Татьяна Литвинова

Сталин жил в нашей квартире

Как травмы наших предков мешают нам жить и что с этим делать

Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в интернете и в корпоративных сетях, а также запись в память ЭВМ для частного или публичного использования, без письменного разрешения владельца авторских прав. По вопросу организации доступа к электронной библиотеке издательства обращайтесь по адресу mylib@alpina.ru.

© Т. В. Литвинова, 2024

© ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Предисловие

О наших непростых семьях и при чем тут Сталин, который давно умер

Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое.

Ф. С. Фицджеральд. Великий Гэтсби

И тогда ты понимаешь, что смертное причастие принято тобой сейчас не случайно. Через него, как через вновь обретенный дар зрения, ты видишь свое тело, свою память, свою судьбу как предуготовление: наследство крови, наследство воспоминаний, наследство чужих жизней – все жаждет слова, ищет речи, ищет до-исполниться, случиться до конца, быть узнанным и оплаканным.

С. С. Лебедев. Предел забвения

Бывает, что пережитые предками тяжелые испытания сказываются на каждом последующем поколении семьи и существенно влияют на жизнь потомков. Такая причинно-следственная цепочка называется межпоколенческой (трансгенерационной) передачей. В книге, которую вы держите в руках, я расскажу о том, как происходит межпоколенческая передача травмы и как это может касаться каждого из нас.

Я психолог с 19-летним стажем, и в моей практике встречалось немало случаев, когда разные семьи, не осознавая этого, передавали следующему поколению опыт пережитых проблем и несчастий. При этом может передаваться как ресурс совладания с трудностями, если членам семьи удавалось их преодолеть, так и психическая травма, с которой в семье пока не удалось справиться до конца. Психическая травма – это след в душе, оставленный событием, которое было для человека ужасным, непереносимым. Человек продолжает существовать и как будто нормально функционировать, но пережитое событие оставляет его в стрессе, не дает почувствовать себя в безопасности, ухудшает качество жизни. Условия, при которых травма перестает передаваться по наследству, будут описаны далее. Эта книга основана на моей собственной истории: я расскажу о том, как я, потомок репрессированных, росла и развивалась в семье, на которую упала тень Сталина, и с чем мне пришлось столкнуться в родном доме. Приведу и много других примеров передачи проблем от одного поколения к другому внутри семьи – многие из них не имеют отношения к сталинским репрессиям. В семьях потомков жертв репрессий действуют аналогичные механизмы межпоколенческой передачи, поэтому советую прочитать книгу всем интересующимся данной тематикой в том или ином аспекте. Я считаю, что вопрос о наследии репрессий для нас чрезвычайно важен, так как сталинская эпоха оставила огромное количество травмированных семей.

С детства я мечтала написать книгу и жила, фантазируя, что должна угадать, о чем она будет – та самая, моя! У человека, выросшего в семье с межпоколенческой передачей травмы, могут возникать фантазии о своей миссии. Французский психоаналитик Серж Лебовиси сказал бы, что такому человеку родная семья «вручила мандат» (Лебовиси, 2007). Может, в моем случае это был мандат на то, чтобы рассказать правду о травмированной семье и о своей борьбе с трудным наследством? Идея книги формировалась нелегко и не один год. Несколько лет назад я узнала, что многие мои родственники и предки были репрессированы при Сталине. Стала искать информацию о репрессированных в моей семье, и события прошлого обрушились на меня, как лавина. Уже хотелось написать об этом, но я еще не знала, как сделать так, чтобы книга была полезна многим (а не только дала мне возможность излить душу).

Когда замысел был еще смутным, я поделилась им с давней институтской подругой. Услышав о «квартире, в которой живет дух Сталина», она спросила: «Твоими читателями будут подростки?» Сначала я удивилась: почему подростки? Потом вспомнила, что именно будучи подростком, в 13–14 лет, я все время сочиняла истории о привидениях. Писала рассказы в тетрадках, иллюстрировала и давала почитать тем, кому доверяла. Детство в родном доме было непростым периодом моей жизни, и интуитивным решением для меня стало удалиться в фантазии. Такое бегство иногда является формой психологической защиты ребенка, если реальная жизнь оказывается некомфортной или даже угрожающей. Вспоминаются герои известной серии книг К. Льюиса «Хроники Нарнии»: о детях войны, вывезенных из города, который постоянно бомбят. Эвакуированные, разлученные с родителями, они были, наверное, в ужасе, в смятении, боялись за родных, оставшихся дома. А мы, читатели, и не помним, что речь идет о Второй мировой войне, и вместо этого видим прекрасную сказку. В доме родственников дети находят портал – путь в волшебную страну. Нужно просто войти в платяной шкаф.

Иногда фантазии становятся способом психологического выживания – тогда они скрывают реальность, от которой человек бежит. «Хроники Нарнии» – сказки о борьбе добра и зла. Есть ли в них отголоски войны? Наверняка, хотя на первый взгляд речь идет совершенно о другом. В детстве мне тоже было трудно, и я придумывала рассказы о привидениях. Как отразилась реальность в этих историях? Сейчас я уже могу предположить. Я росла в доме, где жила, оставаясь скрытой, память о сталинских репрессиях. Если бы туда вошли призраки моих предков, если бы я могла увидеть их лица, спросить, как их зовут, что с ними случилось, почему мне о них не рассказывают… Но дух Сталина, посредством заданных им установок и сформированных привычек, не пускал в дом эти призраки. Люди и их судьбы оказывались стертыми из памяти. Это был дом не с привидениями, а как раз без привидений: их как ни зови – не дозовешься. Они вроде бы всегда рядом, толпятся за окном, за дверью – но не могут войти.

Зачем же их звать? Может, лучше не ворошить прошлое? Но я чувствовала: я нашла наконец то, что нужно. Меня постоянно преследовала мысль, что я должна «избавиться от чар», поскольку с детства чувствовала себя как будто заколдованной. Я росла робкой. Вроде не хуже других, но как будто в оковах. С возрастом застенчивые люди становятся смелее; стала смелее и я. Но представление, что я какая-то «не такая», никуда не делось. Я не могла понять, что же не так с моей родительской семьей. Все вокруг считали ее хорошей и благополучной. Но мне было ужасно неловко, если кто-то из друзей или одноклассников приходил к нам, я стеснялась своей квартиры, не любила говорить о родителях и, даже будучи уже взрослой, долго еще боялась мамы.

Что сделало меня такой? Что с нами было не так? Я искала разгадку, а ключи к ней оказались там, где я совсем не ожидала их найти. На самом деле я задумывалась о своей семье задолго до того, как узнала ее трудную историю. Как-то раз в гостях у институтской подруги зашел разговор о детстве, и я сказала, что была очень плохим ребенком. Мама подруги удивленно спросила: «В чем же ты была плохая?» И тогда я первый раз в жизни усомнилась в этом. Раньше мне всегда казалось само собой разумеющимся, что я – несчастье для своей образцовой семьи.

Вскоре после этого случая нашелся первый ключ к разгадке тайны. Мне на глаза попалась статья в журнале, точнее, отрывок из книги Робин Норвуд, где перечислялись признаки женщин, которым не везет в любви. Первый признак – эта женщина выросла в неблагополучной семье, где ее эмоциональные потребности не удовлетворялись (Норвуд, 1994, 2019). Я считала родительскую семью благополучной и не стала бы это читать… Но мне было 28, и уже можно было с уверенностью сказать, что в личной жизни мне не везет. Тогда я вдруг подумала: может, это и вправду обо мне? Нашла эту книгу, стала читать… Через два года я обратилась к психологу; позже начала учиться на психолога сама.

С тех пор прошло много времени, но всего шесть лет назад я получила второй ключ к разгадке тайны. В тот год накануне 9 Мая мне вдруг захотелось поискать деда по материнской линии в интернете, в базе данных участников войны. Мне всегда говорили, что он пропал без вести. Я внесла в поисковую строку фамилию, имя и отчество, и дед сразу обнаружился… в базе данных жертв политических репрессий. Он не пропадал без вести; его арестовали на фронте по «сталинской 58-й» («антисоветская агитация»). Я привыкла считать свою маму человеком с невыносимым характером и, с тех пор как выросла и покинула родной дом, по возможности избегала общения с ней. Но когда я узнала, что она – дочь «врага народа», мне стало очень жаль ее. Тогда я задумалась о том, что истории семей моих родителей имеют отношение к тому, какую семью построили они сами и как в ней теперь живется. Конечно, все это было взаимосвязано. Как психолог, я знала, что это должно быть связано.

Тогда я начала живо интересоваться историей предков, почувствовав, что здесь и кроется разгадка. Стала строить первые предположения о том, какие признаки пережитого родственниками и предками я видела ребенком в родной семье. Таких признаков оказалось очень много! Чем лучше знаешь историю семьи, тем отчетливее видишь, что именно в ее жизни повторяется. Словом, именно тогда я и заинтересовалась межпоколенческой передачей травмы. И однажды мне попался не то чтобы еще один ключ, но очень хорошая поддержка в пути, на который я уже ступила. Мне снова вовремя подвернулась нужная книга: Бетани Уэбстер, «Обретение внутренней матери» (Уэбстер, 2021). Благодаря ей мои мысли стали приходить в порядок, и это дало возможность сделать еще один решительный шаг. Я прочитала, что отношение матери к дочери зависит от состояния ее собственного «внутреннего ребенка». На ее поведение с дочерью влияет пережитое ею самой в детстве в собственной травмированной семье. Я уже предполагала, что мамин детский опыт повлиял на то, какой матерью она стала. Как оказалось, Бетани Уэбстер написала именно о том, что я давно иллюстрировала примерами в своей книге, но пока еще не обозначила ясно. Травмированная мама иногда бывала ребячливой, как будто пыталась, хотя и с запозданием, получить нормальное детство, которого недополучила. Временами она испытывала панику, но чаще вела себя как абьюзер. Уэбстер отмечает: у травмированной матери дочь начинает чувствовать то, что чувствовала в детстве она сама. При этом происходит обмен ролями: я представляла для мамы ее саму в детстве, а мама выступала в роли собственной матери и вела себя агрессивно. Также иногда мать видела во мне агрессора и жаловалась, что я на нее «нападаю» (то есть она снова становилась ребенком, а я представлялась ей матерью-абьюзером). Уэбстер написала именно об отношениях матери и дочери, и я была поражена тем, как она понимает мою историю. Я почувствовала огромное облегчение; раньше мне казалось, что такая сумасшедшая ситуация была только в моей семье, что больше этого не испытал и не знает никто. Полученное подтверждение, что в жизни такое случается, причем очень часто, заставило меня перестать сомневаться и описать свой опыт.

Это, наверное, один из самых драматичных видов межпоколенческой передачи травмы в семьях. Мать относится к дочери так, как когда-то относились к ней. Дочь, испытав то, что когда-то испытывала мать, в свое время будет воспитывать собственного ребенка и с большой вероятностью тем же способом передаст травму ему. Книга Бетани Уэбстер не об отцах и сыновьях, но мужчины, конечно, тоже могут получать в наследство межпоколенческую травму и передавать ее дальше. Это трудная тема. Да, иногда травмированный человек может стать абьюзером. Травмированным людям в жизни труднее, чем тем, к кому судьба была более благосклонна. Часто они – очень непростые люди, и их семьи – непростые семьи.

Травма передается следующему поколению множеством способов: в действии, в словах (вербально), без слов (невербально); в эмоциональных реакциях на конкретные темы, затронутые в разговоре; в постоянном избегании каких-либо тем; в повторении из поколения в поколение одного и того же типа семейной проблемы. Иногда даже в возникновении одной и той же болезни. Что общего во всех этих видах передачи? Во-первых, все это – попытки справиться с чем-то невыносимым. Во-вторых, при таких попытках обычно избегают разговоров непосредственно о травме, потому что они мучительны. В-третьих, проблема, о которой не говорят, никуда не исчезает и передается неосознанно. В результате дети травмированных родителей живут в двух мирах: это одновременно собственная жизнь современного ребенка и история его родителей (Болебер, 2010). Так в жизни детей повторяются семейные ситуации, о которых они даже не знают. Люди часто думают, что если о тяжелых событиях в семье не говорить, то они не будут влиять на детей и внуков; между тем происходит ровно наоборот. Сохранение информации в тайне создает стресс как постоянный фон, на котором разворачивается жизнь семьи.

Конечно, проблемы, подобные рассматриваемым в этой книге, бывают не только в семьях потомков репрессированных. Но исторический период, массово травмирующий население страны, значительно увеличивает количество несчастных семей, создаваемых несчастными людьми. Наследие ранних лет СССР и сталинских репрессий до сих пор очень плодородная почва для произрастания множества личных и семейных проблем. Поскольку говорить о причинах этих проблем по-прежнему не любят, и на уровне общества, и в семьях создается впечатление, что они взялись «ниоткуда». Но говорить важно, и лучше знать, чем не знать.

Все мы заслуживаем счастья. Чтобы история семьи не тянула нас на дно, а становилась источником благополучия, полезно понять, что именно передано нам семьей и предками. Я надеюсь открыть читателям путь к лучшему пониманию себя: откуда и почему мы такие, какие есть, – одновременно слабые (потому что раненые) и сильные (потому что закаленные). Тогда мы сможем лучше узнать свои сильные стороны и эффективнее их использовать, а также принять и понять себя со своими слабостями и научимся лучше их контролировать. Следовательно, научимся быть в мире с самими собой. Я покажу, как сама постепенно пришла к этому, изучив историю родной семьи и постаравшись понять свой детский опыт. В книге использованы и чужие примеры; но имена в них вымышленные, все совпадения имен случайны.

Итак, начнем. Я назвала главы по районам родного города Пятигорска, в которых жила в детстве и юности, чтобы обозначить периоды жизни в родной семье, когда постепенно передо мной разворачивалась «картина» пережитого этой семьей. «Картина» пока в кавычках, потому что в детстве я остро чувствовала жившие в семье страх и стресс, но не знала, где их источник. Именно так чувствуют себя люди в семьях, где есть серьезные тайны.

Первый район – поселок Свободы. Конечно, Сталин уже тогда «поселился» с нами и твердо намеревался никогда не расставаться. Мы были квартирантами в очень тесной саманной времянке (маленькой пристройке к хозяйскому дому). А Сталину было не привыкать. Он с советскими людьми и не в таких местах жил.

Прежде чем продолжить, хочу обратить ваше внимание на задания в конце глав. Они маленькие и не обременительные. С каждым выполненным заданием понимание роли межпоколенческой передачи в вашей жизни будет улучшаться, и у вас, возможно, появятся идеи о том, как двигаться по этому пути дальше.

Вот первое задание.

Задание для тех, кто хочет лучше понять полученный от предков опыт и правильно им распорядиться

Вы взяли в руки книгу о межпоколенческой передаче травмы и стали ее читать. Ответьте на вопрос: почему?

Есть ли какие-то конкретные причины или обстоятельства, подтолкнувшие вас к этому? Если есть, назовите их.

Глава 1

Поселок Свободы

Город по Хичкоку

Как люди оказываются одновременно в двух реальностях

И в семьях, и в обществах, переживших большие психологические потрясения, последствия этих событий ощущаются даже через несколько поколений. Люди постоянно испытывают так называемый стресс хранителей тайны. Для травмированного человека возможность поделиться переживаниями и найти понимание зачастую очень важна и даже необходима. В этом случае появляется больше всего шансов «уложить в душе» то, что произошло, и жить дальше, не возвращаясь вновь и вновь к пережитому в семье несчастью. Тогда пережитое может сделать нас сильнее и помочь лучше справляться с различными ситуациями непростой жизни. Есть люди, которым повезло: еще в детстве они получили такую возможность благодаря родителям, потому что те всегда были открыты для переживаний ребенка, слушали его, откликались, старались понять. Этот процесс передачи и принятия переживаний называется контейнированием (Психоаналитические термины и понятия, 2000). Термин введен британским психоаналитиком Уилфредом Бионом. Контейнирование можно представить следующим образом. У мамы внутри есть нечто вроде специального вместилища – «контейнер» переживаний ее ребенка; поэтому она может принять детский страх, почувствовать его, обсудить с ребенком, а тот, в свою очередь, «забирает» свой страх обратно – признает, что это его чувство, поскольку теперь с ним можно справляться. Ведь мама справляется! Если ребенка контейнировали, он вырастает человеком, который уже сам умеет контейнировать – и свои чувства, и чувства близких людей. При этом «контейнер» имеет некие границы, «стенки»: чувство можно принять, признать, не боясь, что оно заполнит тебя всего, затопит полностью. У такого человека больше шансов справиться с трудными переживаниями самостоятельно, если не найдется сочувствия и поддержки. К сожалению, многих (если не большинство) родителей не контейнировали в детстве; в результате они не умеют делать это и для своих детей. Всем знакомы такие родительские реакции: «Не плачь», «Опять ноешь!», «Не так уж и больно». Эти родители не понимают и не ощущают, что у них есть свой надежный «контейнер», в который можно принять чувство и в пределах которого оно может безопасно оставаться, поэтому отвергают чувство, боясь, что оно заполнит их доверху и тогда с ним уже не справиться.

Представьте, что семья не оправилась до конца от тяжелого потрясения. Возможно, из-за пережитого у родителей был в душе такой сумбур, что они не могли контейнировать ни себя, ни детей. Дети выросли и сами стали родителями, которые, в свою очередь, не справляются с задачей контейнирования. Всем членам семьи слишком больно или страшно говорить о пережитом. Они не видят рядом родного человека, которому можно рассказать о своей беде без опаски, – того, кто и сам выдержит, не разрушившись от таких разговоров, и рассказчика поддержит. И люди молчат. То, о чем молчат, живет в семье и передается от родителей к детям и внукам (Болебер, 2010). Первое поколение знает, о чем молчит, и понимает причины этого молчания (слишком больно, страшно или стыдно). Второму поколению, может быть, уже ничего не говорят. Оно чувствует родительский стресс и молчит, не находя слов, чтобы выразить свои чувства. Таким образом появляются люди, передающие информацию, не осознавая, что именно передается. Передающие, поскольку не могут совсем не выражать переживаемый стресс и дискомфорт; так же, как родители, они делают это ненамеренным словом, действием, яркой эмоциональной реакцией. А третье поколение уже и догадаться не может о том, что тут скрываются какие-то тайны (Шутценбергер, 2005). При этом оно продолжает неосознанно передавать дальше семейный стресс и бессознательные «намеки» на скрываемую семьей информацию.

В случае крупных социальных катастроф, когда люди страдают массово, все семьи оказываются в той или иной степени пострадавшими. Как отдельная семья, так и все общество может находиться в стрессе. При этом зачастую молчать людей заставляет не только тяжесть пережитого бедствия (что само собой разумеется), но и ситуация, когда у тех, кто «не болтает лишнего», больше шансов уцелеть. В результате взрослые оказываются в неконтейнирующем окружении и, опасаясь за детей и за себя, пресекают любые опасные разговоры о трагических событиях, то есть создают неконтейнирующую среду в своем доме.

Скрываемая информация всегда в высшей степени эмоционально заряжена. Событие замалчивается, если семье недостаточно внутренних психологических ресурсов или безопасного пространства, чтобы его проговаривать, проживать и делать частью своего опыта (Олифирович, 2016). Всем известно выражение «скелет в шкафу»: это скрываемая человеком информация, способная разоблачить своего обладателя и, возможно, напугать других людей. «Скелет в шкафу» всегда незримо присутствует, определяя темы разговоров, направляя поведение людей. Вместе с теми, кто сознательно хранит тайну, их близкие начинают участвовать в переживании «горячей» темы. Не осознавая, какую именно тайну хранят, они тем не менее вносят свой вклад в ее сохранение и способствуют тому, чтобы она не разглашалась (не спрашивают о том, о чем спрашивать не надо), и при этом передают ее другими способами. В результате в семье с замалчиваемой травмой люди находятся одновременно в двух реальностях: одна – явная, зримая, другая – незримо присутствующая и при этом очень заряженная эмоционально.

Рассказывая слушателям психологических курсов о том, как действует на группу людей «скелет в шкафу», я всегда предлагаю им посмотреть фильм Альфреда Хичкока «Веревка» (1948; по одноименной пьесе П. Гамильтона). Сюжет таков: два друга-студента задушили однокурсника в квартире, которую они снимают, прячут тело, а потом осуществляют дерзкий план: устраивают прощальную вечеринку перед отъездом на каникулы там же, в квартире, где спрятан труп. Они фактически моделируют ситуацию «скелета в шкафу». Здесь можно видеть, как хранители тайны «сообщают» о ней в первый раз: они привели людей вплотную к месту, где находится убитый, и организуют «прощание».

Перед приемом гостей один из убийц повторяет: «Но он все еще здесь»; «Он не заперт»; «Я хотел бы, чтобы мы убрали его отсюда». Далее становится очевидно, что говорящий прав: присутствие покойника оказывается ощутимым для всех – и для тех, кто знает о случившемся, и для тех, кто не знает.

Проявление темы убийства («скелета в шкафу») в диалогах:

Убийцы: «Просто веревка. Обычная в хозяйстве вещь. Зачем ее убирать?» (об орудии убийства). «Филип задушил двух кур» (упоминается способ убийства), – друзья опасаются, как бы их тайна не раскрылась, при этом ведут себя вызывающе, подводя присутствующих вплотную к разгадке. Гости, сами того не подозревая, тоже говорят о произошедшем, ведь не зря «скелет в шкафу» направляет разговор, в котором возникают разоблачающие убийц темы, потому что они ни на минуту не забывают о содеянном («он все еще здесь»).

Гости: «Эти пальцы принесут вам большую славу» (убийце-душителю, играющему на пианино). «Я приглашен на торжественное открытие» (убитый спрятан в сундуке). «Я готова задушить тебя, Брендон» (девушка убитого – убийце-душителю). Таким образом, молчащие о происшествии убийцы вступают в бессознательную коммуникацию с гостями, которые, еще не понимая, откуда в разговоре такие темы, почувствовали, о чем им просигналили, и сами развивают эти темы.

Присутствующим становится все тревожнее, они все больше раздражаются; время от времени кто-то отмечает, что вечеринка странная. Снова и снова звучит вопрос, почему Дэвид (убитый) опаздывает. В головах гостей, еще неосознанно, начинает «складываться пазл»: отсутствие одного из гостей + разговоры об убийстве и способе убийства.

Проявление темы убийства в действиях:

Убийцы: Устроив «прощальную вечеринку» перед каникулами, спонтанно создают обстановку расставания с умершим. Устраивают встречу гостей вокруг сундука («гроба», где находится покойник), на который приносят угощение и свечи. Оставляют на виду веревку, которая привлекает внимание и становится темой разговора. Направляемые «скелетом в шкафу», убийцы, сами того не осознавая, своими действиями показывают, какие события скрывают.

Гости: С вечеринки – вишенка на торте – девушка убитого уходит со своим бывшим парнем. Не осознавая этого вполне, оба почувствовали, что она теперь свободна. Таким образом, мы видим, что «скелет в шкафу» направляет и их действия: слова и поступки организаторов праздника «сложили пазл». Эти двое спонтанно выразили новую информацию в действиях раньше, чем сами для себя отчетливо ее сформулировали.

В конце концов один из гостей, догадавшись о случившемся, возвращается с полпути, чтобы проверить свою догадку.

Из опыта психолога я знаю, что «скелет в шкафу» таким же образом действует на членов семьи, в которой кто-то знает тайну и молчит о ней. Хозяева, знающие тайну, «случайно» себя выдают – то словом, вдруг попадающим «в точку», то как будто ненамеренными, спонтанными действиями. Гости, которым неизвестно, в чем заключается тайна, бессознательно улавливают в общении ее фрагменты, и в головах у них исподволь, незаметно для них самих, «складывается пазл». Он может влиять на мысли человека, на его невольные слова или действия.

Вот пара примеров из жизни современных семей.

Мать все время повторяет сыну-подростку: «Смотри, ни за что не пробуй наркотики». Сын отвечает раздраженно: «Мам, ну что ты опять. Я не собираюсь их пробовать!» На бессознательном уровне в голове сына «складывается пазл»: тема, находящаяся под молчаливым запретом (отсутствие отца уже в течение двух лет) + тема, звучащая навязчиво (опасность наркотиков). Таким образом, о том, что, скорее всего, случилось с отцом, сын давно знает – и вместе с тем не знает. Этот пример я привожу как распространенный случай «постыдной тайны». В семьях, где были репрессированные, «постыдная тайна» тоже не редкость. Далее мы на конкретных примерах рассмотрим, как семейные тайны могут воздействовать на детей.

В семье растет дочь-подросток. Она – приемный ребенок, но, как часто бывает, это тщательно скрывается. (В нашем обществе детям про такое обычно не рассказывают, и тайна усыновления охраняется законом.) Вдруг однажды в пылу ссоры с родителями дочь в сердцах заявляет: «Лучше бы я жила в детдоме!» Родители в шоке.

Подростки, которые живут и воспитываются в родной семье, часто фантазируют, что они не родные дети своих родителей. Нечто вроде: «Откуда у таких обыкновенных родителей я, такая необыкновенная?» (Подросткам на самом деле крайне важно осознать свою индивидуальность и уникальность, и, как известно, они максималисты.) Дочери никто не раскрывал тайну ее появления в семье, но если родители почувствовали, что она о чем-то догадалась, то уловили это очень правильно. Точнее, дочь даже не догадалась, а тоже почувствовала. И наверняка уже не раз. Вот кто-то из знакомых/соседей рассматривает родителей, девочку и спрашивает: «На кого же она у вас похожа?» Дочь в этот момент бессознательно улавливает замешательство родителей, которые неловко шутят и меняют тему разговора. Также она могла замечать, не задумываясь об этом всерьез, что в семье нет ее фотографий до определенного возраста.

Большинство людей знает, хотя бы немного, о том, как они появились на свет. Были ли вы планируемым, ожидаемым ребенком – или случайным? Родились днем или ночью? Родители хотели мальчика или девочку? Кто забирал вас с мамой из роддома? Если же вам совсем ничего не известно об обстоятельствах своего появления на свет, всегда можно спросить и получить спокойный ответ, без каких-либо замешательств. Родители же приемного ребенка, скорее всего, испугаются и растеряются. Ребенок, возможно, даже не осозна ет этого, но почувствует связанное с темой напряжение. Ситуации подобного рода также будут рассматриваться в этой книге. Дети репрессированных часто не знали о судьбе своих настоящих родителей, а их внуки сплошь и рядом не знают, кем были их дедушки и бабушки.

Стресс, испытываемый всеми членами семьи, где есть семейная тайна, – не единственная возможная трудность. Есть и другие. Упомяну еще об одной, весьма значительной: у ребенка, растущего в такой семье, возникают проблемы с восприятием реальности, с ориентированием в жизни и повседневных контактах. Вспомним мальчика, не знающего о том, что его отец употреблял наркотики. Конечно, сын видел много вещей, не обозначаемых словами. Представим, что однажды он оказался в компании парней старше него, у которых какой-то странный, но привычный для него взгляд, расширенные зрачки или невнятная речь. Компания почему-то становится очень привлекательной для подростка, он чувствует в ней что-то родное… Мальчик может не понимать, что старшие парни напоминают ему потерянного отца, которого он любил. Если бы наркомания отца не была для сына тайной и он понимал бы, что видит признаки той же болезни, риск оказаться втянутым в компанию наркоманов для него был бы ниже.

Мать в этой ситуации можно понять: скрывая правду, она хочет сделать «как лучше». Но есть и другая причина: она боится, что тайна окажется невыносимой для сына, и не знает, как ее сообщить. Ей и самой невмоготу говорить об этом. И сын, скорее всего, не осознавая, хорошо это чувствует – и тоже молчит. На самом деле желательно, хотя это и очень трудно для мамы, объяснить, что, к сожалению, папа был серьезно болен (ведь наркомания – болезнь) и что это действительно очень печально. Так мальчик получил бы разрешение горевать о потерянном отце, понимая, что это нормально, и принимая свои чувства. На таком фоне предупреждение об опасности наркотиков и вообще обсуждение темы наркотиков не вызывали бы у ребенка такого отторжения. Он был бы лучше понят и принят мамой со своими чувствами и вместе с тем лучше защищен в случае встречи с «плохой компанией».

Как уже упоминалось, члены семьи, от которых скрывают тайну, участвуют в ее сокрытии по бессознательному молчаливому «сговору». Часто такими хранителями тайны являются дети. Прежде всего, ребенок не спрашивает о том, о чем спрашивать не надо. Всем психологам, работающим с детьми и их родителями, знакомы такие ситуации. Знает ли ребенок, кто его отец? Мать задумывается, а потом говорит: «Да он никогда не спрашивает. Наверное, ему не интересно». Между тем ребенок давно приучился не интересоваться, потому что замечал тревогу (или даже боль) матери, когда эта тема затрагивалась. Чувства матери могли заставлять ее реагировать агрессивно, замыкаться в себе или переводить разговор на другую тему. Так она бережет от обсуждения трудной темы не только своего ребенка, но и себя. Ситуации бывают разные. Отец в реабилитационном центре? – Для сына важно понимать, что он болен и находится на лечении. Умер? – Ребенку нужно это знать. Дело не только в том, что он имеет право переживать о потере отца, но и в том, что для его общего психологического благополучия (сейчас и в будущем) важно признать утрату и погоревать о ней. Это значит проделать и завершить работу горя, «поставить точку» и жить дальше, сохранив память о папе, сделав выводы из того, что произошло. Отец пропал без вести? – Ребенок должен знать об этом. Ситуация, когда нет определенности, когда домашние не понимают, можно ли ждать возвращения человека или нужно оплакивать потерю, очень трудна. Но важно, чтобы ребенок в своем трудном положении не был один, чтобы он знал: об этой ситуации потери и неопределенности можно говорить с мамой. Однако мама и сын по молчаливому сговору тему не затрагивают…

В семьях потомков репрессированных подобные молчаливые сговоры вокруг невыносимой тайны – не редкость, даже скорее правило, чем исключение, и сговор возникает в целом по одному и тому же образцу. Среди выросших в таких семьях мало тех, кто имеет о произошедшем достаточно ясное представление. Кто-то получил информацию в общих чертах, урывками (на дальнейшее развитие темы – молчаливый запрет), кто-то совсем не знает о том, что в роду были репрессированные. А кто-то лишь смутно представляет, что такое репрессии. «В моем роду репрессированных не было, только раскулаченные», – расхожая фраза. Многие как будто вообще ничего не знают о своих предках. В прошлом семьи, о предках которой не известно ничего, наверняка есть скрываемые болезненные темы.

Тема репрессий по-прежнему остается закрытой в обществе. Например, Великая Отечественная война – легитимная тема. Как правило, в семье знают, что дед или прадед участвовал в ней, но сами ветераны, прошедшие через ад войны, говорить об этом не любят. А о репрессированных дедах и прадедах потомки чаще всего молчат. Да и сами деды-прадеды, пережившие репрессии, обычно молчали. По известному молчаливому сговору эта тема по-прежнему избегается. Люди и не задумываются – почему. (Впрочем, с войной тоже не все так просто, здесь тоже есть свои умолчания, свои избегаемые темы. Например, о родственниках, попавших в плен, люди часто ничего не знают.) В общественном транспорте мы с детства видим таблички: «Право на бесплатный проезд имеют…» Ветераны Великой Отечественной войны, узники гитлеровских концлагерей, дети блокадного Ленинграда… – это абсолютно справедливо. Но где же узники сталинских лагерей? Воспитанники детдомов для детей «врагов народа»? Они ведь тоже жили и живут среди нас. Они ездят с нами в транспорте, молчащие, неузнанные. Их не приглашают на встречи со школьниками…

И хотя в повседневной жизни люди иногда начинают разговоры о репрессиях, как-то быстро появляются желающие эту тему закрыть. Хранители тревожащей тайны обычно оказываются тут как тут. Вот кто-то начинает говорить про деда, «врага народа», чьи фотографии были уничтожены. И тут же слышит в ответ: «А откуда ты знаешь, что это репрессированный? Может, бабушка с ним просто поссорилась?» Общество было для этих людей неконтейнирующей семьей и останется для их потомков такой же семьей, не допускающей разговоров о нелегитимном горе и гневе.

О нашем советском детстве можно сказать, что все мы находились в двойной реальности Хичкока. Хорошее – на виду, пугающие следы преступлений спрятаны. Как в фильме, где сундук одновременно и стол, накрытый для приема гостей, и чей-то гроб. Подсвечники – и украшение вечеринки, и свечи скорби. Жили себе мирные советские города и скрывали тайны. Помню, как нас принимали в пионеры у памятника Ленину, потом повели в кондитерскую, а после кондитерской – в кино… Совсем недавно я узнала, где в моем родном городе был НКВД: тот самый длинный дом во весь квартал на пути к курортному парку «Цветник»! Мы ели пирожные в здании, где допрашивали наших предков!.. (Наверняка не только моих – в классе-то было больше 30 человек!) И вправду – по Хичкоку…

Сейчас я живу в Ставрополе, и здесь некоторые вполне симпатичные места, например элитный жилой комплекс или популярная среди жителей аптека, – казалось бы, живи и радуйся, – тоже скрывают следы ранних советских лагерей или как-то иначе хранят память о событиях, о которых нам никогда никто не рассказывал (Бахмацкая, 2020; Пешков, 2018). В Пятигорске мы в свое время часто гуляли на горе Машук, покрытой сказочным лесом. Там каждую весну цветут фиалки и примулы, которые мы называли «баранчиками», а летом воздух наполнен ароматом чабреца… – все это память о приятных детских прогулках. Цветы распускаются под горой, где во времена красного террора расстреливали осужденных. И расстрелы цинично назывались «отправить на Машук фиалки нюхать» (Мельгунов, 2017). – Сталин, это было еще не при твоей власти (с Ленина спросить тоже не помешает). Позже под горой Машук исполняли казни сотрудники НКВД. Моя тетя рассказывала, что одного нашего родственника «расстреляли под Машуком». – А вот это было уже при твоей власти, Сталин.

Некоторые известные с детства расхожие шутки родом оттуда, из лагерей. «Шаг вправо, шаг влево – расстрел!» – привычно говорим мы с иронией, если видим слишком жесткие, авторитарные порядки. Где так говорилось? Правильно – в лагерях, под конвоем. И действительно стреляли. Представим, что заключенный отошел вправо или влево. Знают ли его потомки, как он умер? Скорее всего, не знают. Смогут ли узнать, если постараются?..

Картинки доброго Советского Союза… Старые фильмы, старые песни (те самые, «о главном»). Помните песенку сталинских времен «В городском саду играет духовой оркестр. На скамейке, где сидишь ты, нет свободных мест…»? Однажды моя бабушка Нина, будучи еще юной девушкой, гуляла с подругой в городском парке. Шел 1936 год. Бабушкин отец, инженер-«вредитель», отбывал срок в Дмитлаге. Но при любой власти жизнь продолжается. Бабушка с подругой сидели на скамейке и играли, дурачились, подбрасывая в воздух коробок спичек: кто быстрее схватит. В это время по аллее шли два парня. Один из них ловко поймал коробок в воздухе и сказал девушкам: «Отдадим, когда скажете, как вас зовут». Это был мой дед; вскоре они с бабушкой поженились. Бабушкиного отца освободили тяжелобольным, когда он больше не мог работать. Дома уже была пятимесячная внучка – моя тетя. И он без конца носил ее на руках. Сейчас тетя удивляется: «Давали ведь ребенка больному туберкулезом, не боялись». Как знать: может, боялись, но не дать не могли… Вскоре отец бабушки умер. Больше никто не заболел, к счастью. Только много лет спустя у тети на легком обнаружили рубец, а отцу в старости поставили диагноз «посттуберкулезный бронхит». Говорят, с этой инфекцией достаточно здоровый организм, даже маленького ребенка, часто справляется сам. Но болезнь приходила в семью и оставила в ней след, – как память о человеке, прошедшем ГУЛАГ, в телах внучки, которой было пять месяцев, и внука, тогда еще не родившегося. И они выросли, хорошие советские дети, отличники учебы, и, сами того не зная, через всю жизнь пронесли в себе след болезни, убившей деда. Это всего лишь один пример того, как память о событиях живет в семье без слов; не спрашивая разрешения, она селится в доме, ожидает своего часа, чтобы открыться людям. Может, однажды кто-то поймет, что это было следом трагических происшествий…

Истории жизни людей тех лет, несомненно, имеют эти две стороны. Как в истории моих бабушки и дедушки: с одной стороны – городской парк, в котором молодежь гуляет, флиртует и две девушки знакомятся с парнями. С другой стороны – ГУЛАГ, человеческая трагедия. Кстати, откуда был парень Петя, поймавший спичечный коробок? Из украинской семьи, бежавшей в начале 1930-х из родного села. А когда был Голодомор? Верно, тогда и был. Еще один эпизод из советской истории, который мы не изучали в школе.

Мы учились, читая о великих стройках социализма. А за грандиозностью этих строек стоял ГУЛАГ. У истории Советского Союза тоже две стороны. Но люди, как всегда, предпочитают видеть только светлую. Между прочим, традиция замечательно добрых и сентиментальных советских мультфильмов зародилась именно при Сталине. Помните старый мультфильм «Серая шейка» (1948)? Жаль детям уточку, просто до слез… По учебникам истории и по книжкам мирная советская жизнь представлялась нам именно такой: добрая страна, хорошее детство. И в то самое время чей-то отец или брат был арестован, чей-то – расстрелян. Существование «врагов народа» было реальностью в жизни детей сталинского времени. Несчастья уточки, наверное, давали возможность поплакать тем, кто не мог оплакивать отцов и братьев. Да и сами дети могли оказаться врагами народа. У мамы раньше была фотография времен ее детства: соседи, многодетная семья Агаповых, несколько белокурых детишек. Агапова-отца еще подростком осудили и сослали далеко в республику Коми после того, как он с кем-то в классе подрался и уронил статуэтку Ленина, а у нее, кажется, откололась рука. И подросток Агапов легко отделался: оказался где-то в далеком поселке, без семьи, выжил, вырос, женился и растил собственных детей.

Как ставший отцом мальчик Агапов реагировал, если его собственные сыновья начинали драться? Предположим, что это происшествие не оставляло его равнодушным. Он мог при этом ничего не говорить, но, возможно, его лицо искажалось страхом или болью. Мог вести себя агрессивно – ругать или наказывать детей. Или ходил по дому чернее тучи, и было видно: он не в духе. Таким образом, все домашние улавливали, что у отца с дракой связана какая-то болезненная история. А может быть, он понимал причины происходящего, сожалел об этом и объяснял свое поведение тем, что его самого в этом возрасте за драку с одноклассником судил самый настоящий суд. Это, кстати, было бы благоприятным вариантом: старший Агапов мог получить от родных сочувствие и понимание, а дети знали бы, что не виноваты в испортившемся настроении отца. Или, может, он ничего не рассказывал, но неосознанно повторял пережитое, вновь и вновь устраивая «суд» над зачинщиком драки, как когда-то судили его. А может, рассказывал, но не видел связи между собственной детской травмой и теми «судами», которые сам теперь устраивал в доме… Как видите, вариантов много, и, в сущности, только один благоприятный.

Все это – мои предположения. Как сложилась семейная жизнь сосланного на север паренька Агапова и его детей, я не знаю, но его судьба оставила след в моем детстве на юге России, вновь и вновь напоминала о себе фотографиями в семейном альбоме. Как и в семье, где родители травмированы, в большой стране, Советском Союзе, где пострадали старшие поколения, наше детство проходило одновременно в двух мирах. Казалось, что все нормально. Живут себе семьи, детей воспитывают… При этом родители, дедушки и бабушки помнили свою жизнь в ранние периоды советской истории.

Память о тех или иных семейных событиях, родственниках часто оказывается скрытой. Бывает, пройдут годы, прежде чем поймешь, о ком тебе говорили и почему об этом человеке стоит вспомнить.

– Бабушка, у меня в роду русские, украинцы, немцы, а есть кто-то еще?

– Да, бабушка Маша была белоруской.

У бабушки Нины я ребенком бывала нечасто. Родители не знали о бабушке Маше: «Не было никакой бабушки Маши. Бабушка Гаша была украинкой». В детстве я видела документ: выпись (именно «выпись», а не «выписка») из метрической книги о венчании прадеда с прабабушкой. Прадед назван «крестьянином Могилевской губернии Гомельского уезда». А Могилев и Гомель – белорусские города. Я обожала этот старинный документ, сделала себе копию, переписав его полностью. А через много лет мне предложили поработать в летнем лагере с детьми из чернобыльской зоны (после аварии на АЭС их летом вывозили на отдых в другие регионы Советского Союза). Они были из Гомельской области. Я поехала и с удовольствием работала с отрядом подростков. Они учили меня петь «Цяче вада у ярок» и «Касиу Ясь канюшыну». Я тогда уже ничего не помнила о своих белорусских корнях, о Могилеве, Гомеле и «бабушке Маше-белоруске»… Но во мне-то они были, существовали на бессознательном уровне – «пазл сложился», и, наверное, не случайно я отправилась работать с этими детьми. Неосознаваемая информация может подтолкнуть к действиям. В таких случаях мы говорим: «Мне почему-то захотелось… Просто так». Мы не всегда понимаем причины своих поступков. Это нормально. (Впрочем, если то, к чему неудержимо тянет, может повредить нам или другим людям, все-таки стоит воздержаться.) Иногда хочется поступить «по интуиции», потому что есть неосознаваемые причины из нашей личной истории или переданные нам из истории семьи.

Например, та самая «бабушка Маша». Да вот же она.

Надпись на обратной стороне фотографии: «Мария Евграфовна Семенова. Станция Песчанокопская Царицынской ветви. Буфет 1 класса».

Бабушка говорила мне о собственной бабушке, которая, оказывается, держала буфет. Здравствуй, прапрабабушка! А может, я тогда о тебе забыла не просто за ненадобностью? Ведь то, что болезненно, нередко удаляется из сознания и не вспоминается до поры до времени. В семье не упоминают, что такие люди вообще существовали. А ребенок неосознанно подстраивается и не спрашивает о тех, о ком надо молчать. «Бабушка Маша-белоруска» – мать того самого прадеда, который попал в ГУЛАГ. О его судьбе я теперь знаю, читала следственное дело. А его родители, видимо, предприниматели времен НЭПа, держали буфеты на станциях в Песчанокопской и в Кисловодске. О судьбе этой пары и их семейного «бизнеса» я пока не смогла узнать ничего. Не только судьба имущества богатых людей (это еще полбеды), но и сами они для потомков – белое пятно в истории семьи.

А теперь расскажу о своем советском детстве, в котором этот самый Сталин, конечно, незримо присутствовал. Но прежде чем продолжить чтение, пожалуйста, выполните небольшое задание.

Задание для тех, кто хочет лучше понять полученный от предков опыт и правильно им распорядиться

В роду каждого человека есть ветви, которые он знает лучше, и ветви, которые он знает хуже. Вспомните и запишите имена:

1. Ваших родителей (эти имена знают почти все).

2. Ваших бабушек и дедушек. У каждого из родителей есть (были) мать и отец. Знаете ли вы их имена?

3. Ваших прадедушек и прабабушек. Многих людей это удивляет, но у каждого из нас четыре прадедушки и четыре прабабушки. Известны ли вам все имена?

Итак, должно быть названо уже 16 имен (только по прямой линии), а может быть, и больше, если в роду имелись мачехи или отчимы. Если вы не знаете какое-то имя – что это за родственник? Знаете ли вы про каждого из 16 человек или о ком-то из них не знаете ничего? Возможно, о каких-то ветвях своего рода вы знаете больше, а о каких-то меньше? Даже если вы изучали свой род и знаете имена прапрабабушек и прапрадедушек, вы сможете отметить, где в этом роду «белые пятна», то есть люди, о которых вы ничего или почти ничего не можете вспомнить. Знаете ли вы что-то о причинах этого?

Где ничего не известно, там горячо! Отсутствующие в семейной памяти страницы рода не случайно были оттуда вычеркнуты: там что-то произошло. Может, трагическая или постыдная история, а часто – конфликтные отношения в семье, из-за которых одну из веток перестали упоминать, потому что это «плохие люди»… В любом случае, человек никогда не исчезает из истории рода без причины.

Напишите, пожалуйста, что вы заметили, выполняя это задание? Кого из родственников недосчитались? О какой ветке мало или ничего не знаете? Что вам известно о причине этого?

Заколдованный Дом

Что нам передается при рождении (помимо генов)

Конечно, каждый человек многое получает при рождении. И не только генетически. Так или иначе, вас ждут в семье, и какое-то отношение формируется задолго до вашего появления на свет. Вы желанный ребенок, вам рады? Или оказались внезапным «сюрпризом», сломавшим планы родителей? Родители были в браке или вопрос о браке возник, когда мама забеременела? Присутствует ли отец, будет ли он жить с вами? В какой семье вам предстоит родиться? В каком доме расти? В каких семьях выросли ваши родители? Каков жизненный опыт у них самих? А у их родителей? Как относились к вашим родителям их матери и отцы? И что пришлось пережить им самим? Все это будет влиять на отношение к вам ваших родителей и на то, что они вам передадут.

В определенный период своей жизни я полюбила фантазировать о том, где и как начиналась моя жизнь, и придумала вот такое начало сказки на эту тему.

Где все началось? Конечно, я родилась и выросла в Заколдованном Доме. И где бы мы потом ни жили, Заколдованный Дом был с нами. Куда бы я, став взрослой, ни уезжала, он не хотел меня отпускать. Всем вокруг этот Дом казался прекрасным дворцом, в котором живут самые счастливые люди. Мне завидовали.

Где это было? Да на обыкновенной городской окраине. Район назывался Поселок Свободы. Люди там говорили, что живут «на поселке». Однажды теплым сентябрьским днем я лежала в своей кроватке и ждала фей. Как известно, когда человек рождается, к его кроватке слетаются добрые феи и приносят дары. Младенцу остается только дождаться, когда он будет в комнате один, потому что феям никто не должен помешать.

Но феи не слетелись «на поселок». Слух о Заколдованном Доме уже разлетелся по Стране фей, и никто из них не хотел к нему приближаться. В конце концов, одна грустная фея сказала другим: «Имейте совесть. Ребенок не должен остаться без даров». На что другие ответили: «Иди сама, если хочешь». Грустная фея отправилась в путь, проникла в Заколдованный Дом, когда я была в комнате одна, и приблизилась к кроватке.

