 26 ноября возникло нечто вроде триумвирата — президиум в составе меньшевиков Д. Ф. Сверчкова и П. А. Злыднева (первый был конторским служащим, второй-рабочим), а также внефракционного социал-демократа Л. Д. Троцкого. Последний работал в Совете под именем Яновского, поскольку был родом из деревни Яновка. До этого он формально был лишь членом исполкома Совета и даже не имел там решающего голоса, ибо официальные представители революционных партий пользовались в Совете лишь правом совещательного голоса. Однако реальная его роль в Совете была неизмеримо важнее: он являлся автором основных резолюций и докладчиком по важнейшим пунктам повестки дня, самым популярным оратором и редактором «Известий Петербургского Совета рабочих депутатов». В то время как Ленин, который вернулся 8 ноября в Петербург, продолжал оставаться в подполье, Троцкий постоянно был на виду, набирая очки в негласном соревновании за лидерство и популярность в рабочей среде. Не случайно 27 ноября во время выборов президиума Совета он получил более 300 голосов, Сверчков и Злыдиев — примерно по 280, большевик Кнунянц — более 200, а один из эсеровских лидеров, Авксентьев, — лишь 75, причем ни Кнунянц, ни Авксентьев в состав президиума не вошли{529}.

А. В. Луначарский, находившийся в то время в Петербурге и часто общавшийся с В. И. Лениным, вспоминал: «Я помню, как кто-то сказал при Ленине: «Звезда Хрусталева закатывается, и сейчас сильный человек в Совете — Троцкий»». Ленин как будто омрачился на мгновение, а потом сказал: «Что же, Троцкий завоевал это своей неустанной и яркой работой»{530}.

Он появился впервые на третьем заседании Совета 15 октября. Эту дату отметил Троцкий на полях текста обвинительного заключения по делу Петербургского Совета, готовясь в 1906 г. к выступлению на суде. 17 октября, в день, когда под напором революции Николай II издал манифест с обещанием демократических свобод, Троцкий стал членом исполкома Совета. Большой популярностью пользовалась в те дни оценка манифеста, данная им в третьем номере «Известий Петербургского Совета рабочих депутатов»: «И вот конституция дана! — писал он. — Дана свобода собраний, но собрания оцепляются войском. Дана свобода слова, по цензура осталась неприкосновенной. Дана свобода науки, но университеты заняты солдатами. Дана неприкосновенность личности, но тюрьмы переполнены заключенными. Дан Витте, но оставлен Трепов. Дана конституция, но оставлено самодержавие. Все дано — и не дано ничего. Жалкие, лживые обещания даны с наглым расчетом обмануть народ. Ни злодейский приказ «Не жалеть патронов», ни предательский манифест 17 октября не могут изменить тактику пролетариата. Чего не даст стачка, то будет добыто вооруженным восстанием. Пролетариат бодро и уверенно встречает грядущий день. Могут ли это о себе сказать г. Витте или его жалкий хозяин?»

18 октября Петербург бурлил, обсуждая царский манифест. Рабочие и студенты решили провести демонстрацию, чтобы выразить свою радость по поводу первой серьезной победы народа и вместе с тем заявить о необходимости продолжения борьбы. Их представители явились в Совет с просьбой выделить руководителей демонстрации, которыми стали Троцкий, большевик Кнунянц и Хрусталев-Носарь. В ходе этой манифестации проходили летучие народные митинги. На одном из них с балкона университета выступил Троцкий, закончивший свою речь эффектным театральным жестом, вполне отвечавшим настроению толпы: он разорвал текст царского манифеста на мелкие клочки и эти парящие в воздухе обрывки призрачной «конституции» символизировали не только бумажный характер этого акта Николая II, не только законное недоверие к царю-убийце, но и мощь народа, который незримо стоял в ту минуту за спиной оратора.

A как пригодился рабочим сарказм Троцкого, когда в ответ на телеграмму председателя Совета министров Витте к «братцам-рабочим» он ответил находившемуся в апогее славы царскому сановнику, мечтавшему об «умиротворении» России, что рабочие ни в каком родстве с графом не состоят и «мириться» с ним не желают. Запомнилась членам Совета и приветственная речь Троцкого, обращенная к посетившим Совет 29 октября В. И. Засулич и Л. Г. Дейчу — ветеранам революционного движения в России, членам группы «Освобождение труда», которые на протяжении многих лет вместе с Г. В. Плехановым и П. Б. Аксельродом идейно руководили зарождавшейся российской социал-демократией. Не менее эффектным было рукопожатие, которым обменялся Троцкий с одним из руководителей Всероссийского крестьянского союза, Мазуренко, в знак великого революционного союза рабочих и крестьян. А чего стоил краткий, но выразительный текст резолюции Петербургского Совета по поводу ареста его председателя Хрусталева-Носаря, тоже написанный Троцким: «26 ноября царским правительством взят в плен председатель Совета рабочих депутатов т. Хрусталев-Носарь. Совет рабочих депутатов выбирает нового председателя и продолжает готовиться к вооруженному восстанию».

Троцкий принимал участие почти во всех крупнейших акциях Петербургского Совета той поры: кампании за установление явочным порядком 8-часового рабочего дня, проведении ноябрьской забастовки в защиту кронштадтских моряков и в знак протеста против введения военного положения в Польше, борьбе с объявленным петербургскими заводчиками и фабрикантами локаутом и т. д.

Бесспорно, к Петербургскому Совету рабочих депутатов, в котором было свыше 560 представителей петербургских рабочих, а также части служащих, можно предъявить задним числом немало претензий. Главная из них состоит в увлечении его руководителей чисто агитационной стороной дела в ущерб целенаправленной организационно-технической работе по подготовке вооруженного восстания. Действительно. Петербургский Совет, как и другие Советы, в том числе и действовавшие под руководством большевиков, не сделал всего, что он мог, для подготовки рабочих к решающим боям с самодержавием. Техническая работа по вооружению пролетариата и обучению рабочих боевых дружин основам военного дела шла в основном по линии революционных партий, главным образом большевиков и эсеров, а также за счет усилий самой пролетарской массы, которая по мере возможности запасалась оружием. Совет же в основном лишь пропагандировал и, так сказать, санкционировал идею восстания, хотя и это тоже имело немаловажное значение. Однако адресовать этот упрек лично Троцкому было бы, вероятно, не совсем справедливо. Конечно, захлестнутый бурным потоком событий, он не уделял технике восстания должного внимания. Но главное объяснение того факта, что в декабре 1905 г. революционный Петербург не поддержал восстанием истекавшую кровью Москву, следует все-таки искать не в тех или иных качествах руководителей Петербургского Совета (кстати говоря, помимо них, были, еще и руководители революционных партий, в том числе ЦК большевиков), а в реальном соотношении сил, которое сложилось в столице к концу 1905 г. Мы имеем в виду усталость петербургских рабочих от более чем десятимесячной, почти непрерывной забастовочной борьбы с царизмом и буржуазией, сосредоточение здесь крупных военных и полицейских сил и т. д., на фоне которых деятельность Троцкого, арестованного к тому же еще до начала Московского вооруженного восстания, не могла иметь решающего значения.

Параллельно с работой в Совете Троцкий и приехавший в Петербург Парвус стали издавать «Русскую газету», тираж которой сразу подскочил с 30 тыс. до 100 с лишним тыс. экз., а с середины ноября и до ареста фактически определяли политическую линию легальной меньшевистской газеты «Начало», где сотрудничали также Ю. О. Мартов, А. С. Мартынов, Ф. Й. Дан и другие видные публицисты меньшевистского крыла РСДРП. «Начало» помчало», — говорили тогда в большевистских кругах, читая ультралевые статьи с непривычной в устах меньшевиков критикой в адрес либералов и призывами углубить и без того бурно развивавшуюся революцию. Приехавший в Петербург Мартов констатировал: идейное влияние социал-демократии так велико, что «захват власти» революционерами начинает казаться почти неизбежным{531}. Меньшевики на глазах левели, и, видимо, не случайно Парвус и Троцкий получили возможность печатать свои статьи в «Начале» без всякой редакционной правки и традиционных примечаний о несовпадении их взглядов с взглядами остальных членов редакции.

Между тем события в Петербурге быстро приближались к развязке. Последней каплей, переполнившей чашу терпения правительства, стал финансовый манифест, принятый Петербургским Советом рабочих депутатов, Всероссийским крестьянским союзом и революционными партиями, призвавшими народ всеми доступными ему средствами — путем отказа от уплаты налогов, изъятия вкладов из сберегательных касс, предъявления требования выплаты заработной платы звонкой монетой — ослаблять экономическую мощь господствующих классов и верховной власти. В ответ правительство закрыло демократические газеты, опубликовавшие 2 декабря этот вызывающий документ, а на следующий день арестовало большую группу руководителей Совета во главе с Троцким.

В 4 часа дня 3 декабря в Помпейском зале здания Вольного экономического общества, где с 17 октября регулярно происходили заседания Совета, собрались члены его исполкома. Большевики предложили немедленно объявить в столице всеобщую политическую стачку в знак протеста против наступления правительства на права народа, имея в виду перевести ее в дальнейшем в вооруженное восстание. Их предложение было поддержано рабочими депутатами от Василеостровского и Московского районов Петербурга, а также представителем Почтово-телеграфного союза. Однако Троцкий считал, что восстание должно начаться не в столице, где соотношение сил складывалось явно не в пользу рабочих, а где-нибудь в провинции{532}. В ходе дискуссии было получено сообщение, что властями уже отдан приказ об аресте руководителей Совета, однако Троцкий предложил продолжить заседание.

Существует версия, согласно которой Троцкий в преддверии вооруженного восстания решил «пересидеть» в тюрьме тревожное время, чтобы избежать опасности. То же самое он якобы проделал и в июльские дни 1917 г. Действительно, при желании Троцкий, видимо, мог 3 декабря 1905 г. ускользнуть от полиции, но он решил — и его поддержали в этом другие члены Совета — сделать иначе. Замысел Троцкого состоял в том, чтобы использовать свой арест, как и предшествовавший ему арест Хрусталева-Носаря, в качестве дополнительного фактора революционизирования рабочих, а суд над лидерами Совета превратить в трибуну для обличения царского правительства. Зная характер Троцкого, который всегда любил играть на публику, следует признать такую версию более правдоподобной, чем неубедительные, намеки на его личную трусость. Кстати говоря, в первый момент участники заседания даже склонялись к тому, чтобы устроить перестрелку с полицией прямо в здании Вольного экономического общества (заметим, что у многих из них было оружие). Однако, трезво взвесив свои возможности и приняв во внимание некоторые конструктивные особенности зала — в нем слишком много окон и слишком мало «мертвого пространства», которое можно было бы использовать для укрытия от огня, члены исполкома Совета решили сдаться без боя, подчеркнув тем самым мирный характер своей деятельности.

Для проведения карательной акции были мобилизованы 10 гвардейских рот и многочисленные полицейские силы. Когда полицмейстер с несколькими охранниками появился в Помпейском зале, заседание было в разгаре. Услышав слова полицмейстера: «Согласно распоряжению министра…» — Троцкий резко оборвал его и, заявил: «Прошу не мешать говорить оратору. Если вы хотите получить слово, попросите его у меня, и я поставлю вопрос на обсуждение собрания, которое захочет или не захочет вас выслушать». После этого он попросил находившегося на трибуне члена исполкома Совета продолжить свое выступление. Лишь после того как его речь была закончена, Троцкий с согласия присутствующих предоставил слово полицмейстеру, который и зачитал приказ об аресте.

После этого произошло самое интересное: Троцкий предложил принять заявление полицмейстера к сведению и продолжить заседание. Как пишет в своих воспоминаниях Д. Ф. Сверчков, по лицу полицейского чина можно было видеть, что ничего подобного в его многолетней практике не было. «Позвольте!» — начал он было, обращаясь к Троцкому, но в ответ услышал: «Прошу вас не мешать нам! Я дал вам слово, вы сделали сообщение, которое нами принято к сведению. Желает ли собрание вести дальнейший разговор с полицейским?» Все участники заседания ответили отрицательно. «Прошу вас удалиться», — обратился Троцкий к полицмейстеру, и тот, обескураженно разведя руками и постояв еще несколько минут, вышел из зала. Эта пауза была использована революционерами для уничтожения компрометирующих их документов и приведения в негодность оружия. После этого в зале вновь появились полицмейстер в сопровождении офицера-преображенца и отряда солдат. Однако даже в их присутствии успел еще выступить меньшевик Вайнштейн, обратившийся к солдатам с призывом встать на сторону народа. Наконец, в зал вошла шеренга городовых, и только после этого Троцкий объявил заседание закрытым, а полиция приступила к процедуре ареста и обыска{533}.

Сегодня вся эта сцена может показаться кому-то опереточной, по у нас нет оснований ставить под сомнение ее описание. Больше того, она свидетельствовала не только о растерянности царских властей, но и о том большом авторитете, которым пользовались депутаты Совета у рабочих и других слоев трудового населения столицы и с которым не могли не считаться даже полицейские чипы.

Поскольку к тому времени в здании находились уже и многие рядовые члены Совета, а также посторонняя публика, общее число арестованных дошло до 267. Троцкий попал сначала в Кресты, затем был переведен в Петропавловскую крепость, а в апреле 1906 г. в Дом предварительного заключения, где стал старостой на этаже — факт тоже знаменательный, ибо политические заключенные выбирали в старосты лишь людей уважаемых и морально чистых. Что касается Петербургского Совета, то избежавшие 3 декабря ареста его члены во главе с Парвусом пытались продолжить работу, но ощутимых результатов их попытки не принесли. В начале января 1906 г. Совет прекратил свое существование, а через некоторое время был арестован и Парвус.

Благодаря сохранявшейся в стране революционной атмосфере и огромной популярности Петербургского Совета в народных массах условия тюремного заключения были для Троцкого и его товарищей довольно мягкими. Троцкого регулярно навещала Н. И. Седова, он получал необходимую для работы литературу и периодику, имел ежедневные прогулки. Сохранилась фотография Троцкого, сделанная в тюрьме: на нас самоуверенно смотрит хорошо одетый молодой человек, во взгляде которого нет пи тоски, ни подавленности. Как свидетельствует мемуарист, Троцкий говорил тогда: «Я чувствую себя великолепно… Сижу, работаю и твердо знаю, что меня пи в коем случае не могут арестовать… Согласитесь, что в границах царской России это довольно необычное ощущение…»{534}

В тюрьме Троцкий подготовил несколько публицистических работ. Среди них брошюра с критикой взглядов одного из главных идеологов кадетской партии, бывшего «легального марксиста» Петра Струве, работа «Итоги и перспективы» с изложением теории «перманентной революции» (опа вошла в изданный в 1906 г. сборник статей Троцкого «Наша революция», почти весь тираж которого был уничтожен полицией), а также ряд статей, составивших еще одни сборник произведений Троцкого, который увидел свет в 1907 г. под названием «В защиту партии». Большой интерес представляет работа Троцкого «Революция и ее силы», написанная после роспуска I Государственной думы. Многие оценки политического момента, данные здесь Троцким, близки к Ленинским. Оп. в частности, пишет о том, что настало время, когда крестьянское движение должно принять более широкие размеры и создать благоприятные условия для нового крупномасштабного выступления городского пролетариата. При. этом Троцкий считает, что революционное кипение деревни может продолжаться неопределенно долгое время, политическое сознание крестьян растет не по дням, а по часам, поэтому основная борьба на селе впереди. Как и Ленин, Троцкий допускал, что, несмотря на неудачу Свеаборгского и Кронштадтского военных восстаний в июле 1906 г., новое вооруженное столкновение народа с силами реакции может произойди еще до конца второго года революции. Не случайно эта статья Троцкого вместе с другой его работой — «Наша тактика в борьбе за Учредительное собрание» была опубликована в виде брошюры в московском большевистском издательстве «Новая волна».