– Ну наконец-то! – сказала я. – Где же твои подарки? Давай скорее!

Как известно, язык младенцев могут понимать только феи. И она ответила:

– Я принесла тебе большой подарок. Такой большой, что он не поместится в этой комнате.

– А где же поместится?

– В твоей жизни. Это подарок на всю твою жизнь.

– Ого, какой огромный. А что это такое?

– Этот подарок научит тебя, как выжить в Заколдованном Доме. А еще он научит видеть вещи такими, какие они есть. Тот, кто вырос в Заколдованном Доме, всю жизнь очень чувствителен к неправде.

– Ого, это ведь волшебный дар. Я буду волшебницей?

– Нет. Ты будешь Грустным Человеком, который знает правду.

– Тоже мне подарок. И это всё?

– Это очень мало и очень много. И не забывай, что он будет с тобой всю жизнь.

– А я всегда буду видеть вещи такими, какие они есть?

Грустная фея не любила врать.

– Не всегда. Иногда не сразу, а иногда – через много лет.

Мы обе печально замолчали. Потом фея спросила:

– У тебя есть вопросы? А то мне надо лететь по делам.

– Вопросов нет. Лети.

Фея вспорхнула, а я, опомнившись, крикнула вдогонку:

– Ты будешь прилетать, когда мне понадобится помощь?

– Я – нет. Моя задача выполнена. Но у тебя есть много других помощников. Они будут давать о себе знать. Иногда ты их, может, даже увидишь. Главное – распознать их. Не бойся, они тебе не чужие.

– Фея, а Заколдованный Дом? Он на всю жизнь?

– Одно могу сказать: дома – они ведь вообще не вечные. Может, и не на всю жизнь…

Голос грустной феи смолк вдалеке.

И младенец, получивший «грустный дар», разочарованный и уставший от умного разговора, засопел в своей кроватке.

При рождении я получила предстоящую мне «заколдованную жизнь» и сама не знала: это навсегда или просто надолго? Потому что родители несли с собой тайны своих родительских семей и, не распаковав, доставили в дом, который стали обживать. Как многим из вас, мне предстояло расти в кругу людей, которые, сами того не понимая, будут разыгрывать драмы из собственного прошлого и прошлого своих семей… или пытаться их разыграть, насколько получится. Это «нераспакованное имущество» действует, как покойник в сундуке из фильма Хичкока: оно скрыто, но влияет на поступки людей и вызывает определенные чувства.

И в будущем меня действительно ожидало много помощников. Когда я смогу разглядеть лица «привидений» в своем роду, когда начну узнавать своих предков лучше, они станут для меня помощью и опорой. И многому научат. Кстати, узнавать свой род вообще полезно. Если вы делаете это честно, готовы встретить и хорошее, и плохое, то открываете реальных людей, от которых происходите. Получив свое реальное (без идеализации) наследие, вы почувствуете, что крепче стоите на ногах. Поэтому я – за поиск и узнавание при наиболее тщательном и реалистичном подходе.

Но на тот момент моей жизни поиск был еще далеко впереди. А пока мы жили «на поселке». Там стояли небогатые частные домики, там протекал Подкумок – река моего детства. Помню, идем мы с мамой по берегу. После дождя на земле остались две глубокие колеи. Мама спрашивает с серьезным видом: «Ты знаешь, чьи это следы?» Я начинаю гадать: «Киски? Собачки?» Мама смеется: «Это следы машины». Мама бывала забавной. Она была оригинальной, необычной. Фантазеркой. Конечно, папа не только ее жалел, но и любовался, восхищался. Не только терпел. А что заставляло его терпеть? Предположения об этом будут далее. У папы была своя история.

«Папа, а как ты в первый раз встретил маму?» Родители поступили в институт, и их, как всех советских студентов, до начала учебы отправили поработать. Новички разбирали мусор на строительстве нового корпуса института на проспекте Кирова. (Полагаю, что неохотно.) «Вижу, – вспоминает папа, – стоит девушка, котенка держит. Я подошел познакомиться, а девушка на меня зашипела. И кошка на меня зашипела». Мама всегда жаловалась, какая у нее несчастная жизнь из-за плохих людей: «У меня был очень дурной брак. Я так сильно ошиблась. Думала, что иду замуж в прекрасную семью. Потом глаза открылись, а деваться уже некуда». Сколько себя помню, она всегда рассказывала, как пострадала от плохих людей. Я бы, наверное, легче во все это верила, если бы одним из этих плохих людей не была я сама. Хотя верила, конечно, когда была маленькой. О том, какой у меня плохой отец, как ужасна вся его семья, мне постоянно сообщали и мама, и бабушка Нюся.

Почему они так думали и зачем им это было нужно? Представьте: живет семья со своей историей. Как я уже говорила, эти люди принесли свои истории в дом как тщательно запакованное «имущество». Партнер пока еще не знает, что там, в упаковке, скрыто. Мама с бабушкой Нюсей свою историю привезли издалека. Историю, в которой много горя. Там действительно было на что злиться, кого ненавидеть. Но это были нелегитимные гнев, ненависть и горе. Возможно, когда-то бабушка Нюся с мамой сохранились как маленькая семья благодаря тому, что часто переезжали с места на место, и бабушка про это молчала. А если дочь знала что-то «неправильное», она и ей строго-настрого запретила об этом говорить. Наверное, в этом был некий смысл. Вероятно, бабушку могли арестовать (ведь вслед за мужем часто арестовывали жену), и тогда маме пришлось бы жить в детдоме. Но то, что когда-то помогало обеим выживать в непростой обстановке, неизбежно стало подтачивать и портить их отношения. Я говорю «мама с бабушкой», потому что тогда вся семья состояла из них двоих. Конечно, мама, подрастая, училась справляться с жизненными трудностями у собственной мамы. А у той лучше всего получилось замкнуться в себе и молча ненавидеть.

Нагроможденные вокруг «запертые чемоданы» с надежно запакованными чувствами – как тот скелет в шкафу. В них что-то лежит, но хозяева давно не доставали эти вещи, не перебирали. При этом заблокированный трагический опыт наполняет их невыносимой злобой и ненавистью, которые просто разорвут, если их не выразить. А злиться легче, если видишь, что это не ты, а другой человек злой. (Когда я подрасту и мама станет меня бить, она будет повторять при этом: «Ты меня всегда ненавидела. У тебя в глазах ненависть!») Вполне ожидаемо, что те, у кого в «нераспакованных чемоданах» много злости, начинают видеть много злых людей вокруг себя. Когда человек видит собственное невыносимое чувство или качество в ком-то другом, а не в себе, это называется проекцией (Мак-Вильямс, 2001). Тогда он может не бояться. Что, если бы бабушка Нюся с мамой увидели эту глубину страха, эту силу ненависти в себе?

Замечу, что советские люди давно привыкли направлять свой гнев не по адресу. Ненавидеть товарища Сталина было определенно опасно. Страшно даже, что кто-то заметит и донесет, как человек «не с тем» выражением лица слушал радио. Поэтому безопаснее было искренне полюбить Иосифа Виссарионыча. Защитный механизм психики, когда, при отсутствии возможности проявить реальное чувство, человек начинает испытывать противоположное, называется реактивным образованием (Мак-Вильямс, 2001). Реактивное образование проявляется и в менее опасных ситуациях. Например, школьник, который боится учительницы, вполне честно заявляет, что уважает ее («она строгая, но справедливая»). А массовая любовь к Сталину людей, живших в ужасе, – пример классический. Но в душе-то ненависть остается. Если ты великого вождя на самом деле любишь, что же тогда делать с ненавистью? В таком случае она будет направлена не по адресу, а на кого-то другого. При Сталине ненависть официально полагалось направлять на «врагов народа». И большинство людей верили, что эти «враги» существуют. Случалось, что после ареста человека семья от него отказывалась. Чаще всего не отказывались, но сомневались: может, правда виноват? А те, кто верил в невиновность осужденного члена семьи, нередко думали, что его арест был ошибкой, но настоящие «враги народа» все-таки есть. Перенаправление чувства на другой объект, когда направить это чувство по адресу невозможно, называется смещением (Мак-Вильямс, 2001). Мама всегда кого-то считала плохим. С самого начала они ругались с папой. Потом накал их ссор снизился, потому что они стали ругаться с соседями… А тем временем рядом подрастала я. Скоро приму эстафету.

Я не раз слышала от мамы, что, когда они с папой только поженились, у них сразу начались проблемы. Папа часто уходил то к родителям, то к друзьям. Еще мама говорила, что он тогда много пил. Я бы сейчас сказала точнее: напивался у друзей и приходил пьяным. Папа был в маму безумно влюблен и, наверное, считал счастьем на ней жениться. Или считал себя обреченным жениться? Они ведь до этого встречались четыре года. Так или иначе, вскоре после свадьбы оба почувствовали, что брак получился несчастливый. И папа стал напиваться. «Когда он обмочил нашу кровать по пьяни, я его так гоняла!» (с явным торжеством в голосе). Я спросила у нее о том, о чем давно хотела спросить: «Ты его била?» Мама на миг растерялась, а потом сказала: «Я никогда никого не била. Даже кошку». Никого? Никогда? На самом деле ведь била. Сейчас я понимаю, что она действительно сильно пострадала. Но не от соседей или коллег. И даже не от нас с папой.

Ей действительно пришлось тяжело, но не в браке, а в детстве. Ее отец ушел на войну и пропал – так мне всегда рассказывали. Мама недавно дополнила: «Когда папа пропал без вести, семью сразу же сняли с довольствия». Это значит, что семья сразу стала очень бедной. (С довольствия снимали семьи осужденных солдат, а по поводу семей пропавших без вести точной информации у меня нет.) Мамин старший брат Коля умер от крупозного воспаления легких. Я думаю: может, если бы отец был с ними, он бы не умер. Или хотя бы, если бы были деньги и нормальное питание… Маме было четыре года, Коле – девять. Я думаю: что значило для Коли потерять отца? Мама рассказывала: когда бабушка Нюся поняла, что сын умер, она бросила его прямо поперек нее (наверное, они спали на одной кровати) и побежала за соседкой. Она была так растеряна, что случайно захлопнула за собой дверь, и потом они с соседкой снаружи объясняли моей маленькой маме, как залезть на стул и поднять щеколду. Еще мама помнила, как готовились к похоронам и принесли в дом гроб. Бабушка Нюся сказала ей: «Это домик для Коли». Мама удивилась: это же плохой, тесный домик. Позже бабушка, когда сердилась на нее, всегда говорила, что хороших детей Бог прибирает, а такие, как она, живут. Вероятно, та самая запертая ненависть, которую нельзя было направить по адресу, теперь была направлена на ребенка.

Иногда человек пытается справиться со своим страданием, заставив кого-то другого почувствовать то же самое. Представьте семью, где мать в детстве пережила голод. У людей, имеющих опыт голода, часто наблюдается расстройство пищевого поведения. И вот мать страдает булимией, то есть у нее случаются приступы обжорства, после которых она каждый раз сутки голодает, чтобы не потолстеть. При этом она неустанно следит за фигурой дочери-подростка («что-то ты толстеешь») и держит ее на строгой диете. И она начинает видеть в дочери то, чего не хочет видеть в себе (это не она вечно голодная, а дочь). Мы уже говорили о проекции – явлении, когда собственное чувство или качество видят в другом человеке. Когда мама воспроизводит с дочерью ситуацию, в которой чередуются переедание и попытки избавиться от полноты, она может перестать презирать себя за такие действия, поскольку теперь видит (проецирует) их в дочери и борется с таким поведением у нее. Сама того не осознавая, она ставит дочь в такое положение, чтобы та демонстрировала собственные проблемы матери. Этот механизм называется проективной идентификацией (Мак-Вильямс, 2001). При этом мать, конечно, помнит о том, что в детстве голодала. Но, воюя с дочерью, может забывать о том, что это у нее самой есть проблемы с пищевым поведением.

Теперь расскажу о том, как в моей жизни отражалась история моей мамы. Ее брат Коля был старшим. Я тоже была старшей. Вероятно, от меня, просто по моему положению в семье ожидалось, что я тоже буду болеть. Мама вспоминала, как я без конца болела, и говорила: «Когда ты лежала с температурой под 40 и умирала…» На мои возражения она восклицала со слезами в голосе: «Умирала!» Когда-то на ее глазах умер старший брат. Теперь страшная ситуация из ее детства снова и снова повторялась, но при этом все кончалось благополучно: больной ребенок выздоравливал. Потом, когда я перестала постоянно болеть, я вдруг оказалась ужасно плохой, и мама стала меня все время ругать и бить, как ее саму в детстве – мать, бабушка Нюся. Теперь я играла роль не Коли, а ее самой в детстве. Конечно, кому-то надо было играть роль «врага народа». Для бабушки Нюси таким врагом стала ее маленькая дочь. Мама стала повторять то же самое со мной. (Кстати, она называла меня сталинским словом «вредитель».)

Мамин брат Коля умер в год ареста отца. Потому что на самом деле моего деда Федора арестовали. Он не пропадал без вести. Хотя нет, пропал. Арестовали – и до сих пор неизвестно, что с ним на самом деле произошло. Знала ли что-нибудь бабушка? Или ее сын? Мой дядя Коля. Так странно звучит! Он никогда не станет дядей… Бабушка Нюся всегда говорила, что ее первый муж (мамин родной отец) был плохой, а второй (мамин отчим) – хороший. Первый мог побить бабушку, а второго («этого хилого мужичонку») она сама «гоняла». Мамин муж, мой папа – воплощение обоих мужей ее мамы? Она его «гоняла», как бабушка – второго, и все равно он был плохой, как первый.

Мама всегда говорила, что я очень хорошо живу с самого раннего детства, что я «избалована». Однажды, когда я уже была постарше, я сказала папе: «Я, наверное, очень избалована…» Папа посмеялся: «Даже не переживай: наша мама баловать не умеет». В том, как в нашей семье складывалось общение, сейчас я вижу отзвуки событий из жизни моей мамы и семьи, которая ее вырастила. И думаю, как много из пережитого в свое время ее семьей наша семья переживала снова и снова.

Помню еще, как мама однажды села рядом со мной, укладывая спать, и запела колыбельную-импровизацию о том, как она жила в моем возрасте. «У меня было всего одно платьице. Мама сшила это платьице из старой занавески…» Но и что-то смешное из своего детства мама помнила. Например, что она пела: «гремя огнем, сверкая блеском Сталин, пойдут машины в яростный поход…» На самом деле, конечно, «блеском стали». Помните? Но Сталин был с нами, как всегда. Может быть, это его дух заставлял маму «гонять» папу? А потом – столько лет – меня? Кто знает…

А как папа жил в детстве? Когда-то он рассказал мне о таком эпизоде. Его на улице кто-то научил одной песенке. Вот ходит он по двору, и захотелось ему запеть: «Сталин, Сталин, что ты хочешь, людям голову морочишь?» Мать моментально молча выбежала, затащила его в дом и дала такую затрещину, что он запомнил на всю жизнь. Запомнил даже не свою боль, не обиду, а ужас, отразившийся на ее лице. Так рассказал мне папа. А я не могла понять: чего так испугалась бабушка? Папа ответил с усмешкой: «Суров был Иосиф Виссарионыч».

У деда Пети, папиного отца, были пластинки. На одной из них была такая песня:

Всюди буйно квітне черемшина,

Мов до шлюбу вбралася калина,

Вівчаря в садочку, в тихому куточку

Жде дівчина, жде…

И такая тоже:

Червону руту не шукай вечорами.

Ти у мене едина, тiльки ти, повiр!

Сейчас я могу сказать себе (той, маленькой) то, что мне почему-то никто не говорил: «Это украинский язык. Твой дед – украинец. Он любит эти песни. Когда он был маленький, как ты, он на этом языке разговаривал. Сейчас он может слушать пластинки и вспоминать свой язык». А я и не понимала, почему дед так любит слушать песни непонятно о чем. Кстати, он мог бы это для меня перевести. Но, наверное, он и не догадывался, что я не понимаю и вообще не имею представления о такой вещи, как «другой язык».

Помню, папа пел мне такую колыбельную:

Leise flehen meine Lieder

Durch die Nacht zu dir…[1]

Теперь я знаю – это серенада Шуберта. Они с мамой оба окончили факультет немецкого языка. Так что они-то знали, о чем песня. А еще прабабушка Катя была немкой. Я привыкла называть ее бабушкой. Как и папа, и тетя Эмма. Бабушка, то есть прабабушка, Катя была забавной и умела обращаться с детьми. Она шила мне тряпичных кукол, и потом мы вместе рисовали им лица химическим карандашом. Помню, я смотрю на куклу и говорю: «Не получилось». А бабушка Катя отвечает: «Ничего. Она думает, что она красивая». Подлинное ли это воспоминание? Вполне возможно. Прабабушка действительно шила кукол; есть фотография, на которой она, я и эти куклы. И она, говорят, действительно была с юмором. Кто была прабабушка по национальности, я узнала, когда ее уже не было в живых. Я увидела на ее могиле надпись: «Бернгардт Екатерина Генриховна». Еще мне тогда говорили, что во время войны ее угоняли в Германию. С тех пор я все ломала голову: но она ведь сама – немка? Зачем немцам ее угонять? Никто мне не объяснил…

Вспоминаю, как получала первые сигналы о национальностях, которые были у меня в роду. Национальность – часть нашей личной истории и нашей идентичности. Рассуждение, конечно, может показаться несколько притянутым за уши. Может, серенаду Шуберта в детстве слышали не все, но кто же не слышал «Черемшину»! Однако я предлагаю обратить внимание на то, что именно запомнилось из детства. Там было много всего, но сейчас в памяти всплывают отдельные моменты. И они всегда значимы, даже если мы не можем понять почему.

Тем временем из нашей семьи, где обитал дух Сталина, всегда кто-то пытался бежать. И папа, как говорят, вначале часто уходил к родителям или друзьям. Поживет немного где-то там, у них, потом возвращается. Когда я родилась, он жил у друга в Кисловодске, а из роддома нас, по рассказам, забирала бабушка Нюся, мамина мама, со своей сестрой бабой Надей. Потом вернулся папа и больше не уходил. Только часто ездил в командировки. Конечно, он не был пьющим. Я видела его сильно пьяным всего два-три раза в жизни. Один случай я особенно хорошо запомнила. Это было уже позже, когда мы жили в квартире. Вернулся папа, сильно пьяный, остановился в прихожей и рассказывает, как они пили с двумя Олегами: «…Потом я говорю: “Поехали ко мне, у нас есть еще бутылка коньяка”. Приехали мы к нашему дому. Такси остановилось у подъезда, и два Олега говорят: “Ты иди, а мы не пойдем. Мы твою жену боимся”». Пьяный папа смеялся…

Еще когда мы жили «на поселке», бабушка Нюся сообщила мне, что папа – ученый. Я ей не поверила. Я представляла ученого из детской книжки: звездочета с бородой, в фиолетовой мантии и колпаке со звездами. Папа был совсем другим: он был молодой, у него были серые глаза и густые черные волнистые волосы. Когда-то в детстве я причесывала папины волосы и привязывала бантик или украшала его прическу своим гребнем. Папа с детства носил очки. Он много курил. «На поселке» выходил, бывало, на крыльцо покурить, а я быстро пристраивалась с ним, чтобы посидеть рядом и пообщаться. Понимаете, почему я с детства хорошо отношусь к запаху табачного дыма?

Дом тети Нины, нашей хозяйки, был на самом деле маленький, но по сравнению с нашей саманной времянкой казался мне большим и роскошным дворцом. Во времянке, чтобы повесить на саманную стену, например, рисунок, можно было просто воткнуть в нее гвоздь. А у тети Нины домик был кирпичным, там было целых две комнаты, и она меня туда пускала. Помню, как однажды я стояла у нее в гостиной перед зеркалом. Это был трельяж: в нем видишь свое отражение сразу с трех сторон. На тумбе этого волшебного зеркала стояло много всяких бутылочек и баночек. Я была почему-то одна в комнате. По радио звучала песня:

Пусть я с вами совсем не знаком

И далёко отсюда мой дом…

Я стояла, завороженная, перед зеркалом под звуки этой песни. Теперь я знаю, что такое состояние называется «транс». Эта песня – о солдате, который вдали от дома познакомился и танцует с женщиной. Став постарше, я часто думала: может, муж бабушки Нюси просто на войне встретил другую? И поэтому не вернулся к ней? Их брак не был зарегистрирован; в то время вообще было много незарегистрированных браков. Может, он вообще не говорил, что женат? На самом деле – говорил:

Из архивной справки

Шаталов Ф. И., был женат, имел состав семьи: жена – Шанина Анна Васильевна, сын Николай, 9 лет, дочь Раиса 4 лет, проживали на станции Чарской Семипалатинской области.

Когда тебя арестовали, что ты почувствовал, дед? Пытаюсь представить себя на твоем месте. Шок, ужас? Наверное, это случилось внезапно. Тебя вдруг забрали из круга однополчан куда-то в другой мир. (Кстати, кто из них на тебя донес?) Кто знал, куда ты исчез? Ты не мог предположить, узнает ли когда-нибудь семья. Память о тебе жила, конечно. Я даже не вспомню, в каком возрасте первый раз услышала имя Федор Игнатьевич Шаталов. Очень рано услышала. Когда, наверное, даже еще не знала, что такое отчество. Дед, я твоя внучка, которую ты никогда не увидишь, и я хочу знать, что с тобой случилось…

Станция Чарская. Сейчас это городок Шар – по-казахски; по-русски – Чарск. Ваша семья жила там. Деду вынесли приговор: «…без конфискации имущества за неимением такового у осужденного».

Когда я отыскала эту информацию, папа был еще жив. Он грустно усмехнулся, услышав эту формулировку. Действительно: было бы, что забрать, – забрали бы. А вообще с этим приговором до сих пор не все понятно.

Вначале я не могла разобрать адрес в донесении о безвозвратных потерях. Написанные от руки слова разбирать трудно. Село Горькое? Гадкое? Это было не село, а станция. Станция Чарская, улица Ленина, дом 48. Раз конфисковать было нечего, это, видно, был не их дом.

А мы жили в Пятигорске на улице Энгельса, 88. Тетя Нина как-то сказала мне о нашей саманной времянке: «Это мой дом». Я ее не поняла. Ведь живем в нем мы. Значит, наш! И еще: однажды я была в гостиной у тети Нины, а у нее на столе стояла вазочка с шоколадными конфетами. В этой вазочке я увидела маленькую шоколадку в красивой обертке из фольги: восточная красавица в широких красных шароварах. Я даже и не думала ее съесть – мне захотелось ее взять. Тетя Нина дала мне каких-то простых, неинтересных конфет и проводила. А я не могла забыть об этой чудесной шоколадке. Вернулась, взяла ее, как красивую игрушку. Вышла во двор и там спрятала в траве, чтобы потом забрать. Тетя Нина меня отругала и назвала нахалкой. Пришлось достать шоколадку из травы и вернуть. Родители купили мне другую. Такого же размера, и на ней была нарисована тоненькая девушка у озера в серебристом платье. Наверное, ее выбрала мама. Кажется, она меня пожалела. А может, ей самой понравилась красивая шоколадка, и она мне ее купила. Мама любила сладости. Когда папа принес мне первую в жизни жевательную резинку, от нее уже была откушена половина. Потому что мама ее тоже никогда раньше не пробовала.

«Ведут Антона на расстрел…» – а это что за воспоминание? Я сижу на горшке, грызу пряник, а бабушка Нюся читает вслух длинное стихотворение из какой-то детской книжки. Я запомнила, что герой был клоуном и что, кажется, идя на расстрел, по-прежнему был веселым. Что такое «расстрел», я тогда не знала. Но ведь запомнила слова. Почему мне читали такие жуткие стихи? Недавно я нашла этот текст в интернете. Целая поэма о клоуне-герое, которого расстреляли в немецком концлагере. Неужели мне в столь нежном возрасте все это прочитали? Полностью? У бабушки это заняло много времени. Она вообще читала не очень бегло. Я часто думаю, что ее первого мужа, моего деда Федора, может быть, тоже расстреляли. И бабушка могла об этом знать. Или предполагала, что такое возможно…

Сколько же мне было лет? По воспоминанию кажется, что мало. Но горшок – это отнюдь не ориентир. Я на нем до семи лет сидела, потому что туалет был во дворе, деревянный, с дыркой, и мама боялась, что я туда провалюсь. Странно это. Во дворе тети Нины была еще старая выгребная яма, совсем открытая. Мы с соседским мальчиком Сережей там гуляли, играли на краю этой ямы. Не помню, чтобы мне запрещали туда ходить. А за Сережей вообще не присматривали. У него была одна мама, и она уходила на весь день. Сережа говорил мне: «У меня был отец, он так пел: “Хоть нам очень трудно, но мы победим!”» И еще: «У меня был дед, он так пел…» У него не было ни отца, ни деда. Этот беспризорный Сережа, бывало, храбро сидел на краю той самой выгребной ямы и всегда с какой-нибудь песенкой. Он, видимо, любил петь. Из его репертуара: «На печи сидит карга…» Я начала с ним спорить: «Нет такого слова!» Но бабушка Нюся его поддержала: «Есть. Карга – это бабушка старая». Мне тогда казалось, что бабушка Нюся старая и что это она о себе говорит. А ведь ей было примерно столько, сколько мне сейчас…

Прежде чем мы отправимся дальше, пожалуйста, выполните небольшое задание.

Задание для тех, кто хочет лучше понять полученный от предков опыт и правильно им распорядиться

1. Постарайтесь ответить на следующие вопросы: когда вам предстояло родиться – кто ожидал вашего рождения? Кем были эти люди? Сколько человек было в семье? Перечислите членов семьи, в которую вы «придете». Сравните эти сведения со списком родственников, который вы составили в предыдущем задании. Кто будет жить вместе с вами? Кто из род-ственников тесно контактировал с вашей семьей и кто не контактировал? Будут ли вместе с вами жить бабушки? Кто из прадедушек, прабабушек был жив на момент вашего рождения?

2. Что вы знаете о семьях своих родителей? Откуда эти люди родом (родители, дедушки-бабушки, прабабушки-прадедушки)? Известно ли вам, каковы их национальность (и, возможно, вероисповедание), социальное происхождение?

Если удалось ответить на какие-то из этих вопросов, можете ли вы кого-нибудь спросить, чтобы получить дополнительную информацию? Кто этот человек?

Детство между двумя мирами

Правда между строк

Ну что же, по Хичкоку так по Хичкоку… Я жила, казалось, нормальной жизнью маленького ребенка 1960-х. У меня были родители, две бабушки и дед. Я ходила в детский сад. Была накормлена и одета, в семье никто не пропадал. И все же в этой семье, в этом доме жил страх. Сталин и не допустил бы, чтобы было иначе.

Как проник в нашу семью Сталин, которого давно не было в живых? Чтобы это объяснить, надо немного больше рассказать о том, как происходит межпоколенческая, или трансгене-рационная, передача травмы (Шутценбергер, 2005). В каждой семье, в каждом новом поколении дети растут и развиваются под воздействием «информации», передаваемой им родными людьми. Сюда входит не только сознательная передача семейных норм и традиций, знаний о предках. Свою роль здесь играет и бессознательная коммуникация, которая, наряду с сознательной, имеет место в каждой семье, в любых отношениях (Балинт, 2018). Межпоколенческая передача происходит посредством повторения или постоянного избегания эмоционально нагруженных тем, эмоциональных реакций на конкретные слова, воспроизведения действий каких-то членов семьи, называния детей теми или иными именами, а также через установленные семейные правила (требования, запреты) и т. д. Таким образом, человек «знает» о родственниках и предках намного больше, чем ему кажется. И многое, сам того не осознавая, повторяет: как желательное, так и нежелательное. Эту «информацию» человек «черпает», например, из особенностей взаимодействия между членами своей семьи. Он сам в нем постоянно участвует, скорее всего, не задумываясь о том, что какие-то люди общались именно так задолго до его рождения.

Когда-то очень давно сестра сказала мне, что у нас на всю семью одно детство. Действительно, все мы без конца слушали мамины рассказы о ее детстве; можно сказать, что ее детство в нашей семье было главным. Конечно, она во многом оставалась травмированным ребенком и постоянно воспроизводила с нами эпизоды из своего детства не только в словах, но и в действиях и в такие моменты, разумеется, не задумывалась о том, что и почему она говорит и делает. Как это возможно?

Человек не всегда осознает, почему поступает так, а не иначе. В нашем мозге содержится очень много информации, и не всю ее мы осознаем. На подсознательном уровне человек помнит обо всем, что происходило в его жизни. А еще помнит мотивы каждого из своих поступков. Эта информация сохраняется по-разному. Часть – на сознательном уровне. Клинический психолог и психоаналитик Фил Моллон предлагает сравнить сознание с тем, что выводится на экран компьютера (Моллон, 2002). Сидя перед монитором, мы по своему желанию переключаем окна или просматриваем документы. Другими словами, на сознательном уровне хранится то, что мы точно знаем (или всегда помним). Например, вы легко ответите, как вас зовут, сколько вам лет, назовете свой домашний адрес или профессию. Но у нас есть еще и бессознательное. В нашей голове (компьютере) содержится и другая информация, но, чтобы найти ее, вспомнить, надо поискать вручную в папках или воспользоваться функцией «поиск». Кое-что запрятано не слишком далеко, и мы можем легко это вспомнить, даже если давно не вспоминали, то есть найти в своей голове, как находим в компьютере. Или же факт легко всплывает в памяти, если нам о нем напомнили. Такой бессознательный материал Зигмунд Фрейд вначале назвал предсознательным. Если вам скажут: «Квадрат гипотенузы…» – в голове, скорее всего, всплывет: «…сумма квадратов катетов». Хотя вы могли годами об этом не вспоминать. А еще в компьютере хранится много информации, которая обнаруживается не сразу – вы можете помнить, что «документ» должен где-то быть, но забыли его точное название. И тогда «поиск» не поможет. (Попробуйте вспомнить, какая оценка была у вас во второй четверти 7 класса по географии! Если вы не были круглым отличником все школьные годы, то едва ли вам это удастся.) Бывает так, что какой-то «файл» повредился и вы не можете его открыть. И вообще в компьютере есть то, чего неспециалистам не понять. Вот и в нашем сознании, как на мониторе, представлено далеко не все, что находится в голове (памяти компьютера).

Люди помнят не всё по разным причинам. Одна из них – простая экономия ресурсов. Представьте рабочий стол компьютера, который постоянно заполняется разными документами и папками. Их становится все больше, так что в конце концов там уже трудно найти нужный файл. И тогда мы наводим порядок: то, что нужно всегда иметь под рукой, – оставляем, что-то компактно размещаем по папкам, а что-то, для экономии ресурсов компьютера, сохраняем на внешних носителях.

Нам удобнее, когда не вся информация, имеющаяся в голове, находится на сознательном уровне. Если вспомнить приведенный пример с теоремой Пифагора, то очевидно, что большинству взрослых людей в повседневной жизни она не нужна. Конечно, эта теорема не заставила бы нас страдать, если бы постоянно находилась в свободном доступе, но она бы напрасно перегружала память. Поэтому знаменитая теорема лежит себе, хранится где-то недалеко в предсознательном и никому не мешает.

Но иногда информация автоматически удаляется на предсознательный уровень потому, что слишком мучительна. Так психика человека справляется с «перегрузом». Представьте, что в памяти человека теорема Пифагора связалась с неким трагическим событием. Скажем, сидел школьник с приятелями за уроками, при этом они больше веселились, чем решали задачи, шутили про Пифагоровы штаны… – и тут нашему герою сообщают о гибели любимого брата. Впоследствии у этого человека пресловутая теорема может полностью выпадать из памяти, потому что ассоциируется с ужасным воспоминанием. Он может впадать в ступор при упоминании теоремы Пифагора, чувствуя свою неспособность вспомнить, что это такое…

Память о событии может начать проявляться косвенно. Допустим, прошло время, и этот школьник (или уже взрослый человек) теперь почти не говорит о брате, но друзья и родные начинают замечать за ним странности. Например, рассказывая о смерти сотрудника, он вдруг называет покойного Пифагором. Или его начинает раздражать слово «штаны». Или он чертит на листе бумаги треугольники, когда нервничает. Наш герой, конечно, знает про умершего брата, но в такие моменты может о нем не вспоминать, уверенный, что просто от скуки чертит на бумаге какую-то ерунду, что «штаны» – всего лишь глупое слово. А «Пифагор»? – он и сам смеется над тем, что брякнул такую чушь.

Человек не всегда осознает, почему поступает так, а не иначе. Если его реакции кажутся странными и явно эмоционально заряжены – возможно, он таким образом сигналит о том, что «спрятано» и что, возможно, не осознает сам. На слова и поведение этого человека реагируют другие люди, прежде всего близкие. Они, в свою очередь, тоже не осознавая этого, что-то сигналят в ответ. Так осуществляется бессознательная коммуникация (вспомним фильм «Веревка»).

Подобно героям Хичкока, члены семьи могут, не проговаривая, воспроизводить трагические события, произошедшие недавно или давно. Человек может вновь и вновь воссоздавать свое тяжелое переживание, неосознанно пытаясь его преодолеть. Постоянное повторение – известная попытка справиться с мучительным чувством. Например, ребенок просматривает один и тот же видеоролик, где появляется пугающий его персонаж. В чем тут заключается совладание со страхом? Во-первых, ребенок уже знает, чем все кончится. Во-вторых, страшный фильм можно в любой момент выключить или перемотать назад. Пересматривая фильм, ребенок пытается приобрести власть над тем, что его пугает. Иногда люди неосознанно воспроизводят драматичные ситуации из своего прошлого. Совладание с трудной ситуацией может быть таким же, как у ребенка, который смотрит страшную сказку. Переживание не окажется внезапным, к нему уже готовы. Кроме того, появляется надежда переиграть трудную ситуацию, чтобы на этот раз все закончилось лучше. Можно предположить, например, что мама не только вновь и вновь заставляла меня переживать драму «плохого» ребенка, но и «спасала» меня. Ведь если бы все действительно повторилось так, как было, то хороший старший ребенок должен был бы умереть. Но я была плохим старшим ребенком, и меня «Бог не прибрал». Ее саму, младшую, плохую, мать тоже постоянно наказывала и била. И ее «Бог не прибрал». А моя сестра считалась хорошим ребенком, но она не старшая. Оба ребенка выжили. Впрочем, выдохнуть с облегчением маме не удавалось, потому что все повторялось сначала. К несчастью для меня…

В этом трудность с навязчивым воспроизведением травматичной ситуации. Иногда оно постепенно прекращается само по себе – или случается все реже, или каждое последующее воспроизведение менее драматично, чем предыдущее. Но случается, что человек «застревает». Легче ему не становится, а действие повторяется снова и снова. В этом случае и взрослому, и ребенку может быть очень полезен психолог – у него измученный навязчивым повторением человек встретит принятие, а главное, постепенно справится со своей болью, от которой пытался избавиться посредством бесконечных повторений травмирующей ситуации. В череду повторений может попасть не только тот, с кем случилась беда, но и близкий человек, другой член семьи. И тогда уже семья воспроизводит ту же самую историю.

Вот характерный пример. Пятилетний мальчик Ваня был очень болезненным. До его рождения в семье была дочь; она родилась нежизнеспособной и вскоре умерла. Мальчик же болел то гриппом, то ангиной. Это не угрожало его жизни, но он постоянно лежал дома с высокой температурой, и родителям приходилось часто вызывать врача. Когда после смерти одного ребенка в семье рождается другой, он часто оказывается замещающим (Морис, 2016). Родители ожидают, что он заменит умершего, и часто сын или дочь неосознанно им подыгрывает, идентифицируясь с потерянным ребенком. В кабинете психолога Ваня вначале все время играл в одну и ту же игру: маленькая пластмассовая свинка («хрюшка») болела и умирала. Ваня вызывал к ней то врача, то «медбрата» (роли, которые он брал на себя). Свинке никто не мог помочь. Потом Ваня перестал подпускать к свинке врача и медбрата, решил заняться ее лечением сам и стал с ненавистью терзать свинку медицинскими инструментами из детского набора: «Мы отрежем ей уши! Отрежем хвост!» Ваня ненавидел роль больного ребенка, которую вынужденно играл, поскольку чувствовал, что должен это делать. Наверное, для того, чтобы заменить родителям другого, потерянного ребенка. И однажды… Ваня в ярости выкинул свинку за шкаф! Это был знак того, что он расстается с ролью умирающей сестры. После этого он однажды глубоко вздохнул и заговорил о том, что его мучило: «Вы знаете, что у меня была сестричка?» Конечно, он не понимал, что во время своих встреч с психологом играет именно в «эту ситуацию». (Важно, что психолог не направлял игру, а просто наблюдал за ней, иногда обсуждая с ребенком происходящее.) Позже свинка снова появилась в играх, но теперь она была мальчиком по имени Хрюнь. Ваня смог отделить себя от сестры. Это девочка болела и умерла, а мальчик живет, и ему нужно простое детство здорового ребенка. В результате он стал меньше болеть. Конечно, этот процесс потребовал не одной или двух, а многих встреч с психологом.

В истории Вани очень важно то, что однажды ребенок смог облечь свои переживания в слова. В процессе межпоколенческой передачи травмы обычно все повторяется снова и снова, пока герои истории не поймут, что именно они, говоря словами французского психолога Анн Шутценбергер, «без конца пережевывают, как корова жвачку» (Шутценбергер, 2016). Давно надоевшее «пережевывание» прекратится, когда люди смогут об этом говорить и постараются всё понять. Взрослые – на своем уровне, дети – на своем. Следует отметить, что в случае с ребенком психолог работает с родителем-заказчиком. Если родитель посвящает психолога в тайну, но не согласен, чтобы ее раскрыли ребенку, психолог не имеет права это делать.

Я привела этот пример, чтобы показать: в межпоколенческой передаче травмы, конечно, участвует не один человек, хотя чьи-то проблемы в семье могут выглядеть наиболее «кричащими». Системные семейные терапевты называют такого члена семьи «идентифицированным», то есть тем, кого семья обозначает как носителя проблемы (Эйдемиллер, Юстицкис, 2002). В случае с Ваней родители, потеряв одного ребенка, тревожились за второго и стали внимательно следить за его здоровьем. Они не понимали, что сын вступил в игру, бессознательно уловив ее правила, и без конца напоминал им прежнюю ситуацию, чтобы они снова и снова чувствовали прежнюю тревогу.

В приведенном примере мальчик знал о смерти сестры, и родители не скрывали от него свое горе. Но часто ребенку не рассказывают о травме, не сообщают правду о случившемся, объясняя это тем, что не хотят его расстраивать, он еще слишком маленький, чтобы знать, и т. п. (Шутценбергер, 2016). Вам уже известно, что те, кому не говорят правду, все равно неосознанно улавливают ее, и это отражается в их взаимодействии с другими членами семьи. Откликается в душе и вызывает сильные чувства. Напоминание о случившемся может проявляться в сновидениях. Так бывает даже тогда, когда уже не одно поколение не знает о том, что произошло.

Когда я узнала, что у бабушки Нюси было два мужа, а у мамы – два отца, сначала родной, потом отчим? Кажется, еще тогда, «на поселке». Бабушка Нюся говорила: первый муж был плохой, второй – хороший. Всегда ли меня волновал образ деда Шаталова, плохого мужа? На сознательном уровне – конечно, нет. Как любой ребенок в семье с тайной, я обычно не интересовалась тем, чем не следует. А между тем тайна исчезнувшего деда семью не покидала. Я думаю, что мама была на него похожа. Нельзя было не заметить, что в семейном альбоме нет его фотографии – ни такой, где он запечатлен один, ни такой, где он с женой или детьми. Но ведь этот человек был! Ведь я знала его имя. Мама однажды мне объясняла: бабушка повторно выходила замуж, начинала новую жизнь и поэтому все фотографии порвала. И я тогда поверила. Бабушку же я вообще об этом не спрашивала. И не догадалась бы. Но на самом деле образ человека, которого стерли из памяти, не просто говорит, а кричит о себе!

Когда я подросла, то стала строить предположения о случившемся с дедом, основываясь на воспоминаниях из детства. Почему я запомнила песню, услышанную в доме тети Нины? «Пусть я с вами совсем не знаком и далёко отсюда мой дом…» Я предположила: может быть, дед не вернулся потому, что встретил другую женщину? Почему бабушка читала мне: «ведут Антона на расстрел…»? Может, деда расстреляли?

Когда мама узнала, что я ищу сведения о ее отце, это ее встревожило, и она сказала сурово:

– Я думаю, для тебя дед должен быть примером.

(Так она сказала: не «уроком», а «примером».)

– В чем?

– В том, что, если не думать, о чем болтаешь, – посадят.

(Дед не пропадал без вести, его арестовали и судили по 58-й статье, «антисоветская агитация», и я уже четыре года шла к тому, чтобы увидеть его дело и узнать, «о чем же он болтал».)

– Как при Сталине?

– Как при Сталине.

– Слушай, я не хотела бы что-то не так сказать и после этого исчезнуть. И оказаться стертой из жизни, чтобы никто не мог найти моих следов. А ты?

– Ну так если сама виновата…

В любом разговоре содержится больше, чем сказано прямо. Этот разговор закончился фразой, подразумевающей: «он сам был виноват».

Похоже, у человека отняли и жизнь, и его место в жизни. Я снова и снова вспоминала об этом дедушке, слышала упоминания о нем словно под бдительным присмотром незримого Сталина, который каждый раз мешал узнать больше. Позже мне стало известно и о других родственниках, которые исчезли, растворившись в неизвестности. Дух Сталина их охраняет. Знает ли он всех наизусть? Или у него есть невидимые списки? Бабушка Нюся, кажется, всю жизнь боялась ареста. А родители? Я не знаю. Бабушка никогда не поминала Сталина недобрым словом. Только Хрущева: «При Хрущеве хлеб гороховый ели».

«На поселке» родители все время ругались с соседями через забор. Однажды папа во время скандала дал соседу дяде Яше пощечину. И дядя Яша обратился в суд. Родители тогда, наверное, очень боялись. У нас еще не было телевизора, но был детский фильмоскоп. Я помню, как сидим мы с бабушкой в нашей комнатке в темноте и смотрим диафильм «Мальчик-с-пальчик». Фильм был остановлен на кадре, где малыш Мальчик-с-пальчик бежит по тропинке, а за ним гонится огромный людоед. Кажется, вот-вот догонит. И бабушка Нюся говорит: «Папу посадят, маму посадят… Кому мы будем нужны?»

Удивительно: тема ареста и заключения звучала в семье, где никто не был судим, но в роду по обеим линиям имелись репрессированные. Сколько мне было лет, когда бабушка Нюся показывала диафильм про людоеда? Года четыре. Или пять? Четыре года было моей маме, когда ее отец ушел на войну.

Из архивной справки

Шаталов Ф. И. был арестован 27 сентября 1942 года Особым отделом НКВД 8-й стрелковой дивизии по подозрению в совершении преступления, предусмотренного ст. 58–10 ч. 2 УК РСФСР, обвинялся в том, что «находясь на передовой линии фронта, будучи враждебно настроенным против советской власти, систематически и открыто среди военнослужащих Красной армии проводил контрреволюционную агитацию пораженческого характера, направленную на подрыв мощи Красной армии и советского государства…»

(из обвинительного заключения).

Когда я рассказала маме, что узнала о случившемся с ее отцом, она вдруг смягчилась. Мама редко смягчалась. Она сказала: «Бедный. Я думала, он просто где-то погиб, а он мучился». И через несколько дней добавила: «Я плакала». Да, мама, я тоже плакала. Говорят, что дед Шаталов, уходя на войну, сказал бабушке: «Береги детей». И бабушка боялась: вот вернется и узнает, что она сына не сберегла. Ведь мамин брат умер в тот самый год, когда арестовали его отца. А может, бабушка знала и боялась, что за ней тоже скоро придут?

Кроме темы ареста в нашей семье часто звучала тема потерянного дома, когда негде остановиться на ночлег, нет крыши над головой. Теперь я знаю, что этот мотив тоже из истории семьи. А ведь я много лет не понимала, как и почему подобные «идеи» приходили маме в голову. Помню, однажды она наказала меня (за что – не помню) так: «В постель не ляжешь, будешь спать на полу». Стелить себе постель на полу мне тоже не разрешили. Взять можно было только газету. Помню, стелю ее и так и эдак, все пытаюсь на ней прилечь – по-всякому жестко и холодно. А в газете была карикатура на капиталистический мир: три толстых буржуя. Наверное, это была «Правда».

Интересно: что можно было забирать с собой раскулаченным, выгнанным из их домов? Мне рассказывали, что семью бабушки Нюси соседи предупредили о высылке и вся семья где-то скрылась. Это тогда они совершали вылазки за продуктами или позже? Я знаю, что бабушкины братья ночью залезали в собственный дом и «воровали» свое собственное имущество. А что было с раскулаченными родственниками потом? Где им приходилось спать, что они ели? А депортированные? Например, о депортации моего троюродного деда Вильгельма мне сказали только одно: там, куда его привезли, было холодно.

Из архивной справки

В документах архивного фонда Самойловской районной особой комиссии по раскулачиванию за 1930–1934 годы в списке раскулаченных хозяйств Самойловского района скрывшимися в полном составе за 1933 год значатся:

Шанины:

Василий Иванович, 51 г. – неизвестно где.

Ирина Игнатьевна, 50 л.

Николай Васильевич, 21 г.

Когда я получила и прочитала этот ответ, то не могла понять – говорится ли здесь о моих родственниках или об однофамильцах. Думала, что все-таки о родственниках, ведь они действительно сбежали. Позже получила еще одно подтверждение:

Из архивной справки

Отец Анны Васильевны, Василий Иванович Шанин, принимал участие в Первой мировой войне, был младшим унтер-офицером в составе 329-го пехотного Бузулукского полка. Василий Иванович был ранен в октябре 1914 года за рекой Вислой и находился на лечении в лазарете 83-й пехотной дивизии.

Значит, его действительно звали Василий Иванович. Отчество бабушки – Васильевна. Мать бабушки звали Ириной, это я знала. Поиск информации о родственниках – увлекательное занятие, вроде складывания пазлов. Где был бабушкин отец, профессиональный военный, в 1933 году? Мне известно, что на момент раскулачивания, когда семью прогнали из собственного дома, он уже давно не жил с ней, потому что ранее, в Гражданскую войну, был белым.

А мама выгоняла меня снова. Как-то я в очередной раз в чем-то провинилась, и она сказала: «Уходи из дома». Я поверила, что мама действительно меня выгоняет, и начала собираться. Взяла розовое детское одеяльце из своей кроватки с прутьями, сделала из него узелок, стала собирать вещи. У меня был плюшевый медведь Мишуля, и он не помещался в узелок. Я сидела на краю кровати (большой, родительской), прощалась с Мишулей, обнимала его и плакала. Мама говорила: «Целуйся со своим Мишулей, тебе все равно придется его оставить». И еще она говорила: «К бабушке с дедушкой не ходи, ты им не нужна. Будешь спать в канаве». А мне и не приходило в голову идти к дедушке Пете с бабушкой Ниной. Я готовилась спать в канаве, которая проходила по улице вдоль дороги. И даже позже, когда я школьницей мечтала уйти из дома, строила планы побега, складывала вещи в старый портфель и прятала его за дверью, у меня и в мыслях не было пойти к родителям папы, пожаловаться им. Почему? Мама всегда внушала, что они плохие люди и я им не нужна. Я фантазировала: потеряюсь, подберут меня, стану детдомовской. Даже когда в 11 лет ушла из дома, то пришла не к бабушке с дедом, а к своей классной руководительнице. Кстати, в том старом оранжевом портфельчике лежали фотографии родителей. Я воображала, как буду жить в детском доме и вспоминать их. Мне все время хотелось бежать из Заколдованного Дома. Позже я пойму, что не только мне… Когда я уехала из дома навсегда, убегать оттуда по вечерам стала мама.

Но это будет не скоро. А тогда я еще ходила в детский сад, где на прогулке всегда находила какой-нибудь закуток, чтобы посидеть там одной. Однажды во дворе детского сада зашла в деревянную избушку и села в ней на скамейку. И тут появился маленький мальчик. Он увидел, что я на него смотрю, и попытался выцарапать мне глаза. А я сидела и ждала, когда он это сделает! Нас нашли девочки и позвали воспитательницу. Помню, как они объясняли: «Это Карен из малышацкой группы». Из «малышацкой». Боже мой! Ведь я была намного старше, сильнее и крупнее. Ведь мне ничего не стоило его оттолкнуть. И вообще я могла просто встать на ноги. Сейчас мне страшно вспоминать об этом. Насколько я позволяла делать с собой все что угодно! Я вела себя как ребенок из абьюзивной семьи, усвоивший роль жертвы.

На том месте, где был мой детский сад «Малютка», потом построили новое здание КГБ. Папа любил шутить, что это те дети выросли.

Почти до семи лет я спала в кроватке с прутьями. Там давно уже было тесно, конечно. Дед Петя, папин отец, предлагал удлинить кроватку, сделав откидную платформу. Родители отказались. Мама боялась, что я скачусь и упаду на пол. Позже, когда у маленькой сестры тоже была кроватка с прутьями, она называла ее клеткой. А ведь в ней действительно находишься за решеткой. И тесно, как в клетке. В комнате, где мы жили, нормальная кровать для меня просто не поместилась бы. В дощатом полу были большие щели, а под полом жили мыши, много мышей. Папа сказал, что там живут Микки-Маус и его семья, и я бросала мышам в щели все, что могла: ломтики сыра, счетные палочки (говорила, что это будут их лыжи). Папа придумывал истории про мышей – насколько я помню, очень интеллектуальные. Так, Микки-Маус был ученым. Папа даже сочинил текст его доклада: «…И у нас тоже есть Академия наук, и тоже неизвестно зачем. Вывод: мы тоже произошли от обезьян».

Мама рассказывала об обычаях семьи отца с отвращением. Ее родители, то есть мама и отчим, не отпустили бы дочь из дома, не покормив завтраком. А папа утром уходил из дома, лишь попив кофе, потом, вернувшись, завтракал. Вечером у них был так называемый обед. «Апет», – говорила мама, передразнивая их произношение. Папа всегда произносил звонкие согласные глуховато. Я тоже так говорила. Помню, папа что-то нарисовал карандашом и дал мне. Я несу маме и говорю: «Смотри: напросок». Мама поправляет: «Набросок». Родители оба были преподавателями немецкого языка. В немецком вообще звонкие согласные произносятся глуховато. Мама объясняла: просто папу воспитывала бабушка, а она была немкой.

Сестра спросила у мамы: почему нашу тетю зовут Эмма? Мама ответила: «Ты что, идиотка? Они же немцы». Это были ее любимые слова: «Ты что, идиотка?» («Тебя нормальный человек не поймет, разве что такая же идиотка, как ты».)

На самом деле, когда папа и тетя были совсем маленькими, с ними была одна мать. Где тогда была прабабушка Катя – еще одна загадка. А произношение, скорее всего, связано не с национальностью. Просто дефект речи. У меня тоже было несколько речевых дефектов. Я не могла произносить «р» и «л», и в придачу вместо «з» говорила «с» («купили в магасине ресиновую Сину»). Папа тоже слегка картавил. Еще он начинал заикаться, когда волновался. Когда я уже была первоклассницей, к нам в класс приходила логопед и проверяла наше произношение. Проверяла не очень основательно, но, подойдя ко мне и посмотрев в глаза, сразу велела сказать: «Широка страна родная». Я очень старалась, но звук «р», конечно, не получился. О чем и сообщили моей маме. Мама меня очень стыдила за звук «р». Пугала логопедом, говорила: «Тебя никто не будет возить в Горячеводск, сама будешь ездить». Меня пугал не Горячеводск, а ее угрожающий тон. Все дефекты речи мама исправила мне лично. Из педучилища, где работала, она приносила пособия для логопедов и заставляла меня выполнять упражнения. Исправить недостатки папиной родни ей было не под силу, но моим она объявила настоящую войну. (Кстати, надо признать, сейчас дикция у меня отличная.) Кроме того, ни один зуб не выпал у меня сам. Мама периодически проверяла мои зубы, а если какой-нибудь шатался, она привязывала к нему нитку и выдергивала. Она говорила: иначе ребенок может его нечаянно проглотить. Еще она говорила, что зубы выросли бы кривые, если бы она вовремя не выдергивала каждый зашатавшийся. Точно так же решительно займется она моей фигурой. В детстве я была толстой, но тогда еще не знала об этом. Впоследствии мама часто повторяла, что шла со мной по улице и «ребенок был толще мамы». Конечно, это не соответствовало действительности, но я нередко повторяла ее фразу, рассказывая подругам как собственное воспоминание.

«На поселке» папа по ночам писал диссертацию и хранил ее в маленьком чемоданчике, чтобы не погрызли мыши. Он шутил: «Ночью из-под пола выходят мыши и грызут, грызут, грызут – папину диссертацию!» Еще помню маленький транзисторный приемник и как папа по ночам на кухне пытался в нем что-то «поймать». Ловил ли он «Голос Америки» или что-то подобное? Не исключено – такие приемники были как раз у тех, кто тайком слушал зарубежные радиостанции. И я помню, что папа ночью в кухне возился с приемником и слышались помехи.

На заборе у тети Нины были прибиты листы железа. Как-то папа нарисовал на них мелом много мышей и написал: «Не пищать!» Конечно, потом подул ветер и свалил эти листы прямо во двор дяди Яши. Может, папины слова и были адресованы дяде Яше, который их не видел. Их можно было видеть с нашей стороны и усмехаться потихоньку. Думаю, что папа дядю Яшу боялся. Когда дядя Яша подал на него в суд, папу выручил знакомый юрист, с которым он играл в шахматы. Полезно оказалось в шахматы играть. Папа сильно злился на дядю Яшу, было видно, что он просто дрожал от злости. Дядя Яша над ним смеялся: «Трусишься?» Вот папа его и ударил.

Помню, как я все время чего-то боялась. Когда мне было лет пять, я очень боялась песни «Я – Земля, я своих провожаю питомцев». Зыкина пела ее таким гулким голосом: «Долетайте до самого Солнца…» – я не знала, кто такие питомцы, зато видела в журнале огромную змею. Мне сказали, что это – питон и что он может задушить человека, обвившись вокруг него. И вот я представляла, как «питонцы» к солнцу летят и их так много, что даже темно от них. Конечно, страхи были и у взрослых. Страх жил в доме…

Рассказы бабушки Нюси о ее жизни я помню с тех самых пор. Каким-то низким голосом, почти шепотом, она говорила: «совхоз Бус». Я так и запомнила: этот «Бус» – страшное место. Бабушка Нюся хорошо помнила о набегах басмачей. Кажется, они убили местную девушку. Бабушка все время повторяла: «…и бутылку-четвертинку в … вбили». Кто это сделал: басмачи, совершавшие набеги на совхоз, или кто-то другой? Я в свои четыре-пять лет не понимала, о чем она говорит, но басмачей боялась. Кажется, они приезжали и нападали на работниц. Басмачи были против советской власти, а эти девчонки – они ведь из раскулаченных, сосланных советской властью. У басмачей, насколько я знаю, как и у семей тех девчонок, отнимали все имущество. Но, видно, для них российские крестьянки из совхоза олицетворяли эту самую власть.

У меня была книжка с картинками. Кажется, рифмовки на все буквы алфавита. Тогда я еще не умела читать и сама придумывала, что в книжке написано. Вслух придумывала, по картинкам. Взрослые удивлялись, что я сочиняю, а я не понимала, что тут удивительного. Я ведь читала, как они! Тогда мне казалось, что все так делают, что это и есть чтение. Например, на картинке была девочка со скакалкой, и я «читала»: «Прыгалка, прыгалка, загудела прыгалка…» Да, и про басмачей там тоже было, как мне казалось. Я листала ту самую книжку и нарисованным на каждой странице детям «читала»: «Убегайте, басмачи идут!» Значит, про совхоз Бус и басмачей я знала уже тогда…

Нестрашное тоже казалось мне страшным. Папе нравилась песенка Высоцкого «Вот если завтра победишь чуду-юду…» Мне почему-то запомнилось: «…то принцессу поведешь под стрелок». Потому что герой был стрелком. Я думала, что ему разрешат ее застрелить. На самом деле, конечно, «под венец»! А позже, когда мы жили в новой квартире, я уже умела читать по-настоящему. Помню, родители делали ремонт в одной из двух комнат, а в другой были сложены все вещи; я сидела одна с букварем и изучала эту первую в моей жизни книгу, которую по-настоящему прочитаю. Книга мне нравилась. Родители всегда что-то читали, и я, с тех пор как научилась читать, тоже.

В следующей главе мы поговорим о том, как не случайно люди находят друг друга. Так нашли друг друга мои родители, чьи семьи пережили репрессии. В их семейных историях на самом деле было много общего. И моя роль, конечно, тоже будет не случайной.

Время шло, и вскоре мы переехали. Новый район назывался Белая Ромашка. Люди говорили, что живут «на Ромашке». Теперь там, в новой квартире, предстояло обосноваться и нам, и духу Сталина.

Но прежде чем продолжить, предлагаю вам еще одно задание.

Задание для тех, кто хочет лучше понять полученный от предков опыт и правильно им распорядиться

Попробуйте сделать то же, что и я. Сначала подумайте, что́ вам известно о том, как ваши предки пережили крупные и трагические события в истории нашей страны – среди них Первая мировая война, Великая Октябрьская революция, Гражданская война, голод 1920-х и 1930-х, сталинские репрессии (раскулачивание, политические процессы, национальные операции, депортации народов), Вторая мировая (Великая Отечественная) война. Список можно дополнить и более поздними событиями.

Какие из этих событий оставили след в вашей семье? О чем вам рассказывали родственники (сознательная передача информации)? Какие привычки членов вашей семьи говорят о том, что́ им пришлось пережить? Приходилось ли вам быть свидетелем таких проявлений травмы, как страхи или ночные кошмары у кого-либо из членов семьи (бессознательная передача)? Сформировались ли у этих родственников особые привычки по отношению к еде/деньгам? (Вы можете добавить что-то еще.)

Глава 2

Белая Ромашка

По принципу пазла

Как люди дополняют друг друга

Сейчас, вспоминая, как мы жили, я уже могу многое понять и об отношениях родителей друг с другом, и об их отношениях со мной. Есть люди, для которых окружающие делятся лишь на хороших и плохих – других вариантов нет.

Невозможно представить, что один и тот же человек может быть в чем-то лучше, а в чем-то хуже. Психологический механизм, когда людей видят либо во всех отношениях хорошими, либо, наоборот, плохими, абсолютно достойными или абсолютно ничтожными, называется расщеплением (Мак-Вильямс, 2001). Вот и моя мама всегда расщепляла. И если она верила, что встретила хорошего человека, то потом однажды горько разочаровывалась. В этом контексте сходство или несходство их с папой родительских семей – вопрос весьма интересный. Совсем недавно я обнаружила, что их истории были во многом похожи. Случайно ли так вышло? Семья, с которой моей маме еще только предстояло познакомиться ближе, не просто так сразу привлекла ее и показалась прекрасной. А когда мама разочаровалась – папина семья, естественно, оказалась ужасной. Только так и может быть, если видеть во всем одни лишь крайности. Конечно, все участники тех событий были просто людьми. Но «черно-белое» мышление соблазняет своей простотой. Если признать, что у человека есть как достоинства, так и недостатки и что этот набор достоинств и недостатков у каждого свой, уникальный, – недолго и запутаться. И трудно будет понять, с «хорошим» ли человеком имеешь дело. А маме надо было знать наверняка.

Итак, отношения начались. Обычно будущие супруги еще очень мало знают друг друга, но на бессознательном уровне уже уловили много – все пары случайны и неслучайны. Извечный вопрос: притягиваются ли друг к другу противоположности или, наоборот, подобия? Ответить непросто. Партнеры находят друг друга одновременно по сходству значимого опыта родительских семей (чтобы сложилась та самая, главная общая картина отношений, понятная обоим) и по дополняющим друг друга ролям, которые они готовы играть. Как будто складываются идеально совпадающие элементы пазла, потому что эти люди были «созданы друг для друга». По этому бессознательному принципу в жизни человека появляются любые эмоционально насыщенные отношения: любимые люди (брачные партнеры), друзья и даже враги.

Как происходит это «совпадение деталей пазла»? Для создания пары люди ищут (сознательно или нет) того, кто их дополнит. Как будто ищут свою противоположность. Дающий находит берущего. Одному нужно о ком-то заботиться, другому – чтобы кто-то позаботился о нем самом. Один привык быть жертвой, другой агрессивен. Один поддается влиянию, другой предпочитает руководить и командовать. И каждому из них давно знакомо взаимодействие, в котором существовали обе роли. Именно в этом смысле можно сказать, что друг друга находят похожие люди: роли уже были заложены у них в голове.

Например, если один из партнеров в основном принимает решения и командует, а другой чаще всего подчиняется, то можно с большой вероятностью предположить, что оба выросли в авторитарных семьях, в которых кто-то повелевал, а кто-то подчинялся. Один из партнеров рос, идентифицируясь с командующим членом семьи, другой – с подчиненным. Так и получается авторитарная семья.

В парах супругов (как, впрочем, и в парах друзей) очень часто один человек оказывается инициативнее и тверже, а другой – уступчивее. И это нормально: все люди разные, каждый находит того, с кем сможет вести себя привычным образом. Некоторая иерархия в семье – тоже нормальное явление. Например, взрослые воспитывают несовершеннолетних детей, устанавливая для них некие правила. При этом семьи различаются по тому, насколько в них проявляется взаимоуважение, считаются ли члены семьи друг с другом и т. д. Бывают семьи крайне негибкие, с выраженным господством и подчинением, с выраженным насилием (эмоциональным, физическим). В таких негибких семьях насилие помогает удерживать власть, напоминая, «кто здесь главный» (например, когда муж «наказывает» жену); бывает, что в такой семье вспыхивает бунт, который непременно подавляется («мама снова меня ударила, а я дала ей сдачи, и теперь боюсь идти домой»). В результате мы видим тоталитарную семью, подобную тоталитарному государству, где порядок поддерживается разными видами насилия: эмоциональным, физическим, финансовым… Конечно, далеко не во всех случаях глава советской семьи правил как Сталин. Но тем не менее сталинское государство давало некий образец обращения с людьми – условия, в которых гибкие, демократичные отношения и свободомыслие отнюдь не приветствуются. Кстати, моя мама говорила, что она слишком «либеральна» в воспитании. Относительно тоталитарного идеала, конечно. (Я тогда не знала, что значит это слово.)

Сталин, конечно, не одобрил бы либеральное воспитание. Наверняка он способствовал тому, чтобы семей, где практикуется насилие, у нас было много. Потому что Сталин – это насилие. Если кто-то из супругов постоянно оскорбляет или бьет другого, скорее всего, оба они выросли в семьях, где насилие присутствовало. В этих семьях были представлены оба варианта поведения: насильника и жертвы. Соответственно, если один из партнеров готов играть роль насильника, он находит партнера, готового играть роль жертвы (хотя многие люди будут оскорблены, услышав, что были готовы к такой роли). В некотором роде и тот и другой – жертвы обстановки, в которой выросли: они с детства видели, что семейные отношения – это насилие с одной стороны и терпение – с другой. К сожалению, им обоим гораздо проще воспроизвести собственные отношения по знакомому образу, чем построить иные, основанные на взаимном уважении. Все мы бессознательно стремимся воссоздавать в своей жизни значимые ситуации из своего детства, потому что изначально именно детство учило нас жить. Есть люди, у которых поведенческий репертуар шире – обычно это более благоприятный вариант для любовных и супружеских отношений. Такой человек может и заботиться, и принимать заботу, взять ответственность на себя или допустить инициативу партнера, иногда отстаивать свои интересы, а иногда уступить и т. д. И модели общения двух гибких людей тоже дополнят друг друга, как элементы пазла.

Люди, выросшие в эмоционально здоровой обстановке, воспроизводят в своей жизни достаточно благополучные ситуации: с ними считаются, им легче встретить надежного человека, найти себе любящего партнера. Если они столкнутся с человеком, в отношениях с которым почувствуют себя несчастными, то они прекращают эти отношения. А тот, кто с детства привык терпеть плохое обращение и/или наблюдал, как такое обращение терпит кто-то из родителей, может задержаться в подобных отношениях, привязаться к партнеру, который с самого начала воспринимается как «такой родной», и вступить в привычную борьбу за его любовь. Людей, которые любят и строят отношения таким образом, называют созависимыми. Иногда этим словом обозначают, в более узком смысле, партнеров людей с алкогольной или наркотической зависимостью. Но существуют и другие варианты пар, оставаться в которых – значит продолжать страдать. Созависимое поведение чаще наблюдается у женщин, потому что они более склонны решать свои психологические проблемы за счет отношений, тогда как мужчина с большей вероятностью будет устраняться – например, с головой уходить в работу. Но и созависимые мужчины, продолжающие любить женщину, причиняющую им страдания, тоже бывают (Норвуд, 1994, 2019). Я выросла в семье, где партнером с подобной зависимостью от плохих отношений был мужчина.

Это бесконечная борьба за любовь, которая идет рука об руку с бесконечной борьбой за контроль. Если два человека выросли в семьях, где кто-то контролировал, воспитывал, а кто-то уходил из-под контроля, это тоже признак созависимости. Самый распространенный печальный пример: как часто находятся и увлекаются друг другом люди, выросшие в семьях, где у кого-то из родителей были проблемы с алкоголем. Известно, как часто взрослые дочери алкоголиков сами выходят замуж за мужчин с той же проблемой. Возможно, такая девушка еще ребенком вместе с мамой отчаянно пыталась воспитывать папу, которого любила, хотя многие взрослые дети алкоголиков склонны отрицать, что такая любовь вообще существовала. Став взрослой, женщина повторяет ситуацию, надеясь изменить мужчину силой своей любви, веря, что его можно и нужно «воспитать». Она верит, что у нее хватит на это сил, и воспроизводит болезненную детскую ситуацию, не понимая, что подобная борьба заведомо ведет к проигрышу.

Но как такая женщина находит такого мужчину? И как он находит ее? Ему ведь как раз «подходит» та, которая его дополнит, то есть станет опекать. Зачастую девушка из семьи с зависимостью задолго до встречи со своим избранником хорошо знает, как вести себя с таким человеком, даже не задумываясь об этом. Ее поведение по-своему идеально дополняет поведение зависимого, и они могут быстро почувствовать, что созданы друг для друга. При знакомстве каждый человек в созависимой паре улавливает поведенческие сигналы, которые посылает ему другой (Норвуд, 1994, 2019). Рассмотрим характерный пример. Представьте ситуацию: парень в компании напился, и тут обнаруживается готовность одной из девушек заботиться о пьяном (например, она станет узнавать, кто остался трезвым и сможет отвезти его домой). Девушка может проявлять удивительное понимание и терпимость к такому состоянию или, наоборот, рассердится и начнет ругать (за то, что напился «как свинья»). Так или иначе, девушка не считает, что такое состояние – его личное дело. Она «включилась» на этого молодого человека, он ей уже не небезразличен, она пытается помогать или воспитывать, и он, со своей стороны, тоже выделит ее из всех. Известная характеристика созависимых семей – высокий эмоциональный накал отношений, ощущение невозможности их разрыва. Именно разрыва, потому что для выхода из таких отношений порой требуются огромные усилия.

Услышав о сходстве родительских семей мужчины и женщины, вступающих в брак, люди обычно возражают: они выбирали партнера не по сходству семей и не рассказывали друг другу о своих семьях. Но самый эффективный, хотя обычно неосознаваемый, способ сообщить о взаимодействии в родительской семье – общение с другим человеком. Оно зачастую красноречивее любых рассказов, которые партнеры, возможно, услышат друг от друга не скоро. Кроме того, если они ничего не знали о семьях друг друга, их семьи могли быть похожи в том числе и тем, что именно хранили в тайне (Скиннер, Клииз, 2015)!

И здесь я возвращаюсь к потомкам репрессированных. Их, как и других людей, составивших пару, могут соединить похожие семейные истории и семейные тайны. Тут тоже может сработать «принцип пазла». Спонтанно обратили внимание друг на друга выходцы из семей, травмированных схожими событиями (и, с большой вероятностью, об этих событиях умалчивающих). В подобных отношениях тоже может обнаружиться созависимый, чья жизнь вертится вокруг другого человека, которого надо воспитывать или спасать! Если тема репрессий замалчивается, как это бывает во многих семьях, она все равно будет «звучать» – во взаимодействии внутри семьи, в ее правилах и внутрисемейных ролях ее членов, а также в том, как люди, выросшие в таких семьях, реагируют на темы, ассоциирующиеся с репрессиями.

Конкретный случай – мои родители. Сами они не задумывались о чертах сходства в историях своих семей. Почему выходцы из них оказались парой? Случайно или нет? Я задумалась об этом, когда стала больше узнавать о своем происхождении. Оказалось, что по обеим линиям я происхожу из семей репрессированных. Кроме того, события в истории обеих семей во многом похожи. Все эти совпадения, разделив на категории, я отразила в таблицах 1 и 2 (степень родства указана по отношению к моим родителям).

Внутри папиной семьи я тоже нашла совпадение. Дедушка и бабушка познакомились во время страшного голода начала 1930-х, который в Украине называют Голодомором. Семье деда удалось бежать в Россию. Когда они познакомились, отец бабушки отбывал наказание в лагере, попав под следствие за разговоры на работе об этом самом голоде (на юге России он тоже был). Получается, дедушка и бабушка, не зная, какие события сближают их семьи, безошибочно «почуяли» друг друга! (Кстати, бабушка Нина, как и моя мама, считала семью мужа плохой и совсем не такой, как ее собственная.)

Таблица 1. Совпадения, связанные с репрессиями

Таблица 2. Прочие совпадения

В уголовном деле прадеда Семенова описано, как сотрудники депо на работе в перерывах разговаривали о том, что в селах люди умирают от голода, что на фоне голода вспыхнула эпидемия чумы. И на полях – красным карандашом: «Наглая ложь!»

Теперь давайте представим, что встретились два человека с похожими историями. В этих историях есть эпизоды, о которых в обеих семьях молчат. Встретились два человека – хранителя тайны. Или два носителя неосознаваемой тайны, а хранителями были их родители. Как они друг друга «почуяли», выделили среди других людей?

Допустим, женщина выросла в семье со множеством «скелетов в шкафах». Можно предположить, что простой, открытый мужчина, выросший в семье без тайн, покажется ей скучным и непривлекательным. Женщина может находить для этого рациональные объяснения. Например: «Не люблю, когда мужчина слишком много о себе рассказывает. Зачем мне об этом знать? Кому это вообще интересно?» Человек с тайной – привычный для нее типаж. Она знает, как себя с ним вести. Кроме того, для нее это в каком-то смысле безопасно. Потому что ее семье было «спокойнее», когда о тайне даже не пытались говорить. Мужчина, вероятно, не будет ждать со стороны женщины открытости и искренности. А она, в свою очередь, не будет настаивать на раскрытии пугающих тайн. Безопасность здесь весьма относительная. Женщине предстоит жить в постоянной тревоге рядом с тайной. Но тревогу она, возможно, даже не заметит – ведь она к ней привыкла! Другой вариант: женщина будет жаловаться, что мужчина ничего о себе не рассказывает, что ему не интересно, как у нее дела. Но друг друга они нашли так же неслучайно, как и более открытые и общительные супруги. Ведь к жизни, в которой нет открытости, привыкли оба. Потом у них будут расти дети, привычно не задающие вопросов на темы, которые в семье по молчаливому сговору игнорируют.

Мама всегда говорила мне, что родители папы «хитрые и скрытные». Когда мне в первый раз в жизни сказали, что я скрытная, я удивилась!..

Представляю, как могли общаться мои будущие родители. Например, мама говорит папе, что родилась в Казахстане. Папа, возможно, тут же принимает скучающий вид, а потом заговаривает о чем-то другом (иногда он так делал). Потому что при упоминании Казахстана его бабушка выглядела испуганной. Или потому, что он слышал о депортированных туда родственниках-немцах. Понятно, что родственники-немцы – трудная тема в послевоенные годы. Ведь это означает родство с народом, который напал на Советский Союз, принеся много бед, и над которым совсем недавно одержали победу. И еще, советские немцы – один из репрессированных при Сталине народов.

В начале 1990-х знакомая женщина-немка сказала: «Этот народ очень сильно пострадал. Но об этом не говорят». Примечательно, что я ее в ответ ни о чем не спросила. (Боюсь, что, как папа, приняла скучающий вид.)

Другой случай. Папа в мамином присутствии спрашивает бабушку Нину и прабабушку Катю: «У вас же был большой дом в том районе, где сейчас телецентр. Вы говорили, что продали его. Вы репрессий боялись?» Так, по-простому, между делом спрашивает. Мама с тех пор часто напоминала мне об этом разговоре. Бабушка с прабабушкой тогда быстро переключились на другую тему. Мама всегда при этом добавляла: «Такие скрытные, хитрые». Она сравнивала их со своей матерью, говоря, что та была простой и открытой.

На самом деле дом был конфискован. Сейчас я знаю, что истории этих семей похожи намного больше, чем думала мама. При этом бабушка Нина действительно в основном молчала. А бабушка Нюся часто рассказывала о раскулачивании, о том, как подростком осталась без родителей… Вроде и вправду противоположности. Но… не совсем. За предметами постоянных разговоров бабушки Нюси скрывались другие темы, о которых она всегда умалчивала. Бабушка Нюся тоже хранила тайны. В теме о раскулачивании была лазейка: все знали, что тут допущены некоторые «перегибы». Поэтому бабушка Нюся всегда добавляла: «Это ошибка. Мы были не кулаки. Просто нас было много, и мы все хорошо работали». При этом она поясняла: были и настоящие кулаки, и правильно, что у них отняли имущество; но их семья была не кулацкая, – это ошибка. А другие темы замалчивались, и бабушка их не касалась. К числу таких тем прежде всего относился репрессированный первый муж, мамин родной отец, «враг народа» в семье.

Что делала бабушка Нюся? Вероятно, вдвое больше говорила об одной беде, чтобы не говорить об обеих бедах сразу. Потому что разговоры о раскулачивании были худо-бедно допустимыми, а говорить о муже – «враге народа» нельзя ни в коем случае. Раскулачивание было, так сказать, «за всё про всё»: и за разоренную родительскую семью, и за пропавшего мужа… Наверное, в условиях большей свободы она могла бы говорить об обеих бедах. И, возможно, еще о многом. Например, о том, куда делся ее отец-белогвардеец… Заметим, что вся страна поступала так, как бабушка Нюся. Великая Отечественная война и сталинские репрессии – два огромных бедствия нашей страны. Война у нас была (и во многом остается) тоже «за всё про всё»: возможно, поэтому, умалчивая о репрессиях, мы, естественно, начинаем говорить о войне вдвое больше. Эта война в нашем обществе – более чем легитимная тема, она наша гордость. А о разных неприглядных вещах мы лучше помолчим.

Итак, обе семьи много скрывали; в обеих семьях так или иначе давали понять друг другу, какие темы опасны. Реакция на опасную тему могла быть невербальной, то есть без использования слов (испуганное выражение лица). И, вероятно, такая реакция всякий раз безошибочно (и, скорее всего, неосознанно) считывалась. Каждый, не задумываясь, отмечал тему, при которой собеседник умолкал. О чувствах могли просигналить и вербально (словами), когда собеседнику давали понять, что «эти меры были оправданными», или «это неинтересно», «этого не было»… И главное (часто без слов, невербально) – «об этом говорить небезопасно». Я сопоставила то, что говорили мне представители поколения моих родителей, когда они постарели, а я только начала изучать, как история советских репрессий коснулась нашей семьи. Для удобства я представила эту информацию в таблице 3.

Таблица 3. Вербальные реакции старшего поколения

Теперь представьте мужчину и женщину, которые начали встречаться. Они нашли друг друга не случайно – они «родственные души». Возникает негласный договор, который их связывает. Часто, как уже упоминалось, находят друг друга люди, которым есть что скрывать. Более того: как мы могли убедиться, в том, что скрывается обеими сторонами, есть много общего (Скиннер, Клииз, 2015). Если они создадут семью, в ней повторятся привычные обоим образцы поведения, хотя, возможно, в новой форме. Рассмотрим в качестве примера семью, где одного из ее членов отчаянно контролирует другой (или другие). Это – неотъемлемая характеристика созависимых семей. Такие взаимоотношения, на мой взгляд, должны часто встречаться у потомков людей, травмированных социальными катастрофами (войны, репрессии, геноцид и т. п.).

Семьи с гипертрофированным контролем… Казалось бы, при чем тут репрессии и другие бедствия, пережитые семьями мужа и жены? Все мы видели семьи, в которых взаимодействие строится вокруг контроля (и ухода из-под контроля), и они, конечно, есть во всех обществах. Здесь важно, что пережитые предками несчастья были опытом катастрофической невозможности справиться с происходящим, опытом отсутствия контроля над ситуацией. Опытом страха, что не сможешь противостоять насилию других людей. Ситуации, в которой нет спасения, нет безопасности. И теперь, встретившись друг с другом, мужчина и женщина неосознанно моделируют «безопасность»: ситуацию, в которой есть объект для контроля, и контроль этот более или менее успешно осуществляется. Вероятно, каждому известны случаи, когда властный, принимающий ответственность за себя и других людей мужчина притягивает женственную и привлекательную, но непостоянную и непредсказуемую женщину. Та очаровывает его: вот она, жизнь! Мужчина для нее тоже привлекателен: он представляется таким надежным. Он постарается быть главным – контролировать ситуацию в семье будет, конечно, он. И, обеспечивая жену, он при этом ограничивает ее так, что из-за ревности даже не пускает на работу. И в этой заботе она начинает задыхаться. А зачем ей работать, если денег хватает? Или другой типичный пример: пьющего мужчину привлекает непьющая женщина, которая будет прятать вещи и деньги, держать квартиру в чистоте, стирать и гладить его одежду… Он находит в ней заботу и надежность. Но ее самоотверженная забота в то же время активный контроль партнера. Женщина находит человека, которого надо опекать и направлять в жизненном выборе; контролировать ситуацию в семье будет она. Мужчина не заботится о себе, о нем заботится женщина. Ищет для него специалистов – врача, психолога. Следит, чтобы он был опрятно одет. Улаживает конфликты, которые возникают из-за его пьянства, утром дает опохмелиться и т. д. Пьющий человек подобен взрослому ребенку. Возможно, жена его воспитывает: ругает, наказывает, жалуется начальнику. Часто привлекает детей, чтобы они поговорили с папой, убеждая его бросить пить. Муж приносит семье разные неприятности – ворует вещи, пропивает деньги, дебоширит. А жена прячет деньги и вещи, предупреждает детей о приходе пьяного папы…

Печальный вариант созависимой, гиперконтролирующей семьи – когда один из ее членов играет роль «врага народа», с которым семья вступает в борьбу. Можно сказать – козла отпущения, плохого человека в хорошей семье. Остальные могут утешаться тем, что они большинство, сила, что с врагом успешно борются, и ему не победить. (Сталин, ты бы их возглавил.) А враг, как водится, не дремлет, и борьба не стихает… Таким врагом часто становится проблемный ребенок. Точнее, он неосознанно превращается в проблемного, потому что семья, тоже неосознанно, нуждается в этой роли. Непрекращающаяся война с ребенком при этом осознается как борьба за него – за то, чтобы он вырос хорошим человеком…

И как всегда небольшое задание.

Задание для тех, кто хочет лучше понять полученный от предков опыт и правильно им распорядиться

Известно ли вам, как складывались отношения в семьях ваших дедушек и бабушек по отцовской и материнской линиям? Можете ли вы обнаружить черты сходства между характером отношений и образом жизни их семей и вашей родительской семьи? Кто из членов этих семей играл схожие роли?

Сплочение семьи посредством контроля

Контроль неправильных людей, неправильной памяти

Рассматриваемые семьи, при всем их возможном несходстве, имеют много общего. Кто-то пытается ускользнуть от ответственности, кто-то контролирует. Из своего детского опыта каждый из супругов вынес модель, которую воспроизводит в отношениях. С высокой вероятностью в этих семьях вырастут люди, подготовленные к выполнению одной из знакомых им ролей: либо гиперответственного человека, который станет отвечать за себя и за другого, либо человека безответственного и вырывающегося из-под контроля. Часто члены семьи понимают друг друга без слов, потому что не проговаривают болезненную тему. Например, избегают разговоров о психическом заболевании матери, о том, что ее поведение бывает неадекватным. Это невозможно проконтролировать. (Ребенок в такой семье, возможно, учится воспринимать неадекватное поведение как норму, потому что ему ничего не объясняют.) Или все молчат о том, что у отца есть вторая семья. Подобное обстоятельство члены семьи тоже не могут проконтролировать и, как мы помним, в трудной ситуации привычно прибегают к замалчиванию, потому что то же самое делали их родительские семьи. Внимание всех обращается на то, что представляется более контролируемым. Зачастую объектом контроля становится поведение или школьная успеваемость ребенка. И тогда, например, вместо вопроса «Что происходит в наших отношениях?» обсуждается вопрос: «Что нам делать с дочерью, которая в 13 лет пьет, курит и вчера не ночевала дома?» Психологам, работавшим с детьми, обсуждавшим или наблюдавшим жизнь семей, такая ситуация знакома.

Возможно, в семьях, где один (а может быть, и не один) из взрослых осуществляет гиперконтроль, а другой член семьи выходит из-под контроля, совместно пытаются решить проблему обретения контроля над ситуацией, которая иначе приводила бы в отчаяние. И так члены семьи по негласному и неосознаваемому молчаливому сговору воспроизводят другую ситуацию, в которой одни из них создают проблему, а другие пытаются ее решить. Что нуждается в контроле? Оказывается, не «что», а «кто». Так вот же он, этот объект! За ним надо следить. Создавшееся положение дел оказывается трудным, но видится уже не таким безнадежным или пугающим, как то, что скрыто, поэтому участники мизансцены чувствуют себя более или менее удовлетворительно. Подобные отношения являются созависимыми, то есть партнеры в высшей степени зависят друг от друга, снова и снова повторяя алгоритмы взаимодействия, к которым привыкли и в которых нуждаются. Оба человека в созависимой паре психологически травмированы, и контроль в отношениях, дающий иллюзию безопасности, становится для них большим соблазном.

На самом деле это ловушка. Представьте, семью, где родители тщательно контролировали поведение своего сына с раннего детства и продолжают делать это, когда он уже вырос. Сын не решается сопротивляться открыто, но при этом всегда создает родителям проблемы. Когда в вузе он оказывается под угрозой отчисления, родители договариваются о пересдаче экзаменов, сами привозят сына в институт в нужный день, чтобы он не прогулял. В конце концов его отчисляют, и тогда родители устраивают его на работу. Сын перестает ходить на работу, и его увольняют. Потом появляются проблемы с законом. Сын получает условный срок, и родители начинают следить, чтобы он вовремя отмечался у инспектора… Все вокруг жалеют измученных родителей. Нетрудно заметить, что в этой семье очень устали все трое, и сыну, чья жизнь рушится, тоже несладко. (Окружающие часто считают таких детей избалованными и неблагодарными счастливчиками, не понимая, что гиперопека – это абьюз.) И муж, и жена выросли в семьях с пьющими отцами и очень старались сделать так, чтобы их собственная семья была благополучной. Но созависимость коварна и возникает не только в семьях, отягощенных алкоголизмом или другими аддикциями. Из своих родительских семей родители вынесли тип отношений, в котором кто-то «правильный» контролирует, а кто-то «неправильный» уходит из-под контроля. В приведенном примере последняя роль досталась сыну.

Созависимые отношения имеют тенденцию передаваться от поколения к поколению и могут принимать разные формы. Я уже говорила о том, что жертвы репрессий и их потомки тоже могут находиться в созависимых отношениях, обреченные вновь и вновь воспроизводить привычный алгоритм взаимодействия. Современным людям часто оказывается проще представить, что враг и борьба с ним или насилие и беспомощность – не история семьи, которую остается только принять, а ситуация в ее современной жизни, которую можно попробовать изменить.

Выйти из такой ситуации довольно сложно. Людям, которые в ней оказались, важно и полезно обратить внимание на самих себя, при этом признав прошлое как свое наследие, часть своего опыта, своей идентичности. Прочувствовать это прошлое, определиться со своим отношением к нему, извлечь из него уроки. Это касается и личной истории человека, и истории его семьи. Однако сказать проще, чем сделать, поскольку принятие своей истории – это зачастую тяжелый труд, как и принятие истории семьи. Узнать и признать историю предка, который в определенный период жизни был беспомощен и ничего не мог сделать, чтобы избежать своей участи, очень страшно. Или он просто жил в страхе, что с ним может случиться беда. И семья обретает контроль, когда в ней энергия «сильного» человека направляется на другого, которого надо «покарать» или «спасти». Следует заметить, что и карать, и спасать могут одного и того же человека.

Павел Санаев в автобиографической повести «Похороните меня за плинтусом» описывает свое детство с бабушкой и дедушкой (Санаев, 2003). Бабушка контролирует каждый шаг внука, оскорбляет и проклинает его, буквально залечивает разными медицинскими процедурами. Внук беспомощен; дед, который сам страдает от действий оскорбляющей и гиперконтролирующей жены, считает ее поведение в отношении внука нормальным. Дед вспоминает эпизод из их с бабушкой молодости, когда на кухне коммунальной квартиры кто-то рассказал анекдот. Позже пришли «топтуны» и арестовали соседа, а по поводу бабушки поинтересовались: почему такая молодая и не работает? После этого у нее не проходил страх, она все время ждала ареста и в конце концов оказалась в психиатрической клинике.

Мать автора, актриса Елена Санаева, подтвердила, что речь идет о реальных событиях. Только анекдот ее мама рассказала сама, после чего в квартире стали появляться люди в штатском и расспрашивать о ней. В результате та попала в психиатрическую клинику с бредом преследования. Санаева добавляет, что в то время часто кого-нибудь арестовывали по ночам и люди вообще боялись ареста.

В негласном «договоре» членов семьи определены темы, обсуждать которые нельзя. Что получается в итоге? Запретные темы замалчиваются (по возможности даже «забываются»), но чем-то замещаются, продолжая жить в новом качестве. Замещающие темы дают возможность разрядки – они эмоционально заряжены, поскольку за ними скрываются другие, более болезненные или пугающие. Например, ребенок играет роль семейного «вредителя», источника всех семейных бед, и с этим «вредителем» в семье может вестись ожесточенная борьба. (Прадед в этой семье был осужден за «вредительство».) Или члены семьи повторяют, как мантру: «Мы честные и бедные». Здесь живет жесткий запрет на материальное благополучие, при этом часто обсуждаются и осуждаются непорядочные люди, которые хотят денег. Возможно, в один прекрасный день станет известно, что предки-то были совсем не бедные. Но нажитое ими за много лет было однажды конфисковано, потеряно в одночасье, а сами предки сосланы или даже расстреляны. Потомки бессознательно защищают себя от такой опасности, и в семье не устают повторять, что все богатые люди – плохие. «Не смей становиться богатым!» Неспособность потомков быть материально состоятельными (а значит, независимыми, уверенными в себе) является в данном случае защитой от трагедии.

Как вы, вероятно, заметили, я затронула тему защитного поведения потомков людей, переживших социальные катастрофы. Чтобы раскрыть ее, я снова перейду к жизни своей семьи и вернусь в то время, когда родители (выросшие, конечно, при Сталине) были молодыми, а я – маленькой девочкой.

Итак, в семье расту я. Воспитание становится тоталитарным: то гиперопекающим, то репрессивным. Тоталитарная семья – как тоталитарное государство, которое заботится о людях, если само того пожелает, и дает людям то, что само посчитает нужным. При этом собственные желания и потребности человека не удовлетворяются, свободомыслие и самостоятельный выбор караются. Человек – враг своей страны (семьи), если осмелился ослушаться, ведь эта страна столько ему дала! (Многого, конечно, не дала, но об этом – молчок!) Я живу в семье, созданной травмированными людьми, вижу признаки пережитых семьей трагедий, но не понимаю, что они, эти признаки, значат. Признаки – призраки. Тайна… Просто иногда бывало страшно. Еще не способная это проговорить, я чувствую: в семье скрывается что-то, мне неведомое. И оно, неведомое, было мучительным, и никто не пытался понять, что это такое. Все, как водится, жили проблемами сегодняшнего дня.

Район, где мы жили, назывался, напомню, Белая Ромашка. И люди там говорили, что живут «на Ромашке» – прямо как эльфы или Дюймовочка. Там, «на Ромашке», в пятиэтажном доме, я иногда фантазировала, что в квартире кроме нас живет кто-то еще. И только теперь я могу вообразить, кто это был. Сталин так неразрывно связан с историей семей моих мамы и папы – конечно, это был он! А тогда я, скорее всего, и не знала, кто он такой. Конечно, это не значит, что я совсем ничего не знала. Позже, подростком, я могла бы рассказать об этом так:

– Ведь Сталин жил в нашей квартире.

– Вот так прямо и жил? Врешь! Откуда он там взялся?

– Въехал вместе с нами. Он везде жил с нами.

– Настоящий? С усами? Трубку курил?

– Какие усы? Невидимый. Он же дух.

– Он стучал? Передвигал предметы? Или что-то говорил? Отзывался на имя Коба?

– Не курил. И ни с кем не разговаривал. Он устраивал в доме репрессии. Тревожил покойников, пугал и обращал в бегство живых. Уничтожал память о прошлом: стирал лица, события. Бывало, даже имена стирал. Нагонял в квартиру безымянные привидения. Играл живыми людьми, как марионетками. Тогда люди начинали изображать истории из прошлого, не понимая этого. Бывало, Сталин сам вселялся в людей. Он сводил нас с ума.

– Да ну?!

– На самом деле. Еще он прогонял призраков.

– Но это же хорошо.

– Смотря каких. Он прогонял только тех, чьи имена стер. Они пытались проникнуть в квартиру, а он прогонял.

– Сочиняешь! Тебе бы сказки писать…

Почему сказки? Совсем не сказки, а реальные истории из жизни – нашей жизни с духом Сталина. Он ведь всегда мастерски создавал видимость, иллюзию. Советские люди были уверены, что они – самые счастливые на свете, а их страна – самая прекрасная в мире, просто рай на земле… Вот и у нас в квартире жила «очень счастливая» семья – так мне говорили, так думали все вокруг. Однако семейная тайна и тайна народа «настаивают» на том, чтобы их узнали и проговорили. Как они это «делают»? Психологам известно: когда человек отказывается вспомнить что-то драматичное или не хочет о нем говорить, драма, продолжающая жить в душе, найдет себе другой выход.

Мама часто рассуждала о людях, и это был настоящий суд над ними. В ее представлении люди были не только некрасивыми, «неинтересными», «неспособными» – чаще всего они были плохими. Папа соглашался с мамой, когда она характеризовала того или иного человека как плохого. Мы все соглашались, и я этому верила. Я рано заметила: когда говорю людям то, что дома говорят о них «за глаза», родители потом ругают меня за «невежливость». Например, после нашего переезда на Белую Ромашку бывшая квартирная хозяйка поначалу нас навещала. Родители после ее ухода всегда ворчали, что она засиживается слишком подолгу, что ей дома делать нечего, и она лезет в нашу жизнь… Когда она пришла к нам, кажется, в третий раз, я заговорила с ней о людях, которые слишком долго сидят в гостях. Тетя Нина поняла намек и быстро засобиралась домой. Родители потом меня отчитали. Папа говорил, что тетя Нина – одинокая женщина, что она дома одна, ей не с кем пообщаться, пришла в гости… О папиных маме и бабушке моя мама говорила, что они двуличные, в глаза говорят одно, за глаза другое – однажды, мол, увидели в окно, что к ним идет баба Гаша, и сказали: «Черти ее несут», а потом в лицо ей улыбались. «На Ромашке» я стала замечать, что родители поступают точно так же.