В тюрьме Троцкий занимался также теорией земельной ренты — тема, прямо скажем, довольно необычная для него (рукопись эта пропала){535}, участвовал вместе с Хрусталевым-Носарем, Сверчковым, Злыдневым, большевиками Кнунянцем и Немцовым в написании очерка по истории Петербургского Совета, вскоре увидевшего свет в одном из легальных столичных издательств, готовил речь, которую ему предстояло произнести на открытом судебном процессе по делу депутатов. Суд предполагалось начать еще 20 июня, но напряженная политическая обстановка в стране и энергичные протесты со стороны петербургских рабочих заставили власти перенести его на осень. Меньшевистские лидеры советовали Троцкому придерживаться на суде той версии, что Совет был строго легальной организацией, которая якобы имела в виду лишь организовать рабочих для скорейшего проведения в жизнь основных положений царского манифеста 17 октября. Троцкий и другие арестованные меньшевики с негодованием отвергли подобную рекомендацию, грозившую свести на нет все агитационное значение предстоящего процесса. В ответном письме, которое было найдено при обыске у арестованного полицией в Петербурге 10. О. Мартова, Троцкий и его товарищи писали, что хотя Совет и не ставил своей целью техническую подготовку восстания, но оно неизбежно вытекало из непрерывно обострявшейся борьбы пролетарских масс, а значит, и из деятельности Совета{536}.

Суд проходил в сентябре — октябре 1906 г. 3 октября Троцкий произнес двухчасовую речь, которая, как отмечалось в прессе, произвела на всех присутствующих, в том числе и на родителей подсудимого, приехавших в столицу, сильное впечатление. Троцкий заявил, что во время Всероссийской октябрьской политической стачки Петербургский совет был единственной реальной властью в столице, но ни разу не применял насилия. В дальнейшем Совет хотел свести неизбежный конфликт народа с правительством к минимуму. «Наша подготовка к вооруженному восстанию, — подчеркнул Троцкий, — заключалась в том, чтобы пропитывать сознание народных масс идеей, что конфликт неизбежен»{537}.

Газеты сообщали, что один из защитников, присяжный поверенный Зарудиый, даже попросил председателя суда сделать после речи Троцкого перерыв, мотивируя это тем, что после такого выступления он «не в состоянии продолжать защиту». Не прошло оно бесследно и для самого Троцкого, который внезапно заболел. Помимо приобретенного еще в отрочестве катара кишечника, он периодически страдал от припадков эпилептического характера, которые случались с ним и позже на почве переутомления и нервного перенапряжения.

14 октября защитники подсудимых отказались от дальнейшего участия в процессе, который не может, по их мнению, выяснить «ни исторической, ни юридической правды». Сами обвиняемые отказались от последнего слова и попросили разрешения не появляться в суде до вынесения приговора, так что последние заседания проходили уже без них. 19 октября был оглашен суровый вердикт: Троцкий был приговорен в пожизненной ссылке в Сибирь. Не следует забывать, что после июльского политического кризиса 1906 г. правительство чувствовало себя уже гораздо увереннее, чем прежде: в стране действовали военно-полевые суды, введенные Столыпиным, а сам премьер был напуган и взбешен взрывом, произведенным революционерами на его даче на Аптекарском острове в Петербурге в августе 1906 г.

В начале января 1907 г., опубликовав в печати прощальное письмо к петербургским рабочим, неоднократно выражавшим сочувствие своим депутатам во время процесса, Троцкий и его товарищи двинулись к месту ссылки. Для Троцкого им должно было стать селение Обдорск за Полярным кругом. Однако еще до прибытия этапа к месту назначения, притворившись больным радикулитом, Троцкий задержался в городе Березове, где отбывал в свое время ссылку знаменитый Меншиков, и бежал оттуда. Одиннадцатидневная одиссея с 700-километровым броском на оленьей упряжке через тундру и опасным путешествием от Урала до Петербурга по железной дороге благополучно завершилась в столице Российской империи, дав Троцкому материал для очередной книги «Туда и обратно», изданной затем Парвусом в Дрездене. Кстати говоря, сам Парвус тоже был сослан в Сибирь и тоже бежал с этапа.

В феврале 1907 г. Троцкий был уже в Финляндии, где встретился с Лениным и Мартовым. Ему запомнились страшный беспорядок в комнате последнего, груды газет и нервный, какой-то неуверенный и потухший хозяин, с которым Троцкий расстался довольно сухо. Беседа с Лениным продолжалась около часа. Он показался Троцкому не то чтобы постаревшим, но сильно возмужавшим: годы партийного раскола и революции не прошли бесследно. Троцкий рассказал о своих путевых впечатлениях, о судьбе других ссыльных депутатов, в том числе большевиков Кнунянца и Немцова. Зашла речь и о взаимоотношениях Троцкого с меньшевиками. Он рассказал, что отошел от них еще в 1904 г., вызвав в ответ град вопросов Ленина: «Как так? Почему это не опубликовано? Почему разошлись?» Суммируя свои впечатления от встречи с лидером большевиков, Троцкий писал, что настроение Ленина правильнее всего было бы охарактеризовать в тот момент как активное выжидание, ибо крестьянин, по его мнению, еще по-настоящему не раскачался, а это сулило продолжение революции{538}.

Ленин дал Троцкому рекомендательное письмо к большевику В. М. Смирнову, который имел в Финляндии обширные связи и устроил гостя в местечке Огльбю, откуда он вскоре при содействии финских революционеров выехал в Стокгольм, а оттуда в Лондон{539}.

Весной 1907 г. Троцкий принял участие в V съезде РСДРП в Лондоне в качестве делегата с совещательным голосом от Борчалинской организации РСДРП (Грузия). Он заявил, что не претендует на представительство какого бы то ни было особого течения (такие претензии действительно выглядели бы довольно смешно), по многозначительно добавил, что по каждому обсуждаемому на съезде вопросу у него есть собственное мнение. Характеризуя отношение большевиков к Троцкому, Ленин говорил на съезде: «Останавливаться на наших разногласиях с ним мне здесь некогда. Отмечу только, что Троцкий в книжке «В защиту партии» печатно выразил свою солидарность с Каутским, который писал об экономической общности интересов пролетариата и крестьянства в современной революции в России. Троцкий признавал допустимость и целесообразность левого блока против либеральной буржуазии. Для меня достаточно этих фактов, чтобы признать приближение Троцкого к нашим взглядам. Независимо от вопроса о «непрерывной революции» здесь налицо солидарность в основных пунктах вопроса об отношении к буржуазным партиям»{540}. Таким образом, налицо было определенное сближение позиций Троцкого и Ленина, ко в целом Троцкий по-прежнему оставался центристом.

Выступая в ходе дискуссии по вопросу об отношении к непролетарским партиям, Троцкий сделал ряд важных заявлений, уточняющих его взгляды на движущие силы русской революции. Он сказал, в частности, что не считает крестьянство политической величиной, которой можно пренебречь, а пролетариат единственной силой революционной борьбы. Отвел Троцкий и обвинения в отрицании им программы-минимум партии, подчеркнув, что полная победа революции должна поставить у власти пролетариат именно в процессе его борьбы за «минимальную программу». Кроме того, Троцкий повторил высказанное им в упоминавшейся выше книге «Наша революция» положение о том, что русской буржуазий придется сдать пролетариату и революционную гегемонию над крестьянством{541}.

Июнь и июль 1907 г. Троцкий провел вместе с Парку сом на отдыхе в Германии, затем участвовал в работе Штутгартского конгресса II Интернационала, а в октябре обосновался с семьей в Вене. К тому времени у него было уже двое сыновей от второго брака — Лев и Сергей Седовы (первый погиб, видимо не без участия НКВД, в начале 1938 г. в Париже, второй был расстрелян в СССР в 1937 г. и посмертно реабилитирован в 1988 г.). Венский период жизни Троцкого был, пожалуй, самым спокойным и счастливым в личном плане. Несомненное продвижение вперед можно отметить и в его революционной карьере: он активно участвует в международном социалистическом движении, становится в известном смысле европейской величиной, устанавливает контакты со многими руководящими деятелями II Интернационала. Троцкий сотрудничает во многих русских и зарубежных газетах и журналах, растет как журналист. Он охотно берется за самые разные темы: пишет о политике, литературе и искусстве, делает зарисовки на социально-бытовые. темы. В 1912–1913 гг. Троцкий в качестве корреспондента леволиберальной газеты «Киевская мысль» совершает ряд поездок на Балканы, где шли тогда Балканские войны, ставшие прологом первой мировой.

Однако во внутрипартийных коллизиях 1908–1914 гг. Троцкий проявил себя, мягко говоря, далеко не с лучшей стороны. Ситуация в РСДРП, в которой после IV (Объединительного) съезда работали вместе большевики, меньшевики и ряд национальных марксистских организаций, была в то время очень сложной. Если в годы первой российской революции социал-демократия действовала в полуподполье, а в отдельные периоды и почти легально, то с наступлением столыпинской реакции положение резко изменилось. Партия снова вынуждена была уйти в глубокое подполье, масштабы массового рабочего движения резко сократились, началась полоса идейных шатаний и разброда. Достигнутое в 1906 г. объединение РСДРП становилось все более призрачным, так как меньшевики снова резко повернули вправо. К тому же и меньшевики, и большевики фактически тоже раскололись в это время на «правых» и «левых». У меньшевиков появились так называемые ликвидаторы, считавшие дальнейшее существование нелегальной подпольной партии бессмысленным, и сторонники Плеханова, призывавшего бороться за ее сохранение. У большевиков тоже шли внутренние баталии: сторонники Богданова обличали Ленина в «отступничестве» от старой революционной линии и в «перерождении». Вновь резко возросла роль социал-демократической эмиграции с характерной для нее кружковщиной, групповой «дипломатией», а то и просто склокой. Идейные разногласия по вопросам текущей политики, философии, истории партии, помноженные на личную неприязнь и взаимные обиды партийных лидеров, делали обстановку в российской социал-демократии в полном смысле слова взрывоопасной. Центробежные тенденции явно брали верх над действием центростремительных сил. Налицо был кризис партии.

В этих условиях Троцкий, амбиции которого после 1905 г. значительно возросли, решил сыграть роль главного борца за единство РСДРП путем преодоления отрицательных черт большевизма и меньшевизма и синтеза их достоинств. Сильными сторонами меньшевиков Троцкий считал их стремление к тесной связи с пролетарскими массами, ставку на самодеятельность пролетариата, критическое отношение к любому «организационному фетишизму» и сектантству, а. слабыми — сползание к бесформенности и расплывчатости. Что касается большевиков, то они, по мнению Троцкого, всегда тяготели к заговорщичеству и излишней «замкнутости». Тем не менее обе фракции как бы дополняли друг друга: большевики учились у меньшевиков, меньшевики — у большевиков и их параллельное существование обеспечивало известную устойчивость и равновесие внутри социал-демократического движения. В то же время и большевизм и меньшевизм — каждый по-своему — были своеобразной реакцией на ошибки и перекосы противной стороны. Выход из этого противоречия Троцкий видел в одном: рабочие должны научиться руководить своим движением сами, взяв свою судьбу в собственные руки.

В итоге Троцкий решил издавать за границей для рабочих России внефракционную газету «Правда». Начиная с 1905 г. печатный орган под таким названием выпускал украинский социал-демократический союз «Спилка» меньшевистского направления. В 1908 г. Троцкий взял его в свои руки и при участии А. А. Иоффе, С. Ю. Семковского, М. И. Скобелева и других наладил выпуск новой рабочей газеты, нерегулярно выходившей до начала 1912 г. Таким образом, Троцкий получил наконец возможность попробовать себя в роли главного редактора большой газеты, предназначенной для рабочей аудитории. Однако успеха это предприятие не имело: сказывался недостаток средств, мало было литературных сил, а главное — отсутствовала организация внутри России, которая поддерживала бы «Правду» и помогала распространению самой газеты и ее идей.

В межреволюционный период Троцкий продолжает балансировать между большевиками и меньшевиками, пытаясь создать нечто вроде «третьей фракции» РСДРП под своим руководством. При этом он обнаруживает худшие качества своей натуры: склонность к политиканству, непомерное тщеславие, неуживчивость с окружающими, способность чересчур быстро менять свою позицию (Ленин называл это «тушинскими перелетами» Троцкого). На этой почве в 1910–1914 гг. происходит новое резкое обострение отношений Троцкого с большевиками. Не случайно именно в то время Ленин в сердцах назвал его хотя и не для печати — «Иудушкой»{542}.

В первое время после V съезда РСДРП Ленин проявлял готовность к налаживанию отношений с Троцким. Было решено пригласить его сотрудничать в большевистской газете «Пролетарий», выходившей под руководством Ленина за границей. Как писал в начале 1908 г. Ленин Горькому, Троцкому направили соответствующее письмо, коллективно подписав его «Редакция «Пролетария». Ленин сознательно не хотел подписывать письмо лично, желая поставить дело на коллегиальную основу. Комментируя свой поступок в том же письме к Горькому, Ленин писал: «…у меня, например, лично с Троцким большая баталия, драка была отчаянная в 1903—5 годах, когда он был меньшевиком…»{543}. Однако в ответ большевики получили от секретаря Троцкого краткое и крайне холодное уведомление («по поручению т. Троцкого») об отказе от сотрудничества в «Пролетарии» ввиду занятости. Ленин расценил этот поступок Троцкого как позерство и желание стать «выше борющихся фракций», откровенно высказав сомнение в возможности сотрудничества большевиков с таким человеком.

Очень интересно в этом плане и письмо Ленина, адресованное в сентябре 1909 г. М. П. Томскому. В нем говорится о желании большевиков «самым искренним образом», как подчеркивает Ленин, наладить блок с Троцким. Речь шла о предоставлении ему субсидий на издание «Правды», покрытии ее финансового дефицита, переезде редакции в Париж, установлении паритета большевиков и сторонников Троцкого в редакции газеты. Однако Троцкий потребовал, чтобы в редакции был лишь один большевик и два «троцкиста». Комментируя этот шаг Троцкого, Ленин пишет: «Понятно, что содержать не партийную, а троцкистскую газету в другом городе (Вене. — С. Т.) мы не в состоянии. Троцкий хочет не партию строить вместе с большевиками, а создавать свою фракцию, Что ж, — пусть попробует! «Своей» фракцией он отобъет кое-кого у меньшевиков, немного у пас, а в конце концов неизбежно приведет рабочих к большевизму»{544}.

После январского (1910 г.) пленума ЦК РСДРП большевики все же пошли на временное сотрудничество с Троцким: они выделили средства на нужды венской «Правды», а Л. Б. Каменев стал на несколько месяцев членом ее редакционной коллегии. Однако очень скоро стали очевидны неискренность Троцкого, его стремление «не обижать» ликвидаторов, и блок распался. При этом Троцкий постарался очернить большевиков- в глазах международной социал-демократии, изображая их в своих статьях, публиковавшихся на страницах заграничных социалистических изданий, как раскольников, дезорганизаторов, экспроприаторов и т. п.

Троцкий отказался признать законность организованной большевиками Пражской партийной конференции 1912 г. и избранного на ней ЦК РСДРП и допытался создать в противовес большевикам так называемый Августовский блок (он был назван так потому, что в августе 1912 г. в Вене прошла конференция социал-демократических организаций России небольшевистского направления). Однако попытка эта оказалась неудачной. Выход первого номера большевистской «Правды» в Петербурге еще больше осложнил отношения Троцкого с большевиками: он прямо обвинил их в незаконном присвоении названия его венской газеты.

В 1914 г. в Петербурге под идейным руководством Троцкого стал выходить журнал «Борьба», однако, как и венская «Правда», большого влияния на социал-демократическое движение в России он не оказал. Наконец, в канун первой мировой войны, в июле 1914 г., мы снова видим Троцкого в качестве активного участника (на этот раз вместе с Плехановым и Каутским) организованного Международным социалистическим бюро Брюссельского совещания, призванного во что бы то ни стало примирить большевиков и меньшевиков и положить конец существованию большевизма как самостоятельного течения.