В нашу новую квартиру черти принесли Сталина, а мы улыбались, как будто ничего не произошло. Там, «на Ромашке», я читала первую в своей жизни книгу – «Азбуку», лежа на большой новой кровати. Ночью я буду этой кровати бояться. Вообще в новой квартире я стала бояться смерти; тогда мне было шесть с половиной. Ничего особенного – в этом возрасте с детьми такое случается. Но если учесть тот факт, что раньше мы с родителями все вместе жили в комнате площадью примерно метров семь и я спала в метре от них в кроватке с прутьями… И двери в маленькую кухню не было, так что, когда ночью я лежала в кроватке, а на кухне горел свет, я видела и всю кухню, которая была еще меньше комнаты, и обоих родителей. Горшок, кроватка с прутьями… Кажется, мне вообще не надо было вырастать, чтобы я могла помещаться в крошечной кроватке… или чтобы всегда оставалась компактной, никому не мешающей девочкой… И все же я подросла.

И теперь я жила одна в комнате, которая казалась огромной и пустой, потому что вначале там ничего, кроме моей новой (казалось, такой огромной) кровати, не было. По ночам я падала с нее и просыпалась. Боялась вечером входить в темную комнату. Скорее, скорее включить свет! Представляла, что однажды войду и увижу, что в моей постели кто-то лежит. Я спрошу: «Кто ты?» – и «кто-то» ответит: «Я твоя смерть». Потом я вообразила, что этот «кто-то» будет появляться в темной комнате и потом. Он будет возникать сам, вызывать сны и видения. Он явно будет думать, что спальня – самое лучшее место, чтобы хозяйничать. И меня пугать, разумеется.

В шесть-семь лет дети часто боятся смерти и всего, от чего можно умереть. И вот чего в этом возрасте боялась я. Когда меня возили на автобусе в детский сад, мы проезжали мимо пожарной части. На ее стенах висели плакаты, предупреждающие, что следует быть осторожными, иначе случится пожар. Например, такая картина: под включенным утюгом загорелась скатерть, а рядом в кроватке сладко спит ребенок. Или дети в комнате играют со спичками, и загораются игрушки. Помню, там были надписи: «Не оставляйте детей одних». Мне было страшно оставаться одной. Умела ли я тогда читать или мне прочитали эту надпись? Наверное, рассказали. Что еще там было видно из окна автобуса, кроме нарисованных языков пламени?.. Этого я не помню. Зато помню, что мама говорила, будто со мной в семье «носятся как с писаной торбой». Папа, уже в старости, сочинил белый стих, который начинался словами: «Как дурень с писаной торбой ношусь со своей любовью…» Кто-то его спросил: «Она тебя любит, дурень?» А «дурень» гордо отвечает: мол, не ваше дело. И «торба не продается». Так он ее и любил всегда. Мама мне рассказывала, что папа незадолго до своей смерти сказал ей: «Я тебя очень люблю». И она ему с гордым презрением ответила: «Прекрати об этом говорить». Тогда, «на Ромашке», я рассказывала папе о плакатах, которых боюсь, и, произнеся: «не оставляйте детей одних», – разревелась, потому что боялась погибнуть от пожара, когда меня оставят одну. А папа вдруг обрадовался, что помнит продолжение: «…дети балуются, – пожар от них».

Конечно, подобные плакаты я видела не только из окна автобуса. Их тогда вообще было много. Мы с бабушкой Нюсей ходили в продовольственный магазин, и там, у входа, они тоже были. Я их называла «газовые плакаты» (наверное, потому, что на них было предупреждение об опасности газовых плит). Когда мы шли мимо них, я отворачивалась. А теперь меня привезли в новую квартиру и оставили с кошкой «с поселка». Я развязала мешок, в котором она сидела, – перепуганная кошка сразу куда-то метнулась и скрылась в огромной двухкомнатной квартире. Я подошла к окну и увидела какой-то неуютный пустырь, а вдалеке за пустырем – дома. И на стене магазина… те самые «газовые плакаты»! Вот тебе раз! Приехали… Я ушла в дальний угол, откуда их не было видно. Позже оказалось, что это были не «газовые плакаты», а реклама Госстраха.

Я тогда часто, почти все время, плакала. Бабушка Нюся, пытаясь меня утешить, сказала, что раньше она тоже боялась смерти, но мама ей объяснила, что бояться не надо, и она успокоилась. Мама – это моя мама, ее дочь. Конечно, она была главой семьи. Сейчас я понимаю, что мама сама все время чего-то боялась. Когда-то, когда мы с ней в очередной раз не поладили, папа сказал: «Мне ее очень жаль. Это человек, который живет своими страхами». Я тогда вдруг разозлилась: а меня ему не жаль?! Но об этом он мне скажет позже… А пока мы забрали к себе бабушку Нюсю, и она стала спать со мной в одной комнате. Теперь я была там не одна, но спать «не одной» оказалось еще страшнее, потому что бабушка иногда кричала во сне. Это были даже не крики, а какой-то нарастающий гулкий вой. Я подскакивала и будила ее. Один раз бабушка рассказала свой сон: «Захожу в кухню, а там за печкой робот свернулся калачиком. Распрямился – и как на меня прыгнет!»

Рассказывала ли бабушка Нюся о своем детстве? Немного рассказывала. Как они у себя в деревне зимой с горки катались. Сейчас есть готовые санки-ледянки. А о том, какими были ледянки в бабушкином детстве, теперь мало кто помнит: дети лепили из коровьего навоза большую лепешку, поливали водой и оставляли на морозе; лепешка схватывалась льдом – и вот они, отличные санки-ледянки! Представляю восторг детей и их радостный визг. На тех ледянках ведь еще удержаться надо было!

Бабушка говорила, что ее отец бил мать, когда был пьяным, и что она помнит, как подросшие братья однажды поймали его и связали. Сейчас я понимаю, что если ее отец участвовал в Гражданской войне, то она могла знать о нем в основном по рассказам старших. Сколько ей было лет, когда он ушел на войну? Наверное, четыре. (А ее дочери, моей маме, было четыре года, когда ушел на войну ее отец.) Как я уже упоминала, бабушкина крестьянская семья была достаточно богатой, и когда их раскулачили, то забрали дом – самый большой в селе. Мне говорили, что бабушкин отец был офицером царской армии, из крестьян. Я видела групповую фотографию, сделанную в ателье: много офицеров, и среди них, в первом ряду, сидит мой прадед. Мой гордый прадед-белогвардеец. Фотографию прабабушки, его жены, я тоже помню, она была потертая, плохого качества: крестьянка в платке. «Прадедушка – белый?» – «Он был сначала белый, потом красный». И больше я бабушку ни о чем не спрашивала. Предпочла поверить, что прадедушка исправился. Но если бы он перешел на сторону красных, он бы не эмигрировал. Либо одно, либо другое…

Младший унтер-офицер не бог весть какой чин. Но в семье, насколько я знаю, им гордились. Красивая коллективная фотография; мне говорили: «офицеры». Значит, отец бабушки Нюси участвовал еще в Первой мировой. Впоследствии – белогвардеец и, говорят, эмигрировал. Сестра предполагала, что он бросил семью. Я, наконец, узнала кое-что об эмиграции белогвардейцев. Убегали не в одиночку кто хотел. Всю часть за границу выводили – собирались потом войну продолжить. В общем, хороший или нет, а семью он не бросал. Если эмигрировал, то был вывезен, так сказать, по службе. Он был профессиональным военным, как ни крути. С неправильной, по советским представлениям, историей родственников разные семьи обращались по-разному. Бабушка Нина о своих отце и дедушке на моей памяти вообще не говорила. При этом в семье о них осталось идеализированное представление, как я потом узнала. Бабушка Нюся тоже мало говорила и о своем отце, и о мамином, но в семье жила их репутация плохих людей. Прадед-белогвардеец – плохой человек. Дед Федор – плохой человек. Как выяснилось, «враг народа»…

Прадедушка – белый? В школе ведь нас учили, что белые плохие, а красные – хорошие. Я всегда потом чувствовала, что спрашивать об этом прадедушке не стоит. Но все-таки один раз, в шутку, с его фотографией в руках, спросила: «Папа, я на него похожа?» Папа (со смехом): «Как две капли воды». Жена этого прадеда, прабабушка Ирина, осталась одна с детьми, когда те были подростками; вместе они пережили раскулачивание. Если своего отца бабушка почти не помнила, то потерю матери вспоминала всю жизнь. Она говорила: «Бога нет. Если бы он был, мама бы не умерла. Мы все молились, чтобы она не умерла».

Эту прабабушку звали Ириной, и с ней тоже связана межпоколенческая передача травмы. В семье верили, что она умела наводить порчу, знала страшный смертельный заговор. Считалось, что заговор надо обязательно передать кому-то из своих детей, а иначе будешь сильно мучиться, когда придет время умирать. За ней перед смертью ухаживала старшая дочь Надя, бабушкина сестра, и считалось, что мать передала заговор ей. Бабушка мне сказала: когда умирала сама Надя, с ней была сиделка (нужно, чтобы ухаживающий человек не был родственником), а обе дочери не подходили близко без свидетелей. Я не верю в порчу, но думаю, что это очень грустная история не только об умирающей матери, к которой не подходят ее дети, но и о пугающей ненависти, с которой оставшимся членам семьи приходится жить. Это ненависть, от которой не избавиться, и так разрушительна ее сила, что ее всегда надо держать в узде. Это история о том, как мучается человек, не имеющий возможности отомстить. И о нарушенных отношениях в семье… Каждый хочет кому-то отдать эту ненависть, это смертельное оружие, чтобы она не разъедала изнутри, пока не отомстишь. Каждый пытается в страхе оттолкнуть эту невыполненную задачу, избавиться, не думать о ней. Слишком велик был страх дочерей – как бы не пришлось взять на себя месть, если мать передаст кому-то из них заговор на смерть. Что тут можно сказать?..

Сказать нечего, но иногда я думаю с грустью, полушутя: успела ли прабабушка Ирина навести порчу хоть на кого-то из тех, кто выгнал их из дома и все отнял? Все-таки обидно, если не успела. Кажется, это семья, оставшаяся неотомщенной. Понимаете, откуда взялись истории о привидениях, которые продолжают ходить по земле и не могут упокоиться с миром? Человек-привидение ищет того, кто завершит за него незавершенную ситуацию. Осуществит возмездие? Добьется правосудия? Компенсации пострадавшим? Или психотерапевтической помощи потомкам? А может быть, признания всего случившегося, оплакивания родственниками, памяти о себе?

К слову, о памяти. Однажды обнаружилось, что фотографии белогвардейца-прадедушки исчезли. Фотография прабабушки Ирины тоже исчезла. Параллельно возникла легенда, что их украли – вероятно, бабушкин брат Петя с женой. «У бабы Симы всегда был на плечах такой большой платок; кто там видел, что под ним?» Но это мало похоже на правду. Не так уж легко спрятать под платком две фотографии большого формата, да и зачем воровать две одинаковые? Позже появился миф о фотографии прабабушки с прадедушкой вдвоем в советское время – будто бы сидят они рядом на лавочке. И прадед «в шапке-ушанке, такой простой». Мама говорила: «Помнишь, ты еще спросила, почему он в ушанке? Где весь его офицерский лоск?» На самом деле такой фотографии никогда не было. Зато теперь память как будто очищена – очистили как могли, придумали даже фотографию взамен, чтобы создать другое «воспоминание». Но распоряжаться памятью не так уж просто. Она даст о себе знать множеством способов… Через много лет я наняла для мамы сиделку, как когда-то сделали это дочери бабушки Нади, боясь получить от нее страшный заговор. Чем больше людей, событий, деталей произошедшего вычеркивают из памяти, тем больше они будут «вспоминаться» путем воспроизведения в действии. Может, я тоже постаралась сделать так, чтобы мне не передались ненависть и отчаяние?

Мне говорили, что бабушка уничтожила все фотографии деда, потому что снова выходила замуж и начинала новую жизнь. Когда я узнала, что деда на самом деле осудили по политической статье, – подумала, что бабушка его предала. А ведь она, как это ни горько, сделала, пожалуй, лучшее, что могла, «затерявшись» и уничтожив все фотографии. Она, наверное, спасала себя и дочь. Бабушку могли посадить, а мама могла отправиться в детдом и выйти во взрослую жизнь дочерью «врага народа». Кстати, фотографии осужденных часто уничтожали сотрудники НКВД. Например, вырезали «врага народа» из коллективной или семейной фотографии или замазывали лицо чернилами. Но моего деда арестовали не дома, а на войне. Фотографии, кажется, действительно уничтожила бабушка. Родственники осужденных, боясь преследования, часто уничтожали фотографии и документы. Так исчезали свидетельства, что был когда-то на свете такой человек (Солоед, 2003). А бабушка порвала все фотографии первого мужа «просто потому, что во второй раз выходила замуж».

Не только фотографии – исчезали старинные вещи, память о детстве и молодости родственников. Например, я помню три веретена бабушки Нюси. Интересные вещицы. «На Ромашке» они у нас еще были, и ужасно мне нравились. Такие чудесные веретёнца – просто музейные экспонаты. Старинные вещи я всегда брала в руки с трепетом. Но однажды родители от этих веретён избавились. Наверное, выбросили, когда переезжали в следующую квартиру. Во всяком случае, там я их уже не видела. Я не могу этого понять. Веретёна привезли из Саратовской области, хотя было трудно – семью ведь тогда раскулачили, но их увезли с собой. Надеялись, что пригодятся? Когда жили в Казахстане, бабушка эти веретёна сохранила. Потом – Узбекистан, Украина, потом – Север, республика Коми. Наконец, Кавказ. И здесь, на юге, их выбросили, когда впервые поселились в собственной отдельной квартире. Видимо, перебирая вещи, освободились от «хлама»…

Еще был старинный лютеранский молитвенник на немецком языке, принадлежавший прабабушке Кате, папиной бабушке. Разговаривал ли кто-то в семье по-немецки? Понимала ли что-то бабушка Нина? Тетя говорит, что нет. Она сказала: когда папа стал учиться на факультете немецкого языка, он стал разговаривать с прабабушкой Катей по-немецки. Ей было приятно. Тетя также говорит, что папа читал ей этот молитвенник вслух. Позже он отдал его мне. Вроде бы дал почитать, но потом никогда о нем не спрашивал. А меня совесть не мучила. Я думала: если вообще в семье кто-то захочет читать лютеранские молитвы, то это буду я. Я много переезжала со всеми своими книгами. Однажды, при очередном переезде, старинный молитвенник у меня украли. Почему я его не спрятала? Как же это было наивно: я связала книги стопками, и эта – семейная реликвия – просто была среди них. Мне «по простоте душевной» и в голову не пришло, что кто-то захочет его украсть.

Люди иногда бывают невнимательными. Бабушка Нина рассказывала мне, как однажды в детстве, отправившись в школу, забыла дома портфель. Остановилась где-то в скверике, села на скамейку. «Сижу и думаю, – говорит, – зачем я туда приду без портфеля?» Посидела и пошла домой. Бабушка Нина вспоминала, что школу не любила и училась плохо. Она периодически повторяла деду: «Как хорошо, что дети не в меня, а в тебя». И тетя, и папа окончили школу с медалями. В семье считали, что дед умнее бабушки. Папа говорил: «У Литвиновых мозги есть; им образования не хватает».

Тетя мне еще рассказывала, как бабушка Нина в детстве гуляла со своим папой в парке, где они встретили какую-то незнакомую женщину, и папа отошел, чтобы с ней поговорить. А потом попросил не рассказывать маме. Тетя всегда с грустной усмешкой, но с одобрением упоминала: бабушка папу не выдала. Тетя говорила, что и бабушка Нина его любила, и прабабушка Катя тоже. И добавила, вспомнив рассказ бабушки: «Хотя он ей, кажется, изменял». Когда бабушка выходила замуж, ее отец находился в Дмитлаге. Папа был еще жив, когда мы об этом узнали. Он сказал: «Надо же, отец не побоялся жениться на дочери политического заключенного». Были люди, которые отказывались от осужденных членов семьи, расставались с ними. А папин отец, наоборот, женился…

– Тетя Эмма, добрый вечер. У меня еще вот какой к вам вопрос. Я знаю, что до начала 1940-х было очень много незарегистрированных браков, потому что они по закону приравнивались к зарегистрированным. У бабушки с маминым родным отцом брак не был зарегистрирован. А второй, с отчимом, уже был зарегистрирован, и она взяла фамилию мужа. Я подумала: регистрировался ли брак ваших родителей? Потому что у них были разные фамилии. Или просто бабушка захотела сохранить свою?

– Извини, только увидела письмо. Да, брак был зарегистрирован, но моя мама почему-то захотела оставить свою фамилию, никаких особенных причин не было.

– У меня всегда было предположение, что она сохранила фамилию отца, который тогда был в заключении, потому что любила его…

– Возможно, так и было, но только в глубине души. А ты меня даже взволновала. Спасибо тебе…

Это тебе, тетя, спасибо. Тетя Эмма разделяет мой интерес к истории семьи и много раз помогала выяснить те или иные факты.

Задание для тех, кто хочет лучше понять полученный от предков опыт и правильно им распорядиться

Как в вашей родительской семье относятся/относились к памяти о прошлом? Хранятся ли памятные вещи или от них избавляются? Кого из родственников вы можете назвать хранителем семейной памяти? Кого можете расспросить о том, чего не знаете?

В какой ветви рода, у каких родственников сохранились фотографии ваших предков, а в какой – не сохранились? Чьи именно фотографии сохранили, а чьи нет?

Можете ли вы проследить, как контролируется семейная память? Какие темы обсуждаются охотно, а каких избегают?

Чем старше, тем больше непонятного

Такая любовь, такие отношения, такая жизнь…

Мне сейчас грустно думать, что я знала и двух бабушек, и деда, и прабабушку (и еще одну прабабушку, Гашу, которую видела всего пару раз), но не помню теплоты в своем отношении к ним. Сейчас я понимаю, как сильно жизненный опыт тех, сталинских, поколений, повлиял на отношения внутри семьи. Вследствие пережитых неоплаканных потерь, отсутствия значимых людей и вычеркивания их из памяти нарушается не только связь с родом, но и отношения в семьях потомков (Бейкер, Гиппенрейтер, 2005). Это может происходить в разных случаях, когда что-то скрывают. Члены семьи общаются друг с другом осторожно, избегая «горячих» тем, как будто все время ходят по тонкому льду. Небезопасное общение теряет искренность и непосредственность, и одновременно копится невысказанная злость.

Этот механизм хорошо иллюстрирует следующий пример. Четырехлетний мальчик Саша жил с бабушкой. Он ходил в детский сад, в развивающую студию и все время молчал – как в детском саду, так и в студии. «Глазки умные. Смотрит на тебя и молчит», – говорили о нем педагоги. Саша умел разговаривать, но отвечал только бабушке; если рядом были другие люди, он шептал ей на ушко. Коммуникативное расстройство такого рода называется селективный мутизм. Педагог развивающей студии посоветовала бабушке обратиться к психологу. Оказалось, что Сашина мама живет за границей с отцом ребенка, который, хотя и обеспечивал мальчика, знакомиться с ним не хотел. Иногда мама приезжала в гости с подарками, потом уезжала снова. Знает ли Саша, кто его отец? Бабушка задумалась и ответила: он ходит вместе со старшей сестрой к ее отцу. Наверное, думает, что это и его папа тоже. Мальчика называли русским уменьшительным именем, но в документах у него были иностранные имя и отчество.

В кабинете психолога он вскоре начал играть в одну и ту же игру. Психологи, работающие недирективно, знают: если у ребенка есть тема, которая его волнует, она неизбежно начнет фигурировать в его играх, только не надо ему мешать. В игре Саши кукла-мужчина похищал куклу-женщину и уносил за шкаф. Женщина вырывалась и кричала, но сбежать от него не могла. По поведению детей хорошо видно, что на бессознательном уровне, как правило, есть какое-то объяснение тайны, какая-то разгадка. И в голове у Саши определенно было представление о том, что маму забирает, увозит некий мужчина. Он представлялся Саше жестоким и агрессивным, а мама выглядела жертвой. Ребенок, конечно, не знал, что в его игре выражается бессознательная информация, он просто играл.

Как это часто бывает, раскрывать семейную тайну психологу не позволили. Но психолог позволил ребенку сердиться. Да, Саша начал ругаться. Игра повторялась при каждой встрече с психологом. А потом в студии услышали, как Саша заговорил. Наставницы смеялись по-доброму: «Говорит, и таким наглым оказался!» Очевидно, что у Саши в подсознании была информация, которую ему не сообщали: маму забрал мужчина. Как мальчик узнал об этом? Можно только предполагать. Например, соседки могли спрашивать бабушку, а мальчик, который «все равно ничего не понимает», был рядом и все слышал. Саше помогла предоставленная возможность выразить чувство, которое его просто разрывало. Напряжение было ослаблено. Кукла-женщина возвратилась из-за шкафа (кстати, мама должна была скоро приехать в гости). Но мальчику предстояло жить с тайной, которая будет влиять на его дальнейшую жизнь, с непониманием ситуации и незнанием того, на кого он сердится. Злиться на маму он себе позволить не мог – он ее любил и ждал. Вероятно, он мог злиться на мужчину, о чьем существовании догадывался, – но о нем Саша ничего не знал… Поэтому, чтобы «выпустить пар», немного подерзил наставницам детской студии, понимавшим ситуацию.

Меня давно интересовали семьи, в которых кто-то вычеркнут из памяти или о ком-то запрещено упоминать, и трудности, с которыми сталкиваются выходцы из таких семей. Это нехватка информации о своем происхождении (соответственно, «дыра» в самоидентичности) и, зачастую, отсутствие адекватной модели для создания семьи и построения отношений в ней. Это проблемы с представлением о реальных человеческих отношениях, поскольку для ребенка, скорее всего, создавали их нереальную картину. Это, наконец, стресс, в условиях которого живет семья. Вспомните фильм «Веревка», показывающий, как действует «скелет в шкафу». Там отчетливо наблюдается стресс, испытываемый всеми участниками событий. А теперь представьте семью, которая давно привыкла жить со своим «скелетом». Как правило, с ним никак не связывают возникающие в семье трудности…

В одной семье бабушка была в тюрьме. Внук ее почти не помнил. Что ему говорили? – «Бабушка уехала». И внук, как это часто бывает, ни о чем не спрашивал. Только часто не слушал, что ему говорят, был невнимателен – «витал в облаках» и, как следствие, плохо учился.

Если нас что-то живо интересует, значит, откликается что-то в нашей личности, возможно, в нашей истории. Мне даже не приходило в голову, что я сама из семьи со «скелетом в шкафу». Ведь моя мама была дочерью мужчины, который исчез неизвестно куда. Ей сказали, что папа «пропал без вести», и больше она ни о чем не спрашивала.

Однажды я спросила маму: разрешали ли ей говорить кому-либо, что у нее был другой отец? Что у нее был брат? – «Про братика можно было говорить, про папу – нет». Ну что же, ожидаемо…

Неудивительно, что между членами нашей семьи возникла дистанция в отношениях. И это на самом деле горько. Для меня было открытием, что многие люди любили своих бабушек и дедушек и вспоминают, как бабушки и дедушки любили их. А я вспоминаю свое равнодушие… равнодушие, когда они умирали. Мы всегда были очень дистанцированы друг от друга. Меня часто спрашивают, ездила ли я к сестре в Америку… Почему-то люди думают, что вся наша семья должна там побывать, если сестра там живет. Но, еще когда она уезжала, я понимала, что никогда к ней не приеду. И что она никогда к нам не приедет. У нас хорошие отношения – на расстоянии; иногда мы пишем друг другу. Нет, она не приезжала в Россию. А я не ездила к ней в Америку. Ни разу за 20 лет. Мы обе очень хотели вырваться из родительского дома. И вырваться было очень нелегко. Так что мою сестру понять можно.

Бабушка Нюся жила с нами. Я не испытывала сочувствия к ней, когда она рассказывала о своей жизни. Я была равнодушна… И очень сожалею об этом. Я бывала у папиных родителей на Второй Верхней улице. Несколько улиц взбирались на Горячую гору: Средняя, Верхняя, Вторая Верхняя… Интересно: а Нижняя была? Один раз я осталась у них ночевать. Они предлагали пожить у них, но на следующий день я запросилась домой. Я не спала всю ночь… Мама до сих пор напоминает мне о том, как я стала проситься домой. Дедушка с бабушкой, наверное, ни в чем не виноваты. Я тогда вообще не могла уснуть, если ночевала вне дома. Но, может, были и другие причины. Страх? Может быть, я лежала на кровати прабабушки Кати? Точно в ее комнате. Может, прадед умер там же? Или, может, деду-ветерану снилась война?

Однажды бабушка с дедушкой навестили меня, когда я болела, и принесли несколько мандаринов. Мама долго мне об этом напоминала, и передразнивала их – будто бы они говорили: «Объешься!» Кстати, в то время дети вообще не объедались экзотическими фруктами. Если удавалось купить мандарины, родители выдавали мне их по одной штуке в день. Я помню, что бабушка Нина иногда провожала меня до калитки и совала мне в кулак бумажный рублик. Для ребенка тех лет это были совсем не маленькие деньги. Но мама всегда говорила, что они очень жадные. Почему я не сообщала маме об этих рублях? Очень просто: она осудила бы меня за то, что я их беру.

Какие чувства я испытывала, когда бабушки и дедушка умирали? Я тогда была уже молодой девушкой. Снова помню свое равнодушие. Когда умерла бабушка Нина, я прокомментировала холодно: «Еще один человек перешел из родственников в предки». Позже начала думать: может, она нас с Наташкой любила больше, чем мы ее? Когда я уже выросла, то еще приходила на Вторую Верхнюю. Просто потому, что надо навещать своих дедушек и бабушек. Но сестра к ним уже не ходила. У соседей-армян была дочка по имени Маргаритка, ровесница моей сестры. Наша бабушка привязалась к ней, и та ходила к ней в гости. Помню: я захожу во двор, а на заборе сидит Маргаритка и приветствует меня. Теперь мне грустно из-за того, что бабушку любила соседская девочка, а не мы с сестрой…

Почему я верила, что любят меня не там, а дома? Журнал «Семья и школа» учил родителей, как воспитывать детей. Его должны были выписывать все семьи младшеклассников. Но в нашей семье его читала только я. Мама говорила: «Мы с папой все это знаем, мы окончили пединститут». А я начитаюсь – и давай им рассказывать. Что «дети имеют право на секреты», что «бить детей непедагогично». Позже мама будет бить меня чаще. И обзывать… А я, что называется, «оговаривалась», дерзила. Помню, как сижу на полу спиной к ней, перебираю журналы «Семья и школа» в шкафу и возмущаюсь: «Кто я вообще? То я для тебя скотина, то верблюд…»

Сейчас у меня на шкафу сложены старые коробки с елочными игрушками 1960-х – 1970-х годов. Новый год был и остается моим любимым праздником. Как-то мама достала купленные для меня подарки, стала их рассматривать и восхищаться: «И это всё мне?! Как давно я хотела бумажную куклу! Как я хотела конструктор!» Она продолжала, пока я не разревелась. Но все-таки Новый год – это Новый год. И старые елочные игрушки я хочу сохранить. Говорят, сейчас их можно дорого продать как антиквариат. Но мне не хочется их продавать, а хочется нарядить ими елку. И тогда они будут в моей нынешней квартире частью прежней жизни, как память о детстве, со всем хорошим и плохим, что в нем было.

Помню, однажды бабушка Нюся меня причесывала, а я была в хорошем настроении и смеялась. Бабушке показалось, что я смеюсь над ней, и она ударила меня по голове кулаком. В нашей семье вообще не было взрослого человека, который бы меня ни разу не ударил. Мама говорила: «Ты безобразно, уродливо толстая. Если бы я была как ты, мне было бы стыдно выходить из дома». Во втором классе врач меня взвесила и сказала родителям: «Вы загубили ребенка». Мы шли домой в тяжелом молчании; почему-то я чувствовала себя виноватой. (О, как хорошо я помню это тяжелое молчание!) Потом мама посадила меня на диету и запретила пить много воды – разрешала совсем чуть-чуть. Помню, как пришла к нам ее сотрудница и попросила воды, а я принесла ей на дне стакана. Она удивилась: что это? А я думала, что столько и надо пить нормальным людям. Мне ведь столько разрешали. Еще мама заставляла меня делать разные упражнения: «А ну-ка! 30 наклонов, 30 приседаний!» Или высыпала на пол коробку спичек, чтобы я поочередно наклонялась, собирая их по одной. Короче, в восемь лет я, благодаря маминым стараниям, за лето похудела на восемь килограммов. Потом, конечно, снова потолстела…

Помню, папа как-то сказал, что с детства уважает герань. Потому что этих цветов было много в школе, и можно было пожевать листок, когда голоден. Мама удивилась: «Ты в детстве бывал таким голодным? Я не знала». Родители в детстве часто были голодными. А теперь они были озабочены моей фигурой. Я переедала и толстела.

На самом деле толстела не только я. У мамы тоже бывали периоды, когда она толстела, и периоды, когда она худела. Она объясняла: «Мне надо сейчас набрать вес про запас. Потом у меня снова начнет болеть желудок, и я снова сильно похудею». Сейчас я знаю, что те, кто в детстве пережил голод, часто страдают различными расстройствами пищевого поведения. Но тогда верила в мамину болезнь желудка и в то, что из-за этой болезни у нее бывает рвота. И, в соответствии с механизмом проективной идентификации, сама начинала переедать и толстеть. Весьма вероятно, что это было не только повторением пережитого мамой в детстве…

Известный (хотя и не лучший) способ справляться со стрессом – потянуть что-то в рот. Когда мы были младенцами, нам для успокоения давали грудь или соску. (Соска-пустышка – это, собственно говоря, плацебо.) Ребенок, испытывая стресс, может начать сосать палец. Или что-нибудь есть. Многие взрослые с целью самоуспокоения тоже начинают что-то жевать (как говорят, «заедают» стресс). Есть и другие, еще менее безобидные, способы «дать себе соску»: курение, алкоголь, наркотики, лекарства. Некоторые люди напиваются, когда им плохо, или начинают курить сигарету за сигаретой, сидя в облаках дыма. Таким образом человек пытается сам себе помочь, «дать себе соску», когда позаботиться о нем некому, а сам он заботиться о себе более здоровым образом не умеет. Думаю, что я стала все время есть, пытаясь справиться с семейным стрессом, в котором взрослые не были поддержкой, поскольку с собственным стрессом справлялись с трудом. Они не были способны меня контейнировать.

В этом возрасте я стала очень часто болеть ангиной. При этом в начальных классах я еще была отличницей. Мама всегда говорила, что мои пятерки – ее заслуга, и гордилась тем, что заставляла меня учить уроки, если температура у меня была ниже 39°. С годами я болела все чаще и дольше, а училась все хуже. Поэтому мама все упорнее меня лечила и все чаще била. Предполагаю, что уже тогда я могла неосознанно взять на себя обе роли: и хорошего ребенка – маминого больного брата, и моей мамы – плохого ребенка. Непосильная это ноша, если говорить откровенно, – взять на себя проблемы сразу двух детей из семейного прошлого. Как память о лечении у меня остался шрам на внутренней стороне подбородка. С годами, конечно, он стал менее заметен. А вот история его появления. Мама все время то узнавала про новые способы лечения ангины, то сама их изобретала. Один раз она заставила меня дышать паром из горлышка открытой грелки. Мама не задумывалась о том, что подносит грелку слишком близко – пар обжигал лицо. Я отшатнулась и перевернула грелку с кипятком на себя. Пришедшая по вызову врач сказала только: «Ах ты, моя лапочка…» Даже не помню, спрашивала ли она, как я получила этот ожог. Потом, когда я уже была психологом, на одной из обучающих программ говорили: если ребенок часто болеет, он получает от этого выгоду в виде заботы. Я спросила: а если заботятся жестоко? Может быть, ухаживающий человек таким приемлемым способом удовлетворяет свои садистские потребности, искренне веря, что делает доброе дело? Преподаватель не понял, о чем речь. Я ненавидела лечение, но постоянно болела. Конечно, в этом тоже была вторичная выгода: ведь именно такая я была нужна. Я была нужна плохая. Маме всегда надо было во мне что-то исправлять. А ребенку необходимо быть нужным своей семье. И чтобы быть таким, какой он нужен, ребенок соглашается верить в свою ущербность или неполноценность. При этом ему становится все хуже и хуже. Когда после института я, воспользовавшись распределением, сбежала на работу в отдаленное село, мама сказала: «В тебе настолько развиты садистские наклонности, что ты готова поступать себе во вред, лишь бы матери было плохо».

Когда-то давно был у меня котенок, и у него появились какие-то высыпания на коже. Я подумала, что это лишай. Пошла в единственную в том месте, где тогда жила, ветеринарную клинику и обнаружила на двери замок. Друзья посоветовали народное средство – солидол, сказав, что им лечат лишай у коров. Дали баночку, и я начала мазать котенка солидолом. Именно начала, день за днем – одного раза показалось мало. К счастью для моего подопечного, в гости пришел здравомыслящий человек, Марьиванна. Она увидела котенка с почерневшей кожей на загривке и остановила меня. Тогда я поняла, что она права. Лечить я научилась, естественно, у мамы, а потом сама испугалась… Если вас лечат такими методами, вам трудно разглядеть за ними садизм, и вы считаете это нормой, самоотверженной заботой любящего человека. Я никого больше так рьяно не лечила – ни животных, ни людей. Честное слово. В то время я еще не задумывалась о том, почему в нашей семье лечение превращалось в пытку. Любила ли меня мама? Она сказала бы, что любила. И ведь я котенка тоже любила…

Папа однажды сказал сестре, что его мать, когда он был ребенком, была еще хуже, чем наша. Что именно он имел в виду? Не знаю. Я мало знаю о его детстве. И совсем мало – о том, как относились к нему в его родном доме. Но одну историю, которую рассказывала сама бабушка Нина, я запомнила хорошо. Она тогда решила подшутить над папой маленьким. Дома появилась колбаса (может, первый раз в его детстве). Папа, гуляя во дворе, увидел на подоконнике тарелку с колбасой, побежал домой, а мама (бабушка Нина) колбасу спрятала. Прибегает Витя (мой папа) – нет колбасы. Стоит в недоумении. Выходит во двор – на подоконнике опять колбаса. Бежит домой – колбасы нет. Бабушка Нина рассказывала об этом со смехом, словно это была удачная шутка. Чем все закончилось? Может быть, папа заплакал? Жестокая шутка…

Семью бабушки Нюси раскулачили. Бабушка помнила: когда семья не успевала все сделать за день, работали даже ночью. Она часто повторяла: «Просто мы все много работали». Мама в разговорах со мной всегда подчеркивала, что у них с папой семьи разные. Она рассказывала, что отец папиного отца (мой прадед) у себя в украинском селе сам раскулачивал других людей! Она передразнивала восхищенный тон, с каким якобы говорили: «Красноармеец! Герой!» (Ее-то дед был белым.) Позже мама сказала, что это все ложь. Тетка Тамара ничего такого не помнила – по ее словам, прадед был просто бухгалтером. Но одно другого не исключает. Человек вполне мог сначала воевать в Красной армии, а потом работать в колхозе бухгалтером.

В начале 1930-х эта семья вдруг перебралась в Россию. Мама, вероятно, со слов той же тетки Тамары, говорила, что они бежали. Вот, мол, раскулачивал людей ее отец Гаврила, а потом сам был вынужден скрываться! Я думала, что они просто переехали. Тогда я еще не знала, что Украину охватил чудовищный голод и людей не выпускали из голодающих сел. Папа с сарказмом говорил, что в колхозе его дед считался «честнягой»: ревностно следил за сохранностью отнятого у «кулаков» и ничего не трогал сам. Это тоже может быть правдой – прадед-красноармеец и коммунист мог именно так понимать честность.

Я помню, как дед Петя рассказал, что в первые годы советской власти успел немного поработать учителем в родном селе. Папа был поражен. А почему же перестал? Дед сказал: «Они хотели, чтобы я поступал в училище». У деда как будто даже неплохо получалось работать в школе, и ему это нравилось, но поступать в училище он не захотел и позже всегда работал шофером. Зато когда папа поступил в пединститут, его отец был очень доволен. Уже когда я была взрослой и тоже окончила пединститут, дед нашел и показал мне маленький листок со стихами об учителе, который когда-то выдернул из календаря – специально для папы:

О, сорок пять минут урока!

О, радость полной тишины!

Когда, распахнуты широко,

Глаза к тебе устремлены!

Автор этих стихов, видимо, никогда не работал в школе. Иначе знал бы, что полной тишины добиться очень нелегко! А мне было еще труднее, потому что меня никто не боялся. Мама говорила, что у папы (в тот единственный год, когда он работал школьным учителем) ученики на уроках тоже бесились. Поэтому она иногда проводила уроки вместо него. Но я не сдалась, научилась «владеть классом» и проработала в школе 12 лет. Был такой опыт в моей жизни. Когда я уезжала работать по распределению, мама мне сказала: «Я бы тебя поняла, если бы ты была учителем по призванию. А я тебя знаю, и как учитель ты – ноль».

Папа в нашем доме, наверное, как и я, нужен был «плохим». И никчемным. Помню, как я вместе с мамой и бабушкой над ним насмехалась: «Любишь ты курить да кофе пить!» Хуже всего, что я на самом деле верила, например, в то, как он обижал бабушку Нюсю. Может быть, он действительно на нее кричал? Бабушка была такой же, как мама. Говорит-говорит что-то обидное, а потом обижается, когда ей в конце концов отвечают. И начинает жаловаться. Она все повторяла, что папа на нее кричал: «Дура, набитая ты дура!» Бабушка рассказывала мне об этом много раз. Правда ли это? Он, конечно, мог когда-то сорваться и накричать на нее; я хорошо это себе представляю.

Моя мама вспоминала, как ее мама садилась за шитье, а она должна была находиться рядом, чтобы подбирать нитки с пола. Она ползала по полу и подбирала ниточки, а ее мама запросто бросала их на пол – есть ведь кому подобрать. А через много лет мама и бабушка учили меня наводить в комнате порядок. Помню, как я ползала по полу и собирала с половиков ниточки, а мама с бабушкой стояли надо мной и следили, чтобы я подобрала их все до одной, указывали, где еще ниточка осталась. (Помните, что такое половик? – Как вы молоды, если не помните!)

Однажды я упала с качелей. И потом много лет мама рассказывала мне эту историю так: «…ты сразу же вскочила на ноги, и качели снова ударили тебя по голове». Меня это обижало. Ну не совсем же я глупая! Я догадалась отползти в сторону. Но говорить об этом маме было бесполезно. Она вообще не видела, как это произошло. Я тогда пришла домой и легла на диван умирать. И заснула. Никто бы и не стал беспокоиться, но другая девочка с нашего двора пришла испуганная и спросила: «Таня теперь умрет?» Я просто хорошо поспала, а в придачу стала персонажем семейной легенды: «…ты сразу вскочила…»

Сейчас это удивительно, но тогда я думала, что если бы поранила или убила папу, то бабушка Нюся была бы рада. И мама, пожалуй, тоже… Однажды папа возился с люстрой, стоя на табуретке, и попросил меня подать отвертку. Я сделала неловкое движение, и папа сказал: «Осторожно, ты мне чуть глаз не выколола». После этого я пошла и похвастала бабушке Нюсе, что чуть не выколола папе глаз. Ждала, что она меня похвалит! К моему удивлению, бабушка сказала испуганно: «Ой, что ты, Та нюшка!» Так она меня называла, «Та нюшка», с ударением на первом слоге.

В другой раз папа что-то чинил, а я стояла у выключателя. Папа велел не включать свет, пока он не скажет. «Иначе меня убьет током». Я помню, как стояла у выключателя и осознавала свою огромную власть. Я могла его убить! Папу, который так издевался над бабушкой и мамой! Но кто над кем издевался? Скоро ли я задам себе этот вопрос? Ведь папа, в свою очередь, злился на меня за то, что я мучаю маму! Мы все сошли с ума? Кто-то из окружающих понимал, каким было положение папы в семье? А ведь я его любила… Хотя с любовью в нашей семье было сложно. К сожалению, в семьях, получивших тяжелое наследство из истории родителей и бабушек-дедушек, любовь, злость и ненависть зачастую тесно переплетаются. Иногда и агрессия представляется проявлением любви и заботы (как например, способы лечения в нашей семье).

Помню, однажды мы с папой поднялись от бабушкиного дома через Горячую гору к Машуку и зашли в магазин сладостей. Папа купил две маленькие шоколадки, мне и себе. Он сказал, что это особенно хороший шоколад, куйбышевский. Я не понимала, как шоколад может различаться по вкусу; мне казалось, что он весь одинаковый – вкусный. Папа напомнил: «Смотри, маме совсем не обязательно знать, что мы ели куйбышевский шоколад».

Я уже упоминала о том, где в моем родном городе при Сталине был НКВД. Для тех, кто знает Пятигорск, достаточно сказать: в хорошем месте. Там есть аллея от кафе-мороженого до курортного парка «Цветник». Справа вдоль всей аллеи, если двигаться по направлению к «Цветнику», тянется длинное здание. С одного торца – гастроном «Центральный» (с детства его помню), с другого – маленький краеведческий музей. Мы жили в пусть советском, но все же курортном городе, поэтому там была кондитерская, которая тоже находилась в этом длинном здании.

Я не знаю, занимал ли НКВД весь длинный дом или какую-то его часть. Находилось ли что-то рядом, в том же доме? Если и находилось – едва ли это была кондитерская. Сзади во двор въезжали черные «воронки». Теперь я знаю их путь: они ехали по улице Рубина. И эту улицу я тоже знаю: в годы моего детства там была детская стоматологическая поликлиника. Столь странное совпадение заставляет содрогнуться. Лечения у стоматолога большинство детей, и я в том числе, ожидали со страхом, как пытки. Мы сидели в коридоре, а из кабинета раздавался чей-то плач, сопровождаемый ужасающими звуками бормашины.

Однажды я, как всегда, болела ангиной, и мне надоело сидеть дома и скучать. В квартире со мной обычно (кроме Сталина, конечно) оставалась бабушка Нюся. Она, кажется, не понимала, что ребенок может баловаться или смеяться просто потому, что ему скучно и хочется развлечься. Ей казалось, что я смеюсь над ней. Один раз она в сердцах воскликнула: «Скорее бы тебя положили в больницу, и скорее бы ты там подохла!» После этого я до конца дня с ней не разговаривала, а она испугалась и просила: «Не говори маме!» – то есть ее дочери, которой она боялась. Бабушка Нюся знала только одно стихотворение. Когда после этого инцидента я перестала с ней разговаривать, она, пытаясь меня задобрить, села рядом и начала декламировать: «Однажды в студеную зимнюю пору…»

Сколько мне тогда было? Наверно, лет восемь или девять. Сын бабушки Нюси умер в девять лет от воспаления легких; второй муж умер в больнице. И первый, возможно, тоже. Но правда ли это? Я не верю в его смерть в лагерной больнице, потому что, если бы он был в лагере, семья знала бы о его местонахождении. А бабушке Нюсе на ее письма в часть ответили, что искать его не надо; очень похоже на «10 лет без права переписки».

Бабушка Нюся как-то сказала: «В больнице – как в тюрьме. Что я, в больнице не была?» Однажды у нас с ней возник конфликт (не помню уже, по какой причине), бабушка на меня обиделась и заплакала: «Я похоронила мужа, похоронила сына…» Какого именно мужа она имела в виду? Она потеряла обоих мужей, а лично похоронила только второго. Конечно, я понимаю, что бабушка много пережила, но в тот момент я не знала, чего во мне больше – сочувствия или возмущения. Ведь я не виновата в том, что она потеряла двух мужей и сына! Я часто думаю: чтобы ребенка можно было удочерить или усыновить, нужно или согласие родного отца, или подтверждение его смерти. Каким образом бабушка со вторым мужем получили разрешение на удочерение моей мамы? Наверное, куда-то писали. Интересно – каким был ответ?

Бабушка Нюся всегда боялась заслуженных или незаслуженных обвинений в чем бы то ни было. Если что-то случалось, хотя бы маленькое недоразумение, бабушка первая заявляла: «Это не я!» Однажды она порвала полиэтиленовые пакеты. В советское время их стирали и вешали на веревку, чтобы высушить и использовать снова. Бабушка была маленького роста. Не дотянувшись до прищепок, она стала тянуть пакеты с веревки, и они порвались. Боясь разоблачения, она придумала историю: «Открываю дверь, а там – большо-о-ой кот! Прыгает и рвет пакеты, прыгает и рвет!..»

Братья и сестры звали эту бабушку Нюсей. А бабушка Нина говорила: «Твоя бабушка Аня…» Бабушка Нина была городская. Мама как-то сказала: «Может, мы мало подумали, когда выбирали имя для сестры? Может, надо было назвать в честь кого-нибудь из родственников?» Она говорила мне: «У вас с сестрой в роду такие красивые имена – Анна, Екатерина…» Я вдруг испугалась и сказала: «Не надо. Говорят, человек может повторить судьбу того, чьим именем его назвали». Я тогда в это верила. И мама, посерьезнев, ответила: «Да, не надо. Судьбы у обеих – не позавидуешь».

Действительно ли человек может повторить жизненный путь того, чьим именем назван? В процессе межпоколенческой передачи выбранное имя на самом деле может повлиять на судьбу человека. И здесь нет никакой мистики. Конечно, жизненный путь повторяется не полностью, но что-то значимое, постоянно подчеркиваемое в жизни первого носителя имени может быть воспроизведено. Тому, кто назван именем значимого человека в семье, таким образом транслируется, что именно от него ожидается. «Смотрите, такая же хорошая хозяюшка, как бабуля! Не зря ее зовут так же». И девочка рада стараться. Возможно, транслируется не только ее будущий образ, но и судьба: «Наверно, ей достанется такой же хороший муж». Или: «Будет хорошая жена, как ее бабушка, а потом еще выйдет замуж за такого же дурака!» Транслируемые ожидания влияют на то, как девочка, осознанно и неосознанно, будет строить свою жизнь. В значительной степени она, как говорят в обиходе, «запрограммирована» эмоционально нагруженными ожиданиями родственников, для которых бабушка была значимым человеком. Когда так называемое предсказание «направляет» человека и приводит к ожидаемому результату, имеет место самореализующееся пророчество (Большой психологический словарь, 2007). И иногда оно играет роль в том, что в семье повторяются похожие события.

Когда родилась сестра и для нее стали подбирать имя, я, конечно, не подумала о самореализующемся пророчестве, но в голову пришло нечто мистическое. И, кажется, я тогда всерьез напугала маму. Судьба бабушки Нюси (Анны) во многом была действительно такой, что не позавидуешь. Но почему мама сказала «у обеих»? Что она знала о судьбе прабабушки Кати (ее имя тоже рассматривалось в качестве одного из вариантов)? Видимо, мама, твердо решила придумать такое имя, которого ни у кого в семье нет. Она хотела назвать сестру Марианной, но почему-то ее так не назвали. Когда сестра выросла и узнала об этом, она пожалела, что ей не дали редкое имя, а папа в шутку свалил все на меня: «Это она сказала, что у всех уже есть Наташки, а у нас еще нет». Бабушка с дедушкой со Второй Верхней приехали, чтобы посмотреть на новорожденную, и с трудом подняли на третий этаж прабабушку Катю. Сестра спала в коляске, а прабабушка Катя заплакала: «Наташенька меня никогда не увидит». Мама мне с тех пор всегда объясняла, почему не стала ее будить: она ведь была такая крикливая. Разбудишь – потом не укачать. Прабабушку Катю я тогда видела в последний раз.

Тем временем жизнь продолжалась. Скоро мы переедем на новое место жительства. Сестра уже не помнит квартиру «на Ромашке», а прабабушку Катю и подавно. О том, куда мы переехали и как жили на новом месте, я расскажу в следующей главе. А сейчас очередное задание для читателя.

Задание для тех, кто хочет лучше понять полученный от предков опыт и правильно им распорядиться

Как в вашей семье обращались с чувствами любви и ненависти? Делились ли окружающие (прежде всего родственники) на тех, кого любят, и тех, кого ненавидят?

Бывало ли так, что кто-то из ваших родственников иногда любил, а иногда ненавидел одного и того же человека?

Принимали ли в вашей семье сложность человеческой натуры, а именно тот факт, что не бывает абсолютно хороших и абсолютно плохих людей?

Глава 3

Квартал Е

На задворках сознания

Забытая правда живет и направляет наши действия

«Привидения» жили и продолжают жить – и в отдельных семьях, и в обществе в целом. Ведь они из нашего прошлого, они внесли свой вклад в наши личности, но были несправедливо забыты. Семья сначала не упоминает, потом искренне «забывает» о событиях, которые могут создать для нее угрозу или как минимум испортить репутацию. Тайны, события и факты, о которых не говорят, есть в истории каждой семьи.

Вы помните, что «скелет в шкафу», как бы его ни прятали, влияет на людей и не только задает темы для разговоров, но и подталкивает к поступкам, объяснения которым у людей, возможно, нет. Я проиллюстрировала этот механизм на примере фильма «Веревка». А сейчас расскажу реальную историю о своих предках. Это история о том, как постыдная тайна может повлиять на жизнь потомков.

В 1913 году родился мальчик Иван. Он был на год старше моего деда, но я никогда ничего не знала об этом старшем брате дедушки. Иван был зачат вне брака – прадедушка с прабабушкой обвенчались за месяц до его рождения. Можно представить, в каком стрессе прожила все девять месяцев беременности прабабушка Гаша. Каким позором, наверное, было тогда «принести в подоле». Был ли прадед его отцом? Они с прабабушкой вырастили моего деда и двух его сестер. Кто вырастил Ивана, я не знаю. Выжил ли вообще этот ребенок – мне неизвестно.

Тетя о нем тоже не слышала, но ей сразу пришло в голову: значит, у ее отца был брат и он вырос в другой семье. Какие-либо слова или поступки членов семьи могли подготовить тетю к тому, чтобы подобная мысль возникла словно сама собой, – так работает бессознательная трансляция.

История Ивана повторилась в истории семьи. Моя двоюродная бабушка («тетя Тамара», как мы ее называли вслед за папой), сестра деда и Ивана, долго не выходила замуж. Вся ее молодость прошла в борьбе за любимого мужчину. А тот был любвеобилен и жениться не спешил. В конце концов тетя Тамара отвоевала его у всех, и они поженились, но детей уже не было. Она беременела еще до брака и спрашивала его: может, родить? И любимый мужчина твердо отвечал: «Рожай, если хочешь продолжать свою фамилию».

Ей было давно за 80, когда она мне рассказала историю своего мужа Павла Степановича. Его мать работала служанкой и родила от хозяйского сына. Мальчика сразу отдали в другую семью. У него осталось единственное воспоминание о матери: пришла какая-то женщина и подарила ему красную рубаху. Она тогда была уже замужем и растила двух других сыновей. (Вспомним: тете почему-то сразу пришло в голову, что мальчика Ивана отдали на воспитание другим людям.)

Итак, тетя Тамара и ее любимый мужчина нашли друг друга не случайно, и не случайно она полюбила именно этого мужчину и так отчаянно за него боролась. Вместе они, сами того не зная, повторяли свои семейные истории зачатия вне брака и рождения нежеланного ребенка. Потом они поженились, и получилось, что тетя Тамара как будто вернула в семью своего брата Ваню. А ее муж, возможно, обрел маму – только уже для себя.

Люди, получившие по наследству семейную проблему, часто бессознательно пытаются ее решить. Прабабушка Гаша тоже пыталась. Тетя мне рассказывала, что в семье ее невзлюбили после одного случая. Она хотела познакомить бабушку Нину, свою невестку, с каким-то мужчиной, когда ее муж (Гашин сын и мой дед) был на фронте! Я предполагаю следующее. Прабабушка, которая вышла замуж на девятом месяце беременности, наверное, тогда в своей деревне пережила большой позор, считалась «гулящей». И попыталась, сознательно или нет, сделать так, чтобы теперь невестка стала «гулящей» и тоже испытала весь этот позор (проективная идентификация), – попыталась отдать свой тяжелый груз позора другой женщине. Но не получилось: она оказалась посрамленной, а семья невестки негодовала!

Не только отдельные семьи, но и общество в целом пытается забыть нежелательную правду, не упоминая о ней. Хранить память о событиях, которыми можно гордиться, и пытаться избежать воспоминаний о «неудобном прошлом» – известный соблазн для общества, и не только в нашей стране (Эппле, 2020). Между тем напоминания о замалчиваемых событиях всегда рядом. Например, почти в центре моего родного города стоит старое здание. Мимо него часто ходят или проезжают в автомобилях люди. Скорее всего, они не обращают внимания на это здание, ведь оно такое невзрачное. А взглянув, возможно, кто-то вздрогнет: до чего же неприятное! Ремонтировали его хоть раз? На нем нет мемориальной доски. Однако во времена красного террора в этом здании был самый настоящий концлагерь. Хранящий трагическую память дом стоит и молчит (я расскажу о нем позже). И люди молчат, ибо этот дом – нелегитимная память. В городе есть много улиц, названных в честь героев революции и Красной армии, – в таком виде память приветствовалась.

В семьях имеются воспоминания, напрямую связанные с трагическими событиями из истории Советского Союза, и они не всегда бездействуют. Периодически проявляются и что-то подстраивают, как прабабушка Гаша – невестке. И тогда человек начинает действовать, не понимая, чью роль играет и какие события воспроизводит. Например, женщине известно, что ее прабабушка пережила голод в Украине начала 1930-х. Ей никогда не рассказывали подробностей, она не знает, сколько родных потеряла прабабушка в те ужасные годы. Нашей героине не вспомнилось слово «Голодомор», она ничего не слышала о его причинах. Говорила: «война». Но однажды она задумалась о том, в какие годы это было, и тогда «что-то по датам не сошлось». Я уже говорила, что одни события прошлого у нас принято вспоминать и называть своими именами, а другие нет. О том голоде правнучка все-таки что-то знает: слышала, что это было ужасно. И в голове осталось то, о чем думать можно и положено: война (легитимная память о прошлом). Ей рассказывали, что потом бабушка всегда держала огромные огороды и выращивала на них много разных овощей. Семье все это было не съесть, поэтому она что-то продавала, что-то раздавала просто так, угощала всех, кто брал. Она не отпустила дочь учиться в город, потому что нельзя было бросать драгоценные участки. Бабушку с трудом разлучили с ее «гектаром», когда в старости она уже не могла на нем работать. Внучке, в отличие от своей мамы, удалось уехать далеко от участка, который был для нее обузой. Думала ли она, что для каждого поколения семьи этот огород – бремя не только родительской тирании, но и, прежде всего, пережитой семьей трагедии, произошедшей в эпоху другой тирании? Правнучка живет далеко от места, где голодали и умирали ее предки. У нее частный дом за городом, потому что она «любит землю». И… сами понимаете. Конечно, она выращивает намного больше, чем нужно для ее семьи. И угощает, раздает. При этом понимает, что взяла на себя слишком много. Ужасный голод продолжает «вспоминаться» в действиях. Во многом потому, что о произошедших событиях в семье не говорили. А таких событий у них наверняка было много. Отсюда постоянное стремление всех накормить, то есть сделать так, чтобы «выжили» те, кто умер задолго до ее рождения. Потомки часто делают «странные» вещи и не могут перестать, не имея никакого представления о значении своих действий, которые, несомненно, очень сильно заряжены эмоционально.

Когда были живы мои родственники, бежавшие тогда из Украины, спасая свою жизнь, я, к сожалению, не знала об этих событиях и не могла догадаться спросить о них. Наверняка им было о чем рассказать. И о том, что происходило, и о том, как им повезло. Одной моей знакомой рассказали некоторые подробности о происходившем в Ставропольском крае. В одном рассказе – и трагедия голода начала 1930-х, и его причины. Ее мать, четвертый ребенок в семье, родилась в селе, когда ужасный голод уже закончился. Он унес трех ее старших братьев. Бабушка рассказывала моей собеседнице, как пришли трое красноармейцев (двое мужчин и женщина) и зерно «из-под детей забрали» – она попыталась припрятать немного пшеницы под матрасом маленьких сыновей-близнецов. Мужчины потыкали штыками в постель и ничего не обнаружили. Но женщина подняла с постели близнецов, хлебозаготовители перевернули все вверх дном и нашли спрятанное. Понимали ли они, что дети, которых они подняли с кровати, умрут, как и еще один ребенок? Тем временем моего прадеда и его сотрудников, живших в городе, арестовали за разговоры на работе о том, что в селах ужасный голод губит множество людей. Сейчас факт голода 1930-х годов общепризнан (Громова, 2008).

Конечно, голод оставляет след в жизни не только переживших его людей, но и их потомков. Влияет на отношение к еде и продуктам. Особенное отношение к еде вполне естественно для тех, кто пережил голод, – вошло у них в привычку, и они понимали, откуда она взялась. Мне рассказывали, что старик-ингуш, когда-то в юности переживший депортацию, «ел печеньку с хлебом». Если бы его попросили, он, наверное, без труда объяснил бы привычку есть так, чтобы было сытнее. У переживших голод могут наблюдаться «странности» в питании (например, «все крошки в ладошку» или «печенька с хлебом»). Теперь представьте их потомков, живущих в сытое время. Скорее всего, особое отношение к еде осталось у них в какой-то другой, менее «странной» форме. Например, человек может переедать, когда волнуется (хотя это случается не только с потомками переживших голод), или увлекаться диетами (что многие сейчас одобряют). А может, он любит готовить (полезное для семьи увлечение).

Конечно, пережитый в роду голод не единственная причина того, что еда имеет для человека важное значение. Есть немало людей, для которых потянуть что-то в рот – способ самоуспокоения. Когда мы были младенцами, нас успокаивали, давая грудь или соску. Поскольку младенец беспомощен, не только его благополучие, но и само выживание зависит от хорошего ухода. Прежде всего – от кормления. Неудивительно, что и подросший ребенок может, нервничая, начать сосать палец. У многих из нас уже во взрослом возрасте остается привычка тянуть что-то в рот, когда мы испытываем стресс. Наверняка кто-то из читателей, начав волноваться, ищет, что бы съесть (говорят, что человек «заедает» стресс). Бессознательным значением такого поведения может быть отчаянное: «Я пытаюсь выжить!» А кто-то, наоборот, в моменты сильных переживаний теряет аппетит. Возможное бессознательное значение при этом: «Я погибаю!» Еще один вариант – употребление алкоголя в период стресса. Алкоголь становится способом совладания с житейскими трудностями и внутренними проблемами. Есть люди, которые в стрессе начинают много курить, буквально сигарету за сигаретой. Они успокаивают себя так же, как малыш, который сосет грудь (или, в более старшем возрасте, – палец). Все это может встречаться в семьях, когда-то переживших голод. Существуют и иные формы поведения, в которых тема еды или голода играет важную роль. Увлечение кулинарией, любовь к застольям или различные диеты, голодание, озабоченность правильным питанием (орторексия) – память о голоде иногда может передаваться и в таких формах. Например, женщина, у которой старшие братья умерли от голода, много лет бывшая замужем за пьющим мужчиной, в старости стала внимательно следить за своей фигурой.

Часто травматичный опыт передается исподволь, находя «окольные пути», потому что в семьях, как и в обществе, любая «неправильная» история часто избегается или стыдливо замалчивается. А может и вовсе забыться. Но все же о ней иногда вспоминают и говорят. Далее мы рассмотрим, как происходит извлечение информации из прошлого и какие реакции и последствия она вызывает.

Иногда нам прямо сообщают о некоторых фактах из ранней советской истории. Возможные реакции: неверие, игнорирование информации, автоматическая подмена темы.

Важный момент – то, как мы слушали. Мы умеем ничего не воспринимать и не запоминать. Или не верить услышанному, подменять одну историю другой. О нежелательной, приходящейся «не ко двору» информации у меня тоже есть воспоминания. «Он был сначала белый, потом – красный», – бабушка Нюся однажды случайно проговорилась, что ее отец был белым, а увидев, как я поражена, стала выкручиваться. Я не могу сказать, поверила я или нет, – я автоматически отбросила эту информацию и ни о чем больше не спрашивала. Ведь в школе нас научили, что правильно думать: «белые – плохие, красные – хорошие». Услышав бабушкину отговорку, я успокоилась. У меня в голове укладывалась только «правильная» информация, даже если она была ложной. А все «неправильное» я обычно игнорировала, как любой нормальный советский ребенок. В тоталитарном обществе жить было намного легче, если у тебя в голове – правильные мысли. Понятно, что значительная часть семейной истории (как и истории страны) не признавалась, а опасные темы не осмысливались. Но тогда становилось трудно понять, откуда мы взялись такие, как есть. За мной стояла семейная история с массой «дыр». И это не было исключением – ситуация была типичной. И сейчас непризнанные темы в родной истории для нас по-прежнему норма.

Недавно я рассказывала слушателям курсов о межпоколенческой передаче травмы и упомянула про голод начала 1930-х. А вскоре в той же аудитории услышала: «Вот вы говорили, что во время войны люди голодали…» – нелегитимная тема была автоматически заменена на легитимную.

«Запрещенная» тема может часто возникать в разговоре о чем-то другом.

Информация, не обсуждаемая прямо, часто всплывает в случайной, на первый взгляд, посторонней теме. Или в реакциях на нее. Мама рассказывала, что после того как исчез отец и умер брат, они много ездили в поездах по Советскому Союзу. Узбекистан – Казахстан – Украина – республика Коми: они постоянно переезжали. Мама вспоминала, что по пути в Коми из окна поезда видела лагеря: «Я потом думала, что вся страна такая». Еще мама говорила: она позже думала, будто и пионерские лагеря такие же. Потому что «лагеря». Сейчас я думаю о том, как часто в маминых рассказах о детстве неосознанно проскальзывала тема «враг народа» в семье. Догадка о том, куда делся ее отец, напрашивалась сама собой. А ведь мама этого действительно не знала. Уже в старости она вспоминала: «Тетя Эмма обиделась, когда ты не приехала на похороны дедушки. А как бы мы тебя позвали? Ты же тогда была в лагере». Я вздрогнула от ее слов, потому что уже интересовалась историей репрессий и искала информацию о родственниках. «В каком лагере я была?» – «Ну как же, в пионерском. Ты не помнишь, как летом там работала?» Папа тоже всегда интересовался историей сталинских репрессий и при этом не знал об аресте собственного деда. Вот и у меня именно такая ассоциация внезапно возникла при слове «лагерь». Сталинская эпоха действительно была важной темой в нашей семье.

Люди могут ничего не говорить и даже не думать о том, что и почему они вновь и вновь воспроизводят в своей жизни. Так события иногда неосознанно «вспоминаются» на поведенческом уровне.

История может повторяться в современных условиях, и повторение часто остается незамеченным, если воспроизводимые ситуации имеют место во многих семьях. Например, женщина любит вкусно готовить и угощать гостей. Если она не чувствует необходимость делать это снова и снова, если такое поведение не является сверхнагруженным эмоционально (как будто кого-то надо спасать или спасаться самой), а просто доставляет удовольствие, то происхождение хобби, вероятно, вообще не имеет отношения к психической травме. Впрочем, даже если такое поведение навязчиво и стало для женщины проблемой, совсем не обязательно, что причина кроется в пережитом семьей голоде. Одинаковое поведение может быть обусловлено разными причинами.

Сейчас я расскажу о семье, где были внебрачные дети, муж с повторным браком и развод. Такое случается во многих семьях. Но в этой истории все происходило в семье потомков репрессированного. В развитии событий прослеживается след судьбы этого человека и его родных.

Итак, в одной семье у матери при Сталине посадили отца. Тогда она была школьницей, а ее мама – сильной женщиной, которая воспитала детей одна. Девочка выросла, окончила институт и сама стала самостоятельной сильной женщиной. Впоследствии родила двух дочерей от разных мужчин, и обе дочери выросли без отцов. Одна из дочерей никогда не знала отца; другая знала, где он живет, видела его фотографии, а когда подросла и научилась читать, стала получать от него письма. С тех пор, как научилась писать, писала ему сама. В последнем письме к нему она сообщила, что окончила институт и получила диплом. Здесь отчетливо видны два очень распространенных в сталинское время варианта: дети осужденных отцов часто росли при таких обстоятельствах. Отец мог полностью исчезнуть из жизни семьи, и никто не знал, где он и жив ли вообще (как в случае с первой дочерью). В других семьях отцы и мужья, находившиеся в заключении, могли годами переписываться с семьей из лагеря (как в случае со второй дочерью).

Одна внучка репрессированного деда, чтобы не повторить трудную жизнь своей матери, не вышла замуж и не стала рожать детей. Таким образом она «спаслась», не пытаясь преодолеть заданный сценарий жизни семьи, «удалилась с поля боя».

К. была той из дочерей, которая об отце знала. Когда-то он приезжал в город в командировку, и у них с матерью был недолгий роман. К. знала, что мать в свое время его любила и скучала по нему. Еще в детстве дочери показали один поезд: этим рейсом когда-то приехал ее отец. Уже будучи взрослой, К. всегда обращала внимание на этот поезд, показывала его подругам.

Отец К. жил в далеком городе, имел семью и детей. Он приезжал один раз, когда дочери был примерно год. В семейном альбоме сохранилась фотография: К. с отцом и матерью в парке, отец держит ее на руках. Мать одна вырастила двоих детей, К. и ее старшую сестру. Она много работала и держала квартирантов, чтобы обеспечить дочерей и дать им образование. К. с детства слышала от сестры, что мать любит ее больше, потому что любила ее отца, а отца сестры – нет. После того, как К. сообщила отцу об окончании института, переписка с ним прекратилась.

Впоследствии К. вышла замуж за мужчину, который недавно развелся и имел маленькую дочь от первого брака. Сначала свекровь (бабушка ребенка) часто приводила эту девочку в гости. К. сразу невзлюбила ее – та казалась глупой и невоспитанной. Вскоре К. сама родила дочь. Отец и бабушка (муж и свекровь К.) ожидали, что сестры будут общаться, но К. была решительно против: старшая девочка раздражала ее все больше. В конце концов свекровь перестала ее приводить. К. не знала, продолжает ли муж видеться со старшей дочерью; надеялась, что они не общаются. Люди, хорошо знакомые с ней, удивлялись, как она может так ненавидеть ребенка. За что?

О бывшей жене своего мужа К. обычно отзывалась как о непорядочной, развратной женщине. Поскольку профессия мужа была связана с командировками, К. тревожилась: не встречается ли он с другими женщинами? В последние годы муж сменил профессию и работал в своем городе. Семья жила в доме, окна которого выходили на железную дорогу.

Так героиня этой истории, вторая внучка репрессированного деда, спасла свою дочь от участи, которая как будто была уготована той по наследству, «отдав» эту участь другой девочке и оставив без отца ее. (И вместе с тем разыграв знакомую тему двух дочерей – любимой и нелюбимой.) Дальше ее ожидало еще одно повторение знакомой истории: ее собственная взрослая дочь вступила в брак во второй раз, и семья нового мужа отказалась общаться с дочерью невестки от первого брака. Так в следующем поколении вновь появилась девочка, у которой отняли отца.

Как видим, история во многом повторилась: начиная с драматичной судьбы девочек, из жизни которых исчезают отцы, до как будто случайных совпадений: мужчина, который ездит в командировки, железная дорога. Эти детали усиливают сходство с историей о существующем, но недосягаемом отце К. Однажды она, как когда-то ее мать, окончила институт и тоже начала самостоятельный путь, оставив надежду на отцовскую поддержку. Но вскоре дерзко попыталась отыграться и получить роль той женщины, у которой был муж и отец для ребенка.

В историях семей бывают заряженные сильными чувствами события, которые, даже если их замалчивают, все равно время от времени дают о себе знать. Иногда «организуя» взаимодействие членов семьи так, чтобы оно напоминало об этих событиях.

Вот и моя мама, дочь «врага народа», кажется, компенсировала потерю, создав собственную семью и воспроизведя в ней историю сталинского времени. Она без конца называла меня «вредителем». К тому же мне часто устраивали «суды», когда мама, папа и бабушка садились вместе, а перед ними должна была предстать я. Ни дать ни взять – сталинская «тройка»! Впрочем, «тройки» заседали заочно. Трибунал? Может, это была память о мамином отце, Федоре Шаталове? Вероятно, тема осужденного деда так часто возникала в действиях членов семьи именно потому, что в этой истории оставалось много неосознанного и непонятого.

Деда на допросе спросили, зачем ему учебник немецкого языка. Он сказал что-то вроде: «Вдруг попадет в плен немец. Или я попаду в плен. И тогда я с немцем смогу поговорить». Он сказал, что раньше учил французский и немецкий и хочет повторить. Мама об этом не знала – когда он ушел на войну, ей было четыре года.

Дед негодовал: сначала от людей скрывали, какие у нас потери, а теперь виноватыми оказались солдаты, и наказать надо их…

Рассуждая о приказе Сталина «Ни шагу назад» и о штрафных ротах, дед говорил: «Немцы будут гнать своих солдат на наших и стрелять им в спину, чтобы не отступали. А наши будут гнать на немцев своих солдат и стрелять им в спину, чтобы не отступали. Так мы вместе с немцами всех перебьем, и война кончится».

Шел 1942 год. Дед строил предположения о том, как дальше пойдет война. Второй фронт откроют не скоро, потому что капиталистические страны не очень-то хотят поддерживать Советский Союз. У него была с собой карта СССР. Он сказал: немцы теперь пойдут на Кавказ, потому что им нужна нефть.

Деда судили, конечно, по 58-й, за «антисоветскую пропаганду».

Мама не знала, что ее отец на войне учил немецкий язык. Я спросила, почему она поступила на факультет немецкого языка? Она ответила: «Это был единственный предмет, по которому я в школе всегда получала пятерки. Могла получить две пятерки за один урок». Замуж она вышла за парня-отличника с факультета немецкого языка. (И к тому же имеющего бабушку по имени Екатерина Генриховна.) Вот так я и родилась у двух преподавателей немецкого. Добавлю, что жена и дочь деда Федора исколесили весь Советский Союз и остановились… на Кавказе! Одни детали повторяющихся семейных историй могут казаться значимыми, другие нет. Но на эти как будто незначительные, случайные детали эмоционально отзываются очень важные семейные темы. Тема пропавшего деда в семье не просто звучала – она гремела! Как я теперь предполагаю, она много раз повторялась в действии, когда в семье снова и снова воспроизводился «трибунал» надо мной.

Позже почему-то оказалось крайне важно, чтобы я поступила именно в иняз в своем городе. Родители только сокрушались, что на немецкий факультет не принимают тех, кто в школе учил английский. Я сопротивлялась; я не хотела туда поступать. Я хотела уехать, хотя бы в Ставрополь. Сказала: если не отпустят, пойду работать. Близился конец лета, и мама сказала папе: «Бери дочь, берите документы, относите в институт». Что было дальше? Я не сбежала от папы по дороге… Он отвел меня под конвоем. Потом у меня поднялась температура, когда я увидела свое имя в списке зачисленных на первый курс. Позже сестра поступила туда же. Нам обеим долго внушали, что мы никуда не поступим, кроме вуза, где работает отец. Помню, как папа кричал: «Ты Л-И-Т-В-И-Н-О-В-А! Ты понимаешь, что у тебя за фамилия? Это Е-В-Р-Е-Й-С-К-А-Я фамилия!» Позже я всегда пыталась найти в роду евреев. Любила шутить: если найду, наконец, того еврея, который у меня в роду, так ему и скажу: «Здравствуй! Наконец-то я тебя нашла». В конце концов я сделала генетический тест и была удивлена тем, что евреев в моем роду не обнаружилось. Кстати, мне было очень стыдно поступать в институт, где работал папа. Ведь он сам всегда мне говорил, что порядочный человек никогда «блатом» не пользуется и всего добивается сам. Сначала я от него усвоила, каким должен быть порядочный человек, а потом меня заставили поступить непорядочно. Почему родители здесь противоречили сами себе? Теперь очевидно, что не противоречили, а убивали двух зайцев: закрепляли меня в положении козла отпущения и добивались того, чтобы я включилась в разыгрывание семейной темы.

Сейчас я уже понимаю, как семейная история подтолкнула обоих родителей к поступлению на одну специальность: немецкая тема присутствовала в их семьях (в папиной – явно, в маминой – скрыто). А потом они приложили все усилия, чтобы затолкать в тот же институт нас с сестрой (потому что мы сопротивлялись). Как будто нас насильно заставляли выполнить некий долг перед семьей, который родители неосознанно пытались выполнить сами, но остались с тяжким бременем и постарались переложить его на наши плечи. Поэтому мне никак не удавалось угадать: что такое важное в этой жизни я должна сделать? Бывает, как уже говорилось, что ребенок приходит в жизнь с некоторой миссией, с «мандатом» (Лебовиси, 2007). Родители ему усиленно что-то навязывают, пытаясь получить облегчение для самих себя. А ребенку, когда он вырастет, уже самому решать, что делать с полученным багажом – хочет ли он изменить «программу» и начать жить по-другому или предпочитает продолжать семейную тему.

Задание для тех, кто хочет лучше понять полученный от предков опыт и правильно им распорядиться

Вы прочитали о том, как в семье может из поколения в поколение повторяться одна и та же тема (или темы). Вспоминаются ли вам подобные повторения в истории вашей семьи? Это может быть некая информация, передаваемая осознанно («в нашей семье все – врачи»). Если что-то передавалось таким образом, подумайте, был ли в этом какой-то дополнительный, скрытый смысл. Как в случае, когда мои родители передали детям свою специальность, иностранный язык, и при этом в истории обеих семей были трудные воспоминания, связанные с немцами и немецким языком. Это может быть некое совпадение, которое вы обнаружили случайно и неожиданно. Например, женщина с детства мечтает поменять свое имя на другое, потому что оно ей очень нравится, и однажды вдруг узнает: так звали одну из прабабушек, о которой ей никогда не рассказывали. И тогда она начинает интересоваться этой прабабушкой и ее историей.

Новый район и квартира, где жил Сталин

Память о травматичном прошлом народа и семьи живет в наших городах и квартирах

Район, где мы жили, назывался «Квартал Е», с ударением на первом слоге: «Ква́ртал». Если кто-то говорил «Кварта́л Е», значит, он был не местный. Официальное название – «Микрорайон Бештау», но никто его так не называл. Люди, конечно, говорили, что живут «на Ква́ртале». И мы там жили, и память там жила своей жизнью… Например, «на Квартале» была улица Атарбекова. Папа мне говорил: «Атарбеков был зверь». Об этом знали его мама и бабушка – они были местные. Атарбеков – один из видных деятелей времен красного террора, революционер, чекист. Сейчас улица переименована в Широкую. Ирония в том, что на самом деле она узкая. Но хоть не Атарбекова, и то хорошо!

Я давно хотела найти это место и вот, в очередной приезд в родной Пятигорск, нашла. Знакомьтесь: улица Дзержинского, 48. Здание построено в 1896 году; сейчас оно в плачевном состоянии – своего рода исторический памятник. До революции тут была гостиница «Новоевропейская», а часть улицы Дзержинского, где сейчас находится дом 48, называлась Нижегородской. Во времена красного террора прямо в этом здании находился концлагерь. Часть узников, убитых в 1918 году на пятигорском кладбище, содержали именно здесь (всего около 100 человек). Большинство зарубили, причем каратель Атарбеков участвовал в этом лично (Мельгунов, 2017; Волков, 2007). Сейчас на втором этаже бывшего концлагеря видны занавески и, кажется, живут люди, а первый этаж пустует – висит объявление: «Аренда».

Красный террор – это особая история. И Гражданская война была очень жестокой. И красные, и белые тогда отличились зверствами. Однако белых убийц и садистов у нас не постарались увековечить как героев. А именами красных названы и улицы, и населенные пункты. Например, село Труновское, улицы Трунова и Ашихина в Ставрополе. Трунов отличился тем, что в селе с хорошим названием Безопасное отправлял на смерть задержанных, у которых обнаруживал «не рабочие», ухоженные руки (Мельгунов, 2017). Ашихин – тем, что собственноручно рубил людей, причем относился к делу творчески: присматривался, какую часть тела лучше отрубить в первую очередь (Беликов, 2009). Но это еще цветочки, потому что длилось не так долго. Скоро к власти придет Сталин. Надолго.

Память живет и звучит. Не только в названиях, которые известны всему городу, но и в маленьких событиях, о которых знают только члены семьи и больше никто. Память не только об убийцах и садистах, но и о мирных участниках исторических событий; о маленьких участниках великих дел, в том числе о наших родственниках. Вспомним моего прадеда Гаврилу – «честнягу», который сам не брал и другим не позволял разворовывать конфискованное у кулаков имущество.

Надпись на обратной стороне фотографии, которую мама отправила своим родителям: «Папочке и мамочке от Раи. Вышла плоховато, нагнула голову. Но ничего, плохая, но Рая. Это я фотографировалась во дворе школы, у нас здесь очень красиво».

Моя мама заканчивала школьное обучение в Тернополе (Западная Украина), потому что в их поселке не было возможности получить полное среднее образование. Она жила с бабушкиной сестрой тетей Настей и ее мужем дядей Васей. Их семью туда переселили. Когда из Западной Украины депортировали поляков, переселенные русские и украинцы занимали их дома. Мама говорит: дядя Вася постеснялся взять дом побольше, потому что у него было всего двое детей, оставил для какой-нибудь многодетной семьи. Совестливый был дядя Вася. Куда делись поляки, мама не понимала («говорили, что они вдруг все уехали»).

Мама по вечерам сидела на кухне и тихонько читала какую-нибудь книжку. Выпивший дядя Вася возвращался домой, заходил в кухню и начинал ее щекотать. Позже мама сама, когда бывала веселой, любила пощекотать и меня, и сестру. Повалит, хохоча, на кровать и щекочет или щиплет. Нам это совсем не нравилось, мы вырывались, а маме нравилось, она смеялась и не переставала щекотать. Я тогда была уже большой девочкой, как мама, которую щекотал дядя Вася. Она часто повторяла со мной то, что происходило в ее детстве. Межпоколенческая передача происходит в том числе и тогда, когда родители повторяют со своими детьми действия, совершавшиеся в их детстве взрослыми по отношению к ним (Даттон, 2022). И это щекотание повторяло приставания дяди Васи. Можно пофантазировать, что сейчас он повалит маму на кровать. А может, он так и делал?

Конечно, это уже моя фантазия. Если вам не хватает информации о каких-то эпизодах семейной истории, возможно, и вы фантазируете о том, что происходило. Фантазия, разумеется, совсем не обязательно попадает «в точку». (Хотя, как известно, иногда оказывается, что мы на самом деле знаем то, чего «не знаем».) Фантазия отнюдь не означает, что именно так все и было. Но тем не менее воображение – полезная вещь! Потому что фантазии о родственниках и предках могут свидетельствовать о том, как тот или иной человек воспринимался в семье, с каким представлением о нем и о семейной истории вы росли, не задумываясь об этом.

Я уже говорила, что у потомков репрессированных нарушаются отношения с родственниками. Они могут быть дистанцированными, даже если вы были с ними хорошо знакомы. И тогда знания о них минимальны. Живя в одном городе с дедушкой и бабушкой со Второй Верхней, мы друг другу на праздники посылали открытки по почте. Когда я, став взрослой, уехала работать по распределению, мне захотелось самой отправить бабушке открытку на 8 Марта, и я не могла вспомнить, как ее зовут: то ли Нина Александровна Семенова, то ли Нина Семеновна Александрова. Папа потом удивился – конечно, Семенова! Самая обыкновенная, распространенная фамилия. У бабушки Нины когда-то был отец. А у прабабушки Кати – муж. Единственным напоминанием о нем оставалась бабушкина фамилия. Тонкая ниточка связывала меня с исчезнувшим из семейной памяти человеком: фамилия, которую я то ли помнила, то ли нет. И еще одна тонкая ниточка – папин интерес к сталинским репрессиям.

Помню, однажды к отцу приехал его друг детства дядя Саша. Он давно жил в Москве, но часто появлялся летом, иногда с сыном Виталькой. А в тот раз приехал с московским другом. Папа сказал, что мы вместе с дядей Сашей и его другом пойдем в поход на гору Бештау и что этот друг – очень интересный человек, и его важно послушать и расспросить, потому что он был в сталинском лагере. Тогда я в первый раз услышала о сталинских лагерях. Московский друг дяди Саши попал в лагерь за то, что изучал язык эсперанто.

На главную вершину Бештау мы забирались и раньше. Как всегда, мы поднялись со стороны поселка Иноземцево, а спускались на Железноводск, где самый легкий путь. (Со стороны Пятигорска и Лермонтова сплошь осыпи и закрытые урановые шахты.) Уже внизу, ближе к городу, было хорошее место для привалов у чистого родника, где мы разожгли костер. И папа с дядей Сашей стали расспрашивать московского гостя. Мне было, кажется, 12 лет. Я ходила вокруг, ждала, когда они поговорят и мы пойдем домой. Такой скучный пикник… Из того, о чем они разговаривали, я запомнила лишь одно – когда друг дяди Саши вышел из лагеря и стал устраиваться на работу, он удивился, что его готовы принять: «Я же враг народа!..» После этого похода папа сказал мне, что московский гость рассказывал о пытках, действительно имевших место в сталинских лагерях. Папа описал мне какую-то пытку с его слов, но я не запомнила. Помню только, что она была связана с водой. Уже будучи взрослой, я стала замечать за людьми, в том числе за собой, такую психологическую защиту: когда разговор заходит о чем-то ужасном, человек начинает скучать, отвлекаться, как будто ему это совсем неинтересно.

Сейчас я вспоминаю все больше случаев, когда папа упоминал о событиях того страшного времени. Он всегда ими интересовался, хотел понять, узнать подробности. Интересно, что при этом живой памятью были находившиеся рядом члены семей репрессированных, а иногда и они сами! Например, папина мать, бабушка Нина, была дочерью репрессированного, но папа не знал об этом. И папина жена, наша мама – дочь репрессированного. Об этом тоже никто из нас не знал. В доме бабушки – папиной мамы – время от времени появлялся один и тот же родственник, «привидение» Вильгельм – он тоже был репрессирован и прошел через лагеря, но мы об этом не знали! Мы не раз обедали у бабушки Нины с Вильгельмом, а папа так обрадовался возможности сходить в поход с бывшим узником ГУЛАГа и посидеть с ним у костра! Папа, очевидно, что-то чувствовал, хотя и не знал. Он, как и его отец, женился на дочери репрессированного, и его жена (то есть моя мама) тоже не знала. Никто ничего не знал? В конце жизни, уже в 1990-х годах, бабушка Нина рассказала папе, что ее отец был в сталинском лагере и умер от полученного там туберкулеза. Видно, настало время, когда она решила, что пора об этом рассказать. А бабушка Нюся, кажется, не ждала такой возможности. Ее отношения с исчезнувшим дедом были сложными. Она вышла замуж во второй раз, когда маме было восемь лет. Мама мне говорила, что первый муж бил бабушку «за детей». Может быть, она фантазировала о родном отце как о своем заступнике. Не знаю, бил ли дед Федор бабушку Нюсю, но сама она била маму сильно. Могла ли мама вести себя иначе, чтобы ее не били?

Ребенку важно верить, что отношение взрослых к нему зависит от него самого. Ведь быть беспомощным очень страшно. К тому же дети часто готовы считать себя плохими, чтобы сохранять образ хорошего, справедливого родителя.

Помню одного мальчика, которого часто и сильно била мама. У него была одна постоянная тема рисунков: как хороший Человек-паук бьет плохого Человека-паука. Ему было нужно и важно верить, что мама хорошая, а он – плохой. Тогда все не так безнадежно и есть возможность исправить ситуацию. Намного труднее ребенку было бы понять, что мама бьет его, потому что ей трудно, потому что отец мальчика ее бросил и сын на него так похож. И к тому же в детстве ее точно так же била мать. («Но мы с ней друг друга очень любили!»)

Ребенку важно понимать, чего от него хотят. Иначе неизвестно, как себя вести, чтобы быть хорошим, и тогда реакции родителей оказываются непредсказуемыми. Помните, как папу в детстве кто-то научил песенке про Сталина? Забавная песенка – ходит мальчик и поет с удовольствием. Узнав об этом, я тоже не поняла, за что мать так сильно его ударила. Он и сам тогда, наверное, не понял и был в шоке. И только запомнил, как сильно она испугалась. Мне сейчас грустно думать о мальчике, который пожалел не себя, а маму. Хороший мальчик… Но ведь он тогда, скорее всего, испугался сам.

Папа таким и остался. Когда я была уже взрослой, он говорил мне, что если я хороший человек, то другой для меня всегда значит больше, чем я сама. Я ответила: значит, для другого человека я должна значить больше, чем он сам, если этот человек хороший. Он засмеялся, будто я удачно пошутила, и сказал: «А это неверно». Злюсь до сих пор! Папа, твоя дочь вообще имеет право за себя постоять? Или чего-то для себя хотеть? А он был сыном травмированной матери и с детства привык не требовать к себе внимания. Я слышала о нем такую историю. Взрослые случайно обнаружили, что он плохо себя чувствует: кто-то проснулся и увидел, как Витя тихонько ходит по комнате из угла в угол. У него болело ухо, но он не хотел никого будить; он с детства усвоил, что мама слишком несчастна и он не должен доставлять ей неприятности.

Как справлялась со своим несчастьем бабушка Нина? Бывало, приманит к себе во двор бездомную кошку и начнет подкармливать. Все сокрушалась, что кошка худая, что у нее морда узкая. И бабушка начинала кормить кошку и ждала, пока морда у той не округлится. Помню одноглазую кошку по кличке Киса, которая, на радость бабушке, стала со временем гораздо упитаннее. Уже будучи взрослой, я рассказала о бабушке и ее кошках Марьиванне, у которой жила тогда на квартире. Марьиванна сказала: «Значит, добрая была бабушка». Я удивилась. Я не привыкла хорошо думать о бабушке Нине, ведь мама всегда отзывалась о ней плохо, и папа ей не возражал. А потом бабушка перестала заводить кошек. Сказала, что тяжело каждый раз их терять… Я тогда не знала, что в жизни бабушки Нины было много потерь. В жизни моих родных с обеих сторон было много потерь.

Когда мне было лет 10, я придумала себе план самой лучшей и достойной жизни. Все подробно расписала: как вырасту, чем буду заниматься и т. д. Сейчас из этого списка помню только, какой был запланирован конец жизни: пойти на войну и там геройски погибнуть. Я удивлялась, почему подруги смеются над этим, ведь когда-нибудь все равно умирать, вот я и запланировала самый лучший и достойный конец. Кстати, мой дед Петя, папин папа, прошел войну от начала до конца. Мама говорила: «Твой дед на самом деле не воевал, в штабе просидел». В конце войны его взяли в штаб писарем, заметив хороший почерк. На самом деле он, конечно, воевал – и в окружении был, и ранение получил. Но мне никто об этом не рассказывал, в том числе и сам дедушка. Я думала, как сказала мне мама, что он ненастоящий ветеран.

Из наградного листа

«…с начала Отечественной войны в должности шофера автомашины. Работая на подвозе боеприпасов и материалов на передовые линии фронта в исключительно тяжелых условиях под огнем противника, всегда проявляет смелость, мужество и отвагу.

Тов. Литвинов в борьбе с немецкими захватчиками был ранен и, несмотря на это, не покинул машину, обеспечив своевременное выполнение боевого задания командования».

(Дед тогда получил медаль «За боевые заслуги».)

Так сложилось, что я знала деда лично, общалась с ним, но о его участии в войне мне было неизвестно. А он какое-то время побыл даже командиром танка. Я бы гордилась тем, что я внучка танкиста, рассказывала бы в школе… Но я ничего не знала об этом, думала, что он «в штабе просидел».

О дедушке Федоре я тогда думала, что он, наверное, где-то погиб и тело не нашли. У бабушки Нюси, сколько я ее помню, были опухшие от ревматизма ноги; она все время растирала их разными мазями. Меня часто отправляли за этими мазями в аптеку. Мама долгое время тогда тоже говорила, что у нее болят суставы, и растирала ноги теми же мазями. Я слышала, что у деда Федора был ревматизм суставов. Кажется, в последнем письме с фронта он писал, что их часть находится на болотах и у него болят ноги. Чем меньше мы знаем о случившейся трагедии, тем больше вероятность, что напоминание о ней непрошено вторгнется в нашу жизнь; чем меньше понимаем, что нас тянет повторить ту же ситуацию, тем больше риск, что мы ее повторим.

Как я уже неоднократно говорила, в семьях часто повторяется одна и та же тема. Сначала в одном поколении, затем в следующем и т. д. И больные ноги – это еще не худшее, что может повториться. Есть много семей, где повторились подлинно трагические истории. Вот несколько ярких примеров.

Одна женщина в 10-летнем возрасте потеряла отца. Он погиб на глазах у нее и матери. Когда она стала взрослой и уже была замужем, ее муж погиб на глазах у нее и детей. Это произошло при совсем других обстоятельствах, но совпадение всех поразило. Я мало знаю об этой семье, но могу предположить следующее. Девочка любила отца, которого потеряла; возможно, восхищалась им. В памяти запечатлелся образ отчаянного и бесстрашного человека, который себя не бережет. Может, кто-то говорил о том, какой он неосторожный, может, нет. Даже если она не помнит, чтобы кто-то называл какие-то определенные качества отца, в памяти остались сцены из жизни с ним. И когда она встретила мужчину, в общении с которым почувствовала себя так же спокойно и хорошо, как с папой, – они с этим мужчиной, по известному нам «закону пазла», друг друга дополнили. Очевидно, что у отчаянного и неосторожного человека риск пострадать от несчастного случая выше среднего. (Скорее всего, можно найти что-то общее в историях их семей, если иметь больше информации.)

Мальчик ни разу не видел своего деда. И отец мальчика не помнил своего отца, потому что осиротел очень рано. Бабушка по отцовской линии всегда говорила, что дед был военным летчиком-испытателем и погиб во время учений. Внука звали его именем, он гордился дедушкой-летчиком, которого в семье называли героем. Мальчик вырос, стал военным и… погиб во время учений. Он так и не узнал, что дедушка был не летчиком-испытателем, а расстрелянным «врагом народа». Но внук-то помнил деда-военного, своего тезку, и думал, что будет таким, как он. К сожалению, образцом был погибший человек. Как и в предыдущем примере, здесь можно с осторожностью предположить, что в какой-то решающий момент внук не берег себя, потому что он – «как дед».

Повторения есть в жизни каждого человека и каждой семьи. Я привела лишь два трагических примера. Но повторяется не только трагическое; просто плохое тоже может повторяться. В этом случае люди обычно говорят: «Опять на те же грабли!..» Наступать на те же грабли человека побуждают внутренние неосознаваемые причины. Хорошее тоже повторяется. Человек может не обратить внимания на такое повторение; ему кажется, что это само собой разумеется. Например, когда у него снова и снова получается находить хороших друзей. А у кого-то снова и снова не получается. И уж этот-то человек непременно задумается: почему такое невезение?

Некоторые повторения, как я уже упоминала, – семейные. Вот и у меня в детстве заболели суставы! Несомненно, психосоматика существует. Мне было 10 лет, когда у меня заболело колено. Я никому не сказала; думала, что пройдет само. Но коленка продолжала болеть, и я начала хромать – тогда уже родители не могли не заметить, поскольку я хромала все сильнее. В конце концов я не смогла наступать на правую ногу. Меня отвезли в больницу. Из подъезда к санитарной машине меня вынес на руках папа; помню, как тогда было стыдно. Мне сделали рентген и до появления результатов на всякий случай наложили гипс (а вдруг перелом?). Спросили: падала ли я? разбивала ли коленку? – Ну да, падала, разбивала. Кто же из детей в то время не разбивал коленки! Мы ведь все время бегали во дворах. Потом оказалось, что перелома нет. Меня обследовали, подозревали воспаление костного мозга (мама сильно плакала), потом поставили диагноз «ревматоидный артрит» и перевели в детскую больницу. И уже там стало веселее, я быстро приободрилась и начала ходить. В больнице была хорошая компания, а это много значит. Но начиналось все, конечно, невесело. Я думала, что, может, теперь вообще никогда не буду ходить. Мне даже приснился сон: везут меня в той самой машине в больницу, рядом сидит другая девочка, и я ей говорю, что раньше тоже ходила. И еще несколько лет мне снился один и тот же сон: как будто ноги вдруг перестают меня держать и я падаю; это случалось в разных местах – на улице, в магазине, в школе; я оставалась на том месте, где упала, и не могла встать. Потом такие сны сниться перестали. И ничего похожего на ревматизм суставов у меня больше никогда не было…

В чем было значение этого семейного симптома? – Какая-то отчаянная беспомощность… Мама в конце жизни не могла ходить. Она сказала мне: «Тебя ждет то же самое». Мол, ее мать была лежачей, а теперь она. Мама не знала, что говорит о межпоколенческой передаче. Мама, мне жаль тебя… Но я не хочу быть такой, как ты, и надеюсь, со мной это не повторится. Межпоколенческая передача симптома – не неизбежность, она может прекратиться. (Тем более что я уже «выполнила план», когда мне было 10 лет.)