Наш рассказ о деятельности Троцкого после первой российской революции был бы, вероятно, неполон, если бы мы не упомянули о его книге «Россия в революции», изданной в 1909 г. в Германии на немецком языке. В русском переводе она увидела свет лишь в 1922 г. под названием «1905 год». Здесь Троцкий собрал и довольно искусно аранжировал с учетом вкусов европейского читателя свои опубликованные и неопубликованные статьи периода революции, изложил взгляды на ее причины, результаты и дальнейшие перспективы революционного движения в России, рассказал о наиболее интересных эпизодах революции, участником которых ему довелось стать.

Подводя итог деятельности Троцкого в предвоенный период, напомним ту характеристику основных этапов его политической биографии, которую дал Ленин в мае 1914 г. в статье под характерным заголовком «О нарушении единства, прикрываемом криками о единстве». В 1901–1903 гг., писал Ленин, Троцкий — ярый «искровец», в конце 1903 г. — ярый меньшевик, в 1904–1905 гг. отходит от меньшевиков и занимает колеблющееся положение, в 1906–1907 гг. подходит к большевикам. «В эпоху распада, — продолжал Ленин, — после долгих «нефракционных» колебаний, он опять идет вправо и в августе 1912 года входит в блок с ликвидаторами. Теперь опять отходит от них, повторяя, однако, по сути дела их же идейки»{545}.

Первая мировая война стала великой трагедией в жизни многих народов Европы, в том числе и России. Ее начало ознаменовалось и глубоким кризисом международного социалистического движения. Наступило, как говорил Ленин, страшное время забытых слов, растерянных принципов, опрокинутых миросозерцаний. II Интернационал потерпел крах. Вместе с тем война стала своеобразным режиссером новой революционной бури, которая пронеслась в 1917–1919 гг. над рядом европейских стран. Никогда еще европейская, а за ней и мировая революция не казалась столь близкой, как в те годы. При этом России суждено было первой прорвать цепь империализма и совершить сначала свою вторую буржуазно-демократическую, а затем и третью, пролетарскую революцию.

С началом войны Троцкий покинул Вену (в противном случае ему как русскому подданному грозил бы арест) и переехал в нейтральную Швейцарию, в Цюрих. В ноябре здесь вышла в свет на. немецком языке его брошюра «Война и Интернационал» с резким осуждением всех участников империалистической бойни, включая царизм. Троцкий констатировал крах Интернационала и подчеркнул, что война поставила народы перед новой альтернативой — непрерывное безумное и бессмысленное кровопролитие или пролетарская революция европейского масштаба. Социал-патриотическому лозунгу «защиты отечества» он противопоставил призыв к немедленному прекращению войны и созданию революционным путем республиканских Соединенных Штатов Европы, а затем и всего мира.

В ноябре 1914 г. Троцкий получил предложение стать военным корреспондентом «Киевской мысли» во Франции и перебрался в Париж. Снова Елисейские поля, Эйфелева башня, кафе «Ротонда», где часто собирались русские эмигранты. Но как все изменилось… Крупные перестановки произошли и в руководящих кругах меньшевиков. Так, Г. В. Плеханов стал до неприличия ярым «оборонцем», благословив русских эмигрантов из революционной среды, включая и некоторых большевиков, на вступление в ряды французской армии, чтобы защищать демократию от тевтонского варварства. Ю. О. Мартов, наоборот, проявил себя как убежденный интернационалист. Именно он стал душой ежедневной общественно-политической газеты «Голос», издававшейся на русском языке в Париже группой социал-демократов — эмигрантов разных направлений. В 1915–1916 гг. их газета выходила под названиями «Наше слово» и «Начало». Здесь сотрудничали В. А. Антонов-Овсеенко, Д. З. Мануильский, А. С. Лозовский, А. М. Коллонтай, А. В. Луначарский, Г. В. Чичерин, М. С. Урицкий, Д. Б. Рязанов и другие талантливые публицисты, объединившиеся для борьбы с войной и социал-шовинизмом. По приезде в Париж к ним примкнул и Троцкий, который стал вскоре ведущим публицистом «Нашего слова», а весной 1916 г. вытеснил из этой газеты Ю. О. Мартова.

Отношения между Троцким и Лениным оставались в то время очень сложными. Общими были неприятие войны, критика империализма и социал-шовинизма, ставка на европейскую, а затем и мировую революцию и как часть ее — на революцию в России. Различия — и весьма серьезные — состояли во взглядах на движущие силы русской революции и тактику антивоенной борьбы. Троцкий считал, например, что Ленин недооценивает значение лозунга мира как самого естественного, простого и понятного массам лозунга борьбы с войной. В то же время ленинский призыв к превращению войны империалистической в войну гражданскую казался Троцкому слишком неопределенным, а тактика революционного пораженчества — социал-патриотизмом наизнанку. Не принимал он также «раскольнического фанатизма» и «идеологической нетерпимости» Ленина, ого лозунга создания III Интернационала, вывода о возможности победы социализма первоначально в нескольких или даже в одной стране. Конечно, говорил Троцкий, мы начнем революцию, не дожидаясь других, и в этом у нас с Лениным разногласий нет, по если бы эта революция осталась одинокой, то безнадежно было бы думать, что революционная Россия или революционная Германия в одиночку сумеют устоять перед напором империалистов и создать в своих странах социалистический строй в капиталистическом окружении.

В свою очередь, защита Троцким русских каутскианцев типа руководителя меньшевистской фракции IV Государственной думы Н. С. Чхеидзе, сомнительная эластичность троцкистского лозунга «Ни побед, ни поражений», его «объединительная» дипломатия в кругах II Интернационала не раз вызывали протест со стороны большевиков{546}. Неудачей закончились переговоры между большевистским ЦК РСДРП и редакцией «Нашего слова» в феврале 1915 г., а также попытки совместной работы Троцкого и большевиков в Парижском клубе интернационалистов. Отклонил Троцкий и предложение о сотрудничестве в журнале «Коммунист» — совместном органе большевиков и левых социалистов ряда западноевропейских стран (май 1915 г.). В письмах Троцкого военного периода, адресованных польскому социалисту К. Радеку, голландской социалистке Г. Роланд-Гольст и другим лицам, по-прежнему содержатся очень недоброжелательные отзывы о Ленине и большевиках.

Анализируя перспективы революции в России, Троцкий повторил в годы войны — причем в нескольких случаях в еще более резкой форме, чем в 1905 г., — свои старые взгляды на ее движущие силы. «…Национальная буржуазная революция в России невозможна из-за отсутствия подлинно революционной буржуазной демократии. Время национальных революций прошло — по крайней мере для Европы — так же, как и время национальных войн… Мы живем в эпоху империализма… Он противопоставляет не буржуазную нацию старому режиму, а пролетариат буржуазной нации», — писал Троцкий в «Нашем слове» 17 октября 1915 г., в день 10-й годовщины знаменитого царского манифеста времен первой российской революции. Отсюда он делал вывод, что сложившаяся в России в период войны революционная ситуация, ставит вопрос о создании революционного рабочего правительства, завоевании власти рабочим классом.

Ближайшими лозунгами, за которые должна агитировать российская социал-демократия, Троцкий считал: созыв Учредительного собрания, установление демократической республики, 8-часовой рабочий день, конфискацию помещичьей земли, немедленное прекращение войны, право наций на самоопределение, создание Соединенных Штатов Европы.

В сентябре 1915 г. Троцкий принял активное участие в международной социалистической конференции в швейцарской деревушке Циммервальд. Здесь собрались представители различных оттенков антивоенных взглядов из различных стран Европы, причем преобладали центристские, пацифистски настроенные элементы. От России в Циммервальде были В. И. Ленин, Г. Е. Зиновьев (большевики), Ю. О. Мартов, П. Б. Аксельрод (меньшевики), Л. Д. Троцкий (редакция «Нашего слова»), М. А. Натансон, В. М. Чернов (эсеры) и др. Троцкий не вошел в группу из восьми левых делегатов во главе с Лениным и представил собственный проект итогового документа конференции, который поддержала, однако, лишь Г. Роланд-Гольст.

Окончательный вариант манифеста участников Циммервальдской конференции носил компромиссный характер. Он был подготовлен при участии Троцкого и нес на себе отпечаток его центристских взглядов. В этом документе правильно подчеркивался империалистический характер войны, агрессивные замыслы обоих столкнувшихся в ней блоков, выдвигался лозунг справедливого демократического мира между народами. Однако призыв к интернациональной пролетарской солидарности в борьбе за социализм не был дополнен в манифесте конкретной программой массовых революционных действий против войны. Тем не менее значение этого документа, под которым впервые с начала войны стояли рядом подписи социалистов воюющих и нейтральных стран, было очень велико. Правда, подписи Троцкого под Циммервальдским манифестом не было, но это объяснялось чисто процедурными моментами. Документ подписывали лишь по 2–3 делегата от каждой страны, а для России с ее Ноевым ковчегом социалистических партий и так сделали исключение, дав возможность поставить по две подписи под манифестом большевикам, меньшевикам и эсерам.

В сентябре 1916 г. за антивоенную пропаганду и связи с интернационалистским крылом французского социалистического и синдикалистского движения Троцкий был выслан из Франции в Испанию. В ноябре он был арестован в Мадриде, а затем выслан в Кадикс, откуда в конце декабря 1916 г. в принудительном порядке отправлен пароходом вместе с семьей в США. В начале нового, 1917 г. Троцкий прибыл в Нью-Йорк, где и провел около трех месяцев. Он сотрудничал там в существовавшей с 1912 г. русской рабочей эмигрантской газете «Новый мир» (в то время там работали Н. И. Бухарин, Г. И. Чудповский, В. Володарский), установил контакты с находившимися в США социалистами Сен Катаямой (Япония), С. Рутгерсом (Голландия), Д. Ларкиным (Ирландия), а также с руководителями левого крыла Американской социалистической партии. Троцкий пытался организовать кампанию протеста против предстоящего вступления США в войну, призывал американцев отказываться от военной службы и устраивать стачки протеста.

Между тем в России грянула Февральская революция. 27 марта 1917 г. Троцкий с женой и сыновьями покинул на норвежском пароходе Нью-Йорк, но вскоре был интернирован в Канаде британскими властями (Канада была тогда английским доминионом). Поводом для ареста послужило подозрение в получении Троцким, Чудновским и их спутниками, возвращавшимися в Россию, денежных субсидий от Германии для развертывания на родине революционной работы с целью свержения Временного правительства. Следует сказать, что в то время уже шли неясные слухи о том, что с началом войны бывший друг Троцкого Парвус, ставший ярым социал-патриотом германофильского толка, представил кайзеровскому правительству поистине фантастический по своим масштабам план «революционизирования России» с помощью пораженчески настроенных русских революционеров, включая Ленина и большевиков, а также украинских и прочих сепаратистов из национальных социал-демократических и эсеровских организаций. Найденные после второй мировой войны архивные документы подтвердили и наличие плана Парвуса, и факт, получения им крупных денежных сумм от германского правительства. Однако Ленин на сотрудничество с Парвусом не пошел. Что касается Троцкого; то он публично отмежевался от своего бывшего товарища и ни в какие контакты с ним не вступал.

Тем не менее ему пришлось провести около месяца в лагере Амхерст в районе канадского порта Галифакс, где Троцкий с успехом занимался интернационалистской революционной пропагандой среди немецких военнопленных и интернированных рабочих немецкого происхождения. Между тем в революционном. Петрограде началась кампания в защиту Троцкого, в которую включились и Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, где хорошо помнили о событиях 1905 г., и большевистская «Правда». С осуждением английских империалистов выступил и Ленин. В итоге после соответствующих переговоров между Временным правительством и английским посольством в Петрограде Троцкий был освобожден и 4(17) мая 1917 г., через месяц после возвращения в Россию Ленина, прибыл в столицу новой, революционной России.

К тому времени основные разногласия по вопросам текущей-.политики-, между Троцким и большевиками были практически сняты. Троцкого и Ленина объединял — курс на социалистическую революцию: в России как часть мировой пролетарской революции, полное недоверие Временному правительству, лозунг «Вся власть Советам,!». Разумеется, полного единомыслия между ними не было. Достаточно сказать, что, выступая в апреле 1917 г. на петроградской общегородской конференции большевиков, Ленин вспомнил крылатую фразу Парвуса: «Без царя, а правительство рабочее», олицетворявшую в 1905 г. курс на «перманентную революцию», и дал этому лозунгу следующую оценку: «Это неверно. Мелкая буржуазия есть, ее выкинуть нельзя. Но у нее две части. Беднейшая ее часть идет с рабочим классом»{547}. В свою очередь, и Троцкий не торопился вступать в ряды большевиков, всячески давая понять, что предпочел бы объединиться с ними в рамках новой революционной партии, не связанной ни с большевизмом, ни с меньшевизмом.

По приезде в Россию Троцкий сделал ставку на левоцентристскую организацию петроградских межрайонцев, где уже работали его друзья А. А. Иоффе и М. С. Урицкий. Побывав в мае 1917 г. на конференции «межрайонцев», Ленин записал следующие слова Троцкого: «Я называться большевиком не могу… Признания большевизма требовать от нас нельзя»{548}. Однако жизнь быстро показала, что, хотя в межрайонной организации РСДРП и было в то время несколько тысяч членов, стать ядром новой социал-демократической партии, даже при участии такой яркой фигуры, как Троцкий, она не может. В итоге летом 1917 г. Троцкий оказался перед выбором: либо перешагнуть через свое самолюбие и вступить в партию большевиков (благо Ленин не требовал от него никаких публичных покаяний и признания прежних ошибок), либо оказаться за бортом событий. Естественно, он выбрал первое, тем более что предложения о вступлении межрайонцев в ряды большевиков делались уже последними во время встречи 10(23) мая 1917 г. с участием Ленина, Зиновьева, Каменева и Троцкого.

Можно допустить, что Троцкому действительно казалось в тот момент, будто Ленин «разбольшевичился» и пришел к троцкизму, взяв на вооружение теорию «перманентной революции», хотя никаких подтверждений этому тезису он, естественно, привести не мог. Возможно, он и не лукавил наедине с собой, сознавая, что Ленин — слишком крупный политик и его мысль развивается вполне самостоятельно. Так или иначе жизнь заставила Троцкого взять курс на сближение с Лениным.

В Анкете участника Октябрьского переворота, разосланной Истпартом активным деятелям Октября в 1927 г., Троцкий вспоминал: «Ряд документов, исходивших от большевиков в мае — июле 1917 г., были написаны мною или при моем редакционном участии… Во всех выступлениях на всех собраниях я, как известно, отождествлял себя с большевиками»{549}.

Характеризуя позицию Троцкого в тот сложный, переломный период, Ленин писал, что сразу же после приезда в Россию он занял положение интернационалиста, боролся за слияние межрайонцев с большевиками и «в тяжелые июльские дни оказался на высоте задачи и преданным сторонником партии революционного пролетариата»{550}. Со своей стороны Троцкий в ответах на анкету Истпарта добавлял: «Ленин, как известно, отнюдь не страдал благодушной доверчивостью к людям, когда дело шло об идейной линии или о политическом поведении в трудных условиях, в особенности же чуждо ему было благодушие по отношению к революционерам, которые в предшествующий период стояли вне рядов большевистской партии. Именно июльские дни сломили последние остатки старых перегородок»{551}. К этому следует добавить, что Ленин не отличался политическим злопамятством: интересы дела всегда были для него выше личных амбиций и чувств. Конечно, Ленин не знал многих из тех нелестных оценок, которые давал ему в частной переписке Троцкий. Но и того, что было напечатано в свое время в различных газетах и брошюрах, было вполне достаточно, чтобы Ленин при желании наложил вето на прием Троцкого в партию большевиков. Но Ленин рассудил иначе, и у нас нет оснований предполагать, что позже он пожалел о своем решении.