Наверное, потому, что не хочу вернуться в прежнюю жизнь, я без сожалений рассталась с родительской квартирой и больше не собираюсь жить в Пятигорске. Город хороший, но в последнее время он предстал передо мной совсем в другом свете. Открылось все мрачное – то, чего раньше я видеть не хотела. Конечно, это связано не с историей Пятигорска (в истории любого города есть много горестных страниц), а с моей личной историей. Гора Бештау, которая раньше казалась мне такой уютной (как будто большой теплый зверь прилег отдохнуть), стала видеться мрачной и тревожно нависающей над нами глыбой. Как же эти горы давят… и почему я не замечала этого раньше? Изменилось ли так же мое отношение к Советскому Союзу? Изменилось, но не совсем так. Советского Союза я немного стеснялась, потому что он самый большой и «самый лучший в мире». И в этом чувствовалась фальшь. Но тогда мне в нем было достаточно спокойно – до поры до времени. Правда, было скучно учить аккуратно приглаженную историю СССР, хотя я и не понимала почему. Однажды мне открылось, насколько она на самом деле трагична. Как много связано в том числе и с родным городом, и со знакомыми улицами, и с этими горами… Лев Разгон, бывший заключенный ГУЛАГа, вспоминал: он слышал о Бештау в пересыльной тюрьме в Георгиевске. Там говорили, что где-то на этой горе есть место, где в урановых штольнях работают заключенные. И никто не видел ни одного заключенного, вернувшегося из этого никому не известного лагеря, который Разгон, мрачно шутя, называет «полукурортным» (Разгон, 1994).

Я давно уже слышала, будто в недрах горы, в заброшенных шахтах есть даже камеры, где жили никогда не выходившие на поверхность заключенные-смертники, и хотела узнать, правда ли это. В интернете можно найти много публикаций на эту тему: в одних источниках говорят, что так и было, в других – что заключенные там действительно работали, но рассказы о «смертниках», скорее всего, преувеличение. Так или иначе, но «зэки» здесь были. И, конечно, люди в георгиевской пересыльной тюрьме могли бояться попасть на работу по добыче урана. Мы до сих пор до конца не знаем, чему верить о том времени, а чему нет. Все эти шахты давно законсервировали, но местные и приезжие диггеры проникают туда в поисках цветных металлов. Говорят, кто-то бесшабашный может и урановой руды прихватить. Правда ли это? Только они и бывают сейчас в тех лабиринтах? Или есть кто-то еще? О привидениях на Бештау тоже существует много легенд. Вероятно, это всего лишь «броккенские призраки» – интересное атмосферное явление, когда наблюдатель видит свою тень на поверхности облаков. Я ни разу не видела чего-либо подобного, поэтому не буду ничего утверждать. Можно пофантазировать, придумать историю о призраке из урановой шахты. Встретить бы его и спросить: кто он? Заключенный? Или пропавший диггер? Броккенский призрак – он бывает только один? Или можно встретить целую компанию? Кто-то видел под Бештау табличку советских времен, где сказано, что из-за радиации запрещено собирать грибы. Но мы собирали – готовили и даже ели…

Если верить в привидения, то особенно много их должно быть под Машуком. Но из всех убитых там единственный, чье имя известно, – Лермонтов. Представляю, как призрак Лермонтова ходит ночью по заросшему лесом склону горы. Ходит, и встречаются ему на пути безымянные привидения. И всех, кто попадается навстречу, Лермонтов спрашивает: «Кто ты?» Спасибо, Михаил Юрьевич. Что бы я без тебя делала…

«Призрак коммунизма» – вспомнится же такое! Помню, как в начальной школе нам в первый раз рассказали о коммунизме. Это когда все трудятся в меру сил и у всех всё есть. Я пришла домой и спросила папу, доживем ли мы до коммунизма. Папа сделал серьезное лицо и сказал: «Я собираюсь дожить». Этими словами он внушил мне надежду, и я ответила, что тоже собираюсь.

Но пока до коммунизма мы не дожили. В брежневские годы, хотя мы были сыты и одеты, постоянно охотились за продуктами и предметами первой необходимости. В 1970-х годах то один, то другой необходимый товар оказывался в дефиците, и тогда народ вступал за него в борьбу. Помню, как мы везли муку из соседнего города Лермонтова (потому что у нас она исчезла, а там еще нет). Мы стояли в переполненном рейсовом автобусе и пристраивали на полу свои сумки с мукой. Кстати, центр этого города, Лермонтова, действительно строили зэки, когда ГУЛАГ доживал последние дни. Конечно, быт советского человека был более чем скромным – он был убогим. Но советская культура была преисполнена торжества и гордости за советский строй и Советскую страну.

Недавно зашел разговор с одним человеком, который изготавливает в Пятигорске памятники. Он знает, наверное, все мало-мальски известные могилы города. И этот человек рассказал, как потомки Лермонтова (не прямые, конечно, – детей-то у него не было) когда-то заказали для другого родственника Лермонтова памятник на старом кладбище; и этот родственник тоже был Лермонтов. Там рядом находится могила Лермонтова-поэта, которого, правда, вскоре после первого погребения перезахоронили. А где сейчас живут родственники Лермонтова? «Знаю, что в Санкт-Петербурге, – ответили мне. – И, смеяться будете, здесь, на Квартале живут, в девятиэтажке». Мне вся эта история почему-то вдруг очень понравилась. Несколько дней я смеялась по-доброму, вспоминая о родственниках Лермонтова в девятиэтажке, в окраинном районе Пятигорска под названием «Квартал Е». Правильно делают, что помнят. Молодцы!

Задание для тех, кто хочет лучше понять полученный от предков опыт и правильно им распорядиться

В какой семье вы выросли – полной, неполной, с по-вторным браком? Вы были единственным ребенком, одним из двоих или троих или выросли в многодетной семье (другое)? Сравните состав вашей семьи с семьями родственников/предков, которых сможете вспомнить. С какой семьей/семьями вы могли бы сопоставить свою (родительскую или ту, которую создали сами)?

Известно ли вам, как складывались отношения в семьях ваших дедушек и бабушек по отцовской и материнской линиям? Можете ли вы обнаружить сходства в характере отношений и образе жизни их семей и вашей родительской семьи? Кто из членов этих семей играл сходные роли?

Многоликий абьюз

Семья, закрытая как консервная банка

Вообразите банку консервов, в которую попал токсин. Сам по себе он не опасен, но, поскольку банка герметично закрыта, все, что в ней находится, без доступа воздуха становится ядовитым. То же самое происходит с наглухо закрытой семьей: если замалчиваются тяжелые факты, трагические события из прошлого, атмосфера в герметично закрытой семье становится токсичной. Закрытости способствуют разделяемые тайны и контроль.

Сейчас я знаю о семейном насилии достаточно много. Я преподавала психологию семьи; могу прочитать лекцию об абьюзивных отношениях. А раньше семьи просто делили на «благополучные» и «неблагополучные». Наша была «благополучной» – я в этом и не сомневалась. Сейчас я понимаю, как мои родители дополнили друг друга и почему остались вместе. Понимаю также то, что и абьюзер, и его жертва – люди травмированные; что они выстраивают со-зависимые отношения, которые обоим трудно разорвать, поскольку оба боятся оказаться брошенными (Даттон, 2022). Партнер-жертва часто бывает депрессивным. Он может прибегать к такой защите, как уход в себя, самоизоляция (например, запираться в комнате, слушать музыку в наушниках или сидеть в интернете). Партнер-агрессор периодически считает близкого человека то хорошим, то плохим. Когда жертва бывает «плохой», партнер становится все мрачнее, а потом начинает нападать. При этом в собственном восприятии он отчаянно защищается от обидчика. Когда жертва представляется «хорошей», наступает затишье; со временем абьюзер снова все больше раздражается, и однажды происходит новый «взрыв». Это так называемый цикл насилия, по Л. Уокер (Даттон, 2022). Партнер-абьюзер бывает контролирующим; контроль может проявляться в виде заботы. Часто именно это является первым фактором, подкупившим жертву, которой хочется заботы, хочется быть кому-то нужной. Партнер-абьюзер постепенно все больше ограждает жертву от общения с другими людьми: родственниками, друзьями. («Все твои подруги – проститутки; я боюсь, что они на тебя плохо повлияют».)

Моя мама тоже старалась оградить нас от влияния других людей. Она не запрещала общаться напрямую, просто отзывалась о родственниках, соседях, учителях так, что становилось трудно им доверять. И верить, что они хорошие люди, было трудно. И узнавать потом, что думают люди о таких методах воспитания и такой заботе, тоже удавалось с трудом и не сразу. Что думала мама о Сталине? Она как-то сказала мне, что он ей нравился. Да и сейчас Сталин многим нравится, он как будто вошел в моду. Если представить, что в нашей семье кто-то играл роль Сталина в Советском Союзе, то, конечно, это была мама. (Кстати, тоталитарное государство тоже изолирует своих граждан от окружающего мира, опуская «железный занавес».)

Когда я уже давно была взрослой, папа сообщил мне, что все время ждал одобрения мамы: «Я уже начал избавляться от друзей». Вот, мол, с одним Олегом расстался – теперь надо еще с другим. Конечно, он ждал, что это одобрит мама. Помню, как она однажды с презрением передала мне слова папы: «Но я же ради тебя перестал к ним ходить», – речь шла о его родителях. Действительно, года два или три мы к ним не ходили вообще. Да и потом ходили очень редко. От папы ожидалось, что он согласится с маминой аксиомой, согласно которой его родственники – плохие люди, и порвет с ними. Папа, наверное, часто подчеркивал: «Смотри, на что я пошел для тебя». А мама усмехалась: он, мол, еще ставит это себе в заслугу. Как будто что-то большое сделал. Расстался ли папа со вторым другом Олегом, я не знаю. Впоследствии они общались, это точно. У папы друзья были всегда.

Когда в отношениях родительской пары присутствует насилие, возникает риск, что дети, повзрослев, построят отношения по тому же образцу. Таким образом, контроль и агрессия в отношениях тоже становятся предметом межпоколенческой передачи. Дети могут наблюдать насилие в родительской паре (одна знакомая женщина, вспоминая детство, говорила: «Когда отец бил маму, я думала: “Лучше бы он бил меня!..”») или подвергаться насилию сами. Они могут страдать от действий родителя-насильника или родителя-жертвы (у которого в абьюзивных отношениях тоже накапливается злость).

Наше общество многократно травмировано. Причем часто не в одном поколении, а поколение за поколением. Гражданская война, красный и белый террор (хотя мало кому рассказывали об этом в семьях); голод 1920-х; раскулачивание; голод 1930-х. Тем временем росло количество политических заключенных. Вторая мировая (Великая Отечественная) война; депортации народов… Все эти события означают огромное количество семей с историей травмы.

Итак, я на себе испытала переданное в роду (по крайней мере, по материнской линии) насилие. Дома со мной без конца воевали, и чем старше я становилась, тем воевали больше – теперь это была большая война. Чаще всего меня «гоняла» по квартире мама. «На Квартале» у нас была большая квартира, целых четыре комнаты. Папы часто не было дома.

Он постоянно ездил в командировки; находил их себе сам, снова и снова просился в командировку. Однажды съездил на конференцию по дизайну и потом много раз вспоминал эту поездку, как хороший анекдот. У него в институте спросили, что такое дизайн, и изобретательный папа сказал: «научная организация труда». И его командировали на эту конференцию. Когда он был дома, а мама меня «гоняла» (то есть бегала за мной по квартире, ругала и била), он просто старался уйти в сторонку. Запирался у себя в комнате («папин кабинет»). Мама яростно врывалась туда с криком: «Хочешь остаться хорошим? Иди воспитывай свою дочь!» И тогда он выходил и тоже меня «воспитывал». Помню, как он кричал:

«Я буду тебя уважать, когда ты перестанешь быть ничтожеством!» Если его не было дома, я часто, удирая от мамы, забегала в его комнату. Его рабочий стол немного отстоял от стены. Если мне удавалось до него добежать, стол становился моим укрытием: я по одну сторону, а мама по другую.

Главное, не дать ей сократить расстояние между нами. Мама шаг вправо – и я шаг вправо. Мама рычала: «Выходи, убью!» Я, конечно, не выходила. Кто бы вышел в ответ на такой призыв. Так папа все-таки оказывался моей «защитой»… хотя бы когда его не было дома. Правда, когда он уезжал в командировку, мама меня «гоняла» намного больше. Наверное, папино присутствие все-таки немного ее сдерживало. Возможно, она начинала сильнее злиться, потому что он сбежал от нее в очередной раз.

Одна женщина рассказывала мне, как в детстве ее избивала мать. «Понимаете, она не просто била, она меня как человека уничтожала!» У нее был «добрый папа». Я спросила, знал ли он о насилии. «Конечно, не знал, – был ответ. – Он бы ее за это просто убил!»

А вот история девочки-подростка, которая без спроса взяла деньги. Когда отчим узнал об этом, он кричал, а потом душил ее. («Нет, я не испугалась. Я ведь знала, что он меня не задушит. Но как он мог?!») Девочка была в шоке. Придя в себя, позвонила родному отцу… чтобы признаться в том, что сделала! Папа ее мягко пожурил, объяснил, что воровать у родителей плохо, и она ему пообещала, что больше так делать не будет. Почему она не сказала отцу, что отчим ее душил? – «Я не хочу, чтобы у них с мамой испортились отношения. Они нормально общаются по телефону». Вероятно, девочке на самом деле хотелось пожаловаться, но она не решилась.

Почему эта девочка, как и та женщина когда-то в детстве, не жаловалась, хотя, кажется, было кому? У обеих находилось объяснение. Действительно, ребенку бывает важно не испортить отношения между родителями. Другие причины могли не осознаваться. Прежде всего – чувства самого ребенка, которые могли его напугать. Это могла быть проекция, когда «доброму родителю» приписывается справедливый гнев «ужасной, разрушительной силы», который испытывает сам ребенок. И этот гнев может навсегда поссорить папу с мамой (в случае девочки – разведенных родителей). Взрослая женщина выразила этот аспект ярче. Она сама порой ощущала такой гнев, что иной раз готова была убить! А это пугает не на шутку. Есть еще одна, часто неосознаваемая, причина молчания ребенка-жертвы: если рассказать кому-то о насилии, можно разрушить веру в то, что «добрый родитель» его защитит. Часто именно так и происходит, если дети жалуются. Ребенка начинают убеждать, что применивший насилие родитель не так уж плох, что он не хотел, что ребенок сам виноват и т. п., или просто проигнорируют сообщение. Горькая правда о «добрых родителях» в семье с жестоким обращением заключается в том, что на самом деле, они молчаливые сообщники (Форвард, Бак, 2022).

Сьюзан Форвард и Крейг Бак пишут о матерях девочек, подвергающихся сексуальному абьюзу со стороны отца или отчима. Однако то же самое можно сказать о любом абьюзе в семье в отношении ребенка и о родителе, который это игнорирует. Мы помним: бессознательная трансляция (передача) существует, и не может быть, чтобы эти родители совсем ничего не почувствовали. Но они в тревоге закрываются от осознания правды…

Я мечтала о побеге из квартиры с духом диктатора Сталина и давно собиралась в путь. Держала за дверью в папином кабинете свой старый рыжий портфельчик, набитый необходимыми вещами. Впрочем, самого главного для побега в этом портфельчике не было – там не было ни копейки денег. Карманные деньги мне не давали. Один раз я сказала маме о том, как мне стыдно из-за того, что многие одноклассники меня угощают, а я – никого. Мама ответила на это: «У тебя нет гордости. Я бы на твоем месте сидела одна в классе и никуда ни с кем не ходила есть». Она рассказывала о моем папе: родители не давали ему карманных денег, когда он был студентом; у него не было денег на трамвай, и он ходил в институт пешком; мама сама покупала ему билеты в кино. Потом мама и папа поженились, и уже она сама не давала ему карманных денег. Каждый раз, когда наступали праздники – 8 Марта или ее день рождения, – в квартире повисало тяжелое, давящее молчание. Все чувствовали себя виноватыми, потому что не купили подарок маме. Когда я была уже старшеклассницей, я сказала ей: «Ты ведь забираешь у него всю зарплату». Она выдавала ему деньги только на трамвай и сигареты. Мама ответила: «Если бы он хотел меня поздравить, он бы месяц не курил и купил мне подарок». Таким бывает финансовое насилие в семье. (Кстати, основную часть денег в семье зарабатывал именно папа.)

И вот однажды мой побег состоялся спонтанно. Папа тогда был в командировке, а я получила в школе замечание в дневник. Идти домой, где была одна мама, я очень боялась. Я вышла из школы и направилась прямо по улице, в конце которой было кладбище. Оно меня не пугало; дети, жившие «на Квартале», иногда там гуляли. В тот день была сырость и грязь, и на кладбище – никого. Я шла по аллеям, читала надписи на могилах, смотрела на портреты и годы жизни, отмечая мысленно, сколько лет прожили эти люди; подбирала истрепанные искусственные цветы и листья с венков, и, если с какой-то могилы отвалилась часть венка, я возвращала ее «хозяевам», говоря вслух: «Возьми, это твое». Пройдя мимо могилы прабабушки Кати на краю кладбища, я вышла за забор, пересекла грузовой аэропорт и оказалась в Новопятигорске. Там я вспомнила, что в этом районе живет мой классный руководитель Галина Георгиевна, и побрела наугад по улицам, пытаясь найти «Галину», чтобы попросить ее о помощи. К тому времени я уже устала, денег не было, и, разумеется, ночевать было негде. Я знала, что Галина Георгиевна живет на улице Школьной. Нашла Школьную; там были двухэтажные дома, а у дверей подъездов – списки жильцов. Я отыскала классного руководителя по фамилии и появилась у нее на пороге.

Галина Георгиевна с мужем помогли мне отмыть сапоги, напоили чаем, нашли соседа, у которого была машина, и с его помощью отвезли меня домой, к маме. Так кончился мой побег. Мама была испугана и ничего не сказала, просто до ночи сидела в гостиной и смотрела телевизор. Она всегда молчала, если случалось что-то действительно из ряда вон выходящее.

После этого случая мама, конечно, продолжала меня бить. Один раз обнаружила в прихожей мои не помытые в грязную погоду сапоги. Мама схватила один из них и била меня по лицу подошвой сапога с кусками грязи… Я до сих пор не оставляю в прихожей грязную обувь. Как только переобуюсь, сразу бегу мыть обувь. Значит, воспитание оказалось эффективным. Я всегда думала, что сестре в семье хорошо, потому что мама ее не била. (Может, раза два в жизни ударила – для мамы это вообще ничего.) Мама часто говорила мне, что, если бы у нее вторая дочь была такой, как первая, она бы этого не пережила. Уже будучи взрослой, сестра сказала: «Она меня морально била». И я поняла, что это правда. Мама оскорбляла нас обеих. Точнее – нас всех. В нашей семье имело место и физическое, и эмоциональное насилие.

Мы с сестрой в детстве часто думали: если они разведутся, жить-то придется с мамой! И боялись их развода. Но они никогда бы не развелись. Время от времени мама говорила папе: «Уходи от нас. Уходи». А папа отвечал: «Не уйду никуда. Я что, подлец?»

Мамин отчим, кажется, характером был похож на нашего папу. Я часто слышала от мамы, что бабушка Нюся «гоняла этого хлипкого мужичонку». Он маму не бил, но и не защищал от матери, которая била. Бабушкин первый муж, полагаю, не был «хлипким». Мама всегда с уважением отзывалась о родном отце, которого почти не помнила. Рассказывала, что по профессии он был мелиоратором; что у него был рабочий стол, а на нем – чертежи; что он сажал ее, маленькую, на этот большой стол, давал карандаш и бумагу; что когда-то, когда зимой были огромные сугробы, он поднимал ее на край крыши, и сугроб доходил почти до крыши.

Мама говорила, что первый муж, то есть мамин родной отец, бил бабушку Нюсю. Сама она этого не помнила, ей бабушка рассказывала. Кажется, мама ее спросила однажды, за что бил, а бабушка ответила: «За детей». «За что?» – вопрос неправомерный, если речь идет о семейном насилии; более уместен вопрос «почему?» Ответ, как правило: по какой-то собственной причине. Мама могла фантазировать о том, что, если бы ее родной отец оставался в семье, он был бы ее защитником. А мне мой папа два раза надавал пощечин. В семье была запущена цепочка насилия – всегда кто-то кого-то бил. Грустно вспомнить, но я била по щекам младшую сестренку. Тоже, видно, за что-то наказывала. (Разумеется, не «за что», а «почему» – потому что так били меня.) Не помню, сколько раз это было. Сестра пошла к родителям жаловаться, била себя по щекам, показывая: «Танька меня вот так!» Мама смеялась, рассказывая об этом… Папа ничего не сказал. Может, тоже усмехнулся…

В последний год своей жизни папа сказал мне: «Мне жаль, что я тебя ударил по лицу. Но ты же так сильно расстроила маму». С одной стороны, из его слов я поняла, что он все-таки об этом жалеет. Хотя это, конечно, не называется «ударить по лицу». Это называется «набить морду». И не один, а два раза. Левой рукой он держал меня за подбородок, а правой бил. (Где-то ведь научился так. Не в драках же; это не драка. Его самого так били?) С другой стороны, это может означать, что он таким образом защищал маму от меня. А если бы он меня от нее защищал? Наверное, мама чувствовала бы, как чудовищно несправедливо, что ее защитить некому, а меня отец защищает. Но все было наоборот: несправедливо по отношению ко мне, не к ней.

Что могла мама думать о своем отце? Она часто повторяла, что отец их с братом любил. И не хотел, как говорят, уходить от них на войну. Отправляясь на фронт, он сказал бабушке: «Береги детей». Мама знала, что он «пропал без вести». Значит, где-то погиб, и никто не знает где. Но ведь если не нашли – может, он жив, может, найдется? Может, искал семью, но семья переехала… Мама могла злиться на свою мать, считая, что та предала отца, особенно когда нашла другого мужа.

Как я уже говорила, мама часто неосознанно воспроизводила ситуации из своего прошлого. Наши с сестрой кровати были поставлены рядом, так, что получалась зачем-то одна двуспальная. Это мама решила их так поставить. Она валила меня поперек этой двойной кровати и в таком положении молотила кулаками куда попало, пока кулаки не устанут. Позже она скажет о своей матери: «Она меня так жестоко избивала: валила на пол, ногами била…» Что тут можно сказать? Разве что это еще хуже, чем кулаками на кровати. Или на кровати хуже? Ведь это была та самая кровать, на которой я спала ночью. И сестра тоже. Кстати, недавно я подумала: ведь мама с братом, наверное, тоже спали рядом. Может, и нет, но мама всегда рассказывала, что мертвого брата мать бросила на нее, поперек кровати, и побежала за помощью. Да, поперек кровати. Как она – меня.

В некоторых абьюзивных семьях жизнь такая бурная, что соседи ночью не могут спать, когда у них за стеной дерутся. Но очень часто семьи, в которых совершается насилие, живут замкнуто, и тогда никто вокруг не знает, что происходит за закрытыми дверями. Помню один случай из жизни, хорошо иллюстрирующий это. Одна из наших соседок убила мужа. Когда преступление раскрылось, она стала искать, кто из соседей может подтвердить, что у нее был несчастливый брак. И обнаружилось, что никто не знает, как они жили! Семьи с абьюзом обычно мало контактируют с родственниками (как говорят, «не роднятся»), редко кого-то приглашают к себе. Рассказывая, как мама за мной гонялась, понимаю: можно подумать, что было очень шумно, что соседи слышали в нашей квартире крики и грохот. Нет, они никогда ничего не слышали. Родители если и кричали, то как-то приглушенно. И я тоже никогда не кричала. Маме было бесполезно что-то говорить, хныкать или бормотать: «Мама, больно, не надо». После экзекуции она говорила: «Прекрати соплями умываться. Будешь реветь – еще получишь». А ночью иногда приходила, садилась в темноте на край моей кровати и начинала плакать. Она говорила: «Доченька, я очень боюсь, что тебя кто-то обидит. Ты добрая девочка, а мир такой злой…»

Именно тогда я испытала первую в своей жизни депрессию: в 13–14 лет. У тех, кто подвергается абьюзу, часто бывают депрессии. Они бывали у папы. И вот теперь – у меня. Я не понимала, что это за состояние; просто ходила как оглушенная. Не понимали родители; не понимали учителя. Я чувствовала постоянное отчаяние и тяжесть в груди; мне снились кошмары. Например, однажды приснилось, что в класс вошел учитель физики и сказал, что сделает нам объявление. Оно было такое: ряд учеников восьмых классов приговорили к смертной казни. Наступило тяжелое молчание; физик вышел из класса. Я бегу за ним следом, догоняю в коридоре и спрашиваю: за что школьники приговорены? Он спокойно объясняет: за некоторые нарушения дисциплины. Потом я вижу спортзал, где стоят лавки, и на этих лавках лежат мои одноклассники, которых должны казнить. Кажется, им должны отрубить головы. Что было дальше, я не помню…

В процессе межпоколенческой передачи человек может видеть сны, иногда кошмарные, свидетельствующие о том, что он знает или фантазирует о своих предках. Помимо прочего во сне может фигурировать тема смертной казни (Тимофеева, 1996).

Никто не понимал, что я чувствую. Классный руководитель в моем присутствии сказала маме: «Учителя сомневаются в ее нормальности». Я прямо ее спросила: «Я ненормальная?» – и она быстро сказала: «Что ты, конечно, нет!» Мама мне говорила: «У тебя тупой, ничего не выражающий взгляд идиотки». Кажется, тогда меня никто не поддерживал, кроме придуманных мною привидений.

У тех, кто подвергается абьюзу, возможны попытки суицида. В то время я два раза пыталась покончить с собой, наглотавшись таблеток. К счастью, плохо представляла, как это сделать. Мама всегда интересовалась медициной, выписывала журнал «Здоровье», и у нее был справочник фельдшера. Почитав об отравлениях, я посмотрела, каких таблеток дома много. Оказалось много димедрола. Я посчитала таблетки, набрала «токсическую дозу» и проглотила. После этого легла в постель и просто хорошо, долго поспала. Димедрол оказался безвредным. Тогда я стала искать в справочнике, какие таблетки имеют «летальную дозу». Оказалось – аспирин. Посчитала таблетки, сложила перед собой горкой и начала пить. Но на полпути испугалась и оставшиеся выбросила…

Как я уже упоминала, в тот период мне время от времени устраивали семейные судилища. И тогда как раз готовился очередной такой суд. Папа, мама и бабушка уже собрались в гостиной, где ждали моего прихода. Может, потому я и отравилась. Когда все начали говорить, что они обо мне думают, меня стало сильно тошнить, и я убежала в туалет. Взрослые наконец поняли, что я действительно плохо себя чувствую, и отстали. Весь следующий день я отлеживалась и читала книжку; потом вернулась в школу. Интересно: мама ведь наверняка заметила, что ее запасы таблеток уменьшились, – почему же никак не отреагировала? Родители всегда молчали, если происходило что-то их пугавшее. Может быть, и моя «вера» в привидения, встревожившая учителей, так пугала родителей, что они молчали?

В книгах те, кто не вернулся живыми к живым людям, иногда приходят как привидения, чтобы рассказать родственникам о случившемся с ними. Лет в 13–14 я любила сочинять истории о привидениях и рассказывать о них так, будто сама их видела. Я никогда не верила в привидения, но это было интересно. Однажды летом мы были в совхозе с учительницей химии и вместе с ней пошли гулять в поле. Я рассказала ей историю о привидениях, будучи уверена – она поймет, что это лишь выдумка, фантазия. Но она решила, что я во все это верю, встревожилась и в мое отсутствие попросила девочек не рассказывать при мне страшные истории, так как я очень впечатлительная. Помню, я придумала, а потом рассказывала историю, в которой у меня был друг-привидение, но внезапно исчез. Кто был тот друг? Возможно, мой помощник и защитник. Призрак не вернувшегося с войны деда Федора? Или в нем воплотился собирательный образ исчезнувших родственников? Друг-привидение, который помогал бы разгадывать загадки, среди которых я живу…

Пытали ли деда Федора? А прадеда Семенова? А троюродных дедов-немцев? Тогда я о ком-то из них просто не думала, о ком-то вообще не знала. Но однажды взяла лезвие и порезала себе кисти рук: сделала много-много порезов. Я видела, как появлялись все новые тонкие красные следы, и не чувствовала боли. Потом как могла забинтовала, а в школе стала врать одноклассникам, что провела какой-то опыт по химии и случайно обожгла руки. В конце концов порезы стали заживать, и я сняла бинты. Учительница русского языка спросила: «Испытание силы воли?» – Не знаю. Может, импровизированная пытка. А родители, как всегда, никак не отреагировали. Как всегда, когда случалось что-то пугающее… Тогда я еще не знала, что подростки иногда режут себе руки; обычно это означает очень тяжелые переживания, и физическая боль отвлекает от душевной. Но мне не было больно; и больше я так не делала.

Окружающие по-прежнему считали нашу семью прекрасной, и все странности приписывались только мне. Однажды, когда мне было уже лет 14, наш класс пошел в поход под Бештау. С нами была наш классный руководитель с мужем, и мой папа тоже пошел. Мы ведь благополучная семья, кто бы сомневался! Помню, как на привале мы сидели у костра: кто-то из одноклассников, Галина Георгиевна с мужем, мой папа и я. В том самом месте у родника, где мы когда-то сидели у костра с бывшим узником ГУЛАГа. У местных жителей это было любимое место для пикников. И Галина Георгиевна с мужем стали вспоминать, как я в пятом классе сбежала из дома и пришла к ним. Они стали спорить: говорила ли я, что меня будут бить, или не говорила? Шутили. Смеялись Галина Георгиевна с мужем, смеялся мой папа. Как будто вспоминали чрезвычайно забавный случай…

С папой я связываю еще кое-что. Среди неразрешимых загадок в моем детстве была такая: кто в нашей семье портит вещи? Впрочем, бабушка Нюся предлагала отгадку. Ей как будто еще тетя Нина, наша квартирная хозяйка «на поселке», сказала: «Виктор все портит». Что конкретно могла знать или видеть тетя Нина? А я кое-что видела. На лоджии у нас была протянута бельевая веревка. Как-то выхожу туда, чтобы снять с веревки свои колготки. Потянулась за колготками, а они сверху порезаны: «ноги» целые, а сверху все изрезано. В том месте, где у женщины промежность, все было порезано ножницами – много-много раз. Я почему-то поняла, что говорить об этом никому не надо. Сняла колготки с веревки, убрала, и потом еще пыталась носить – заклеивала, зашивала. Они, конечно, расползались. Здесь интересен еще такой момент: мама все мои вещи знала наперечет; если бы я что-то порвала сама, она сразу заметила бы и стала ругать. А тут стояла тишина. Когда случалось что-то пугающее, стояла тишина… Тогда я была еще школьницей, и те колготки мне очень нравились – плотные светло-серые колготки, я любовалась их цветом и своими ногами в них (колготки их красиво подтягивали). Не так уж часто мне тогда нравилась какая-то одежда на себе. Я уверена, что так порезать женскую вещь – колготки – мог только мужчина. И больше всего пугало, что это нападение – на мою вещь. Это значит, оно было направлено на меня, как и полагалось в нашей семье.

Много позже, когда я была уже студенткой, у меня был медовый крем-гель для рук, который мне очень нравился. Я сама его купила, ведь уже получала стипендию, из которой мама оставляла мне 10 рублей в месяц, так что у меня завелись деньги. Это был маленький зеленый пластиковый флакончик. Свою косметику я держала на шкафу. Однажды я достала этот крем и увидела, что у бутылочки грубо, криво срезана верхняя часть. Не крышку открыли, а просто срезали верх вместе с крышкой. Я, как и в случае с колготками, снова испугалась и никому ничего не сказала. Сохранила флакон. Закрывала его, натягивая верхнюю часть на нижнюю. И продолжала пользоваться кремом. Хороший крем… медом пах… Как грубо были порезаны и колготки, и крем. Явно не женской рукой. Это действительно сделал мой добрый папа? А если не он, то кто?..

Страшная догадка о межпоколенческой передаче травмы посещает меня, когда вспоминаю о дедовой медали «За взятие Кенигсберга». Она означает, что он видел много такого, о чем долго нельзя было рассказывать. При его жизни, наверное, никогда. Много изнасилованных, покалеченных, убитых женщин (Рабичев, 2019). В чем именно участвовал дед Петя? Или не участвовал? Этого я, скорее всего, никогда не узнаю. В одном могу быть уверена: Восточная Пруссия на всю жизнь осталась в его памяти. Рассказывал ли он что-то папе? Полагаю, что нет. Я вздрагиваю при воспоминании о колготках и креме. Да, мое восприятие «испорчено» психоанализом (изучала кое-что). Слишком уж эти покалеченные вещи напоминали о растерзанных женских гениталиях и покалеченных мужских. Мог ли папа знать что-то о Восточной Пруссии? Это вполне вероятно. Он мог получить некую информацию посредством бессознательной трансляции. Может, он и не понимал, почему рядом с отцом чувствует себя неуютно, но наверняка замечал негативную реакцию отца при упоминании войны, ее окончания, Калининграда (Кенигсберга). Папа много чем интересовался и добывать информацию умел, если ему хотелось. Скорее всего, он не только чувствовал, но и знал…

Что-то пугающее случалось в моей жизни вновь и вновь. На платяном шкафу в нашей с сестрой комнате всегда были сложены какие-то бумаги и журналы. Однажды я зашла туда вечером в темноте, стала открывать дверцу шкафа, и сверху на меня посыпались газеты и письма. Я вышла из комнаты, чтобы выяснить: кто положил почту на шкаф? Никто не понял, о чем это я. Вернувшись в комнату, включила свет: никакой упавшей почты там не было. В тот вечер у меня была высокая температура… Дед Федор, если ты привидение, может, это были твои письма? И газеты, в которых была неправда? В реальной жизни твои письма, наверное, нигде не сохранились. А найти советские газеты, конечно, можно, ведь они безопасны, потому что надежно скрывают неугодные тайны.

Это был не единственный случай с «привидением». В другой раз (не помню, была ли у меня тогда повышена температура) я тоже вечером в темноте зашла в нашу с Наташкой комнату, собираясь лечь спать. Свет не включала, чтобы не будить сестру. Вдруг в темноте разглядела, что на моей кровати кто-то лежит. На подушке была голова; я нащупала волосы и в испуге выбежала из комнаты. Когда я стала говорить родителям, что на моей кровати кто-то есть и они спросили, кто это, я сказала: «Кажется, мальчик». Может, я потрогала спящую сестру? Маловероятно, что это была абсолютная галлюцинация! А если пофантазировать о привидениях – кто бы мог там появиться? Мой девятилетний дядя Коля? Но ведь призраки бестелесны, и я не могла бы его потрогать…

Моя семья была тоталитарной, как советское общество, в котором за нас делали выбор и после этого все голосовали «за». На одном из комсомольских собраний мне вздумалось «воздержаться». Просто захотелось проверить, что будет, если уж спрашивают, кто за, кто против и кто воздержался. Проголосовать «против» я не рискнула – это было бы слишком. На собрании присутствовала завуч по воспитательной работе. Она заставила меня встать перед классом и объяснить, почему я воздерживаюсь. Завуч обратилась к классу: «Может, она не хочет жить с вами одной комсомольской жизнью?» Мне пришлось мямлить какую-то чушь о том, что я не вполне поняла – за «дальнейшее улучшение» чего мы на самом деле голосуем. В общем, в результате мне расхотелось «воздерживаться» на собраниях до конца своей комсомольской жизни.

Чтобы «воздержаться» дома, тоже требовалось немало мужества, и я делала это нечасто. Вы понимаете, почему я в 16 лет не дала маме проколоть мне уши? Родители подарили мне серьги: как я мечтала – серебряные. Я поехала прокалывать уши, но на двери единственного в городе косметического кабинета висел огромный замок. Но я ведь так давно мечтала надеть серьги… Пришла домой и попросила маму проколоть мне уши. Мама сначала достала иглы. Перебрав все, выбрала «цыганскую» (то есть огромную). Задумалась и стала ее рассматривать. Потом сказала, что надо зажечь конфорку и прокалить иглу на огне. И тут я поняла: нет, не дамся. Заперлась в ванной и проколола уши сама. Правда, той самой «цыганской» иглой. Возможно, читатель подумает: мама, наверное, хотела всего лишь продезинфицировать иглу на газовой конфорке, перед использованием она бы ее остудила. Не уверена… Зная маму, я тогда сильно испугалась.

Я была уже студенткой, когда родители прочитали в газете (или увидели по телевизору) одну вещь, которая их крайне возмутила. Якобы какой-то американский педагог написал, что, если приемный ребенок не слушается, его надо разок хорошенько избить. Он испытает шок, и посыл до него дойдет. Мои родители оба сидели и возмущались: как можно бить приемного ребенка! Они не заметили, что я, их родная дочь, пребываю в шоке.

Задание для тех, кто хочет лучше понять полученный от предков опыт и правильно им распорядиться

Передавались ли из поколения в поколения какие-то проблемы, трудности, тяжелые ситуации в вашей семье, или в семье родственников, или, возможно, в знакомой вам семье? Это может быть насилие (эмоциональное, физическое, сексуальное), зависимости (алкогольная, наркотическая, игровая), повторявшиеся несчастные случаи, проблемы с законом и т. д. Можете ли вы вспомнить пример, когда семье удалось выйти из «порочного круга» и освободиться от повторений? Если получилось, можете ли вы объяснить – благодаря чему это произошло?

Глава 4

Я уезжаю

Люди-призраки, места-призраки, вещи-призраки

Кто и что напоминает нам о скрытом и забытом

Я уже говорила, что с детства люблю истории о привидениях. Они красивы, поэтичны, загадочны и таинственны. Привидения обычно появляются ночью. Они отправляются выполнять привычную работу куда-нибудь в мастерскую или за письменный стол. Или бродят по комнатам, проверяя содержимое шкафов. Случайно наткнувшись на привидение, обитатель дома может вспомнить, кем был покойник и чем занимался при жизни. Привидение приходит, чтобы живые вспомнили (или узнали): был такой человек… И напоминает о нем тихо.

А некоторые привидения шумят, лишая живых сна. Они хотят, чтобы ныне живущие обязательно узнали об очень важном трагическом событии, услышали о нем… Такому привидению нужно достучаться до людей. Иногда привидение добивается того, чтобы живые, узнав о произошедшем, признали чью-то вину перед умершим. Привидение хочет признания невиновности или правоты покойника, исправления несправедливости, от которой он пострадал при жизни. Когда привидению удается этого добиться, оно обычно успокаивается.

Но вернемся в реальность. Как и большинство из вас, я в привидения не верю. Тем не менее, как я уже говорила, информация может неосознанно передаваться одним человеком и так же неосознанно улавливаться другим. Так бывает и в семье, и в обществе. «Тихое привидение», как водится, проявляет себя тихо. Например, чьей-то случайной оговоркой, странным сном, внезапно обнаруженным совпадением имен прабабушки и правнучки, совпадением профессий деда и внука, сходством кого-то из ныне живущих членов семьи с кем-то на старинной фотографии в семейном альбоме. Проявления «буйного привидения» гораздо драматичнее: кошмарные сны, повторяющиеся в семье болезни, тяжелые семейные конфликты и т. п.

Иногда с наследственной проблемой получается справиться так, что она, хотя и оставляет память о себе, больше не нарушает жизнь потомков. Отметим, что важным условием преодоления в подобном случае является память. Мы уже знаем: то, что люди отказываются вспоминать, они так или иначе повторят в своей жизни. Если вы выполняли задание к предыдущей главе, то, возможно, обнаружили случай, когда проблема, как будто совсем исчезнувшая в одном поколении, внезапно проявлялась в следующем. Это означает, что она не переставала передаваться, просто процесс передачи стал неприметным. Проблема, существующая, но успешно скрываемая у одного поколения семьи, у следующего может дать о себе знать и оказаться просто кричащей. Наблюдательный взгляд мог бы заметить ее и раньше, но этого не случилось.

Рассмотрим пример с антисоциальным поведением. Мальчик восьми лет посещал психолога в связи тем, что был агрессивен с одноклассниками, жестоко мучил животных, и домашние часто наблюдали у него вспышки гнева. Семья полная, материально обеспечена; родители образованные и даже с некоторым аристократизмом в манерах и привычках. Себя они характеризовали как спокойных людей. Когда сын очередной выходкой портил какой-нибудь «ужин при свечах», родители выходили из себя и наказывали его: били, запирали в комнате.

Накануне Нового года мальчик поделился с психологом своим желанием взорвать Деда Мороза: «Потому, что он врет. Его на самом деле нет». Конечно, родители «запирали в комнате» собственные проблемы, и тогда их начинал «извлекать» сын, который взаперти задыхался. Ведь он ненавидел неправду. От аристократизма семьи веяло холодом; и тем сильнее ребенка злила ложь про доброго Деда Мороза – мальчик хотел его взорвать. Он направлял агрессию на всех вокруг, кроме родителей, то есть выносил ее за пределы семьи.

Антисоциальность семьи вдруг выдала еще одна маленькая деталь. Однажды мальчик достал из кармана довольно дорогой, хотя и не новый, телефон. (У психолога телефон был примерно в два раза дешевле.) Он начинает с ним играть, показывает с гордостью: «Папа его нашел». Стоп. Возникает фантазия, что телефон – краденый. Но, возможно, действительно нашел. Хозяина потерянного телефона отыскать легко, а сыну без каких-либо объяснений показали в действии, что дорогую чужую вещь не грех и присвоить. Вероятно, папа, взрослый, умный и хорошо адаптированный, собственную антисоциальность успешно скрывал и «помещал» в сына (проективная идентификация). Родители знали, что благополучие семьи – кажущееся, но создавали иллюзию счастья. Когда психолог сказала маме, что у мальчика могут быть во взрослой жизни проблемы с законом, та сердито ответила, что ей так говорят все старушки у подъезда, для этого не надо быть психологом. Психолог собиралась сказать, что с ребенком необходимо поработать, однако на этом ее взаимодействие с семьей закончилось. Психолог прикоснулась к болезненной, пугающей теме криминала, которая определенно жила в семье и пряталась за благополучным фасадом. В истории семьи тоже могли быть пугающие факты, скрытые за мнимым благополучием настоящего.

Это пример того, как люди иногда бегут, почувствовав, что становится «горячо» – сейчас будет затронута пугающая тема! Вся эта книга именно о том, что мы жили в среде, где пугающая информация присутствовала постоянно, хотя обычно неявно. Скрыв пугающую информацию о прошлом, Советский Союз стал семьей с плохо спрятанным неблагополучием. До сих пор и в обществе, и в семьях информация о замалчиваемых травматичных событиях прошлого пытается выйти на поверхность теми или иными способами, чтобы восстановить эти события в памяти людей.

Информация сохраняется и проявляется следующим образом

В обществе. Память хранится в предметах и названиях – как будто привидения что-то сотворили или написали, загадав загадку живым. Большинство из нас видели и держали в руках 500-рублевую купюру, на которой изображен Соловецкий монастырь; в версии, выпущенной в середине 1990-х годов, башенки в изображении монастыря увенчаны деревянными пирамидами вместо куполов. Так выглядел находившийся в нем в 1920-х – 1930-х годах Соловецкий лагерь. А. М. Эткинд отмечает, что выбор изображения едва ли осознавался. Ведь на постсоветских купюрах были изображены места народной славы и гордости (например, Большой театр). Так что концлагерь в эту серию едва ли могли включить сознательно (Эткинд, 2018). В 1990-х годах, когда о репрессиях говорили вслух, потихоньку, не всеми замеченная, вошла в оборот купюра с изображением лагеря, как молчаливое напоминание о нем. А мое поколение выросло еще при социализме, и в школе нам о репрессиях ничего не рассказывали, но напоминания о них тоже возникали, хотя и мало кем замечались. Помните всем известный «Беломор», дешевые советские папиросы? Беломорканал – это крупное подразделение ГУЛАГа. Далее – БАМ, знаменитая комсомольская стройка. На самом деле это лагерь сталинских времен, еще одно крупное подразделение ГУЛАГа – БАМлаг. Да, впоследствии на строительстве работали комсомольцы. «Веселей, ребята, выпало нам строить путь железный…» – такая была жизнеутверждающая, бодрящая песня. В старших классах мы могли в шутку пугать родителей: «Вот окончу школу, уеду на БАМ…» Родители, бывало, начинали нервничать, сердились: «Я тебе покажу – на БАМ!»

А еще мы в школе учили наизусть стихотворение В. В. Маяковского «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка»:

По небу тучи бегают,

Дождями сумрак сжат,

Под старою телегою рабочие лежат.

И слышит шепот гордый вода и под и над:

«Через четыре года здесь будет город-сад!»

Стихотворение славит самоотверженных советских рабочих, которые трудятся в нечеловеческих условиях ради прекрасного будущего. Недавно я узнала, кто были эти люди: в основном ссыльные «кулаки», спецпоселенцы. Они не по доброй воле приехали работать в Кузнецк (Тимченко, 2019). Можно сказать, что это еще одно явление «привидений» живым. Давно умершие строители «явились» нам: мы читали о них в школе, знаем о тяжелых условиях их труда. Все поколения советских школьников учили стихи об этих людях, не зная, кем они были.

В семьях. «Привидение» может быть членом семьи. Недавно я прочитала о таких людях-привидениях у А. М. Эткинда (Эткинд, 2018). Заключенные возвращались из лагерей изменившимися до того, что их не узнавали даже близкие. Эткинд вспоминает рассказ Булата Окуджавы «Девушка моей мечты». В нем Окуджава описывает свою мать, вернувшуюся из лагеря (Окуджава, 1988). Он был тогда студентом и, встречая мать, ожидал увидеть старуху. Оказалось, что она не сильно постарела, но стала какой-то странной. Юноша не может найти с ней общий язык, чем-то ее развлечь. Но в коммунальной квартире, где они жили, был странный сосед по фамилии Меладзе, который ни с кем не общался и появлялся непонятно как – казалось, влетал через форточку. Меладзе быстро нашел общий язык с матерью героя, и тот осознал, что Меладзе тоже прошел лагеря.