В автобиографической книге «Моя жизнь» Троцкий писал: «Отношение Ленина ко мне в течение 1917 г. проходило через несколько стадий. Ленин встретил меня сдержанно и выжидательно. Июльские дни нас сразу сблизили»{552}. В начале июля состоялась вторая конференция петроградских межрайонцев, главным пунктом повестки дня которой был вопрос об объединении с большевиками. Решение было положительным: два представителя Межрайонной организации были выделены для работы в оргбюро по созыву VI съезда РСДРП (б), а Троцкий был назначен докладчиком по вопросу о текущем моменте.

Июльский политический кризис стал переломным моментом в развитии революции и положил конец двоевластию. И коалиционное Временное правительство, и руководители Советов, и лидеры большевиков оказались перед необходимостью срочно принимать ответственные политические решения. Политика правительства вызывала откровенное недовольство масс. Часть солдат и рабочих буквально рвалась в бой под лозунгом «Вся власть Советам!» Некоторые горячие головы среди большевиков Петрограда готовы были подтолкнуть их к вооруженному восстанию с целью свержения «министров-капиталистов». Однако шансы на его успех были еще незначительны. В итоге 3–4 июля в столице состоялись мощные народные демонстрации, носившие в основном мирный характер, но сопровождавшиеся отдельными вооруженными столкновениями, которые были спровоцированы контрреволюционными элементами и привели к человеческим жертвам. Происшедшие в те дни в Петрограде уличные беспорядки дали правительству повод обвинить большевиков в подготовке военного переворота, который якобы финансировался Германией. На страницах буржуазной печати замелькали сенсационные сообщения о том, что Ленин изобличен в шпионаже. Был подписан ордер на его арест. Началась бешеная травля большевиков.

Как же вел себя в это трудное для большевиков время Троцкий? На состоявшемся 3 июля в отсутствие Ленина заседании ЦК большевиков приглашенный на него Троцкий вместе с Зиновьевым и Каменевым выступил за то, чтобы партия предприняла все усилия для сдерживания масс. Когда же стало окончательно ясно, что на следующий день народ опять выйдет на улицы Петрограда, то на состоявшемся в ночь с 3 на 4 июля новом заседании ЦК Троцкий и Зиновьев встали на сторону тех, кто доказывал, что большевики должны поддержать движение масс, по сделать все для того, чтобы предстоящая демонстрация носила мирный характер{553}. Эта линия совпала с позицией Ленина, который утром 4 июля возвратился в Петроград после кратковременного отдыха. По свидетельству Троцкого, 5 июля состоялась его встреча с Лениным, на которой обсуждались планы работы на случай ухода большевиков в подполье{554}.

Меньшевистско-эсеровские лидеры Советов расценили июльские события как авантюристическую попытку вооруженного антиправительственного выступления, подготовленного «анархо-большевистскими элементами». Они обвиняли большевиков в развале армии и признали за правительством право на охрану завоеваний Февральской революции, фактически предоставив ему полную свободу действий и — санкционировав сохранение кадетско-меньшевистско-эсеровской коалиции. Правда, меньшевики-интернационалисты во главе с Мартовым и левые эсеры не одобряли такой позиции и воздерживались от обвинений в адрес большевиков. Так, Ю. О. Мартов выступил в разгар июльских событий за создание правительства, состоящего только из представителей социалистических партий. Он призывал революционную демократию не углублять разногласия в своих рядах и выдвинул следующую программу радикальных реформ: немедленное заключение перемирия и демократизация армии, борьба с контрреволюцией, безотлагательная подготовка к проведению радикальной аграрной реформы, введение централизованного планирования и регулирования экономики и т. д. Кроме того, Мартов был противником репрессий против революционно настроенных солдат и рабочих. 17 июля он заявил: у Советов нет иного выбора, как взять всю полноту власти в свои руки{555}. Однако такие взгляды разделяла в то время лишь сравнительно небольшая часть меньшевиков.

Ленин и его единомышленники оказались в очень тяжелом положении. Орган ЦИК Советов газета «Известия» 6 июля 1917 г. писала: «Чего же добились демонстранты З и 4 июля и их признанные официальные руководители — большевики? Они добились гибели четырехсот рабочих, солдат, матросов, женщин и детей… Они добились разгрома и ограбления ряда частных квартир, магазинов… Они добились ослабления нашего на фронтах… Они добились раскола, нарушения того единства революционных действий, в которых заключается вся мощь, вся сила революции… В дни 3–4 июля революции был нанесен страшный удар…» Небезызвестный Владимир Бурцев, на протяжении ряда лет расследовавший случаи провокаторства в революционной среде, отверг версию о Ленине, Зиновьеве и Троцком как немецких шпионах, но заявил, что именно благодаря им «в те проклятые черные дни 3, 4 и 5 июля Вильгельм II достиг всего, о чем только мечтал… За эти дни Ленин с товарищами обошлись нам не меньше огромной чумы или холеры»{556}.

Кадетская «Речь» писала в те дни, что большевизм скомпрометировал себя безнадежно, что он «умер… внезапной смертью», оказался блефом и т. д.{557} Количество подобных высказываний можно было бы многократно умножить. Буржуазия, реакционная военщина, падкий на сенсации мелкобуржуазный обыватель буквально захлебывались от клеветы по адресу большевиков и Ленина, который вынужден был скрыться вместе с Зиновьевым в Разливе под Петроградом.

В этих условиях любое выступление в защиту Ленина, любое проявление солидарности с большевиками было актом гражданского мужества. И надо прямо сказать, что Троцкий в это время оказался на высоте. 13 июля 1917 г. в газете «Новая жизнь» — той самой, где публиковал свои «Несвоевременные мысли» А. М. Горький, — появилось открытое письмо Троцкого Временному правительству, явившееся ответом на слухи о его якобы «отречении» от Ленина. «Сообщение газет о том, будто я «отрекся» от своей причастности к большевикам, — писал он, — представляет такое же измышление, как и сообщение о том, будто я просил власти защитить меня от «самосуда толпы», как и сотни других утверждений той же печати». Троцкий подчеркивал, что его невхождение в большевистскую партию и неучастие в «Правде» вызвано не политическими расхождениями, как хотелось бы представить дело некоторым буржуазным журналистам, а «условиями нашего партийного прошлого, потерявшими ныне всякое значение». Поэтому нет никаких логических оснований не распространять на него распоряжение властей об аресте Ленина, Зиновьева и Каменева. «Что же касается политической стороны дела, — заключал Троцкий, — то у вас не может быть оснований сомневаться в том, что я являюсь столь же непримиримым противником общей политики Временного правительства, как и названные товарищи. Изъятие в мою пользу только ярче подчеркивает, таким образом, контрреволюционный произвол в отношении Ленина, Зиновьева и Каменева».

В дальнейшем Троцкий не раз публично демонстрировал свою идейную близость к большевикам. Выступая, например, 17 июля на совместном заседании ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов и Исполкома Советов крестьянских депутатов, он заявил: «Ленин боролся за революцию 30 лет. Я борюсь против угнетения народных масс 20 лет. И мы не можем не питать ненависти к германскому милитаризму. Утверждать противное может только тот, кто не знает, что такое революционер». В другой речи Троцкий говорил: «Теперь всякий считает нужным всадить нож в спину Ленина и его друзей, но тот, кто говорит, что тов. Ленин может быть немецким агентом, тот — негодяй»{558}.

Трудно предположить, чтобы Ленин не оценил по достоинству подобные заявления. Так или иначе, в июльские дни имена Ленина и Троцкого все чаще появлялись в печати рядом. Если не считать уже явно утратившего популярность у рабочих Плеханова и лидера меньшевиков-интернационалистов Мартова, Ленин и Троцкий были в тот момент наиболее крупными представителями того поколения российских социал-демократов, которое стояло еще у колыбели РСДРП, прошло через грозы и бури 1905 г., тяжелейшие годы столыпинской реакции, трагедию мировой войны, а теперь остались не скомпрометированными какой-либо связью с Временным правительством.

Ленину не могли не импонировать также твердая убежденность Троцкого в том, что, несмотря на все репрессии и клевету, большевизм приобретает все большую популярность в массах, а также его резкая критика по адресу меньшевиков и эсеров. «…В своей политике большевизм дает выражение действительным потребностям развивающейся революции, тогда как эсеро-меньшевистское «большинство» (Советов. — С. Т.) только закрепляет вчерашнюю беспомощность и отсталость масс… Эти люди борются против внутренней логики революции, и именно поэтому они оказываются в одном лагере с ее классовыми врагами. Именно поэтому мы обязаны подрывать доверие к ним — во имя доверия к завтрашнему дню революции»{559}, — писал тогда Троцкий.

Еще одним проявлением сближения Троцкого с большевиками явилось его желание защищать на суде 25-летнего кронштадтского большевика Федора Раскольникова, арестованного после июльских событий. Это был любимец революционных моряков, их гордость. Во время июльской демонстрации он возглавлял многотысячную колонну матросов, прибывших из Кронштадта в Петроград. Ему же была поручена охрана дворца Кшесинской, где размещался в то время ЦК большевиков. Вскоре после июльских событий Раскольников вместе с Антоновым-Овсеенко, Крыленко, Дыбенко, Луначарским, Каменевым был арестован, и Троцкий, часто выступавший после возвращения в Петроград перед кронштадтскими матросами, не мог остаться равнодушным к его судьбе. Впрочем, точно так же не остался он равнодушен в июльские дни и к судьбе человека, весьма далекого ему по своим политическим взглядам, — министра земледелия в коалиционном кабинете князя Львова эсера Виктора Чернова. Троцкий буквально вырвал его из рук разбушевавшейся толпы и, возможно, спас от самосуда.

К тому моменту, когда в Петрограде с 26 июля по 3 августа (8—16 августа) 1917 г. проходил полулегально VI съезд РСДРП (б), где решался вопрос о вступлении межрайонцев в ряды большевиков, в активе Троцкого была значительная работа по революционизированию рабочих, солдатских и матросских масс столицы, упоминавшиеся выше постоянные контакты с большевиками, защита Ленина от обвинений в шпионаже в пользу Германии; В мае — июне 1917 г. Троцкий стал одним из самых популярных митинговых ораторов, регулярно выступая перед многотысячными аудиториями. Большим авторитетом пользовался он, в частности, у кронштадтских моряков. 23 июля Троцкий в третий раз в своей жизни был арестован и провел 40 дней в хорошо известной ему тюрьме Кресты. На VI съезде большевиков он был заочно избран в состав ЦК, получив на выборах 131 голос из 134 (Ленин получил 133, Зиновьев — 132, Каменев — тоже 131).

После краха корниловщины Троцкий вместе с Каменевым, Луначарским, Коллонтай и другими большевиками был освобожден под залог из Крестов. Вскоре он получил одобрение Ленина («Браво, товарищ Троцкий!»){560}, выступив с лозунгом бойкота так называемого Предпарламента — Временного совета Российской республики, созданного на Демократическом совещании. Характерно, что большинство большевиков было тогда против такого решения вопроса. 10 октября на историческом заседании ЦК РСДРП (б) Троцкий голосовал за восстание, хотя и предлагал отложить его до открытия II Всероссийского съезда Советов, тогда как Ленин настаивал на необходимости нанести упреждающий удар по Временному правительству до созыва съезда. Однако большого практического значения эти разногласия уже не имели: восстание началось накануне съезда, а заканчивалось параллельно с его работой.

25 сентября (8 октября) 1917 г. Троцкий был избран председателем Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, ведущая роль в котором перешла к большевикам. Не менее важное значение имела и деятельность Военно-революционного комитета при Петросовете, созданном в преддверии пролетарского восстания, причем и здесь роль Троцкого была велика.

На II Всероссийском, съезде Советов Троцкий вошел в состав, первого Советского правительства в качестве народного комиссара по иностранным делам. Американский журналист Джон Рид, книга которого «Десять дней, которые потрясли мир» остается одной из самых правдивых хроник Великого. Октября, запомнил один эпизод, связанный с уходом со съезда правых меньшевиков и эсеров. Троцкий с холодным презрением бросил им вслед: «Пусть уходят! Все они просто сор, который будет сметен в сорную корзину истории!»{561} Этой лаконичной фразой Троцкий как бы подводил итог и собственным колебаниям в дооктябрьский период, подчеркнув решительный переход на сторону большевиков, с которыми прежде так упорно боролся. В его жизни начинался новый период, на протяжении которого ему суждено было несколько лет работать рядом с Лениным, быть народным комиссаром по военным и морским делам, председателем Реввоенсовета Республики, членом Политбюро ЦК большевистской партии. «Небольшевизм» Троцкого, который не был случайностью, по который не должен был стать для него — так по крайней мере думал Ленин — позорным клеймом на всю оставшуюся жизнь, уходил в историю. И тогда, в октябре 1917 г., когда имена Ленина и Троцкого были самыми популярными в только что родившейся Советской России, еще никто не мог предугадать, что будет 10–20 лет спустя.

В издательстве «Наука»

готовятся к печати:

Пашуто В. T.

Русские историки-эмигранты в Европе/Архив АН СССР. 30 л.

Основу публикации составляют подготовленные членом-корреспондентом АН СССР главы незавершенной монографии, посвященной деятельности Пражского и Белградского центров научной эмиграции. В издание включены также непубликовавшиеся, полученные В. Т. Пашуто от авторов или их наследников, биографии и автобиографии крупных историков и переписка с учеными и членами их семей. Неоценимую помощь будущим исследователям окажет составленная автором библиография трудов историков-эмигрантов по истории России.

Для историков и всех интересующихся отечественной историей.

Вандалковская М. Г. П. Н. Милюков и А. А. Кизеветтер

История и политика. 20 л.

Монография — первое комплексное исследование, в котором освещены научная и политическая деятельность двух крупных историков России, внесших значительный вклад в становление целого научного направления в дореволюционной историографии. — Работа основана на разнообразных архивных и печатных источниках, включая эмигрантскую литературу и прессу.

Книга содержит глубокий и обстоятельный анализ творчества историков, рассмотрены научные концепции ученых, их взгляды на образование древнерусского государства, реформы Петра I, эпоху Екатерины II, отдельные вопросы истории XIX в.

Для историков и всех интересующихся отечественной историей.

Волков М. Я.

Города Верхнего Поволжья и Северо-Запада России. 20 л.

Монография — первое в отечественной историографии фундаментальное исследование о городах времени Петра В ней изложены результаты изучения состава* численности, сословной структуры и занятий постоянного населения городов, определяющие уровень их социальноэкономического развития. Представлены характеристики городской промышленности, уровень которой говорит о формировании промышленного капитала, тесно связанного с торговым капиталом.

Для историков.

Кудрявцев А. А.

Феодальный Дербент:

Пути и закономерности развития города в VI — середине XIII в. 20 л.

Книга посвящена проблемам развития одного из крупнейших военно-промышленных и торгово-экономический центров средневекового Кавказа. На базе обширнейшего археологического материала, нарративных источников, данных эпиграфики и нумизматики рассматриваются сложные проблемы формирования города от возникновения до монгольского завоевания. Дается характеристика Дербента как самостоятельной экономической единицы, выявляется его роль в феодализации и урбанизации дагестанского общества.

Для историков, археологов, востоковедов.

Эймонтова Р. Г.

Русские университеты на путях реформ

(60-е годы XIX в.). 20 л.

Монография посвящена интереснейшему спектру реформаторской деятельности 60-х годов XIX в, — университетской реформе и ее последствиям. В центре внимания автора — политика правительства в области, высшего, образования, студенческие волнения, горячая полемика вокруг университетского вопроса общественных деятелей, писателей, публицистов.

Для историков, всех интересующихся отечественной историей.

Соболева II. А.

Печати Северо-Восточной Руси XIV–XV вв.

20 л.

Монография посвящена одной из мало разработанных историко-правовых проблем русского средневековья — реконструкции института печатей. Привлечение широкого фактического материала, относящегося к истории существования института печатей в древности и в западноевропейском средневековье, позволило сопоставить процесс утверждения правового статуса печати в Русском государстве со схемой действительности этого института в Европе и, таким образом, осветить проблему в. сравнительно — историческом плане.

Для историков.

INFO

ББК 63.3

И90

Исторические силуэты / Отв. ред. С. В. Тютюнин. — М.: Наука, 1991.— 256 с. — (Серия «Страницы истории нашей Родины»).

ISBN 5-02-009554-0

И 0503020300-025/042(02)-91*20–91 ИПЛ

Научно-популярное издание

ИСТОРИЧЕСКИЕ СИЛУЭТЫ

Утверждено к печати

редколлегией серии

научно-популярных изданий

Заведующая редакцией P. Г. Демидова

Редактор издательства Л. В. Абрамов

Художник С. А. Резников

Художественный редактор И. Д. Богачев

Технический редактор Т. А. Калинина

Корректоры Ф. И. Грушковская, Ф. Г. Сурова

ИВ № 47527

Сдано в набор 05.11.90. Подписано к печати 14.03.91

Формат 84×108 1/32

Бумага типографская № 2

Гарнитура обыкновенная

Печать высокая

Усл. печ. л. 13,44. Усл. кр. отт. 13, 86. Уч. изд. л. 14,9

Тираж 60 000 экз. Тип. зак. 1051

Цена 6 р.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Наука»

117864, ГСП-7, Москва, В-485, Профсоюзная ул., 90

— я типография издательства «Наука»

630077 Новосибирск, 77, ул. Станиславского, 25.

…………………..

FB2 — mefysto, 2024

Примечания

1

Сословное сознание, корпоративный дух.

2

Золотой молодежи.

3

«Контингент агентов, — писал Богучарский, — вербуется из гвардейских офицеров, золотой молодежи, отличающихся приказчиков и пр. Приглашения за подписью Воронцова-Дашкова рассылаются в большом количестве и очень многих ставят в безвыходное положение» (Богучарский В. Я. Указ. соч. С. 304).

4

Заявление Воронцова, по словам В. Н. Фигнер, было вызвано следующими соображениями: «Надежды и расчеты его разрушились: положение дел в Петербурге изменилось настолько, что ему навряд ли теперь удастся хоть что-нибудь сделать в смысле прежних предписаний» (Фигнер В. Н. Полн. собр. соч В 7 т. М., 1932. Т. 5. С. 341).

5

Здесь: как днем (ит.).

6

В числе примеров, иллюстрирующих указанную черту Воронцова, можно привести отказ Воронцова принять к постановке пьесу Л. Н. Толстого «Власть тьмы». В 1887 г. ее читал А. А. Стахович в великосветских салонах Петербурга, где она имела большой успех, в том числе при чтении в доме у св. кн. Паскевич, сестры Воронцова. Как записала в своем дневнике С. А. Толстая, один гр. Воронцов отказывал в разрешении играть драму на сцене императорского театра. «И слушать не могу, не трудитесь читать… и никак не разрешу для сцены», — возражал он Стаховичу (Толстая С. А. Моя жизнь// Новый мир. 1978. № 8. С. 68). Конечно же, он не мог не знать об отношении к Толстому Александра III, называвшего его «нигилистом и безбожником». См.: Красн. арх. 1922. М. Т. 1. С. 27.

7

Портреты из этой коллекции были отобраны С. П. Дягилевым для известной выставки портретов в Таврическом дворце в 1905 г. (ЦГИА СССР. Ф. 919. On. 1. Д. 94. Л. 3, 4 об.- 6, 7).

8

Л. П. Минарик исчисляет семейное состояние Воронцовых-Дашковых в 274 280 дес. Отдельно указаны земельные владения брата Елизаветы Андреевны, Михаила Андреевича Шувалова, — 421 332 дес. (Минарик Л. П. Статистика землевладения 1905 года как источник но изучению крупного помещичьего землевладения России в начале XX века//Малоисследованные источники по истории СССР XIX–XX вв. М., 1964. С. 65). Однако М. А. Шувалов в 1903 г. умирает, и в 1904 г. в правах наследства были утверждены его родные сестры: Елизавета Андреевна и Екатерина Андреевна Балашева (ЦГИА СССР. Ф. 919. Ои. 1. Д. 3. Л. 15; Д. 53. Л. 1–5 об., 7–7 об).

9

Как известно, Российское общество Красного Креста было распущено Советским правительством. Но оно было восстановлено за рубежом в 1920 г., и созданный в его составе в 1931 г. Комитет помощи туберкулезным больным возглавила дочь Воронцова Александра Илларионовна Шувалова (Ковалевский П. Е. Зарубежная Россия: История и культурно-просветительская работа русского зарубежья за полвека (1920–1970) Париж, б/г. Т. 3. С. 223–224; Т. 5. Доп. вып. Париж. С. 46).

10

Дочь Воронцова-Дашкова, Ирина, возмущенная выступлением Пуришкевича, пишет отцу: «На заседании было много кавказцев, и они все были в ярости… По-моему, Пуришкевич довольно ясно открыл свои карты, от себя не посмел бы так говорить, ясно, что за спиной его кто-то скрывается» (ОР ГВЛ. Ф 58/1. Картон 85. Д. 12 (1). Л. 32 об.- 33 об.).

11

Хизане (в переводе — приютившиеся) — категория крестьян в Грузии.

12

Умер 3 сентября 1916 г., как сказано в медицинском заключении, от «туберкулезного менингита» (ЦГАОР СССР. Ф. 555. On. 1. Д. 689. Л. 1).

13

Поэма «Перекоп», написанная в 1928 г., в нашей стране не опубликована. См.: Кудрова И. Последние годы чужбины. Марина Цветаева. Вена-Париж, 1937–1939//Новый мир. 1989. № 3. С. 222; Казак В. Энциклопедический словарь русской литературы с 1917 года. Лондон, 1988, С. 817.

14

Речь идет, по-видимому, о муже М. И. Цветаевой, С. Я. Эфроне, в годы гражданской войны служившем в Добровольческой армии, в Дроздовском полку.

15

О ком идет речь, установить не удалось.

Комментарии

1

Страницы автобиографии В. И. Вернадского. М., 1981. С. 56.

2

Цит. по: Баландин Р. Поиски истины. М., 1983. С. 45.

3

Цит. по: Мочалов И. И. Владимир Иванович Вернадский (1863–1945). М, 1982. С. 41.

4

Щетинина Г И. Студенческое и революционное движение в России: Последняя четверть XIX в. М., 1987. С. 76.

5

Цит. по: Мочалов И. И. Указ. соч. С. 48–49.

6

Вернадский Г. В. Братство «Приютино»//Новый журн. Нью-Йорк, 1968. Кн. 193. С. 160.

7

Страницы автобиографии… С. 35.

8

Прометей. М., 1988. Т. 15. С. 86.

9

Страницы автобиографии… С. 39.

10

Там же. С. 47–48.

11

Там же. С. 99.

12

Арх. АН СССР. Ф. 518. Оп. 2. Д. 4. Л. 136.

13

Там же. Д. 33. Л. 42.

14

Страницы автобиографии… С. 177.

15

Там же. С. 170–171.

16

Арх. АН СССР. Ф. 518..Он. 2. Д. 4. Л. 137.

17

Цит. по: Мочалов И. И. Указ. соч. С. 14.

18

Страницы автобиографии… С. 206.

19

Арх. АН СССР. Ф. 518. Оп. 2. д: 37. Л. 100.

20

Там же.

21

Страницы автобиографии… С. 206.

22

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 288.

23

Страницы автобиографии… С. 206.

24

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 15–60.

25

Страницы автобиографии… С. 159.

26

Рус. ведомости. 1906. 14 апр. Решение ЦК было принято 5 марта 1906 г.

27

Свобода и культура. 1906. № 5. С. 329.

28

Арх. АН СССР. Ф. 518. Он. 7. Д. 51. Л. 4.

29

Степанский А. Д. Политические группировки в Государственном совете в 1906–1907 гг. // История СССР. 1965. № 4. С. 49.

30

Государственный совет. Стеногр. отчет. Сес. 1. Стб. 11.

31

Страницы автобиографии… С. 211.

32

Там же. С. 210.

33

Там же. С. 211–212.

34

Там же. С. 214.

35

Там же. С. 219.

36

Там же. С. 242.

37

Там же. С. 14, 16.

38

О Дашковых см.: Руммель В. В., Голубцов В. В. Родословный сборник русских дворянских фамилий. СПб., 1886. Т. 1. С. 223; Списки титулованным родам и лицам Российской империи. СПб., 1892. С. 35.

39

Дашкова Е. Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. М., 1987. С. 320.

40

Васильевич С. Титулованные роды Российской империи. СПб., 1910. Т. 1. С. 7.

41

Бантыш-Каменский Д. Н. Словарь достопамятных людей русской земли. М., 1836. Ч. 1. С. 352.

42

Гербовник А. Т. Князева 1785 г. СПб., 1912. С. 28–29; Лакиер А. Русская геральдика. СПб., 1855. Кн. 1/2. С. 566–567.

43

Карнович Е. П. Замечательные богатства частных лиц в Россия. СПб., 1874. С. 258. Перевод жалованной грамоты находится в архиве И. И. Воронцова-Дашкова (ЦГИА СССР. Ф. 919. Он. 2. Д. 1. Л. 5–8 об.).

44

Индова Е. И. Крестьянство центрально-промышленных вотчин Воронцовых в первой половине XIX в. //Ист. зап. М., 1951. Т. 38. С. 176–207.

45

Карнович Е. П. Указ. соч. С. 257.

46

Индова Е. И. Указ. соч. С. 176–177, 179–180.

47

Джинчарадзе В. З., Останкович Ф. А. Обзор хозяйственно-имущественных материалов фонда Воронцовых, хранящегося в ЦГАДА//Ист. зап. М., 1950. Т. 37. С. 267–268, 279.

48

Придворный календарь на 1853 год. СПб., С. 51.

49

Иерейский Л. А. Пушкин и его окружений Л., 1976. С. 266.

50

Нумерация домов в Санкт-Петербурге. СПб., 1836. С. 7, 9. Владелицей дома была гр. И. И. Воронцова. Но в адрес-календаре за 1844 г. дом уже показан за Иваном Илларионовичем. См.: Нистрем К. Адрес-календарь санкт-петербургских жителей. СПб., 1844. Т. 2. С. 3, 262. Иногда этот дом Воронцовых-Дашковых путают с другим, в котором они жили позднее, — на Английской набережной, № 10. См., напр.: Литературно-памятные места Ленинграда. Л., 1968. С. 228.

51

Соллогуб В. И. Повести. Воспоминания. Л., 1988. С. 433, 655, 434.

52

Панаева описывает один из вечеров, который Воронцов-Дашков давал с итальянскими певцами и Виардо. См.: Панаева А. Я. Воспоминания. Л., 1933. С. 177–178.

53

Соллогуб В. А. Указ. соч. С. 433.

54

Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч. М.: Л., 1948. Т. 4. С. 448, 511.

55

Русские портреты XVIII и XIX столетий. СПб., 1908. Т. 4. № 107.

56

Логинов М. Н. Последние дни жизни и кончина А. С. Пушкина // Цявловский М. А. Книга воспоминаний о Пушкине. М., 1931. С. 356–357.

57

ЦГИА СССР. Ф. 919. Воронцовы-Дашковы. Оп. 2. Д. 2. Т. 2. Л. 71, 9, 41, 84 об.

58

Там же. Д. 15. Л. 4.

59

Кривенко В. С. Памяти графа И. И. Воронцова-Дашкова//Вести. Крас. Креста. 1916. № 2. С. 479.

60

Современная Россия в портретах и биографиях выдающихся деятелей. СПб., 1904. С. 34.

61

Зиссерман А. Л. Фельдмаршал кн. А. И. Барятинский. М., 1890. Т. 2. С. 222–225, 264–266, 281–301.

62

ЦГИА СССР. Ф. 919. Оп. 2. Д. 8. Л. 3–3 об., 5–5 об.

63

Кривенко В. С. Указ. соч. С. 479.

64

ЦГАОР. Ф. 677 (Александр III), On. 1. Д. 741: Письма гр. И. И. Воронцова-Дашкова к императору Александру III. Л. 83.

65

Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1960. Т. 1. С. 6–12. 36–37, 313.

66

Зиссерман А. Л. Указ. соч. С. 398, 412–414.

67

Кривенко В. С. Указ. соч. С. 484–485.

68

ЦГИА СССР. Ф. 919. Он. 2. Д. 8. Л. 33-33а об., 40–40 об.

69

Кривенко В. С. Указ соч. С. 485.

70

Список генерал-адъютантам свиты Его Величества генерал-майорам, флигель-адъютантам и генералам, состоявшим при особе его императорского величества. Испр. по 1 августа 1870 г. СПб., 1870. С. 716.

71

Сохранилась фотография 1912 г., на которой изображены семь командиров, возглавлявших полк с 1867 г.: Воронцов-Дашков среди них — старейший (ЦГАОР. Ф. 601 (Николая II). Oп. 1. Д. 502).

72

Там же; ЦГИА СССР: Ф. 919. Он. 2. Д. 8. Л. 35а.

73

Андреевский Э. С. Записки: Из архива К. Э. Андреевского. Одесса, 1913. Т. 2. С. 229.

74

Цявловская Т. Г. Храни меня, мой талисман…//Прометей. М., 1974. Т. 10. С. 38–43.

75

Лермонтовская энциклопедия. М., 1981. С. 628.

76

Герштейн Э. Судьба Лермонтова. М., 1964. С. 302–303.

77

Андреевский Э. С. Указ. соч. Т. 2. С. 392.

78

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 36–37.

79

ЦГАОР. Ф. 677. On. 1. Д. 741. Л. 245.

80

Там же. Д. 741: Письма гр. И. И. Воронцова-Дашкова императору Александру III. Л. 272.

81

Описание русско-турецкой войны 1877—78 гг. на Балканском полуострове. СПб., 1901. Т. 2. С. 169.

82

Сборник материалов по русско-турецкой воине 1877–1878 гг. на Балканском полуострове. СПб., 1900. Вып. 16. С. 121; Описание русско-турецкой войны… Т. 2. С. 247.

83

Энциклопедический словарь/Брокгауз и Ефрон. СПб., 1892. Т, 7. С. 219.

84

Современники: Альбом биографий II. И. Афанасьева. СПб., 1910. Т. 2. С. 100.

85

Кривенко В. С. Указ. соч. С. 485. Есть неоднократные упоминания о ране в письмах Воронцова. См., напр.: ЦГАОР. Ф. 677. On. 1. Д. 741. Л. 69.

86

Там же. Л. 159–160 об., 61, 67 об.; 161, 68–68 об., 70, 76 об.

87

Кривенко В. С. Указ. соч. С. 483–484.

88

ЦГАОР. Ф. 677. Оп. 1. Д. 741. Л. 81.

89

См., напр.: .Богданович А. В. Дневник: Три последних самодержца. М.; Пг., 1924. С. 13.

90

ЦГАОР. Ф. 677. Оп. 1. Д. 741. Л. 78–78 об. Письмо от 11 окт. 1878 г.

91

Там же.

92

Энциклопедический словарь/Брокгауз и Ефрон. Т. 7. С. 220.

93

Богданович А. В. Указ. соч. С. 62.

94

Зайончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 18701880 годов. М., 1964, С. 193–194, 196–197.

95

Письма о современном состоянии России. С. 105, 106–107, 107–114.

96

ЦГАОР. Ф. 677. Oп. 1. Д. 741. Л. 94 об.-95. Сохранены орфография и пунктуация документа.

97

Витте С. Ю. Указ. соч. С. 128.

98

ЦГАОР. Ф. 677. On. 1. Д. 741. Л. 96–96 об.

99

Валуев П. А. Дневник, 1877–1884. Пг., 1919. С. 160.

100

Богданович А. В. Указ. соч. С. 59.

101

Богучарский В. Я. Из истории политической борьбы 70-80-х годов XIX века: Партия «Народной воли», ее происхождение, судьба и гибель. М., 1912. С. 298.

102

Давыдов Ю. Никто и никогда не узнает наших имен//Прометей. М., 1977. Т. 11. С. 340.