Прочитав рассказ, я поняла: значит, не только я видела «человека-привидение»! Такие люди жили среди нас. Я помню того, кто был среди моей родни чем-то вроде привидения. Я не знала, как его зовут, откуда он приезжает и кем мне приходится. Он каждое лето появлялся в доме моей бабушки по отцовской линии. Гость-незнакомец здоровался или прощался, смущенно улыбался. Но мы никогда с ним не разговаривали, даже не знакомились! Когда папа поздоровался с ним на улице и я спросила, как зовут этого деда, он сказал, что не помнит! Я знала только, что этот человек – какой-то наш дальний родственник. Мы сидели с ним за одним столом у бабушки; он обычно молчал. Кажется, что он общался только с бабушкой и только наедине. Однажды я спросила ее: «Как зовут этого деда?» (Спросила почему-то, когда его не было рядом.) Бабушка сказала: «Вильгельм». Мать бабушки Нины была из многодетной немецкой семьи – у нее были братья-сестры, у всех были дети. А у бабушки Нины не было родных братьев и сестер, но она выросла, общаясь с двоюродными. Вильгельм – один из них. Эти родственники были местными, и я должна была знать их с детства. «Где они все? – стала спрашивать я. – Где все остальные? Их депортировали?» И тогда тетя рассказала: депортировали тех, кому до этого повезло. Потому что немцы – один из репрессированных советских народов, и каток репрессий прошелся по ним еще до войны. Тетя догадалась расспросить о судьбе этой семьи в последний год жизни бабушки, а потом передала мне ее сбивчивый рассказ. Бабушка путалась, плакала: «Фрида умерла. Или это была Мария? Мария тоже куда-то делась. Одного брата расстреляли под Машуком… У Вильгельма были два брата, оба пропали. Он их искал много лет и не нашел…» Тогда я поняла, что Вильгельм – это молчаливое напоминание о судьбе семьи, которой не стало. Родственник, который выжил и сохранил связь с двоюродной сестрой, каждый год молча, как привидение, появлялся на родине и приходил в ее дом. Человек без имени, без личной истории… Без голоса… Человек-привидение, которого, кажется, только двоюродная сестра связывала с миром людей на воле и с его прошлым.

Тетя рассказала, что у Вильгельма пропали оба брата; он их уже никогда не найдет. А его, может, потому и не арестовали, что он был далеко, учился в Москве. В год начала войны он только окончил институт и вскоре получил повестку. Думал, что на войну. Как можно было перепутать? Оказывается, военкомат призывал в трудовую армию. Вильгельм пришел на вокзал, как было указано в повестке, и увидел, что там все немцы. Тетя Эмма рассказывала мне, что с ней однажды связалась женщина, которая «там работала вместе с Вильгельмом»; кажется, она его искала. И эта женщина, по словам тети, очень его хвалила. Говорила, что он хорошо работал и его уважали. А потом я однажды обнаружила Вильгельма в базе данных репрессированных и прочитала: «Бакаллаг». Так вот где Вильгельм хорошо работал: в лагере! Кстати, немцы-трудармейцы часто хорошо работали, стараясь показать, что они не фашисты (Вольтер, 1988). Человек мог жить рядом с вами многие годы, но вы даже не догадывались о том, что он репрессированный. А когда вы наконец об этом узнаете, информация окажется, скорее всего, очень скупой, а пережитое узником лагеря – преуменьшенным.

Я читала у Г. А. Вольтера о Бакаллаге, где заключенные ложились спать в верхней одежде. И потому, что было очень холодно, и потому, что спали на голых нарах без одеял, и потому, что истощенные люди все время мерзли… При этом не у всех были силы, чтобы забраться на верхние нары (Вольтер, 1988). В общем, обычная обстановка сталинского лагеря. И даже не худшего – ведь в Бакаллаге жили не осужденные зэки, а депортированные трудармейцы.

Все, что я узнала от тети, ограничивалось одной короткой фразой: Вильгельм «там», куда его привезли, хорошо работал. И «там» было холодно. Даже эту минимальную информацию я получила, когда Вильгельма давно не было в живых. Хочется сказать тем, кто считает, что о репрессиях говорят слишком много, и в информации о них масса преувеличений: напротив, говорят слишком мало и многое преуменьшено! Между прочим, я долго не знала, что трудармия – это тоже лагеря. Вот так спадают розовые очки.

Некоторые люди всей своей жизнью выражают горе или его преодоление. И это – тоже память. Когда у папы была депрессия, он запирался в своей комнате и лежал на диване. В такие моменты мне все хотелось туда проникнуть, и я находила для этого повод: например, взять какую-нибудь книгу. Я тихонько приоткрывала дверь и заглядывала в комнату. Папа открывал глаза и говорил: «Заходи, я не сплю». Бабушка Нина, кажется, тоже часто находилась в депрессии, как и мой папа, то есть ее сын. Чаще всего она была невеселой, выглядела потерянной. И все привечала и подкармливала в своем дворике то одну, то другую бездомную кошку. А прабабушка Катя была с юмором, бойкая и веселая. Тетка Тамара сказала о ней: «Она была метеор». Маленькая и шустрая, на семейных праздниках, говорят, как выпьет немного, сразу пускалась в пляс. Бабушка Нина стеснялась, что у матери задирается юбка и мелькают ноги, и говорила: «Мама, хватит». Неуемное веселье – обратная сторона депрессии. Прабабушка Катя знала песню «Милый Августин» на немецком языке. Эта песенка почему-то считается несерьезной, шутливой, тогда как она от начала до конца – об утратах. «Alles ist hin» – «все пропало»… Прабабушка Катя, не все пропало. Я забрала швейную машинку «Зингер», твое приданое, в свою квартиру. Я буду помнить тебя, всех вас. Nicht alles ist hin – не все пропало… Жизнь продолжается.

Фотографии в семейном альбоме – это тоже память. Часто ли мы всматриваемся в них? Мой папа был высокий и худой, как его прадед-инженер. Мне кажется, что их лица на фотографиях в юном возрасте тоже похожи. Когда я узнала о судьбе прадеда, то поставила его фотографию на полку. Несколько дней смотрела не него и плакала.

Кстати, прадед Александр Гаврилович, оказывается, некоторое время жил в Ставрополе, где сейчас живу я. Здесь он в 1902 году окончил ремесленное училище. Ровно через 100 лет я получила диплом о втором высшем образовании… тоже в Ставрополе! Жизнь не стоит на месте…

С этим образованием прадед в Минводах со временем стал инженером. Когда тетя окончила школу, она поехала в Ростов-на-Дону, где выучилась на инженера. Как оказалось, этот прадед родился и вырос… там, в Ростове! Тетя, не зная об этом, поехала учиться на родину деда.

И вот, уже взрослая, я смотрю на фотографию, где сижу рядом с прабабушкой Катей во дворе возле колонки. У нее рука на колене… Я говорю маме: «Смотри, у нас с сестрой руки, как у прабабушки Кати и папы, – тонкое запястье и широкая кисть». Мама ответила: «Да. Ужасно».

Память о людях может сохраняться во внешности их потомков. Если в альбоме есть старые фотографии, можно увидеть, на кого из предков мы похожи. А если фотографий нет? Все фотографии деда Федора уничтожены, поэтому не знаю, как он выглядел. Однажды в детстве я, начитавшись журнала «Пионер», предложила бабушке: «Давай напишем красным следопытам. Может, дедушка Федор жив, и они его найдут?» Как нормальный советский ребенок, я верила, что красные следопыты действительно ищут и могут найти… Теперь понимаю: конечно, не нашли бы. Бабушка ответила: «А зачем?» Тогда я подумала: наверное, это потому, что она вышла замуж за другого мужчину, прожила с ним много лет, и он вырастил маму. И действительно: зачем? Но сейчас думаю иначе. Я заметила, что в нашей семье по обеим линиям у всех серые глаза. Только у мамы карие, да еще у меня непонятного цвета: в середине – карие, по краям – серые. И я думаю: наверное, у деда Федора были карие глаза. Я расплакалась, когда в первый раз подумала об этом.

Так дед «напомнил о себе», дал понять, что значит в моей жизни больше, чем казалось. Интересно: куда же он все-таки делся? По рассказам родственников известно следующее. Бабушка (его жена) каким-то образом узнала, что он «пропал без вести». Я не знаю, что именно и как ей сообщили. И до сих пор не знаю, что с ним сделали. Я узнавала подробности о том, что значит «10 лет без права переписки». Официально человеку давали 10 лет. По имеющимся справкам, деду и дали 10 лет, а после этого он исчез. Очень часто бывало, что, когда 10 лет для осужденных «без права переписки» подходили к концу и надо было что-то сообщить родственникам, им сообщали: за время заключения человек умер в лагере от какой-то болезни. Задним числом оформлялись соответствующие документы. Что тут можно добавить? Семья пыталась найти, но ей велели не искать. И бабушка Нюся писала (в часть?), и ее братья… И получали ответ: «Не пишите». Когда поиск стала вести я, то сначала узнала про «10 лет». Потом, через четыре года, доказав через суд родство, получила сведения из Центра реабилитации жертв политических репрессий Свердловской области: мой дед Федор был там в лагере и умер в лазарете от туберкулеза и авитаминоза. На тот момент его дело еще не было рассекречено. Еще через три месяца я получила копию рассекреченного дела из ФСБ Курской области с протоколами допросов. Такой как будто простой и в то же время пугающий документ. Полтора месяца дед был в заключении, и с ним провели шесть допросов, все об одном и том же. Что делали с человеком полтора месяца, раз за разом вызывая на одинаковые допросы? Какими средствами они добились, что он в конце концов признал вину и расписался? Я получила копии протоколов тех допросов; там же были копии двух документов, где он расписывается, что ему известен приговор. Какой приговор? Мысль о том, что деда могли казнить, меня не оставляет. Узнаю ли я когда-нибудь, правильная ли это догадка? Тема смертной казни волновала и пугала меня с детства. Подростком я постоянно с кем-то вступала в споры, доказывая, что смертная казнь не нужна. Наверное, все время чувствовала: в семье или подозревают, что деда Федора могли казнить, или знают, что казнили. Меня не отпускает мысль, что эта тема «витала в воздухе». Например, как бабушке Нюсе (его жене) могло прийти в голову читать мне, пятилетней, «ведут Антона на расстрел»?

Итак, память живет в людях, переживших репрессии, и в потомках репрессированных. Ведь это именно они строят семьи и отношения друг с другом. Сам травмированный человек является живым напоминанием о том, что пережил он сам или его семья, передавшая ему травму (Кигай, 2007). Такого человека в отношениях могут характеризовать, с одной стороны, страх одиночества и созависимость («прилипание» к партнеру, контроль и удерживание его возле себя), с другой – эпизоды агрессии. Уже упоминавшиеся механизмы проекции, проективной идентификации и расщепления тоже нарушают близкие отношения. Травмированные люди растят детей в той самой обстановке, которую я когда-то для себя назвала «Заколдованным Домом». В нем не чувствовалось близости, простоты, спонтанности, а были скованность и неестественность. Я ходила в гости к подругам, но не хотела приводить их к себе; стоило привести кого-то в нашу квартиру, как в ней повисала гробовая тишина. Один из редких гостей так и спросил потом у моей сестры: «Почему у вас так тихо?» Мы с сестрой часто обсуждали то, что в родной семье казалось нам странным. Например, родители сидят на диване в гостиной и смотрят телевизор – странно, что их разделяет такое большое расстояние. Замечали мы странности и друг за другом. Наташка указала мне на то, что я говорю «в этом доме», имея в виду нашу семью и наш дом. («Хочу картошку пожарить. В этом доме есть картошка?») А я обратила внимание на ее слова: «Ты мне рассказывала, что человек, который попал в лагерь…» – «Стой! – говорю я, поняв, о ком речь. – Это же наш прадед!»

Восприятие человеком той или иной части собственного опыта как чего-то чужого, постороннего называется диссоциацией. Это еще один защитный механизм. Совсем недавно я заметила диссоциацию у себя, когда, работая над этой книгой, описывала, как меня в детстве мама валила на кровать и молотила кулаками. Я вообще все, о чем говорю или пишу, представляю зрительно. И тут я поняла, что всегда представляла эту сцену так, как будто вижу ее со стороны! И снова «призраки» – эта сцена преследует меня с детства, и перед мысленным взором – оба персонажа.

Почему человека осаждают «привидения»? Ответ прост: потому что он не знает, а возможно, вообще не желает знать того, о чем они хотят сообщить. А память живет в душе и просит слова – как о происходившем в семье, так и о происходившем в стране. Глубоко в душе происходит то, что иногда можно наблюдать на собраниях: все игнорируют человека, который порывается выступить, потому что его выступление может вызвать неловкость или страх, потому что обсуждать его речь будет «неудобно» и т. д. Только человек откроет рот – спешит заговорить другой оратор; только он поднимет руку – дают слово кому-то еще. Таким образом присутствующие на собрании бессознательно защищают себя от трудной темы.

Задание для тех, кто хочет лучше понять полученный от предков опыт и правильно им распорядиться

Если вы уже пытались найти информацию о своих предках, то как вы это делали? Расспрашивали родственников, обращались в архивы? Подумайте: есть ли родственники, у которых можно получить важную информацию? Возможно, это кто-то из тех, с кем вы постоянно общаетесь, или тот, с кем давно нет или никогда не было контактов. Часто родственники откликаются доброжелательно, если сказать, что вы просто хотите лучше узнать свой род. Подумайте, что именно вам хочется узнать. Например, вы ничего не знаете об одном из дедушек. Прежде всего нужно узнать его фамилию-имя-отчество; затем – где и когда он родился; где жил, работал; имена-фамилии его родителей, братьев, сестер; воевал ли кто-то из них; был ли репрессирован; где и когда умер. И наконец: сохранились ли фотографии этого дедушки? Сейчас делиться фотографиями очень легко – их можно просто сфотографировать и переслать с помощью смартфона.

Нежелательная правда в изгнании

Правда просится домой

Конечно, я, как всякий советский человек, в школьные годы умела правильно рассуждать. В восьмом классе нам задали на дом сочинение о памятнике Ленину в нашем родном городе. Я села и начала писать: «В нашем городе к Ленину ведет много ступеней. Ленин стоит над городом и всегда нас всех видит». Мне понравилось, как хорошо я придумала, но этого было недостаточно. Тогда я продолжила: «Ленин дал детям счастливое детство. Моя бабушка закончила только четыре класса, потом ей пришлось работать. В 12 лет она уже была няней в чужом доме. Наши советские дети учатся в школе и не работают». При этом бабушка была 1914 года рождения. Понятно, при какой власти она училась в школе. Потом она перестала учиться, потому что семью раскулачили. И семья сбежала и пряталась. Как я уже говорила, бабушкиным братьям приходилось по ночам «воровать» продукты из собственного дома. Я ведь была неглупым ребенком, любила историю и обычно получала по ней пятерки. Я знала год рождения бабушки и умела считать. И при этом верила, что бабушка не получила ни образования, ни возможности нормально вырасти в семье… из-за царской власти. Искренне верила, что Ленин спас меня от участи бабушки, поэтому я расту себе беззаботно и учусь в советской школе.

Ребенок рано начинает автоматически избегать мыслей о чем-то, на первый взгляд, очевидном, о чем невозможно не задумываться, при этом он почти безошибочно угадывает вещи, о которых лучше не думать и не говорить. Дело в том, что каждому человеку важно быть принятым в его социальной среде, то есть считаться «своим» среди окружающих. Мы боимся быть отверженными, потому что это болезненно, а иногда и опасно. Поэтому нет ничего удивительного в том, что большинство граждан Советского Союза смотрели на вещи «правильно», то есть думали именно так, как от них ожидалось. Аналогичный механизм работает и в семьях. Никто не хочет быть изгоем в своей семье, а для детей принадлежность к семье – вопрос выживания. Поэтому дети лояльны, они не задаются вопросами, на которые наложен молчаливый запрет; это имеет непосредственное отношение к межпоколенческой передаче травмы.

Семья, в которой есть какая-либо тайна, может в следующем поколении повторить ситуации или события, оставшиеся неразгаданными. «Скелет в шкафу» не дает забыть эмоционально заряженную ситуацию, подталкивает к разгадке. Нередко люди избегают отгадки и попадают в череду повторений. Этот механизм хорошо иллюстрирует следующий пример.

В семье растет мальчик; у него есть мама и папа, которого он считает родным. Вот только отчество мальчика не соответствует имени папы! Однажды мальчик узнает, что такое отчество, и у него возникнет обоснованный вопрос: почему его отчество отличается от имени папы? Скажут ли ему правду? Узнав, что такое отчество, мальчик сделал еще одно открытие. Однажды он понял, что мамино отчество тоже не совпадает с именем дедушки! О себе мама думает, что она родная дочь своего отца. В детстве она услышала объяснение, почему ее записали под другим отчеством, и приняла его. Она знает, что обманывает сына («подожду, когда подрастет»), но как будто искренне верит: от нее самой ничего не скрывали. Итак, на сознательном уровне мама верит, а на бессознательном – повторяет собственную ситуацию в жизни сына. Таким образом, она получает возможность узнать правду, увидев ее в жизни другого человека!

Но, скорее всего, это повторение играет в ее жизни иную роль. Она видит в собственной детской ситуации другого ребенка («Это не у меня, а у него отец неродной»). Ведь она любит своего папу, и делать такое открытие ей самой не хотелось бы. Этот механизм, когда собственные качества, чувства, переживания приписывают другому человеку, называется, как мы уже знаем, проекцией. Когда другого человека ставят в ситуацию, подобную своей, – это проективная идентификация. Оба этих механизма работают в межпоколенческой передаче травмы.

То же самое происходит и в обществе. Многое могло бы заставить нас задуматься, предположить, что мы не знаем чего-то важного… И вокруг было много подсказок. Но мы не знали, что они означают…

Город Минводы. Я почему-то с детства его не любила. Возможно, дело в ассоциациях. Этот город вызывает у меня тошноту и тяжесть на душе… Моя мама работала в поселке Иноземцево. Она расталкивала меня в шесть утра, туго-претуго заплетала косы, чтобы они не расплелись за день, и уходила на работу. Ее ждал трамвай, потом электричка… А я шла в постель, чтобы еще поспать. Этот поселок назвали в честь Ивана Иноземцева, который строил железную дорогу «Минводы – Кисловодск». Возле железнодорожной станции стоит «часовня графов Иноземцевых». Во всяком случае, так называла ее мама. Теперь я знаю, что Иноземцев был не графом, а казаком из станицы Григорополисской. Казаки заметили способного парня и отправили учиться на инженера. Уже взрослая, проезжая станцию и видя «часовню Иноземцевых», я думала: а фамилия моего прадеда была Семенов, он жил в Минводах и тоже был инженером на этой дороге. Но его фамилии вы не увидите ни на одной станции. Его арестовали и посадили как «вредителя». Впрочем, моему прадеду не сравниться по значимости с Иваном Иноземцевым. Тот строил эту железную дорогу, а прадед не успел внести свой вклад в развитие железнодорожного сообщения; он был намного моложе и учился в ремесленном училище в Ставрополе. Мне посчастливилось получить в архиве копию его документа об образовании. У прадеда в свидетельстве две пятерки: по поведению и по Закону Божьему. Еще он изучал паровые котлы и получил по этому предмету четверку; его не зря взяли на работу в паровозное депо, где он дослужился до инженера.

Однажды я узнала, что и семью инженера Иноземцева репрессии не обошли стороной: одного его сына посадили, другого расстреляли. Так что Иноземцевым тоже не позавидуешь. Потом неожиданно выяснилось, что три моих троюродных деда тоже были связаны с этой железной дорогой. Виктор и Александр – потому, что якобы готовили на ней диверсию. Одного посадили на 10 лет, а другого приговорили к расстрелу, но потом вроде тоже заменили на 10 лет. Но точно ли заменили? Ведь одного бабушкиного двоюродного брата расстреляли под Машуком. Может, это был он? Еще один троюродный дед, Сигизмунд, работал там помощником машиниста. Его арестовали за «пропаганду фашизма»: Сигизмунд кому-то говорил, что в Германии и Японии высокий уровень жизни. Точно ли все они – мои троюродные деды? Я нашла их по именам, которые назвала тетя, и месту жительства. Все, что у меня было, – фамилия, имя, отчество, Минводы… Город и сейчас-то не очень большой, а тогда был совсем маленьким. И возраст подходящий. Кажется, все сходится…

Вспоминаю, как мы студентами ехали на обучение в инструктивный лагерь. Вышли на станции Подкумок и дальше пошли по путям, по этой самой дороге «Минводы – Кисловодск». В голове всплыла цитата из поэмы Некрасова «Железная дорога», и я все повторяла:

Прямо дороженька: насыпи узкие,

Столбики, рельсы, мосты.

А по бокам-то все косточки русские…

Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?

Мы шли усталые, и эта цитата казалась мне хорошей шуткой. Кто-то смеялся вместе со мной. О родственниках – «врагах народа» – я тогда как будто ничего не знала. Да и не все они были русские. Впрочем, какая разница. Думаю, эта ассоциация возникла у меня не случайно, ведь многие железные дороги построены заключенными, по железной дороге увозили в лагеря осужденных, и они ходили строем, совсем как мы тогда… «А по бокам-то все косточки…»

Папа мне позже говорил, что он, к счастью, не стал диссидентом («Бог берёг» или что-то в этом роде). Он даже был членом партии, хотя само по себе это мало значит. В то время каждый, кто хотел мало-мальски расти по службе, вступал в партию – в единственную, поскольку других не было. Еще папа преподавал в Институте марксизма-ленинизма, читал те самые лекции… Мы жили в курортном городе, поэтому там иногда все-таки бывали иностранцы. И мой папа, преподаватель факультета немецкого языка, если появлялись летом немцы, подрабатывал, читая им лекции о советском образе жизни. Немцы из ГДР были понятливые, говорили на правильные темы и задавали правильные вопросы. Но однажды прибыла группа учителей из ФРГ, и посыпались вопросы каверзные. Мол, «были на рынке, а там помидоры стоят столько-то. Зарплата учителя у вас вот такая. Как же ваши учителя могут есть помидоры?» Папа дома потом долго ругал этих немцев: с чего они вообще взяли, что учителям надо есть помидоры в июне? Учителя, как все нормальные люди, дождутся июля, когда помидоры подешевеют. Сейчас, наверное, не все знают, что помидоры были в продаже не круглый год и для нас было нормой покупать их не раньше июля.

Папе такая работа была в тягость, но он ее выполнял. Именно у него в семье были пленки с записями Высоцкого. Одна из песен – «Попутчик»:

Пятьдесят восьмую дают статью,

Говорят: «Ничего, вы так молоды…»

Если б знал я, с кем еду, с кем водку пью, —

Он бы хрен доехал до Вологды!

Именно от папы я слышала вскользь имена то Андрея Битова, то Синявского и Даниэля – авторов, в творчестве которых отразилась история советских репрессий. Папе и эти песни, и эти книги были близки. Поколение моих родителей, конечно, видело многое. И войну, и репрессии… И бомбежки, и оккупацию, и как исчезали арестованные соседи…

Как-то мы с папой шли на Вторую Верхнюю и по пути встретили мужчину-инвалида на костылях, без ноги, с поврежденной рукой. Папа с ним поздоровался, они перекинулись несколькими словами (вроде «как дела?»). Когда мы отошли, папа сказал, что это его ровесник, они росли на одной улице и этот мужчина ребенком лазал по разрушенному дому и подорвался на немецкой мине.

Под Горячей Горой мне как-то в детстве показали пещерку, узкую и глубокую. Настолько маленькую, что находиться в ней можно было только лежа. Папа рассказывал, что, когда он был маленький, в эту пещерку однажды забрался беглый заключенный, и его не могли найти целые сутки. Я тогда подумала – как же это опасно. Папа, наверное, в школу шел мимо горы, где прятался преступник. Но теперь думаю: а ведь дело было при Сталине. Кто был этот человек? И, может быть, стоит сожалеть о том, что ему не удалось убежать?

Нам о многом не рассказывали… А мы о многом не спрашивали.

Шарик Жучку взял под ручку, приглашает танцевать,

А Барбосик, черный носик…

Этой песенкой, помню, пытался меня развлечь мой двоюродный дед Петя из Невинномысска.

Позже я узнала, что дед Петя мог многое о себе рассказать. Говорили, что во время войны немцы его расстреливали, а он выжил (после массовых расстрелов иногда кто-то случайно оставался в живых). «Ты заметила, что он похож на еврея?» – проскальзывало в разговорах. Да, похож. И бабушка Надя была похожа на еврейку. Люди до сих пор не могут спокойно относиться к этому народу. Были намеки, что в нашем роду, «может быть», есть и евреи тоже. Затем сразу – улыбка. И… смена темы. Евреи в роду вполне могли быть, но, как оказалось, их нет (об этом я уже говорила). Однако это чисто генетически. «Еврейская тема» сопровождала меня на протяжении всего детства, и я верила, что кровно связана с этим народом, а значит, он часть моей идентичности. Много лет мне нравилось думать, что я проделываю трудную работу: нахожу в себе частичку евреев и немцев, как бы соединяя их в себе.

Дед Петя тем временем пел песенку про Барбосика… Мы ходили с ним на прогулки – на реку или в старый город. За городом – длинные трубы. А над ними – серый дым и огненно-рыжие языки пламени. В школе нам говорили, что это называется «лисьи хвосты». Интересно… Дед Петя когда-то работал на этом комбинате, но мне он ничего о себе не рассказывал. А ведь я была уже студенткой, я была не маленькая. Зачем мне Барбосик?

Двоюродный дед Петя, кажется, был на войне, а мамин папа (отчим) не был, он был железнодорожником. Может, у него была бронь? Мама рассказывала: во время немецкой оккупации он закопал свой партийный билет, опасаясь, как бы немцы не узнали, что он коммунист. А когда немцы ушли и он хотел откопать билет, то не нашел место. И теперь уже стал бояться НКВД: вдруг кто-то донесет, что он был коммунистом и скрывает это? Или кто-то найдет его партбилет?

Я всегда думала, что у маминого отчима родных детей не было, поэтому он полюбил мою маму как родную дочь. Он называл ее по-украински – «донька». Совсем недавно мама мне сказала, что у него в Западной Украине были первая жена, полька, и сын. Когда поляков выселили, жена с сыном уехали, а он остался и потерял с ними связь. Вот так… Оказывается, у маминого отчима где-то был родной ребенок.

Мой родной дед Петя, папин папа, был родом из Таврической губернии. Не из той ее части, которая сейчас в Крыму, а из той, что в Запорожской области. Я помню, как когда-то к нему приезжали два родственника – кажется, двоюродные братья. Они привезли большую подарочную книгу с фотографиями: город Запорожье и Днепрогэс – как там стало теперь. А мне было неинтересно. Даже странным казалось: откуда столько живого интереса к фотографиям электростанции. Сейчас я знаю, что Днепрогэс взорвали в 1941-м, во время наступления немцев, при этом поднявшаяся вода смыла много людей – и наступавших немцев, и отступавших красноармейцев, и мирных жителей. Наверное, деду было интересно увидеть, как теперь, через много лет, выглядят город Запорожье и Днепрогэс. А я тогда никого ни о чем не спросила…

Что делают люди, когда не хотят знать правду?

Наверное, каждый пытался кому-нибудь «раскрыть глаза» на некий очевидный факт. Вы говорите человеку: «Очнись! Посмотри! Ну, это же очевидно!» А человек либо игнорирует то, что вы говорите, либо переводит разговор на другую тему, либо слушает, поддакивает, а потом, в каком-то другом разговоре, выясняется, что он напрочь забыл, о чем вы ему рассказывали.

Люди не хотят знать слишком много правды.

Если вы наберете в поисковой строке словосочетание «сталинские репрессии» на русском языке, то, пожалуй, на каждые две – три ссылки о репрессиях будет четыре – пять ссылок о том, что их на самом деле не было или их масштаб сильно преувеличен, причем зачастую о них говорится с иронией: «Правда об “ужасных сталинских репрессиях”» (именно так, в кавычках).

В опровержение фактов репрессий приводятся различные доводы.

Это все сочинил Солженицын. Моя бабушка Нюся, у которой первого мужа арестовали по политической статье, когда он был на фронте (как и Солженицына, кстати), говорила мне в детстве, что есть плохой человек Солженицын, который «все врет про Советский Союз». Нужны ли еще какие-то комментарии к этому очень красноречивому примеру? Впрочем, бабушка могла не знать ни историю Солженицына, ни историю своего мужа. Солженицына, конечно, ругали, но кто бы стал рассказывать моей бабушке, о чем написано в его книгах?

Следующий довод вполне логичен, поскольку речь идет об осужденных.

На самом деле все эти люди были уголовниками. Все осужденные якобы лгали, что отсидели по политической статье. Когда я получила архивную справку с информацией о своем прадедушке Семенове, моя тетя, та самая девочка, которую он, вернувшись тяжелобольным, носил на руках, сказала: «Но это же очень хорошо! Значит, не уголовник. Здесь написано, что он политический». Я была поражена: ведь он вернулся домой! Он жил в семье полтора месяца. И вам было известно, где он был. Вы не верили, что он не уголовник? Сейчас я уже знаю, что попавшие в лагерь давали подписку о неразглашении. За разглашение полагалось новое уголовное наказание.

Простых людей никто не трогал. Простых работяг, то есть рабочих, крестьян: «У меня в роду нет репрессированных, только беднота». Хочется спросить: с чего вы взяли, что арестовывали только богатых? Или только образованных? Или со статусом?

В начале 1990-х годов я однажды разговаривала с пожилой женщиной-колхозницей. Речь зашла о сталинских временах, и она рассказала короткую историю. С ней работала одна доярка, одинокая женщина, растившая сына. Как-то раз в конце лета эта доярка в перерыве стала жаловаться на нищету, что ребенку нечего надеть, не в чем будет отправить его в школу и т. д. И в сердцах сказала: «Что это за жизнь!» И дальше – матом. «Вот и все, – сказала моя собеседница. – Мы ее тогда видели в последний раз». И повторила с чувством: «Что за жизнь!»

Как видите, ужасные истории иногда совсем просты, и они о совсем простых людях.

Сталин не знал. Часто говорят, что люди сами доносили друг на друга. Например, на соседа, чтобы забрать его комнату в коммунальной квартире. На самом деле Сталин знал и, бывало, лично визировал расстрельные списки.

Конечно, репрессии были, и их масштаб не преувеличен (скорее преуменьшен). Почему эта правда для нас так болезненна, а иной раз даже ненавистна? Рассмотрим причины далее.

Прежде всего, правда – это ужас. Люди на всякий случай молчали из соображений самосохранения. Для тех, кто знал и хранил тайну, она могла быть слишком пугающей, чтобы ее открыть. И люди не открывали ее в полной мере, хотя иногда «приоткрывали». Их дети, росшие рядом с хранившими тайну родителями, часто в той же исторической обстановке, в семье, где кто-то исчез, где о чем-то молчали, многое понимали. И о многом догадывались, но все равно молчали.

Мой папа рассказывал, что его маму, бабушку Нину, вызывали в НКВД, и они с тетей ждали ее в коридоре. Кстати, бабушка Нина в то время одна заботилась о четверых детях. А почему детей – четверо? Я видела фотографию с двумя девочками-подростками в бабушкином дворе. Тетя мне объяснила: это внучатые племянницы прабабушки Кати, и у них умерла мать. Отец девочек был военным, и, когда началась война, он, поняв, что его скоро призовут, привез их прабабушке Кате. Почему бабушка Нина осталась с ними одна? Потому что деда призвали сразу, а прабабушка Катя уехала. Тетя помнила этих девочек, которые были лет на 10 старше нее. Рассказывала, что однажды мама поручила им сходить на базар и продать одеяло, а на базаре какой-то мужчина вырвал его у них из рук и убежал. Они пришли домой и плакали. Их звали Нина и Оля. Почему папа о них никогда не говорил? Странная тайна… Он как будто вычеркнул из истории семьи двух родственниц, живших с ним под одной крышей. Кстати, этим девочкам в конце концов повезло: отец выжил, вернулся с войны, приехал и забрал их к себе.

Папа говорил: его мама очень боялась НКВД, поэтому брала его и тетю с собой. Видно, надеялась, что ее не тронут, если увидят в коридоре малышей, которые ждут свою маму. Папа с сестрой вдвоем сидели и ждали, когда она освободится. Сколько лет мне было, когда папа об этом рассказал? Я была еще ребенком. И удивилась: чего бабушка боялась? Что могло случиться? Меня ведь воспитывала советская школа… Что могли сделать наши героические чекисты? Папа ответил как-то с заминкой: «Ну… Могли побить». И перевел разговор на другую тему. В ситуации, когда родитель перестает выполнять роль защитника, когда он сам боится и нуждается в защите, когда ребенок чувствует, что это он спасает мать, а не наоборот, у него «включается» механизм психологической защиты: как будто страшно не ему, а маме и это мама нуждается в поддержке, а не он.

Я потом с ужасом думала об этой истории. Представляла, как бабушка Нина оставляет маленьких папу с тетей в коридоре, как с трясущимися поджилками заходит в кабинет… И тогда решила: если однажды узнаю, что бабушка в том кабинете кого-то оговорила, я сразу же ее прощу. Это очень страшно – не вернуться домой, если у четверых детей кроме тебя никого нет. Оказалось, что я была к ней несправедлива.

После похорон папы мы с тетей Эммой вместе шли с кладбища. Я спросила, знает ли она, почему бабушку тогда вызывали в НКВД. Зачем? Тетя сразу сказала: «Знаю. Ее три раза вызывали». Бабушка разносила пенсии участникам войны по госпиталям, и в НКВД хотели, чтобы она сообщала, о чем разговаривают там солдаты. А бабушка все пыталась отвертеться и наконец догадалась сказать: «Я напишу мужу на фронт, посоветуюсь: брать мне эту работу или не брать». После этого от нее отстали. Тетя добавила, что прабабушку Катю тоже один раз вызывали в НКВД. Она не знает зачем.

Вот так возникают новые загадки. Но как жаль, что я уже не могу сказать бабушке Нине, какая она замечательная и как я ею восхищаюсь! И сразу мысль: а правда ли, что бабушка Нина такая умница? Хотя почему бы и нет. Ее отец, мой прадед Семенов, никого на допросе не оговорил и свою вину не признал. Наверное, бабушкин отец гордился бы дочерью, не зря она всю жизнь носила его фамилию…

Есть и другие причины, объясняющие всеобщее молчание.

Если народ пострадал от другого народа, – это тяжело. Это больно и страшно. И такую память народы обычно хранят свято – все народы, пострадавшие от других народов. Дети у нас до сих пор играют в войну с немцами.

А если пострадали от собственного народа? Если свои пострадали от своих же? Тогда это извечное чувство вины своих перед своими. Пора это признать. Причем здесь не только вина, но и так называемая нарциссическая травма. Ведь приходится признавать собственное несовершенство, «не-идеальность» своего же народа. А это не только неприятно, но может быть и страшно: значит, такое может произойти в собственной стране. В это не хочется и невозможно поверить! Пока мы верим, что наша родная страна и народ не способны творить зло и жестокости, мы можем чувствовать себя защищенными, надеясь, что в случае необходимости своя – хорошая – страна защитит нас от другой – плохой. И люди не хотят крушения этой веры.

Среди нас живут и потомки репрессированных, и потомки сотрудников НКВД. Очевидно, что травмированы и те и другие. Если они посмотрят в глаза своим предкам-привидениям, то следующий шаг – посмотреть в глаза друг другу. Ситуация тем более сложна, что часто в роду одного и того же человека есть и сотрудник НКВД, и репрессированный, а часто и сам сотрудник НКВД впоследствии был репрессирован.

В родословной, если поискать, могут обнаружиться разные неожиданные персонажи и события.

Например, мой дед, который прошел войну, что называется, «от звонка до звонка».

Надпись на обратной стороне фотографии

Жене и детям, Витеньке и Эммочке,

в знак моей любви к вам и преданности.

Желаю вам счастья в жизни и труде.

Ваш муж и отец Петя

Восточная Пруссия

10.07.1945 года.

Папа, любитель Высоцкого, конечно, знал такую песню:

У тети Зины кофточка

С драконами да змеями —

То у Попова Вовчика

Отец пришел с трофеями.

Трофейная Япония,

Трофейная Германия…

Папа сказал: «Мой отец тоже пришел с трофеями». Он привез ему немецкий школьный пенал; папа как раз в тот год пошел в первый класс. Откуда был пенал? Наверное, из какого-то дома, оставленного жильцами. Что случилось с хозяином или хозяйкой пенала? Папа рассказал мне, какой это был замечательный пенал, сколько в нем было отделений… Я подумала: он, наверное, в портфеле не помещался! А у них, похоже, и не было портфелей. Я видела фотографию папиного послевоенного первого класса – у школьников не то что портфелей, но и просто добротной одежды не было: 20 нищих детей.

Если семья вам многого не рассказывала о репрессированных родственниках, вы можете начать искать информацию самостоятельно, и это часто требует упорства. Сведения не всегда находятся сразу, и не всегда их вам дают немедленно. Вы начинаете писать в разные инстанции, доказывать родство… Это не только требует терпения и смелости, но и очень тяжело психологически. Сами по себе уголовные дела репрессированных – нелегкое чтение. К тому же многих людей ждет еще одно испытание (возможно, неожиданное): вы можете узнать, как оговорили вашего родственника или оговорил кого-нибудь на допросе он сам. Знакомство с протоколами допросов – это тяжело. Меня спрашивали: «Зачем тебе такое хобби? Ты сейчас в такую депрессию провалишься». Впрочем, занятие это не только депрессивное – оно предполагает и награду за труд и упорство. Представьте: у вас появляется дед или прадед, которого раньше не было. Вы читаете, что он говорил, начинаете представлять, каким он был. И вот вместо пробела в истории семьи появляется человек. Вы становитесь духовно богаче, ваше происхождение – понятнее, история вашего рода – более связной и цельной.

Люди с советских времен привыкли бояться. Станет ли вам страшно, если понадобится сходить в архив ФСБ? Вероятно, да. Даже в период демократизации люди не были уверены, что им ничего не грозит за то, что они открыто интересуются репрессированными родственниками. И сейчас не уверены. В конце 1980-х – начале 1990-х годов мы с моей хорошей подругой разговаривали о раскулаченных родственниках. Она говорит: «Мои реабилитированы. А твои?» Я ответила: «Не знаю». – «Ну и молчи о них». Мы обе были настроены демократически, хотели перемен. И все же… Просто мы были воспитаны в Советском Союзе: не говори лишнего, если не убедился, что говорить разрешено!

Задание для тех, кто хочет лучше понять полученный от предков опыт и правильно им распорядиться

Пробовали ли вы искать информацию о предках в интернете, в архивах? Как именно вы это делали, какими источниками пользовались? В конце этой книги вы найдете некоторые подсказки: полезные интернет-ресурсы, архивы, куда можно обратиться. Если еще не приступали к поиску, легче всего начать с поисковой строки вашего браузера: попробуйте ввести в нее фамилию, имя и отчество родственника и, если этот человек есть в базе данных участников войны или репрессированных, вы быстро его найдете.

Они пережили это

С призраками можно справиться, справилась и я

Однажды, когда я жила на квартире у Марьиванны, я проснулась ночью и увидела черную фигуру, сидящую на краю кровати. Привидение? Почему оно черное? Кажется, моя мечта – хоть раз в жизни увидеть привидение – сбылась. Или это было не привидение?.. Конечно, человеку иногда может что-то привидеться при пробуждении, в этом нет ничего необъяснимого. И нельзя сказать, что это «привидение» стало для меня чем-то новым. Собственно, в доме Марьиванны тоже жил Сталин. У нее и подавно, ведь она при нем выросла.

Марьиванна рассказывала: после оккупации, когда немцы ушли, всем старшеклассникам сельской школы велели заново вступать в комсомол. Разве можно считать их комсомольцами, если они жили под властью немцев? И вот собралась комиссия. Раньше Марьиванны перед комиссией предстала ее подруга, тоже Маша. Ее спрашивают, хочет ли она снова вступить в комсомол. И вдруг Маша отвечает: «Не хочу», – именно так и сказала, с ударением на первом слоге. Переспросили (не ослышались ли?), и она снова, отчетливо: «Не хочу». Марьиванна тогда сильно испугалась за Машу. Нельзя же так говорить! «Но, – добавила она со смешком, – всех, слава богу, просто снова приняли».

Как много я слышала историй о сталинском времени, когда кто-то поплатился за неуместные слова или когда боялись за человека – как бы он не поплатился… Часто думаю: ведь, слушая такие истории, мы должны испытывать ужас. А теперь признайтесь: чувствовали ли вы ужас? Если попытаться вынудить кого-то признать, что происходящее тогда было ужасно, зачастую слышишь в ответ: «Ну, это же было давно!» В данном случае подчеркивается временна я дистанция: это происходило не со мной, а с кем-то другим, давно. Интеллектуальная оценка («это ужасно») сохраняется, но ужас не ощущается.

В связи с этим вспоминается известное выражение «давно и неправда». Здесь одновременно проявляются уже две психологические защиты. Давно – значит, не имеет большого значения, не стоит ворошить старое. Неправда – отрицание факта. Отрицателей сталинских преступлений немало, к сожалению. Впрочем, это касается психологических защит наших современников. А как жили люди в то время, как они психологически все это выдерживали? Конечно, им было нелегко.

Люди, жившие при Сталине, были дезориентированы и напуганы; им не всегда легко было разобраться, о чем можно и о чем нельзя говорить, чему верить и чему не верить. Например, мой прадед-железнодорожник. Вернувшись из заключения, он оказался среди родных людей. Какую часть правды об увиденном и пережитом мог он рассказать? Произошедшее с прадедом мне описывали так: «Никто тогда ничего не понял. На работе устроили собрание, сказали, что на строительстве канала требуются инженеры и его (прадеда) отправляют туда». На самом деле его в тот день арестовали. Потом судили. Кто кому в семье говорил неправду? Кто рассказывал о собрании на работе? Говорили ли так детям, чтобы они не знали о «враге народа» в семье? Или сам прадед выдумал эту ложь? Тетя сказала: «Но ведь было же какое-то собрание!» На самом деле никакого собрания не было. Да, его арестовали практически на работе: на вокзале в Минводах. Совсем недавно я узнала, что в Дмитлаге в тот период действительно требовались люди с техническим образованием. Если приговор получал инженер или техник, ему сообщали, что на строительстве канала требуются как раз такие специалисты. Вот в чем доля правды! Один из способов утаить правду – сообщить ее выборочно, ту часть, которую можно высказать безопасно. Информация при этом может иногда искажаться до неузнаваемости. И теперь я думаю: какую часть правды сообщали мне мои родственники в разные годы?

Информация могла считаться позорной. В обвинительных заключениях содержатся вполне приличные формулировки. В них, как правило, не говорится, что человека посадили за какие-то разговоры. В архивной справке вы, возможно, прочтете, что ваш родственник «проводил контрреволюционную агитацию, направленную на подрыв мощи советского государства». Звучит серьезно, и люди верят, что внутри страны есть враги родины и народа, которые активно им вредят. Такая формулировка и содержится в печально известной статье 58–10. Именно за «контрреволюционную агитацию» арестовали моего деда, когда он находился на фронте. По документам действия осудивших человека и вынесших приговор выглядят «прилично» и даже как будто обоснованны. Все сделано так, чтобы стыдно было родственникам осужденных, а не осудившим. Я встречала людей, которые стыдились деда или прадеда, сидевшего за «вредительство» (и даже возмущались, обнаружив его в списке репрессированных). Как ни парадоксально, потомки зачастую совсем не уверены в невиновности родственника или сомневаются в том, что он вел себя достойно! Такое, кстати, я однажды заметила и за собой (когда, имея неполную информацию, подозревала бабушку в доносе). И это тоже известный вид защитного реагирования, причем не самый зрелый. Он заключается в следующем. Если ожидаешь плохого, то в худшем случае будешь подготовлен, а если случится лучшее – получишь неожиданную награду. Вот так и я на всякий случай предположила худшее. И ведь была вознаграждена!

Потомкам может быть стыдно рассказывать о репрессированных предках или они не хотят пугать людей такой тяжелой информацией. В конце концов, информация о том, что предка арестовали, допрашивали и, возможно, пытали, способна вызвать не только ужас, но и стыд… Это тоже одна из причин того, что репрессии вообще мало обсуждаются. Случалось, после того как я инициировала разговор о репрессиях, мне становилось неловко из-за того, что вынудила людей слушать эти ужасы.

Конечно, война – это очень страшно. С войны человек мог не вернуться, и о погибшем на войне семья всегда помнила. Но были такие деды-прадеды, которые не вернулись с войны потому, что сгинули не на поле боя, а в ГУЛАГе (от болезней или несчастных случаев) или были расстреляны. Часто такой человек для семьи исчезал. Его не только лишали доброго имени – на месте этого человека образовывалась пустота. В подобных случаях семье не возвращали ни вещи, ни письма осужденного (Солоед, 2010).

У деда Шаталова конфисковали 11 фотографий. Кто был на них? Что с этими снимками стало? Ответа я не нашла…

Места захоронения не сохраняли имена людей. Более того – сообщение о том, где и как человек умер, часто вводит в заблуждение. И может вызывать вопросы. Например, дед исчез без возможности для родных написать ему письмо в лагерь, а теперь я нахожу информацию о том, что он умер в лагере. Остается только сомневаться в этой информации.

Из архивной справки

Шаталов Ф. И. находился на излечении в лазарете л/п «Дружинино» 1-го отделения Восточно-Уральского исправительно-трудового лагеря.

Где умер 12.04.1943 […] Причина смерти: туберкулез легких и полиавитаминоз.

За давностью времени конкретного места захоронения не сохранилось.

Если человек действительно умер в лагере – совсем не обязательно, что это случилось при тех обстоятельствах, которые указаны в документах. Часто заключенный умирал без всякой медицинской помощи, не попав ни в какой лазарет, а документы о лечении делались задним числом. Л. Э. Разгон пишет, что к составлению таких бумаг привлекали образованных заключенных, в том числе его самого (Разгон, 1994).