103

Сенчакова Л. Т. «Священная дружина» и ее состав//Вести. МГУ. Сер. 8, История. 1967. № 2. С. 62–83. См. также: Смельский В. Н. «Священная дружина»: (Из дневника ее члена) // Голос минувшего. 1916. № 1–4; Садиков П, А. Общество «Священной дружины»: (Отчетная записка за 1881–1882 гг.) // Крас, арх. 1927. Т. 2 (21). С. 200–217.

104

Витте С. Ю. Указ. соч. С. 128–129.

105

Давыдов Ю. Указ. соч. С. 340.

106

Витте С. Ю. Указ. соч. С. 128–129.

107

Богучарский В. Я. Указ. соч. С. 324–385; Фигнер В. Н. Полн. собр. соч.: В 7 т. М., 1932. Т. 5. С. 316, 333–342.

108

Богучарский В. Я. Указ. соч. С. 299, 369

109

Фигнер В. Н. Указ. соч. С. 343, 347, 350.

110

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 43.

111

Список высшим чинам государственного, губернского и епархиального управлений. СПб., 1883. С. 14.

112

Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 2. С. 39, 71.

113

Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 340.

114

Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 1. С. 313.

115

История уделов за столетие их существования; 1797–1897. СПб., 1902. Т. 1. С. 192–193, 14.8, 150, 149, 151–153.

116

ЦГИА СССР. Ф. 919. Оп. 2. Д. 228. Л. 3–4.

117

История уделов… Т. 1. С. 154, 458–160, 171.

118

Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в конце XIX в. Л., 1973. С. 168.

119

Корелин А. П. Дворянство в пореформенной России, 1861–1904. М., 1979. С. 259.

120

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 21. С. 81.

121

Соловьев Ю. Б. Указ. соч. С. 169–170.

122

Там же. С. 277; Корелин А. П. Указ. соч. С. 274–276.

123

ЦГИА СССР. Ф. 919. Оп. 2. Д. 239: Записка по поводу среднего образования в России. Л. 4 об.-5.

124

Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978. С. 48.

125

Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 388–389.

126

ЦГАОР. Ф. 677. Oп. 1. Д. 741. Л. 111–111 об., 112, 129 об-130, 137–138.

127

Список высшим чинам… С. 196.

128

Энциклопедический словарь/Брокгауз и Ефрон. Т. 7. С. 319.

129

Список высшим чинам… С. 7.

130

Государственный совет, 1801–1901. СПб., 1901. С. 29.

131

Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. С. 41. 53, 146, 174 и др.

132

Сохранились адресованные цесаревичу написанные в шутливой форме коллективные письма Воронцовых. См.: ЦГАОР. Ф. 601. On. 1. Д. 1212. Л. 1–8.

133

ЦГИА СССР. Ф. 919. Оп. 2. Д. 27: Каталог библиотеки.

134

Там же. Oп. 1. Д. 96. Л. 1–2, 7–7 об., 10–12, 13–13 об., 14–16.

135

Там же. Оп. 2. Д. 26. Л. 1.

136

Там же. Oп. 1. Д. 3. Л. 3–3 об.

137

Там же. Д. 93. Л. 53 об.- 54; Д. 679. Л. 1; Д. 793. Л. 16; Д. 795. Л. 11; Д. 1025. Л. 8, 13–14.

138

Монополистический капитал в нефтяной промышленности России, 1883–1914: Документы и материалы. М.; Л., 1961. С. 317, 672: ЦГИА СССР. Ф. 919. Oп. 1. Д. 52. Л. 6.

139

Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 2. С. 71; Суворин А. С. Дневники. Пг., 1923. С. 110.

140

Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 2. С. 113–114.

141

Из воспоминаний С. И. Демидовой//Голос минувшего. 1923. № 1. С. 163.

142

Соловьев Ю. В. Самодержавие и дворянство в 1902–1907 гг. Л., 1981. С. 113.

143

Современная Россия в портретах… С. 35.

144

ЦГИА СССР. Ф. 919. Oп. 1. Д. 6. Л. 1; Д. 85. Л. 1–2; Д. 93, Л. 44–54.

145

Указ «О предоставлении Наместнику Его Императорского Величества на Кавказе новых полномочий» // Полн. собр. законов Российской империи (III). СПб., 1908. Т. 25. № 26166.

146

Флоринский М. Ф. Совет министров и кавказское наместничество в 1905–1914 гг.//Вести. ЛГУ. История. Язык. Литература. 1984. Вып. 1, № 2. С. 25.

147

Константинов В. Николай II в 1905 году//Крас. арх. 1925. Т. 4/5. С. 437.

148

Охваченные революционным движением территории края объявлены на военном положении (см. напр.: Революция 19051907 гг. в Азербайджане//Революция 1905–1907 гг. в национальных районах России. М., 1955. С. 442).

149

Мирцхулава И. И. Аграрно-крестьянский вопрос в Грузии в 1900–1921 гг. Тбилиси, 1978. С. 124–128, 132.

150

Константинов В. Указ. соч. С. 437.

151

Всеподданнейшая записка по управлению Кавказским краем генерал-адъютанта графа Воронцова-Дашкова. Тифлис, 1907. С. 7.

152

Флоринский И. В. Указ. соч. С. 26.

153

Борьба с революционным движением на Кавказе в эпоху столыпинщины: (Из переписки П. А. Столыпина с гр. И. И. Воронцовым-Дашковым) // Крас. арх. 1929. Т. 3 (34). С. 202.

154

ЦГИА СССР. Ф. 919. Oп. 1. Д. 106. Л. 1–9, 13 об., 15–18.

155

ЦГАОР. Ф. 826 (В. Ф. Джунковского). Oп. 1. Д. 47. Л. 46; Софья Илларионовна-записала в своем дневнике: «С тех пор, что я не писала, происшествия одно за другим, и увы, одно печальнее других, с громадной скоростью бегут в России… В Карлсбаде я получила ужасное известие об убийстве Пальчика Шувалова» (Из воспоминаний С. И. Демидовой. С. 171).

156

ЦГЛОР. Ф. 601. Oп. 1. Д. 1210. Л. 14–18.

157

Всеподданнейшая записка… С. 8.

158

Маглакелидзе С. В. Старосельский: (Документы и материалы). Тбилиси, 1969. С. 21, 179.

159

Борьба с революционным движением на Кавказе // Крас. арх. 1929. Т. 4 (35). С. 142.

160

Всеподданнейшая записка… С. 31–32; Маглакелидзе С. В. Указ. соч. С. 228–231, 115.

161

Родзянко М. В. Крушение империи. Л., 1927. С. 44.

162

Из дневника Л. А. Тихомирова, 1907–1912//Крас. арх. 1935. Т. 5 (72). С. 150.

163

Кавказский запрос в Государственной думе: Полные речи всех ораторов по официальным стенограммам. Тифлис, 1909. С. 5–7, 33–39, 41, 56.

164

Всеподданнейший отчет за восемь лет управления Кавказом генерал-адъютанта графа Воронцова-Дашкова. СПб. 1913. С. 3.

165

Всеподданнейшая записка… С. 41.

166

Богданова Н. Г. Аграрные отношения в Азербайджане в 1870–1917 гг. // Ист. зап. М., 1941. Т. 12. С. 224.

167

Гугушвили П. В. Сельское хозяйство и аграрные отношения: Источники и материалы. Тбилиси, 1953. Т. 4, отд. 1. С. 1—35; Отд. 3. С. 455–475; Отд. 5. С. 678–706.

168

ЦГИА СССР. Ф. 573. Оп. 7. Д. 8798. Л. 2-19.

169

Полное собрание законов Российской империи (III). СПб., 1915. Т. 32, отд. 1. № 38539.

170

ОР ГБЛ. Ф. 58/П. Картон 58. Д. 1. Л. 5.

171

См. об этом подробнее: Исмаил-Заде Д. И. Русское крестьянство в Закавказье (30-е годы XIX — начала XX в.). М., 1982. С. 195–196, 207, 209; Кривошеин К. А. А. В. Кривошеин (1857–1921): Его значение в история России начала XX века. Париж, 1973. С. 140–141.

172

Исмаил-Заде Д. И. Указ. соч. С. 197–198.

173

Всеподданнейший отчет… С. 18–33.

174

ЦГАОР. Ф. 601. Oп. 1. Д. 1210. Л. 38–41, 42 об.-43 об., 20–24.

175

ЦГИА СССР. Ф. 919. Оп. 2. Д. 8. Л. 66а.

176

Там же. Д. 14. Л. 1; ОР ГБЛ. Ф. 58/П. Картон 136. Д. 23. Л. 1; Д. 24.Л.1.

177

Там же. Л. 65.

178

Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 1. С. 43.

179

ЦГАОР. Ф. 601. Oп. 1. Д. 621. Л. 1 об.

180

Новое время. 1915. 18 сент.

181

Рус. слово. 1915. 19 сент.

182

ЦГИА СССР. Ф. 919. Oп. 1. Д. 118. Л. 1229.

183

Туманов Г. Из записок гр. И. И. Воронцова-Дашкова//Голос минувшего. 1916. № 9. С. 139.

184

ЦГАОР. Ф. 677. Oп. 1. Д. 741. Л. 62.

185

Кизеветтер А. Воронцов-Дашков и сановники конституционной поры//Рус. ведомости. 1916. 19 янв. С. 2.

186

Кривенко В. С. Указ. соч. С. 487.

187

Политической биографии А. И. Гучкова посвящена работа, вышедшая в США см.: Gleason W. Alexander Guchkov and the end of the Russian empire. Philadelphia, 1983.

188

А. И. Гучков в третьей Государственной думе (1907–1912 гг.): Сб. речей. СПб., 1912. С. 111.

189

Очерк торговой и общественной деятельности мануфактур советника, почетного гражданина и кавалера, бывшего московского городского головы Е. Ф. Гучкова. СПб., 1867. С. 5.

190

Материалы для истории московского купечества. М., 1887. Т. 6. С. 115.

191

Нистрем К. Московский адрес-календарь для жителей Москвы. М, 1842. Т. 4. С. 57.

192

Рындзюнский П. Г. Старообрядческая организация в условиях развития промышленного капитализма//Вопросы истории религии и атеизма. М., 1950. С. 214.

193

ЦГИА г. Москвы. Ф. 3. Оп. 3. Д. 135. Л, 1 об.

194

Рындзюнский П. Г. Указ. соч. С. 215.

195

Там же. С. 246.

196

ЦГАОР СССР. Ф. 555. Oп. 1. Д. 619. Л. 5–6.

197

ЦГИА г. Москвы. Ф. 3. Оп. 3. Д. 135. Л. 1–1 об.

198

Там же. Ф. 751. Oп. 1. Д. 6. Л. 1.

199

См., например, его речь в Думе по смете Главного интендантского управления на 1909 год: А. И. Гучков в третьей Государственной думе. С. 144.

200

Гулевич С. В. Историческая записка о 50-летии Московской 2-й гимназии, 1835–1885. М., 1985. С. 284.

201

ЦГАОР СССР. Ф. 5868. Oп. 1. Д. 16. Л. 71.

202

ЦГИА г. Москвы. Ф. 179. Oп. 1. Д. 197. Л. 2 об.

203

Богословский М. М. Историография, мемуаристика, эпистолярия. М., 1987. С. 85–86.

204

ЦГИА г. Москвы. Ф. 179. Oп. 1. Д. 197. Л. 3 об.-8 об.

205

Одинцов А. Московская городская дума 1897–1900 гг. М., 1897. С. 89.

206

ЦГАОР СССР. Ф. 555: Oп. 1. Д. 1. Л. 2–2 об.

207

Там же. Д. 670. Ч. 1. Л. 24.

208

Там же. Ч. 2. Л. 101.

209

Элькин Б. Памяти А. И. Гучкова // Послед, новости. Париж, 1936. 18 февр.

210

Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1960. Т. 3. С. 501.

211

ЦГАОР СССР. Ф. 555. Oп. 1. Д. 4. Л. 1-10. Поводом к вызову послужило замечание П. Н. Милюкова в заседании Государственной думы 2 мая 1908 г. о том, что в одной из своих речей А. И. Гучков «утверждал неправду».

212

Витте С. Ю. Указ. соч. С. 500–501.

213

См.: Воспоминания о Рахманинове. М., 1974. Т. 2. С. 508; Залоги А. И. Воспоминания и письма. Л., 1963. С. 330.

214

Ее перу принадлежат воспоминания: Зилоти В. П. В доме Третьякова. Нью-Йорк, 1954.

215

Чехов А. И. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М., 1987. Т. 17. С. 412.

216

Адрес Гучковых сохранился в чеховских записных книжках. См.: Там. же. С. 147.

217

Вера Федоровна Комиссаржевская: Письма. Воспоминания. Материалы. Л., 1964. С. 235.

218

Например, в октябре 1903 г. она писала С. А. Найденову: «Если Вы захотите меня видеть, мой адрес — Леонтьевский переулок, дом Катык, кв. Гучкова (Там же. С. 114).

219

ЦГАОР СССР. Ф. 555. Oп. 1. Д. 670. Ч. 1. Л. 3.

220

Там же. Д. 904. Л. 1 об.

221

Там же. Д. 681. Л. 1.

222

«Каждый день писал, пишу, буду писать до бесконечности», — телеграмма от 14 июня (см.: Там же. Д. 570. Л. 27).

223

ЦГАОР СССР. Ф. 555. Oп. 1. Д. 670. Ч. 1. Л. 61.

224

Там же. Л. 104, 105 об.

225

Там же. Д. 388. Л. 30.

226

Там же.

227

Там же. Ч. 2. Л. 28, 29.

228

Там же. Л. 36.

229

Журналы собраний Московской городской думы за 1905 год. М.в 1906. С. 30.

230

Там же. С. 71.

231

Бурышкин П. А. Москва купеческая. Нью-Йорк, 1954. С. 177.

232

ЦГАОР СССР. Ф. 5868. Oп. 1. Д. 117. Л. 10.

233

Речь, произнесенная 5 ноября 1906 г. председателем Центрального комитета «Союза 17 октября» А. И. Гучковым на общем собрании в Санкт-Петербурге в зале Дворянского собрания. М., 1906. С. 7.

234

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 23. С. 395.

235

Журналы собраний Московской городской думы за 1905 год. С. 161.

236

А. И. Гучков в третьей Государственной думе. С. 4–5.

237

Отметим лишь три монографии, вышедшие в 80-е годы и содержащие полный перечень работ по данной проблематике: Аврех А. В. Царизм и IV Дума 1912–1914 гг. М., 1981; Шелохаев В. В. Партия октябристов в период первой российской революции. М., 1987; Дякин В. С. Буржуазия, дворянство и царизм в 1911–1914 гг. Л., 1986.

238

Программа партии «Союз 17 октября». М., 1907. С. 3–20.

239

ЦГАОР СССР. Ф. 102. Оп. 265. Д. 56 (1). Л. 16.

240

А. И. Гучков в третьей Государственной думе. С. 7.

241

Падение царского режима. М., 1926. Т. 6. С. 252.

242

Элькин В. Указ. соч.

243

ЦГАОР СССР. Ф. 555. Oп. 1. Д. 670. Ч. 2. Л. 66.

244

Там же. Ф. 5868. Oп. 1. Д. 117. Л. 12.

245

Там же. Л. 11.

246

А. И. Гучков в третьей Государственной думе. С. 37.

247

ЦГАОР СССР. Ф. 555. Oп. 1. Д. 58. Д. 31.

248

Дневник бывшего великого князя Андрея Владимировича. Л.; М., 1925. С. 44.

249

Из воспоминаний А. И. Гучкова // Послед. новости. Париж, 1936

250

А. И. Гучков в третьей Государственной думе. С. 117.

251

Коковцов В. Н. Из моего прошлого: Воспоминания 1903–1919 гг. Париж, 1933. Т. 2. С. 118.

252

Переписка Николая и Александры Романовых. М.; Л., 1925. С. 284, 295, 361; М.; Л., 1927, G. 38, 80, 140, 234.

253

Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев, документы. Л., 1927. С. 69.

254

А. И. Гучков в третьей Государственной думе. С. 157.