Иногда репрессированный все же возвращался домой. Что происходило в таком случае? С войны человек мог вернуться инвалидом; и в любом случае он возвращался психически травмированным. Человек, покалеченный в лагерях, тоже возвращался психически травмированным – но жил среди нас и молчал. Молчал каждый, кто имел за плечами историю, отличающуюся от той, что написана в учебниках. Помню один случай из школьных лет. Мы с подругой Ларисой всегда ходили из школы одним и тем же переулочком. И в этом переулочке часто встречали одного и того же интеллигентного старичка из дома Ларисы. В конце концов стали с ним здороваться. Потом познакомились. Он сказал: «У меня трудное имя – Иннокентий» (отчество я не запомнила, кажется, тоже редкое). Я сказала: «Значит, дед Кеша». Старичок засмеялся и согласился. Нам было по пути, он часто шел переулочком вместе с нами, и постепенно стал нам кое-что рассказывать. Рассказывал о городах Верхоянске и Оймяконе, между которыми идет социалистическое соревнование.

Однажды нам в школе дали поручение переписать всех ветеранов своего двора и попросить их вспомнить что-нибудь о войне. Итак, обходим все подъезды. Мы знали дверь этого старичка; он жил один. Думали, что он нам обрадуется, пригласит в квартиру и мы поговорим, как всегда. Он ведь умеет хорошо рассказывать. Но, услышав вопрос: «Вы ветеран?» – дед испугался и сказал: «Нет-нет, дед Кеша не ветеран, не воевал», – и буквально захлопнул дверь у нас перед носом. С тех пор на улице он нас не приветствовал и, кажется, даже отворачивался.

Получается, что у нашего друга деда Кеши была «неправильная» история. Наверное, не случайно он помнил Верхоянск и Оймякон…

Иногда бывает так: чем больше узнаёшь, тем больше непонятного. Я знала, что одного двоюродного брата бабушки Нины «расстреляли под Машуком». И нашла имя: Виктор. Получив архивную справку, прочла, что расстрел ему заменили на 10 лет лагерей. Что же произошло на самом деле? Это тот самый брат или нет? Но семья-то помнит, что его расстреляли. Они не знали, что приговор ему поменяли? Значит, он все-таки исчез? Семья его не дождалась? Может, был еще какой-то другой брат, которого расстреляли и которого я пока не нашла? Или Виктора все-таки расстреляли? Я путаюсь в предположениях…

Как долго все длилось – отдельный вопрос. Суд над Виктором состоялся через восемь месяцев после ареста. Мои троюродные деды Виктор и Андрей восемь месяцев ждали суда? Сколько раз их допросили за это время? Приговор Виктору заменили на 10 лет заключения. А сколько он до этого ждал расстрела? Если же расстреляли, то где он похоронен? Места, где в Ставропольском крае НКВД расстреливал и хоронил осужденных, неизвестны. Один таксист в Пятигорске предположил: скорее всего, расстрелянных хоронили там же, где и немцы во время оккупации, то есть под Машуком, в том месте, где установлен памятник тем, кто был расстрелян немцами. Таксист пояснил: «Там известковая яма; кого похоронили – уже не найти, ничего от людей не остается».

Где-то ждал расстрела Виктор Бернгардт, а в это время по дому бабушки Нины бегал другой, трехлетний Витя, мой папа. Тезка своего двоюродного дяди Виктора, напоминание о нем.

Двух исчезнувших братьев Вильгельма звали Арнольд и Сигизмунд. В базе данных репрессированных я нашла Сигизмунда и заказала архивную справку. Он работал помощником машиниста. В 1938-м его приговорили к 10 годам лагерей за то, что «распространял клевету» о жизни и быте советских граждан и «восхвалял фашистский строй Германии». Сигизмунд работал помощником машиниста и был комсомольцем. Тогда он еще не был женат, жил с матерью. Я уже мысленно сказала: «Здравствуй, Вильгельм! Я нашла твоего брата». Оказалось, нашла – и не нашла. Потому что его след снова затерялся. В архивной справке написано, что через год приговор был отменен и Сигизмунд отпущен на свободу. Возникает вопрос: почему его больше никто не видел? Почему Вильгельм его не нашел и не смог ничего о нем узнать? Может, тогда он вернулся домой, а потом пропал вместе с братом?

Скрывая информацию, наши предки (потомки репрессированных) берегли самих себя и, конечно, своих детей.

Одноклассник моего отца дядя Коля был сложным человеком. Папа как-то сказал: «А с чего бы у него был хороший характер?» И рассказал следующее. Когда они были пионерами, директор школы, как встретит Колю в школьном коридоре, так начинает кричать, что его брат – «контра». Он срывал с Коли красный галстук, бросал его на пол и вроде даже топтал в ярости (в этом я не уверена, поскольку за такое обращение с пионерским галстуком его самого могли посадить). Конечно, среди детей было много родственников репрессированных, просто Коле не повезло больше, чем другим. Коля был советский мальчик и пионер; он подбирал галстук, приносил домой, стирал, гладил, надевал снова. И ходил по школе в этом галстуке, пока снова не встретит директора. Мальчик Коля вырос, окончил институт иностранных языков и много лет мечтал эмигрировать. И эмигрировал, кажется, когда ему было уже за 60. А директор… Разве трудно понять, как это бывает? Ему показали, кто враг родной страны, вот он и ненавидел этого врага. Всей душой ненавидел, как положено.

Моя мама с обидой рассказывала о своем детстве. После того как они переехали в республику Коми и отчим удочерил ее в Печоре, мать запрещала ей говорить, что у нее была другая фамилия и что отец не родной – соседям, в школе и вообще где бы то ни было. Бабушка Нюся была, вероятно, очень напугана. Попытавшись что-нибудь узнать о своем первом муже и получив ответ: «Не пишите», она принялась активно искать себе нового мужа. Сестры и братья отзывались о ней неуважительно. («Говорили, что я подзаборная…») Одна из сестер, кажется, сохранила тогда фотографию ее первого мужа. Может, бабушка все-таки знала, что его больше нет. Мама помнит, как бабушка Нюся, будучи еще довольно молодой, толкала ее кулаком в бок и повторяла: «Всё из-за тебя!» – имея в виду, что из-за дочери ее не берут замуж. Да, дети уязвимы для травли, в том числе, к сожалению, и внутри семьи.

Информация о сталинском времени зачастую игнорировалась как нечто «незначительное». Произошедшее часто преуменьшается – дескать, «не так уж все и плохо». Например, говорят о ком-нибудь: «Ну, его же всего на пять лет посадили». И добавляют: «Он еще два (!) месяца прожил после того, как вышел». Или: «Ну и правильно. Раз посадили, значит, за дело». Иногда пострадавший от репрессий обесценивается. Могут сказать: «Он был плохим мужем». Это можно объяснить следующим образом. Во-первых, возможны искажения. Если людям однажды сообщат, что вы враг своего народа, давние знакомые действительно могут начать относиться к вам по-другому. Они вдруг откроют для себя, кто вы «на самом деле»; уяснят, что вы, оказывается, «ненавидите родину». Во-вторых – конечно, среди репрессированных были разные люди, с разными личностными особенностями, однако такой участи не заслуживал ни один человек, какой бы характер у него ни был. При чем тут вообще характер и личные качества?

Кто-то скажет с вызовом: «А мне нравится Сталин. При нем был порядок. При нем такого бардака, как сейчас, не было». Наше поколение, советские дети 1970-х, тоже было дезориентировано, потому что дезориентированным было поколение наших родителей, выросших при Сталине. Они помнили войну, помнили, как то одним, то другим соседям приходила «похоронка». Чей-то отец, сын, брат тогда погиб. Они голодали (до войны, во время или после – в зависимости от региона, в котором жили). И сохранили в памяти репрессии так, как увидели их и поняли. В те годы исчезал то один, то другой сосед, а у кого-то и родителей арестовали и увели. В результате в памяти у этого поколения запечатлелись события не только трагические, но и очень непонятные. Дети были обучены «правильному» пониманию происходящего – их учили, о чем говорить можно, а о чем не следует, что положено замечать, а что нет. И воспоминания родственников так же, уже по привычке, подвергались внутренней цензуре. Но время от времени в их памяти всплывали некие моменты, которые у нас, советских детей, могли вызывать сложные чувства.

Дед когда-то сказал мне об одной фотографии: «Она прошла со мной войну». Вообще говорить о войне он не любил, но эти слова, может быть, лучшее, что он мог о ней сказать. Дед на фронте мог доставать фото и смотреть на своих детей… Скучать о них; мечтать дожить до конца войны и вернуться домой; думать, как эти дети подросли, представлять, какими они теперь стали; беспокоиться: как они там? Папа говорил, что страшнее всего были бомбежки. Еще он говорил: «А немцы, которые жили в наших дворах, вели себя нормально». Папа ведь был тогда очень маленьким. Я пытаюсь представить, каково это – в возрасте четырех лет пережить бомбежки. А вражеские солдаты в твоем родном городе?.. Это страшно. Ведь те бомбы сбрасывали немцы, и от этих бомб погибали разные люди. Вероятно, и дети. Малыши могли не до конца понимать, что происходит, но наверняка чувствовали страх матери. Тетя рассказывала, что в соседнем дворе немцы стояли на постое. Немцу по имени Курт моя тетя нравилась, он угощал ее шоколадом. У него в Германии была такая же маленькая дочка. Он брал мою тетю на руки, а мать (бабушка Нина) от них не отходила. Конечно, ей было очень страшно.

Те, кто во время войны был постарше, помнят о ней больше. Моя хозяйка Марьиванна пережила войну школьницей. Она рассказывала, что в их сельском доме жила еврейская семья беженцев, и в этой семье был мальчик лет пяти, Соломончик. Во время оккупации старшеклассники каждый день ходили в поле на сельхозработы. Марьиванна рассказывала: «Однажды мы вернулись с поля, а их дома никого уже не было». И тихо добавила: «И Соломончика».

Вот еще одна история. Говорят, это след войны… Рядом с Нижним рынком все мое детство стоял деревянный строительный забор, а за ним – груда развалин. Папа мне говорил: здесь ничего не хотят трогать, ничего не хотят делать, потому что все будет построено на костях. И когда место наконец расчистили и возвели там гостиницу-высотку, папа часто повторял, что она «на костях». Позже тетка Тамара рассказала: на этом месте был учительский институт – в нем училась Валентина, сестра тетки Тамары и моего деда. Во время войны в здании открыли госпиталь, и Валентина стала в нем работать санитаркой. Однако к городу приближались немцы – перед их приходом всех транспортабельных раненых эвакуировали, а нетранспортабельных оставили. Потом госпиталь вместе с оставшимися ранеными взорвали. Так рассказывала Валентина.

Я долго пыталась узнать – правда ли это? Задавала вопросы в разных группах в соцсетях: кто помнит эти развалины в центре Пятигорска за Нижним рынком? Кто знает о них что-нибудь? Ответа нет. Нахожу в интернете фотографии только этой гостиницы-высотки. А о той груде камней и строительного мусора нигде ничего не написано… Получается, не только люди исчезали бесследно. Иногда и события уходили в прошлое, не оставив памяти о себе. И папа, и папина родня не раз намекали мне на «плохую» историю, связанную с этим местом. Никакой информации о ней ни в интернете, ни где-либо еще я не нашла. И фотографий тех развалин тоже нет. Но я видела эти развалины своими глазами! Много лет проходила мимо них. Действительно ли они были военного времени? Или более позднего? Я не знаю. Есть такие места, где, несомненно, произошло что-то плохое, а что именно – неизвестно. Что правда, а что нет – непонятно. Безусловная правда лишь в том, что была в самом центре города груда развалин, которую много лет не убирали…

Чаще всего люди пытаются исправить «поломку» в своем роду, заключая новые браки и производя на свет новых детей. Если в роду были травматичные потери (например, на войне), рождение детей может восприниматься как миссия по восстановлению семьи. («В нашем роду снова будет много мужчин».) Это как высотка на месте разрушенного здания – она новее и во много раз выше. Однако она, может, и замечательная, но… другая. И под ней похоронена память – неизвестно о чем. Но это – трагическая история здания. А у того, кто рожден, чтобы восполнить утрату в роду, грустная человеческая судьба. Если он появился на свет вместо конкретного человека, то на нем тяжкий груз обязанности быть достойным того, умершего (Морис, 2016). А если в истории семьи было много потерь? Например, расстрелянная во время войны семья партизан. Все были похоронены в братской могиле и засыпаны известью: «Там давно уже не отличить, где кто…» И женщина, выросшая с такой историей, неосознанно старается произвести столько людей, сколько было убитых. Это как построить высотку на месте разрушенного здания? Или «возродить» каждого из погибших, дав новорожденным их имена? Я не понаслышке знаю о семьях с замещающими детьми.

Есть разные способы справиться с трудным прошлым – своим и родной семьи, если хочешь, чтобы повторение негативного семейного сценария прекратилось. Одну мою подругу, жившую в том же доме, мама тоже всегда била. Мы часто с ней обсуждали – кого и чем побили на этот раз. Я говорю: «А меня – проволокой!» Она: «Должны остаться следы. Покажи». Я показала, и она поверила. Позже, говорят, муж бил ее прямо во дворе… Как же так?! Ведь создавая собственную семью, она не мечтала, чтобы ее снова кто-то бил. Не могла этого хотеть!

Один из способов изменить семейный сценарий – вступить в брак в надежде, что теперь все будет по-другому, поскольку человек сделал разумный выбор. Иногда так и случается. Но, к сожалению, по законам межпоколенческой передачи травмы часто повторяется прежний сценарий. Кто-то пытается решить проблему, «покинув поле боя» и рассуждая так: «Пусть я буду одна, но меня точно никто не будет бить», – или: «Пусть лучше у меня совсем не будет детей, чем будут несчастные». А иногда человек «находит выход» в смене ролей. В этом случае тот, кто был жертвой насилия, сам становится насильником. Таким путем пошла моя мама.

Однажды в Новоалександровске мы разговаривали на улице с приятельницей, и мимо шла какая-то женщина. Приятельница кивнула в ее сторону: «Глянь! Ты бы сказала, что она бьет мать? Такая интеллигентная женщина, врачом работает». Я подумала: а может, раньше мать била ее? В большинстве случаев насильники обычно вырастают в семьях, где есть насилие. Может быть, раньше отец этой женщины бил ее мать?

Насилие в семьях повторяется часто. Прабабушку Ирину бил муж; ее дочь, бабушку Нюсю, бил муж; бабушка Нюся била дочь; а ее дочь, моя мама, била меня. Такое впечатление, что цепочка насилия становилась все крепче и несокрушимее… Как своеобразный способ выживания семьи. Возможно, цепочка прервалась бы до моего рождения, если бы жизнь этих людей была другой.

Постоянно воспроизводить события прошлого в своей жизни тем или иным способом (рассказывать о них или вновь проживать) – это так называемое воспоминание-отыгрывание, по Доминику Ла Капра. Человек может отыгрывать всю жизнь снова и снова. Но если это и приносит облегчение, то лишь иногда и ненадолго. Более зрелый и эффективный вариант – воспоминание-проработка, когда произошедшее пытаются не только прочувствовать, но и понять как свой опыт (Мороз, Суверина, 2014).

Опыт потерь в семье требует воспоминания-проработки. Иначе отыгрывание того, что больно, никогда не прекратится. Когда травма или секрет скрываются (полностью или частично – например, бабушка Нюся много говорила об одном, но молчала о другом) и человек не проделал «работу горя», то утраченный дорогой человек остается в его душе, по Н. Абрахаму и М. Торок, как призрак в склепе (Abraham, Torok, 1994). Этот «призрак» активен, он дает о себе знать, когда что-то в жизни напоминает об утрате, а иногда даже призывает к действиям. Так, шекспировского Гамлета, согласно Абрахаму и Торок, именно вышедший из склепа призрак заставил отомстить за отца и привел самого героя к гибели. Этим и другими примерами Абрахам и Торок показывают, как сильно может влиять на человека и направлять его действия скрытая непроработанная тайна.

Рассказ о событиях также может быть отыгрыванием. Например, бабушка Нюся постоянно вспоминала о раскулачивании. Она говорила всегда одно и то же, и снова и снова чего-то не хватало. Рассказывала, как у них все отняли, как выгнали из дома… Такие бессильные кулаки… Но эти рассказы не исцеляли, и она продолжала жить со своей болью. Тогда не было психотерапевтов, которые помогли бы ей с воспоминанием-проработкой.

Мама в старости говорила, что никогда никого не била. А в ответ на мои воспоминания ответила с недоверием: «Я вообще не могу ударить кулаком». Тогда у нее уже сильно дрожали руки, была серьезно нарушена моторика. Такие слабые руки… Такие бессильные кулаки… Я думаю, что мамины кулаки, так долго бывшие крепкими, а потом ставшие бессильными, возможно, тоже воспоминание-отыгрывание. Причем воспоминание даже не из ее личной истории. Бабушка была из семьи «кулаков» – из крепкого крестьянского хозяйства. Были «кулаки» сильными – но в одночасье стали бессильными и беспомощными. Сестра удивилась, когда я ей рассказала, как мама меня била кулаками, повалив на диван. А потом вспомнила, как мама всегда упрекала ее в том, что она гуляет больше всех детей во дворе; гуляет весь день и не идет домой. И сестру осенило: «Наверное, тогда это с тобой и происходило». Да, «это происходило», и знала об «этом» только мама – но она забыла. Мои побои перешли в разряд событий, которые «давно и неправда». Спасибо сестре, которая поверила мне и попыталась найти объяснение тому, что она не помнит. Иногда стоит всерьез отнестись к чему-то, что вначале кажется невообразимым…

Раньше мне часто снилась бабушка Нюся. Как будто я в нашей квартире «на Квартале», и она хватает меня за руку, крепко держит и не отпускает. Друзья сказали: «Помяни, а то она тебя утащит». Я помянула (это нетрудно). Стало ли после этого не так страшно? Я, конечно, не верила, что она меня утащит, дело не в этом. У бабушки Нюси был рак кожи. Диагноз ей поставили, когда оставалось только колоть обезболивающие, потому что бабушка Нюся боялась врачей и не обращалась за медицинской помощью. Я тогда уже не жила с родителями, только приезжала иногда. Мама стала лечить бабушку Нюсю так же рьяно, как лечила всегда. Каждую открытую язвочку мазала йодом. Бабушка Нюся никуда не могла деться, она уже давно не вставала с постели из-за большой опухоли на стопе. Бабушка пожаловалась мне: «Танюшка, мне так больно, что я писаюсь». Я сказала маме, и она ответила: «А ты ее больше слушай. Она всю жизнь писалась». Что тут можно добавить? Я ничего больше не сделала, чтобы защитить бабушку. За ней ухаживала мама. И я не вернулась, чтобы снова жить с ними. Бабушку Нюсю никто не защитил. Когда во сне она отчаянно хватала меня за руку, это было похоже на мольбу о помощи…

На похоронах бабушки Нюси папа сказал: «Она была простой и доброй. Христос сказал: “Если не будете, как дети, не войдете в Царствие Небесное”. Она была как ребенок». О своей болезни бабушка Нюся говорила: «За что меня Бог наказывает?» Я подумала: «Может, за то, что ты била свою дочь ногами?» Ладно, предположим, за это. А за что девочка из раскулаченной семьи в 12 лет осталась без родителей? Сталин, это вопрос к тебе. И вообще у меня к тебе много вопросов.

Еще интересен такой момент. У деда Федора Шаталова на войне болели ноги. Так он, кажется, рассказывал в письмах домой. Говорят, у него был ревматизм суставов. Потом его арестовали и заключили под стражу, чтобы не сбежал. У бабушки Нюси всегда, сколько я ее помню, были отекшие, как две колонны, ноги, и она растирала их мазями. Мама тоже говорила, что у нее болят ноги, и тоже растирала их мазями. Потом ноги болели у меня, я не могла ходить, и мне ставили диагноз «ревматизм суставов». Потом бабушка Нюся заболела раком, не стала лечиться и не смогла ходить из-за опухоли на ноге. Такая семейная тема. Ноги – способность/ неспособность убежать?

Кстати, мама много раз убегала, а потом мы ее находили. Это было, когда я уже не жила в Пятигорске. В один из своих приездов я увидела, как она схватила сумку и выбежала из дома, и мы все вместе пошли ее искать. Она могла убежать из дома и ходить вечером по городу. Один раз пошла к могиле своей матери на кладбище, увидела проезжающую машину, испугалась, решив, что водитель гонится за ней, и побежала. В другой раз оказалась на окраине города, где находятся тюрьма и мясокомбинат, пошла обратно по трамвайной линии, идущей вдоль бугра, и боялась, что сзади на нее наедет трамвай. Когда мама уже не могла встать на ноги, она стала «убегать», уползая с дивана. Скатывалась на пол и уползала. Однажды сиделка Наташа нашла ее у батареи. Мама мне потом рассказывала: она видела (ей снилось?), что бежит прочь из этой комнаты по длинной лестнице, ведущей вниз. Кончился ее путь, когда она прибежала в тупик… то есть когда доползла до батареи и уперлась в нее.

Мама всегда чувствовала себя беспомощной, если не могла контролировать все свое окружение, а теперь она все хуже управляла собственным телом, все больше зависела от других людей. После смерти папы не нашлось человека, который подчинялся бы всем ее приказам. Так подошла к концу своей жизни моя мама, для которой важнее всего были власть и контроль. Папа потратил жизнь на то, чтобы сделать ее счастливой. И, разумеется, не сделал. И не смог бы – потому что не был счастлив сам.

А что стало со мной? Я забрала все вещи, которые для меня важны, которые хочется сохранить. Теперь несколько дорогих мне вещей из прошлого – в другом городе, в другой квартире, а воспоминания – в душе. Я ухожу в новую жизнь.

Позади рушится Заколдованный Дом моего детства, и дух Сталина покидает квартиру. Вернется ли он? Это зависит от новых хозяев. Позовут ли они его, впустят ли? Или Сталин сам попытается войти в дом вслед за ними… если в их истории он тоже сыграл свою роль.

Задание для тех, кто хочет лучше понять полученный от предков опыт и правильно им распорядиться

Поскольку вы интересуетесь межпоколенческой передачей травмы как причиной личных и семейных проблем, ответьте, пожалуйста, на вопрос: был ли у вас опыт обращения к психологу? Если да, то какова была причина обращения и в чем заключалась работа с психологом? Была ли это однократная консультация, краткосрочная или длительная терапия, другие виды работы с психологом, возможно, тренинги, расстановки? Если рассматриваете работу с психологом, то что бы вы выбрали? Если нет, то каким образом справляетесь со своими психологическими проблемами?

Заключение

Почему все повторяется и что вообще с этим делать

Если человек понимает, чем вызваны и кому адресованы бессильная злость и ненависть, выражение которых под запретом, это еще можно пережить. Но лишь в том случае, если есть человек, которому доверяешь, с кем можно поговорить, кто способен понять твои чувства… Тогда стресс разряжается и, главное, появляется поддержка. Это называется проработкой. У бабушки Нюси не было человека, которому можно безопасно открыться, но было напряжение, которое просто разрывает изнутри, если его не разрядить. И оно разряжалось в ненависти к маленькой дочери «врага народа» – а в ее лице, наверное, и к самому «врагу народа», на которого девочка, кажется, была похожа. Это – отыгрывание.

Еще раньше муж бил бабушку Нюсю – может быть, за свою поломанную жизнь сына предпринимателя, который, став чернорабочим, был вынужден много лет отчаянно карабкаться по социальной лестнице. Дед тоже направлял свой гнев не по адресу. И бабушка была, к сожалению, не единомышленником, а громоотводом. Советский человек, особенно при Сталине, хорошо улавливал, что направить гнев по адресу – это, так сказать, себе дороже. Полагаю, в обществе, где причин для гнева и злости более чем достаточно, а направить гнев по адресу нельзя, много случаев его смещения на близких людей. Дед озлобился, но не сдался: он получил образование, стал начальником. И все это время вымещал свою злость на бабушке. Это тоже отыгрывание.

Впоследствии для него снова все рухнуло. В начале войны деда, как и многих солдат, сделали козлом отпущения и отправили под трибунал за то, что дела у товарища Сталина поначалу шли плохо и Красная армия отступала… На войне не было рядом «громоотвода» – жены Нюси. И дед стал высказывать «недопустимые» суждения о политике товарища Сталина. За что и поплатился.

Моя мама – их дочь. И у нее в жизни была своя борьба. И, подобно родителям, она тратила силы на борьбу не с тем противником. Энергия уходила прежде всего на борьбу со мной, а также на удержание контроля над всеми нами; при этом неизбежно расшатывалось здоровье – ее и наше. И это тоже отыгрывание.

При чем тут Сталин? Если бы семью арестованного Федора Шаталова не сняли с довольствия, мама не была бы, наверное, такой голодной, и ее брат, может, не умер бы. Если бы мою маленькую маму ее собственная мать любила, жалела и принимала – такую одинокую и голодную в семье, где не осталось ни отца, ни брата, – моя мама умела бы любить и принимать саму себя вместо того, чтобы себя ненавидеть: одинокую, голодную и озлобленную. Если бы мама была способна любить и принимать себя, я не стала бы такой озлобленной и толстой. Очевидно, ей важно было видеть: это не она, а я вечно голодная, чтобы ненавидеть меня, а не саму себя, и создавать видимость, будто она-то совсем не голодная.

Возможно, если бы мама и ее брат вместе со своей матерью узнали, что случилось с отцом, если бы они вместе могли погоревать о нем, то мальчик Коля не умер бы? Если бы девочка Рая, моя мама, знала, что ей не надо бежать, что это ее отец когда-то не смог убежать и спастись, – она смогла бы лучшим способом сохранить память о нем: уважала бы себя и других и любила жизнь…

Папа говорил о маме: «Мне ее очень жаль. Она живет своими страхами». Он не решался возражать маме, боясь ее обидеть, отказавшись от самостоятельности и независимости в собственной семье. Если бы его и тетю кто-то поддержал, когда их мать вызывали в НКВД, а они ждали ее в коридоре, если бы кто-то был с ними рядом – может, все было бы по-другому. Но, хотя папа чувствовал тогда ужас сам, он много лет вспоминал только о перепуганной матери. Может, если бы у бабушки Нины была поддержка и опора, ей не пришлось бы полагаться на маленьких детей? Но у нее не было другой опоры, кроме детей. В результате папа вырос человеком, который стал жить чувствами жены, выполняя ее желания, присоединяясь к ее мнению, борясь с теми, с кем боролась она. Он не знал, как можно любить, не соглашаясь всегда и во всем, как можно быть привязанным к человеку и не исчезнуть в своей любви к нему…

Все эти «если бы» и «может быть» – мои предположения о том, что могло бы сделать моих родителей счастливее. Можно продолжить: если бы у них были психологи, они помогли бы моим родителям лучше понять свою жизнь и лучше ею распорядиться. Но в детство моих родителей не привести психолога. И от Сталина их детство не избавить. Прошлое страны не изменишь, как и жизнь родителей, так тесно связанную с ним. Но именно история страны, история семьи подтолкнула меня к тому, чтобы стать психологом. Да, Сталин, твоя заслуга в этом есть.

Память, которая не проговаривается и не понимается, будет вновь и вновь возвращаться и проживаться в том или ином виде. Потому что она стремится быть осознанной, ей необходимо проговориться, прозвучать. Если обо всем молчать, вместо того чтобы вспомнить и признать случившееся с нашими предками, проговорить прошлое и дать оценку произошедшим событиям, – память найдет себе другую лазейку. Она выразится в отыгрывании – в действиях, имитирующих то, что когда-то пережили наши родственники. И тогда есть риск, что новый «чекист» покарает нового «врага народа». Моя мама всегда повторяла, что я «избрала себе врагами» родных людей. Понимаете, как появляются враги внутри семьи? Существуют и другие лазейки для памяти. О предке могут символически напоминать схожие телесные недуги (в семье по маминой линии у всех болели ноги – не было возможности бежать) или страхи, кошмарные сны, в которых повторяется скрываемая, «неизвестная» тема.

Об истории советских репрессий важно знать, говорить и писать, чтобы сформировать язык для такой темы, чтобы люди, усвоив этот язык, в конце концов смогли выразить и осмыслить невыносимый опыт. Тогда станет возможной проработка. Пока опыт не осмыслен, он продолжает существовать на бессознательном уровне, во многом властвуя над нами и определяя нашу жизнь.

Этот аспект важен для общества. А что важно для отдельного человека, что поможет справиться с межпоколенческой передачей травмы?

Очень полезно изучать свой род. Это может стоить дорого, если пользоваться услугами генеалогов, или недорого, а то и почти бесплатно, если постепенно собирать информацию самостоятельно, расспрашивая родственников и направляя запросы в архивы. Есть специальные сайты, где можно строить свое фамильное древо и искать родственников. (В конце книги приведены полезные ссылки.) Это необязательно делать срочно, необязательно намечать и выполнять какой-то план. Вы можете делать это так, как вам удобно. Если захотите, конечно. Многим людям такое хобби по душе.

В истории семьи обычно обнаруживается как горе, так и ресурс, помогающий справиться с тяжестью прошлого. В каждом роду есть те, кому достались трудные и трагические судьбы. Вы можете узнать о них больше, посетить их могилы, если есть такая возможность. Если вы человек религиозный, то вам известны поминальные традиции (например, по-христиански поставить в храме свечку).

Отдельно хочется сказать о людях и событиях, которые традиционно воспринимаются как позор семьи. Возможно, у вас хватит сил, чтобы изучить и эти страницы семейной истории. Иногда бывает, что потомок, больше узнав про своего предка и ситуацию, в которой тот оказался, начинает лучше понимать сделанные предком ошибки и может принять его вместе с ними. Случается по-разному. У кого-то в роду есть предок, совершивший преступление. Здесь тоже важно, набравшись сил, вникнуть в произошедшее, чтобы давние события не продолжали влиять на потомка без его ведома! При этом очень важно понять, как с этим справлялись члены семьи, родственники предка. Небесполезно поразмышлять о том, что делает с памятью о таком предке его потомок. Как может научить чему-то важному трудный факт из истории семьи? Сделать мудрее?

У всех нас в роду были разные люди и в истории рода – разные события. История каждого из нас сложна и далеко не однозначна. Например, у меня в роду были и раскулаченные, и тот, кто раскулачивал. Людей из своей сложной истории полезно по возможности узнавать с учетом их сложности и с разных точек зрения. Это были просто люди, как и мы с вами. В большинстве своем не абсолютно хороши и не абсолютно плохи. Если у человека в сознании преобладает расщепление и окружающие делятся для него на однозначно хороших и однозначно плохих, это повлечет проблемы как с принятием других, так и с принятием самого себя. Если делить предков на прекрасных и ужасных, трудно будет «поладить» с собственным родом.

Выше я упоминала о ресурсе в истории семьи. Изучая свой род, вы, скорее всего, обнаружите, что кто-либо из предков вам очень понравился, вы можете почувствовать уважение и симпатию к кому-то из этих людей. Вам станет интересно, захочется узнать о них больше. Это значит, что вы будете готовы всё лучше узнавать самих себя и, укрепляя свои «корни», почувствуете, что тверже стоите на ногах.

Если вы выросли в проблемной семье с выраженной межпоколенческой передачей травмы, полезна будет работа с психологом. Желательна длительная исследующая терапия. Конечно, существует много хороших краткосрочных способов психологической помощи, но краткосрочно можно лишь улучшить свое состояние в данный момент, а не произвести глубинные изменения, чтобы результат оставался с вами всю жизнь. Я бы посоветовала найти психолога, который вместе с вами рассмотрит вашу личную историю с самого детства, включая ее влияние на вашу жизнь в настоящем. А если решите поработать именно с межпоколенческой передачей травмы, вам нужен психолог, готовый обсуждать с вами историю семьи и ее влияние ее на вашу жизнь. Я согласна с Анн Шутценбергер в том, что не надо искать «специалиста по психогенеалогии», достаточно найти компетентного психолога (Шутценбергер, 2016). Добавлю: такого, который серьезно относится к межпоколенческой передаче травмы и готов вместе с вами исследовать ваш род, передающиеся в нем проблемы и имеющиеся ресурсы.

На мой взгляд, наиболее эффективный вариант – изучать историю семьи самостоятельно и обсуждать полученную информацию с психологом. Существует и другой путь: использование различных техник, которые приводят к быстрому озарению. Можно пойти и такой дорогой и получить яркие впечатления посредством погружения в транс. Однако потом все же неплохо обратиться к психологу, готовому работать с вами длительно, поскольку тогда будет возможность обдумать все, что вам известно о своей семье, прочувствовать это и исследовать вместе со специалистом, который станет сопровождать вас на этом непростом пути. Уверяю, что открытий будет намного больше, чем вы ожидаете! А главное – вы обретете стабильный внутренний баланс.

Интернет-ресурсы в помощь изучающим историю семьи

Вторая мировая (Великая Отечественная) война

ОБД (обобщенный банк данных) «Мемориал» – поиск солдат, не вернувшихся с войны: https://obd-memorial. ru/html/.

Память народа – документы о войне с 1939 по 1945 год: https://pamyat-naroda.ru.

Архивы Арользена – поиск жертв гитлеровского режима, в том числе узников концлагерей и угнанных в Германию (остарбайтеров): https://arolsen-archives.org/ru.

Репрессии

С поиском информации о моем дедушке мне очень помогло Международное историко-просветительское, правозащитное и благотворительное общество «Мемориал». К сожалению, эта организация ликвидирована решением ВС РФ 28 февраля 2022 года. Но есть и другие полезные ресурсы.

«Бессмертный барак» – проект является одновременно книгой памяти и социальной сетью; можно загружать фотографии, писать истории родственников, воспоминания, есть подробная инструкция по поиску репрессированных родственников: https://bessmertnybarak.ru.

Музей истории ГУЛАГа – проводятся экскурсии и семинары в Москве, а также онлайн-мероприятия; стоит подписаться на рассылку: https://gmig.ru.

«Открытый список» – самая большая база данных жертв политических репрессий СССР (с 1917 по 1991 год); создана по принципу Википедии, в нее можно добавлять имена, истории и фотографии: https://ru.openlist.wiki.

Построение генеалогического древа

https://rodovoederevo.ru. https://www.familysearch.org/ru. https://www.familyspace.ru.

Список литературы

1. Балинт Э. Бессознательная коммуникация между мужем и женой [Электронный ресурс] // Мы и Я. 2018. URL: https:// we-and-i.ru/index.php/what-to-read/books/204–2019–12–23–09- 26–1 (дата обращения: 05.03.2023).

2. Бахмацкая Л. А. Вот могила. Вы прошли и даже не поняли [Электронный ресурс] // Кавказская правда. 2020. 01 октября. URL: http://kavpolit.ru/articles/vot_mogila_vy_proshli_i_dazhe_ne_ ponjali-17214/ (дата обращения: 05.03.2023).

3. Бейкер К., Гиппенрейтер Ю. Б. Влияние сталинских репрессий конца 30-х годов на жизнь семей в трех поколениях // Теория семейных систем Мюррея Боуэна. Основные понятия, методы и клиническая практика. – М.: Когито-Центр, 2005. 496 с.

4. Беликов Г.А. Безумие во имя утопии, или Ставропольская Голгофа. Оккупация. – Ставрополь: Ставрополье, 2009. 574 с.

5. Болебер В. Воспоминание и историзация: трансформация индивидуальной и коллективной травмы и ее межпоколенческая передача [Электронный ресурс] // Журнал практической психологии и психоанализа. 2010. № 4. URL: https://psyjournal.ru/ articles/vospominanie-i-istorizaciya-transformaciya-individualnoy-i-kollektivnoy-travmy-i-ee (дата обращения: 05.03.2023).

6. Большой психологический словарь / Под ред. Б.Г. Мещерякова, В.П. Зинченко. – СПб.: Прайм-Еврознак, 2007. 811 с.

7. Волков С.В. Красный террор в годы гражданской войны [Электронный ресурс] // Персональный сайт. 2007. // URL: http:// swolkov.org/doc/kt/01.htm (дата обращения: 05.03.2023).

8. Вольтер Г.А. Зона полного покоя: российские немцы в годы войны и после нее. – М.: Варяг, 1998. 416 с.

9. Громова Е.Б. Голод на Ставрополье 1932–1933 годов [Электронный ресурс] // Ставропольская правда. 2008. 12 декабря. URL: https://stapravda.ru/20081212/Golod_na_Stavropole_19321933_ godov_34688.html (дата обращения: 05.03.2023).

10. Даттон Д.Г. Абьюзивная личность. Насилие и контроль в близких отношениях. – М.: ИД «Городец», 2022. 352 с.

11. Кигай Н.И. Память о репрессиях – это мы сами [Электронный ресурс] // Горбачев-Фонд. Конференция «1937–2007: Память и ответственность». 2007. 11 сентября. URL: https://www.gorby. ru/presscenter/news/show_29771/ (дата обращения: 05.03.2023).

12. Лебовиси С. Фантазийное взаимодействие и трансгенерационная передача. Уроки французского психоанализа: десять лет франко-русских клинических коллоквиумов по психоанализу. – М.: Когито-Центр, 2007. С. 241–256.

13. Мак-Вильямс Н. Психоаналитическая диагностика: понимание структуры личности в клиническом процессе. – М.: Независимая фирма «Класс», 2001. 480 с.

14. Мельгунов С.П. Красный террор в России. – М.: Вече, 2017. 152 с.

15. Моллон Ф. Бессознательное. – М.: Проспект, 2002. 79 с.

16. Морис П. Замещающий ребенок. – М.: Когито-Центр, 2016. 211 с.

17. Мороз О.В., Суверина Е.В. Trauma Studies: история, репрезентация, свидетель [Электронный ресурс] // Горький. 2014. URL: https://magazines.gorky.media/nlo/2014/1/trauma-studies-istoriya-reprezentacziya-svidetel.html (дата обращения: 05.03.2023).

18. Норвуд Р. Надо ли быть рабой любви? – М.: МИРТ, 1994. 448 с.

19. Норвуд Р. Женщины, которые любят слишком сильно. Если для вас «любить» означает «страдать», эта книга изменит вашу жизнь. – М.: Добрая книга, 2019. 352 с. (переиздание книги Р. Норвуд «Надо ли быть рабой любви?»).

20. Окуджава Б.Ш. Девушка моей мечты. – М.: Советский писатель, 1988. 144 с.

21. Олифирович Н.И. Семейные тайны: хранить нельзя открыть. – СПб.: Питер, 2016. 304 с.

22. Пешков Н.С. Дом с историей: аптека, каземат, снова аптека [Электронный ресурс] // Это Кавказ. 2018. 17 апреля. URL: https://etokavkaz.ru/gorod/dom-s-istoriei-apteka-baigera (дата обращения: (05.03.2023).

23. Психоаналитические термины и понятия / Под ред. Б.Э. Мура, Б.Д. Файна. – М.: Независимая фирма «Класс», 2000. 304 с.

24. Рабичев Л.Н. Война все спишет. Воспоминания офицера-связиста 31-й армии. 1941–1945. – М.: АСТ, 2019. 256 с.

25. Разгон Л.Э. Плен в своем отечестве. – М.: Книжный сад, 1994. 426 с.

26. Санаев П.В. Похороните меня за плинтусом. – М: АСТ, 2021. 288 с.

27. Скиннер Р., Клииз Дж. Семья и как в ней уцелеть. – М.: Независимая фирма «Класс», 2015. 328 с.

28. Солоед К.В. Психологические последствия репрессий 1917–1953 годов в судьбах отдельных людей и в обществе [Электронный ресурс] // Журнал практической психологии и психоанализа. 2010. № 4. URL: http://psyjournal.ru/psyjournal/articles/ detail.php? ID=2604 (дата обращения: 05.03.2023).

29. Тимофеева М.Н. Унаследованная травма: как она мешает строить семью [Электронный ресурс] // Psychologies. URL: https://www.psychologies.ru/standpoint/mariya-timofeeva-myi-unasledovali-travmu/ (дата обращения: 05.03.2023).

30. Тимофеева М.Н. Историческая, политическая, социальная и реальная реальности в психоанализе // Московский психотерапевтический журнал. 1996. № 2. С. 83–92.

31. Тимченко И.С. Как колымские журналисты «разгребали» наследие ГУЛАГа. [Электронный ресурс] // Журналист. 2019. 06 февраля. № 2. URL: https://jrnlst.ru/historical-investigation (дата обращения 05.03.2023).

32. Уэбстер Б. Обретение внутренней матери. Как проработать материнскую травму и обрести личную силу. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2021. 320 с.

33. Форвард С., Бак К. Токсичные родители. Как вернуть себе нормальную жизнь. – СПб.: Питер, 2022. 416 с.

34. Шутценбергер А. Практические занятия по психогенеалогии. Раскрыть семейные секреты, отдать долги предкам, выбрать свою собственную жизнь. – М.: Независимая фирма «Класс», 2016. 128 с.

35. Шутценбергер А. Синдром предков. Трансгенерационные связи, семейные тайны, синдром годовщины, передача травм и практическое использование геносоциограммы. – М.: Институт психотерапии, 2005. 256 с.

36. Эйдемиллер Э., Юстицкис В. Психология и психотерапия семьи. – СПб.: Питер, 2002. 656 с.

37. Эппле Н.В. Неудобное прошлое. Память о государственных репрессиях в России и других странах. – М.: Новое литературное обозрение, 2020. 576 с.

38. Эткинд А.М. Кривое горе. Память о непогребенных. – М.: Новое литературное обозрение, 2018. 328 с.

39. Abraham N., Torok M. The Shell and the Kernel. Vol. 1. The University of Chicago Press, 1994. 280 p.

Благодарности

С этой книгой я прошла большой путь, который начался задолго до того, как были написаны ее первые строки. Хочу поблагодарить всех, кто способствовал рождению идеи, помогал найти нужную информацию, готовил книгу к изданию.

Хочу выразить признательность Андрею Склизкову, благодаря которому у меня возникла идея книги. Сначала я посетила его семинар по психологии межпоколенческой передачи, потом попросила о консультации. И тогда я впервые почувствовала, что исчезнувший дед присутствует в моей жизни больше, чем казалось, и задумалась о том, как действуют на людей семейные тайны.

Хочу поблагодарить тех, с кем переписывалась, кто давал полезные рекомендации по поиску информации о репрессированных родственниках: Ирину Островскую, Александра Макеева, Марию Лоцманову. Моя огромная благодарность – психологу Каролине Солоед за ее бесценные знания и за наши долгие плодотворные беседы о психологии репрессированных и их потомков.

Особая благодарность юристам Марине Агальцовой и Алине Богрий, проделавшим огромную работу, чтобы помочь мне доказать родство с репрессированным дедом – это открыло доступ к информации о нем, я получила возможность читать его дело. Так у меня появился дед. Большое спасибо за это!

От души благодарю журналиста Ларису Бахмацкую за ее честность в работе с трудными темами, за то, что щедро делилась со мной информацией. Лариса, мы жили в одном городе; мы познакомились онлайн и всегда хотели встретиться. Но я не знала, что нужно торопиться, что ты внезапно умрешь молодой… Я буду помнить о тебе.

Еще один человек, которому хочу выразить свою благодарность – к сожалению, посмертно, – это, конечно, мой отец Виктор Литвинов. Папа, честно говоря, я думаю, что тебе многое не понравилось бы в моем описании нашей семьи. Ты, конечно, рассказал бы о ней по-другому. Но твоя роль в том, что эта книга написана, очень велика. Потому что еще в далекое советское время рядом со мной был думающий человек; слушая тебя, я училась сомневаться в том, что нам говорили о советской истории, задумываться о ее скрываемых страницах. Да, у нас были сложные отношения: я и злилась на тебя, и очень тебя любила…

Еще один родной человек, которому я многим обязана, – моя тетя Эмма Галищева. Именно она назвала мне многие имена родственников по отцовской линии, составила небольшое фамильное древо, передала документы, военные награды деда, много фотографий, в том числе старинных (это бесценный дар), и всегда откликалась на мои вопросы.

С самого начала написания этой книги меня поддерживала Таня Холли, она же первой прочитала ее черновик. Таня, спасибо, ты давняя подруга и отличный коуч!

Я благодарна заместителю главного редактора издательства «Альпина Паблишер» Ирине Гусинской за то, что поверила в меня, представила книгу на заседании редакционного совета, а затем стала моим первым редактором.

Хочу сказать большое спасибо редактору Юлиане Пшенисновой, которая вновь прошла вместе со мной весь путь от начала до конца книги, вникая в содержание, улучшая и уточняя формулировки. Я чувствовала, что Юлиане близка тематика, что она прониклась духом моей книги и относится к тексту бережно. Я также благодарна руководителю проекта Дарье Рыбиной за то, что она так удачно подобрала редактора для моей книги.

Примечания

1

Тихо взывают к тебе сквозь ночь мои песни (нем.).

Content

Татьяна Литвинова
Сталин жил в нашей квартире
Как травмы наших предков мешают нам жить и что с этим делать

Предисловие О наших непростых семьях и при чем тут Сталин, который давно умер

Глава 1 Поселок Свободы

Город по Хичкоку Как люди оказываются одновременно в двух реальностях

Заколдованный Дом Что нам передается при рождении (помимо генов)

Детство между двумя мирами Правда между строк

Глава 2 Белая Ромашка

По принципу пазла Как люди дополняют друг друга

Сплочение семьи посредством контроля Контроль неправильных людей, неправильной памяти

Чем старше, тем больше непонятного Такая любовь, такие отношения, такая жизнь…

Глава 3 Квартал Е

На задворках сознания Забытая правда живет и направляет наши действия

Новый район и квартира, где жил Сталин Память о травматичном прошлом народа и семьи живет в наших городах и квартирах

Многоликий абьюз Семья, закрытая как консервная банка

Глава 4 Я уезжаю

Люди-призраки, места-призраки, вещи-призраки Кто и что напоминает нам о скрытом и забытом

Нежелательная правда в изгнании Правда просится домой

Они пережили это С призраками можно справиться, справилась и я

Заключение Почему все повторяется и что вообще с этим делать

Интернет-ресурсы в помощь изучающим историю семьи

Список литературы

Благодарности

Примечания