255

ЦГАОР СССР. Ф. 932. Oп. 1. Д. 132. Л. 12.

256

Там же. Ф. 5868. Oп. 1. Д. 15. Л. 21 об.

257

Падение царского режима. Т. 6. С. 252.

258

Из воспоминаний А. И. Гучкова // Послед. новости. Париж, 1936. 30 авг.

259

Бобрищев-Пушкии А. В. Война без перчаток. Л., 1925. С. 121.

260

Лемке М. 250 дней в царской ставке. Пг., 1920. С. 559.

261

ЦГАОР СССР. Ф. 5868. Oп. 1. Д. 15. Л. 30.

262

Суворин А. С. Дневник. Пг., 1923. С. 364.

263

ЦГИА г. Москвы. Ф. 170. Он. 21. Д. 2362. Л. 74.

264

ЦГАЛИ. Ф. 54. Oп. 1. Д. 28. Л. 5.

265

ЦГИА г. Москвы. Ф. 142. Оп. 2. Д. 2149. Л. 49 об.

266

ЦГАОР СССР. Ф. 555. Oп. 1. Д. 670. Ч. 2. Л. 64.

267

Там же. Д. 620. Л. 2.

268

Из воспоминаний А. И. Гучкова // Послед. новости. Париж, 1936. 2 сент.

269

Гучков А. И. Речи по вопросам государственной обороны и об общей политике, 1908–1917. Пг., 1917. С. 104.

270

Родзянко М. В. Крушение империи. Л., 1929. С. 83.

271

ЦГАОР СССР. Ф. 555. Oп. 1. Д. 1071. Л. 2.

272

Там же. Ф. 564, Oп. 1. Д. 1689. Л. 10.

273

Там же. Ф. 555. Oп. 1. Д. 670. Ч. 3. Л. 45.

274

Там же. Л. 47.

275

Коммер. телеграф. М., 1916. 7 янв.

276

ЦГАОР СССР. Ф. 5868. Oп. 1. Д. 251. Л. 6.

277

Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. Париж, 1931. С. 144.

278

Падение царского режима. Т. 6. С. 260.

279

Из воспоминаний А. И. Гучкова // Послед. новости. Париж, 1936. 20 сент.

280

ЦГАОР СССР. Ф. 555. Oп. 1. Д. 234. Л. 1.

281

Рус. ведомости. М., 1917. 2 (15) мая.

282

Из воспоминаний А. И. Гучкова//Послед. новости. Париж, 1936. 30 сент.

283

ЦГАОР СССР. Ф. 555. Oп. 1. Д. 621. Л. 1.

284

Послед. новости, Париж, 1936. 15 февр.

285

Кончина А. И. Гучкова//Возрождение. Париж, 1936. 15 февр.

286

ЦГАОР СССР. Ф. 5868. Оп. Г. Д. 3. Л. 14 об.

287

Там же. Д. 10. Л. 9, 71.

288

Там же. Д. 18. Л. 36.

289

Бобрищев-Пушкин А. В. Патриоты без отечества. Л., 1925. С, 70.

290

ЦГАОР СССР. Ф. 5868. Oп. 1. Д. 15. Л. 21 об.

291

Там же. Д. 25. Л. 10.

292

Там же. Д. 76. Л. 10–11, 30.

293

Там же. Л. 28.

294

Возрождение. Париж, 1936. 18 февр.

295

Послед. новости. Париж, 1936. 18 февр.

296

Рябушинский В. П. Судьбы русского хозяина // Рус. колокол. 1928. № 3. С. 44–53.

297

Торговое и промышленное дело Рябушинских. М., 1913. С. 46.

298

Центральный государственный исторический архив г. Москвы, ср. 2. Oп. 1. Д. 5993. Л. 1–6. (Далее: ЦГИА г. Москвы).

299

Новое время. 1903. 11 июня.

300

ЦГИА г. Москвы. Ф. 142. Оп. 24. Д. 16. Л. 40–41.

301

Там же. Оп. 6. Д. 606. Л. 5–6.

302

См.: Бурышкин П. А. Москва купеческая. Нью-Йорк, 1954. С. 249.

303

Там же. С. 191.

304

См.: Рябушинский Серг. П. Выставка древнерусского искусства, устроенная в честь 300-летия воцарения дома Романовых: Каталог. М., 1913.

305

См.: Столетие Московской практической академии коммерческих наук, 1810–1910. М, 1910. С. 758, 759, 764, 766.

306

Отдел рукописей Государственной библиотеки им. Ленина. Ф. 260. Картон 12. Д. 10–12; Картой 13. Д. 1–5. (Далее: ОРГБЛ).

307

ЦГИА г. Москвы. Ф. 450. Оп. 8. Д. 962. Л. 3; Иоксимович Ч. М. Мануфактурная промышленность накануне мировой войны. М., 1915. Вып. 1. С. 173–179.

308

ЦГИА г. Москвы. Ф. 51. Оп. 10. Д. 1052. Л. 4,

309

См.: Рябушинский М. П. Цель нашей работы//Материалы по истории СССР. М., 1959. Т. 6: Документы по истории монополистического капитализма в России. С. 609–640; Лаверычев В. Я. Монополистический капитал в текстильной промышленности России, 1900–1917. М., 1963. С. 221–229.

310

Центральный государственный архив Октябрьской революции. Ф. 4047. Oп. 1. Д. 14. Л. 33–39. (Далее: ЦГАОР СССР).

311

ОР ГБЛ. Ф. 260. Картон 7. Д. 2а, 26.

312

Рябушинский В. II. Указ. соч. С. 44–53.

313

См.: Лаверычев В. Я. По ту сторону баррикад: Из истории борьбы московской буржуазии с революцией. М., 1967.

314

ЦГАОР СССР. Ф. 4047. Oп. 1. Д. 2. Л. 1.

315

См.: Лаверычев В. Я. По ту сторону баррикад. С. 30–31.

316

Там же. С. 32–34; ЦГИА г. Москвы. Ф. 143. Oп. 1. Д. 233. Л. 4; Д. 248. Л. 7–8.

317

О съезде 4–6 июля 1905 г. см. также: Лаверычев В. Я. По ту сторону баррикад. С. 34–40; Шепелев Л. Е. Царизм и буржуазия в 1904–1914 гг. Л., 1987; ЦГИА г. Москвы. Ф. 16. Оп. 95. Д. 69. Л. 16–17; ЦГАОР СССР. Ф. 102 (ДП ОО). 1905 г. II отд. Д. 999. Ч. 44. Л. 4–6, 10–11, 13, 16–19.

318

ЦГАОР СССР. Ф. 102 (ДП ОО). 1905 г. П отд. Д. 999. Ч. 44. Л. 23–24.

319

Там же. Л. 31–32, 34, 38.

320

См.: Шепелев Л. Е. Указ. соч. С. 80–88.

321

ЦГАОР СССР. Ф. 102 (ДП ОО). 1905 г. II отд. Д. 999. Ч. 44. Л. 54; ЦГИА г. Москвы. Ф. 16. Оп. 95. Д. 69. Л. 23.

322

ЦГАОР СССР. Ф. 4047. Oп. 1. Д. 5. Л. 87–87 об.

323

ЦГИА г. Москвы. Ф. 1334. Oп. 1. Д. 18. Л. 73–75.

324

Утро России. 1910. 18 мая.

325

ЦГИА г. Москвы. Ф. 16. Оп. 95. Д. 69. Л. 33–34.

326

ЦГАОР СССР. Ф. 4047. Oп. 1. Д. 18. Л. 1–1 об.

327

См.: Миловидов В. Ф, Старообрядчество в прошлом и настоящем. М., 1969.

328

Труды седьмого Всероссийского съезда старообрядцев в Нижпем Новгороде, 2–5 авг. 1906 г. Нижний Новгород, 1906. С. 8.

329

Труды второго чрезвычайного съезда старообрядцев, 2–5 явв. 1906 г. Нижний Новгород, 1906. С. 198, 199, 202, 207.

330

См.: Боханов А. Н. Из истории буржуазной печати, 1906–1912 гг.//Ист. зап. М., 1976. Т. 97. С. 266–268.

331

Труды второго… С. 181–182; Мельгунов С. П. Старообрядчество и освободительное движение. М., 1906.

332

ЦГИА г. Москвы. Ф. 143. Oп. 1. Д. 167. Л. 50–50 об.; Д. 243. Л. 16.

333

См.: Селецкий В. II. Прогрессисты: (К вопросу о политической консолидации русской буржуазии накануне первой мировой войны): Дис… канд. ист. наук. М., 1969. С. 35.

334

Боханов А. Н. Указ. соч. С. 268.

335

ЦГАОР СССР. Ф. 102 (ДП 6 д-во). 1913 г. Д. 16. Т. 1. Л. 107.

336

Подробнее см.: Лаверычев В. Я. По ту сторону баррикад; Белецкий В. Н. Указ. соч.

337

Утро России. 1907. 16 сент.

338

Боханов А. Н. Указ. соч. С. 269–270.

339

По его замыслу и на деньги Владимира Рябушинского был выпущен известный сборник «Великая Россия» (М., 1910–1912. Т. 1–2), лейтмотивом которого стали слова из предисловия B. П. Рябушинского о «любви к родине, армии и культуре»; Бурышкин П. А. Указ. соч. С. 191; Речь. 1912. 3 марта.

340

ЦГАОР СССР. Ф. 102. (ДП 00). 1917 г. Д. 343 зс. Ч. 47. Л. 60–68; ЦГИА г. Москвы. Ф. 1082. Oп. 1. Д. 28. Л. 1–2.

341

ЦГАОР СССР. Ф. 4047. Oп. 1. Д. 12. Л. 1.

342

Утро России. 1910. 16 мая.

343

ЦГАОР СССР. Ф. 102 (ДП ОО). 1912 г… Д. 104. Л. 35, 38; (ДП 4 д-во). 1912 г. Д. 130. Ч. 42. Л. 2–2 об.

344

Там же. (ДП 4 д-во). 1912 г. Д. 130. Ч. 42. Л. 17–17 об.; Селецкий В. II. Указ. соч. С. 267–270; Лаверычев В. Я. По ту сторону баррикад. С. 89; Утро России. 1912. 4 апр.

345

Утро России. 1912. 6 апр.; Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Париж, 1933. Т. 2. С. 59.

346

ЦГИА г. Москвы. Ф. 1334. Oп. 1. Д. 19. Л. 336 об.-337.

347

ЦГАОР СССР. Ф. 4047. Oп. 1. Д. 23. Л. 3.

348

Там же. Ф. 102 (ДП 4 д-во). 1912 г. Д. 130. Ч. 42. Л. 53 об.; (ДП ОО). 1912 г. Д. 27. Ч. 466. Л. 23–23 об.

349

Там же. (ДП 4 д-во). 1912 г. Д. 130. Ч. 42. Л. 67–67 об.

350

Там же. (ДП ОО). 1912 г. Д. 27. Ч. 466. Л. 31 об.-32.

351

Съезд прогрессистов 11, 12 и 13 ноября 1912 г. СПб., 1913.

352

C. 2–3, 22–23; Лаверычев В. Я. По ту сторону баррикад. С. 92–93.

353

ЦГИА г. Москвы. Ф. 143. Oп. 1. Д. 216. Л. 24–25, 28, 30; Д. 335. Л. 28; Д. 374. Л. 10; Д. 489. Л. 1 об.

354

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 276; Ист. арх. 1959. № 2. С. 13–14; Лаверычев В. Я. По ту сторону баррикад. С. 103–104.

355

ЦГИА г. Москвы. Ф. 143. Oп. 1. Д. 573. Л. 31.

356

ЦГАОР СССР. Ф. 4047. Oп. 1. Д. 29. Л. 1.

357

ЦГИА г. Москвы. Ф. 143. Oп. 1. Д. 571. Л. 53–56.

358

Там же. Л. 288–289; Д. 797. Л. 14–24, 28–29, 64–68; Д. 575. Л. 10.

359

Там же. Ф. 1082. Oп. 1. Д. 5. Л. 1–1 об., 580; ЦГАОР СССР. Ф. 102 (ДП ОО). 1915 г. Д. 343 зс. Т. 1. Л. 69–70.

360

Труды съезда представителей военно-промышленных комитетов. 25–27 июля 1915 г. Пг., 1915. С. 35–37; Утро России. 1915. 25 июля.

361

См.: Буржуазия накануне Февральской революции: Сб. документов/Под ред. Б. Б. Граве. М.; Л., 1927. С. 20–22; ЦГАОР СССР. Ф. 102 (ДП ОО). 1915 г. Д. 343 зс. Т. 1. Л. 107–109.

362

ЦГАОР СССР. Ф. 102 (ДП 4 д-во). 1915 г. Д. 42. Т. 9. Л. 61; (ДП ОО). 1915 г. Д. 343 зс. Т. 1. Л. 128.

363

Утро России. 1915. 20 авг.

364

ЦГАОР СССР. Ф. 102 (ДП ОО). 1915 г. Д. 343 зс. Т. 1. Л. 161–161 об.

365

Там же. Л. 166, 188–189; (ДП 4 д-во). 1915 г. Д. 108. Т. 42. Л. 16 об.; Утро России. 1915. 26 авг.; Буржуазия накануне Февральской революции. С. 24–26.

366

Утро России. 1915. 25 авг.

367

ЦГАОР СССР. Ф. 102 (ДП ОО). 1915 г. Д. 343 зс. Т. 1. Л. 251.

368

Утро России. 1915. 3 сент.

369

Буржуазия накануне Февральской революции. С. 58.

370

ЦГАОР СССР. Ф. 4047. Oп. 1. Д. 5. Л. 131–132.

371

Там же. Ф. 102 (ДП ОО). 1916 г. Д. 347. Л. 321–322.

372

Там же. Л. 13–14; Утро России. 1915. 16 нояб.

373

См.: Лаверычев В. Я. По ту сторону баррикад. С. 131–132.

374

ЦГАОР СССР. Ф. 102 (ДП 00). 1916. Д. 343 зс. Т. 1. Л. 113.

375

Второй Всероссийский съезд представителей военно-промышленных комитетов, 26–29 февр. 1916 г. в Петрограде: Приветственные телеграммы и резолюции. Пг., 1916. С. 13.

376

Буржуазия накануне Февральской революции. С. 97.

377

ЦГИА г. Москвы. Ф. 1082. Oп. 1. Д. 16. Л. 47–47 об.

378

Там же. Ф. 143. Oп. 1. Д. 573. Л. 2.

379

Там же. Д. 602. Л. 18–21.

380

Подробнее см.: Китаиииа Т. М. Война, хлеб, революция: (Продовольственный вопрос в России, 1914-октябрь 1917). Л., 1985.

381

ЦГИА г. Москвы. Ф. 143. Oп. 1. Д. 602. Л. 38.

382

ЦГАОР СССР. Ф. 102 (ДП ОО). 1917 г. Д. 343 зс. Ч. 47. Л. 14.

383

Там же. Л. 29–34; Д. 307а. Л. 36–37; Всероссийский союз торговли и промышленности. Первый Всероссийский торгово-промышленный съезд в Москве, 19–22 марта 1917: Стеногр. отчет и резолюции. М., 1918. С. 4–6. (В сборнике опубликован отчет о заседании у Рябушинского 25 января 1917 г.).

384

ЦГИА г. Москвы. Ф. 3. Оп. 4. Д. 4671. Л. 25–25 об.

385

Там же. Л. 26–26 об.

386

Первый Всероссийский торгово-промышленный съезд… С. 7—19.

387

Там же. С. 188.

388

ЦГИА г. Москвы. Ф. 3. Оп. 4. Д. 4671. Л. 42, 44–44 об.

389

Там же. Ф. 143. Oп. 1. Д. 630. Л. 13–14; Народоправство. 1917. № 1. С. 3, 67.

390

Народоправство. 1917. № 4. С. 19–20.

391

См.: Лаверычев В. Я. По ту сторону баррикад. С. 193.

392

ЦГИА г. Москвы. Ф. 3. Оп. 4. Д. 4671. Л. 43.

393

Подробнее о продовольственной политике царизма см.: Китанина Т. М. Указ. соч.

394

ЦГИА г. Москвы. Ф. 143. Oп. 1. Д. 602. Л. 10–11.

395

Первый Всероссийский торгово-промышленный съезд… С. 188.

396

ЦГИА г. Москвы. Ф. 143. Oп. 1. Д. 624. Л. 5; Лаверычев В. Я. Продовольственная политика царизма и буржуазии в годы первой мировой войты//Вести. МГУ. Сер. 8. История. 1956. № 1; Он же. Всероссийский торгово-промышленный союз//Ист. зап. М., 1961. Т. 70.

397

Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1957. Ч. 1. С. 196–201. (Публикация речи П. Н. Рябушинского 3 авг. 1917 г.)

398

Второй Всероссийский торгово-промышленный съезд в Москве, 3–5 авг. 1917 г. М., 1917. С. 13–14.

399

Государственное совещание. М.; Л., 1930. С. 25–26.

400

См.: Лаверычев В. Я. Русские монополисты и заговор Корнилова//Вопр. истории. 1964. № 4; Минц И. И. История Великого Октября. М., 1978. Т 2. С. 647.

401

См.: Знаменский О. Н. Всероссийское Учредительное собрание: История созыва и политического крушения. Л., 1976. С. 291, 358.

402

См.: Маргулиес М. С. Год интервенции. Берлин, 1923. Т. 3. С. 223–224; Думава Н. Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром, 1917–1920. М., 1982. С. 153.

403

Общ. дело. 1921. 24 мая.

404

Экон. зап. Париж, 1921–1922. Вып. 3/4.

405

Иллюстрир. Россия. 1935. № 1. С. 10.

406

Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев. 2-е изд. М.; Л., 1926. Т. 1. С. 142.

407

Переписка Николая и Александра Романовых. М.; Пг., 1923. Т. 5< С. 189.

408

ЦГАОР СССР. Ф. 5856. Oп. 1. Д. 60. Л. 9.

409

Полнер Т. И. Жизнь и деятельность князя Г. Е. Львова. Париж, 1926.

410

Там же. С. 29.

411

Там же. С. 35.

412

См.: Брокгауз Ф. А. и Ефрон И. А. Малый энциклопедический словарь. Вып. IX. СПб., 1901; С. 406.

413

Полнер Т. И. Указ. соч. С. 31, 40.

414

Там же. С. 40–41.

415

Шацилло К. Ф. Русский либерализм накануне революции 1905 1907 гг. М., 1985. С. 140.

416

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 355–356.

417

Полнер Т. И. Указ. соч. С. 92.

418

Шипов Д. Н. Воспоминания и думы о пережитом. М., 1918. С. 51; Полнер Т. И. Указ. соч. С. 94; и др.

419

Полнер Т. И. С. 97.

420

В память С. А. Муромцева: Сб. ст. М., 1911. С. 236.

421

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 296–297.

422

См.: Старцев В. И. Русская буржуазия и самодержавие в 1905–1917 гг. Л., 1977. С. 8–30; Кризис самодержавия в России, 1895–1917. Л, 1984. С. 243–244.

423

Петербургская газета. 1905. 25 окт.

424

Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1960. Т. 3. С/108-109 и др.

425

Новое время. 1905. 25 окт.

426

Полнер Т. И. Указ. соч. С. 107–108.

427

Там же. С. 113.

428

Там же. С. 110–111.

429

Там же. С. 121.

430

Старцев В. И. Указ. соч. С. 113–116.

431

Ленин В. И: Полн. собр. соч. Т. 21. С. 334–335.

432

Русские ведомости. 1909 (№ 242).

433

Полнер Т. И. Указ. соч. С. 170.

434

Там же. С. 164.

435

История Москвы: Период империализма и буржуазно-демократических революций. М., 1955. Т. 5. С. 686.

436

Полнер Т. И. Указ. соч. С. 172.

437

Старцев В. И. Революция и власть. М., 1978. G. 204–207, 254; Ок же. Внутренняя политика Временного правительства. М., 1980. С. 121–122.

438

Берберова Н. Н. Люди и ложи. Нью-Йорк, 1986. С. 138.

439

Старцев В. И. Внутренняя политика… С. 122; Аврех А. Я. Масоны и революция. М., 1990. С. 129.

440

См.: История СССР. 1989. № 6. С. 119–134; 1990. № 1. С. 139–155.

441

Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев. Т. 1. С. 125.

442

Яхонтов А. Н. Тяжелые дни: Секретные заседания Совета министров, 16 июля — 2 октября 1915 г.//Архив русской революции. Берлин, 1926. Т. 18. С. 129.

443

Полнер Т. И. Указ. соч. С. 193.

444

ЦГИА СССР. Ф. 1282. Oп. 1. Д. 732. Л. 77; Дякин В. С. Русская буржуазия и царизм в годы первой мировой войны 1914–1917. Л., 1967. С. 68.

445

Полнер Т. И. Указ. соч. С. 210.

446

ЦГАОР. Ф. 102. 1915 г. Д. 42. Ч. 9. Л. 96–97.

447

Известия Всероссийского земского союза. 1915. № 26. С. 2 и др.

448

Буржуазия накануне Февральской революции. М.; Л., 1927. С. 31.

449

Милюков П. Н. Воспоминания. Нью-Йорк, 1955. Т. 2. С. 273–274.

450

Полнер Т. И. Указ. соч. С. 226.

451

Дякин В. С. Указ. соч. С. 245.

452

ЦГАОР СССР. Ф. 102. 1916 г. Д. 343. Т. 4. Л. 199.

453

Мельгунов С. На пути к дворцовому перевороту. Париж, 1931. С. 91–92, 105–110, 146 и др.; Дякин В. С. Указ. соч. С. 298–304. Речь. 1916. 24 дек.

454

Деникин А. И. Очерку русской смуты. Париж, 1921. Т. 1. С. 37–39; Дякин В. С. Указ. соч. С. 300–301.

455

Полнер Т. И. Указ. соч. С. 228.

456

Там же. С. 213.

457

Там же. С. 216, 228.

458

Полнер Т. И. Указ. соч. С. 232.

459

Дякин В. С. Указ. соч. С. 341–342.

460

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. М., 1967. С. 312.

461

Рабинович Ал. Большевики приходят к власти: Революция 1917 года в Петрограде. М., 1989. С. 18.

462

Аврех А. Я. Полковник Мец ищет вольных каменщиков//Родина. 1989. № 9. С. 76.

463

Шульгин В. В. Дни. Белград, 1925. С. 289, 291–292.

464

Милюков П. Н. История второй русской революции. Вып. 1.

465

Противоречия революции. София, 1921. Т. 1. С. 51–52.

466

Набоков В. Д. Временное правительство: (Воспоминания). М.,1924. С. 126.

467

Там же. С. 64.

468

Заславский Д. О., Канторович В. А. Хроника Февральской революций. Т. 1. 1917 г. Февраль — май. Пг., 1924. С. 246–247.

469

Набоков В. Д. Указ. соч. С. 54.

470

Заславский Д. О., Канторович В. А. Указ. соч. С. 247.

471

Там же. С. 185.

472

Там же. С. 123.

473

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 314.

474

Утро России. 1917. 21 марта; Старцев В. И. Внутренняя политика… С. 138–139.

475

Революционное движение в России в апреле 1917 г.: Апрельский кризис: Документы и материалы. М., 1958. С. 310.

476

Волобуев П. В. Пролетариат и буржуазия России в 1917 г. М., 1964. С. 90–100.

477

Утро России. 1917. 21 марта.

478

Полнер Т И. Указ. соч. С. 232.

479

Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев. Февральская революция. Т. 1. С. 331.

480

Биржевые ведомости. 1917. 21 апр.

481

Полнер Т. И. Указ. соч. С. 251.

482

Заславский Д. О., Канторович В. А. Указ. соч. С. 259.

483

Полнер Т. И. Указ. соч. С. 253–254.

484

Красный архив. 1927. Т. 1 (20). С. 65–66.

485

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 20, 103, 105, 129, 135, 137.

486

Там же. С. 105.

487

Новая жизнь. Пг., 1917. 7 мая.

488

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 52.

489

Русское слово. М., 1917. 4 июля.

490

См.: подробнее: Знаменский О. Н. Июльский кризис 1917 г. М., 1964. С. 45–122.

491

Церетели И. Г. Воспоминания о Февральской революции: В 2-х т. Париж, 1963. Т. 2. С. 333–334.

492

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 325.

493

Полнер Т. И. Указ. соч. С. 258.

494

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 18–19.

495

Полнер Т. И. Указ. соч. С. 270.

496

Там же. С. 278.

497

ЦГАОР СССР. Ф. 5831. Oп. 1. Д. 410. Л. 1–2.

498

Жизнь Троцкого стала темой ряда крупных биографических работ, изданных за рубежом: Serge V. Vie et mort de Loon Trotsky. P., 1952; Deutscher J. The prophet armed (1879–1921). L., 1954; Idem. The prophet unarmed (1921–1929). L., 1959; Ider. The prophet outcast (1929–1940). L., 1963; Carmichael J. Trotsky: An appreciation of his life. L., 1975; Broué P. Trotsky. P., 1988; etc. Сам Троцкий оставил двухтомные автобиографические записки. изданные под названием «Моя жизнь» на русском (Берлин, 1930) и иностранных языках.

Из работ советских исследователей следует упомянуть многочисленные публикации И. А. Васецкого и В. И. Старцева, в которых дооктябрьскому периоду уделено, однако, сравнительно немного места.

499

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Берлин, 1930. Т. 1. С. 23.

500

Broué Р. Op. cit. Р. 87.

501

Зив Г. А. Троцкий. Характеристика (по личным воспоминаниям). Нью-Йорк, 1921. С. 12.

502

Невский В. И. Южнорусский рабочий союз. М., 1922. С. 90.

503

Там же. С. 24.

504

Зив Г. А. Указ. соч. С. 41.

505

Троцкий Л. Д. О Ленине. М., 1924. С. 12.

506

Там же. С. 13.

507

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 277–278.

508

Письма П. Б. Аксельрода и Ю. О. Мартова. Берлин, 1924. С. 79–80.

509

Следует отметить, что уже в брошюре «Итоги и перспективы» (1906) Троцкий отмечал: пролетарская диктатура предполагает, что рабочий класс достиг такой численности, когда он может преодолеть сопротивление буржуазной контрреволюции. Но это вовсе не означает, добавлял он, что подавляющее большинство населения должно состоять из пролетариев, а подавляющее большинство пролетариата — из сознательных социалистов. См.: Троцкий Л. Д. Итоги и перспективы: Движущие силы революции. М., 1919. С. 56.

510

Второй съезд РСДРП: Протоколы. М., 1959. С. 228.

511

Троцкий Л. Сталин. Бэнсон, 1985. Т. II. С. 140.

512

Письма П. Б. Аксельрода и Ю. О. Мартова. С. 102.

513

Там же. С. 110–111.

514

Валентинов И. Встречи с Лениным. Нью-Йорк, 1953. С. 92.

515

Бондаревская Т. П. Петербургский комитет РСДРП в 1905–1907 гг. Л., 1976. С. 98–99; Захарова-Цедербаум К. И., Цедербаум С. О. Из эпохи «Искры». М., 1925. С. 156.

516

Троцкий Л. Д. Перманентная революция. Берлин, 1930. С. 42.

517

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 7. С. 261.

518

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 222.

519

Троцкий Л. Д. Перманентная революция. С. 13.

520

Там же. С. 16.

521

Троцкий Л. Д. 1905 год. М., 1922. С. 4–5.

522

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 154–157.

523

Троцкий Л. Д. 1905 год. С. 282.

524

Там же. С. 285.

525

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 327.

526

Там же. Т. 25. С. 205; Т. 27. С. 80.

527

ЦПА ИМЛ. Ф. 325. Oп. 1. Ед. хр. 347. Л. 81.

528

Так, например, Ю. О. Мартов писал позже, выступая в роли историка первой российской революции, что Парвус и Троцкий совершенно порывали с официальной программой РСДРП, поскольку «исходили из лежащего в ее основе признания неизбежности в России «буржуазной революции» и поскольку диктатуру пролетариата переводили из программы-максимум в программу-минимум (точнее, отказывались от последней)». Сравнивая взгляды Троцкого и большевиков, Мартов подчеркивал, что последние отличались значительно большей реалистичностью и более глубоким проникновением в сущность исторического момента (см.: Общественное движение в России в начале XX века. СПб., 1914. Т. III, кн. 5. С. 554–555). Резко критиковал теорию «перманентной революции» и Г. В. Плеханов (Соч. М., 1926. Т. XV. С. 100). У большевиков с критикой Троцкого выступил в 1906 г. в «Невском сборнике» Л. Б. Каменев.

529

Сверчков Д. На заре революции. М., 1921. С. 153.

530

Луначарский А. В. Революционные силуэты. М., 1923. С. 20.

531

Письма П. Б. Аксельрода и Ю. О. Мартова. С. 146.

532

Революция 1905–1907 гг. в России: Документы и материалы: Высший подъем революции. М., 1955. Ч. 1. С. 440–442.

533

Сверчков Д. Указ. соч. С. 163–165.

534

Там же. С. 182.

535

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 1. С. 215.

536

Троцкий Л. Д. Соч. М., 1925. Т. II, ч. 2. С. 461.

537

Русское слово. 1906. 4 окт.

538

ЦПА ИМЛ. Ф. 325. Oп. 1. Ед. хр. 347. Л. 86–87.

539

Там же. Л. 88.

540

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 15. С. 345.

541

Троцкий Л. Д. Наша революция. СПб., 1906. С. 252–253.

542

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 20. С. 96. Статья была опубликована лишь в 1932 г. в газете «Правда».

543

Там же. Т. 47. С. 137.

544

Там же. С. 209.

545

Там же. Т. 25. С. 205.

546

См.: Там же. Т. 26. С. 286–291, 348–349 и др.

547

Там же. Т. 31. С. 249.

548

Ленинский сб. Т. 4. С. 303.

549

Коммунист. 1989. № 10. С. 101.

550

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 345.

551

Коммунист. 1989. № 10. С. 101.

552

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Берлин, 1930. Т. 2. С. 61.

553

См.: Рабинович А. Большевики приходят к власти. М., 1989. С. 39.

554

См.: Троцкий Л. Д. К истории русской революции. М., 1990. С. 22.

555

См.: Рабинович А. Указ, соч., с. 53; Galili Z. The Menshevik Leaders in the Russian Revolution: Social Realities and Pelitical Strategies. Princeton, 1989. P. 331–332.

556

Цит. no кн.: Рабинович А. Указ. соч. С. 46. Г. В. Плеханов пошел в июльские дни еще дальше, прямо поддержав в своей газете «Единство» версию о связях Ленина с Германией (см.: Плеханов Г. В. Год на Родине. Париж, 1921. Т. 2. С. 55, 58).

557

Речь, 1917. 7 июля.

558

Троцкий Л. Д. Соч. М., 1924. Т. 3. Ч. 1. С. 169, 171.

559

Там же. С. 240–241.

560

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 262.

561

Рид Д. Десять дней, которые потрясли мир. М., 1957. С. 94.

Content

ИСТОРИЧЕСКИЕ СИЛУЭТЫ

Введение

ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ ВЕРНАДСКИЙ К. Ф. Шацилло

ИЛЛАРИОН ИВАНОВИЧ ВОРОНЦОВ-ДАШКОВ Д. И. Исмаил-Заде

АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ ГУЧКОВ А. Н. Боханов

ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ РЯБУШИНСКИЙ Ю. А. Петров

Князь ГЕОРГИЙ ЕВГЕНЬЕВИЧ ЛЬВОВ И. М. Пушкарева

ЛЕВ ДАВИДОВИЧ ТРОЦКИЙ С. В. Тютюкин

В издательстве «Наука» готовятся к печати:

INFO

Примечания

Комментарии