Фаминцын А

Божества древних славян

Предисловие

Матушка, красное солнце!.. Покажи рабу Божию поклажу сию! Матушка, святая вода! Покажи в себе от небеси и земли, сквозь камни и песка и красной глины поклажу!

(Из заклинания, произносимого при отыскании клада [Симбир. губ.] Майков. Великорусские заклинания 108).

Несколько лет назад я поставил себе задачей исследовать вопрос о песнопении древних, языческих славян. Для разрешения этой задачи потребовалось предварительно несколько ближе вглядеться в те условия, при которых славянин-язычник мог проявлять и действительно проявлял поэтически-музыкальную деятельность; ознакомиться с теми сторонами его общественной и частной жизни, которые могли давать повод к поэтическому и музыкальному выражению его чувствований, побуждать его к поэтическому и музыкальному творчеству, к музыкальным упражнениям, хотя бы в самых элементарных формах, — именно в ту отдаленную эпоху, когда жизнь славянского племени имела еще более первобытный характер, когда еще не успели столь резко, как в наше время, очертиться индивидуальные особенности отдельных его ветвей, развившиеся с течением времени, под влиянием различных внешних условий их жизни. Различны были судьбы многочисленных отраслей славянского племени, взаимно разъединенных, разбросанных на необъятном протяжении от Адриатики до Урала, тяжелы и жестоки были претерпенные ими, в разные времена, испытания и невзгоды, много приняли они в себя чуждых элементов, а между тем, несмотря на прожитые в таком разъединении многие сотни лет, невзирая на всю силу действовавших на них посторонних влияний, — по сие время еще во многих песенных текстах и напевах славян южных, восточных и западных сохранились некоторые общие черты, проглядывает некоторое, более или менее значительное, взаимное фамильное сходство. Задача исследователя древнего народного песнопения — подметить эти общие черты, отыскать и выделить из массы песен, ныне распеваемых народом в разных концах славянских земель, те из них, в которых уцелели такие черты, очистить тексты и напевы их от присущих им чуждых, посторонних составных частей, от наслоений позднейших времен, и, извлекши, отпрепарировав, так сказать, из этих текстов и напевов основные, общеславянские их элементы, по возможности восстановить, воссоздать из них, хотя бы приблизительно, тип древнейшей общеславянской народной песни.

Приступить к извлечению из уцелевших еще в наше время старинных народных песен тех частей их, которые могли бы принадлежать древнейшей, языческой эпохе, можно было, однако, не иначе, как по более или менее основательном ознакомлении с религиозным мировоззрением древнего славянина. Это было тем более необходимо, что большинство древнейших, сохранившихся до нашего времени песен принадлежат к числу обрядных, которые находятся, разумеется, в теснейшей связи с унаследованными народом из глубокой старины религиозными верованиями и обрядами. В познании и уразумении религиозного миросозерцания славянина-язычника заключается, следовательно, ключ к уразумению и древнеславянской песни. С глубокою верою в возможность, при помощи уже имеющихся почтенных трудов по предмету изучения славянской мифологии, а также при известной доле терпения и усидчивого труда, добыть этот желанный ключ, я пустился в путь отыскивать его, как клад, завещанный нашему времени языческими прародителями нашими, — как клад, далеко и глубоко сокрытый под «камнями, песком и красной глиной», которые густым слоем, в течении многих веков, заносили и все более и более скрывали от наших взоров заветное достояние предков, начинавшее уже становиться для нас одним лишь преданием, дорогим, но почти неуловимым, неосязаемым. На первых же порах своих исследований я был поражен встретившимся мне заклинанием симбирского искателя клада: «Матушка, красное солнце!.. Матушка, святая вода! Покажи рабу Божию поклажу!» В этом слове, с полною искренностью вырвавшемся из груди простолюдина, он, сам того не зная, выразил, как мне стало ясно впоследствии, основное положение, основную мысль религиозного сознания всего многомиллионного славянства и даже всего арийского племени вообще. Оно, это слово, не раз служило мне путеводной звездой в продолжительных странствованиях моих по темным дебрям славянской мифологии, между уцелевшими обломками славянской старины, в которые надлежало, по мере сил, вносить систему, вдыхать жизнь, сближая и связывая мифологию славян с вероучениями других, родственных им народов, более изученными и уясненными.

Красное солнце, проливающее свет и тепло, столь необходимые для всей живой природы, и святая небесная влага, орошающая и оплодотворяющая нивы и пастбища, таковы главные факторы, обусловливающие благосостояние и довольство земледельца и скотовода. К этим благотворным явлениям, но прежде всего к небу, источнику света и влаги, древний арий с благодарностью и любовью возносил свои взоры, к ним с благоговением припадал он, произнося молитвы и славословия, совершая умилостивительные и благодарственные жертвоприношения. Небо, в лице его представителя, единого верховного бога вселенной, солнце и небесная влага, в свою очередь получавшие в воображении первобытного ария своих личных представителей, — вот общий фундамент, на котором в течение веков и тысячелетий воздвигались здания разнообразнейших вероучений, вот зародыш, из которого возникли и разрослись родословные дерева всех мифологий народов арийской семьи, в том числе, разумеется, и славян.

Изучение и исследование довольно обширного материала из области литературы, касающейся народной жизни славян, дало мне возможность убедиться в том, что все славянские народы, исходя из первоначального сознания божественности неба, солнца и небесной влаги, исповедовали многобожие; последнее выражалось в поклонении и прочим явлениям природы, которые нередко олицетворялись в образе богов. Боги эти обыкновенно получали названия, обозначавшие их характеристические свойства или качества; иногда, хотя и в меньшинстве случаев, они изображались в виде истуканов. Независимо от этого многобожия, постоянно с большею или меньшею ясностью сохранялась в народе идея о едином верховном боге вселенной, представителе неба. Этот взгляд на мифологическую систему славян находит себе подтверждение как в исторических данных, правда, довольно скудных, так в особенности в молитвенных возглашениях, уцелевших до наших дней в устах народа, именно: в песнях, обрядных изречениях и заклинаниях, несомненно свидетельствующих о возникновении своем на почве языческого миросозерцания.

Проводимый в статье моей взгляд на систему славянской мифологии, как в общем, так и во многих частностях, в значительной степени уклоняется от взглядов других авторов, занимавшихся до сего времени тем же предметом. С благодарностью пользуясь обильными материалами, собранными в цитируемых мною почтеннейших трудах славянских мифологов, я останавливался лишь на тех из приводимых авторами их соображений и объяснений, которые могли иметь для моих целей положительное значение. Что же касается соображений и объяснений, с которыми, со своей точки зрения, я согласиться не мог, то я оставлял их в стороне, не входя с авторами их в полемику. Полемика составляла бы, по моему мнению, лишь ненужный балласт в труде, имеющем задачей не опровержение чужих мнений, а посильную попытку внести свет в темный мир славянской мифологии, при помощи фактов, хотя и давно уже всем известных, но получающих ныне, на основании сделанных мною сближений и сравнений с религиозными воззрениями древних народов, в особенности пелазгов и древних италийцев, — иную окраску, иное значение. Изучение славянской мифологии я начал обратным путем, т. е. прежде всего я познакомился с песенной литературой главнейших, ныне существующих славянских народов, в связи с обрядною стороною их жизни. Пораженный единством основных воззрений и верований, проявляющихся в песнях и обрядных изречениях, а также чрезвычайным сходством многих обычаев и обрядов славян южных, восточных и западных, давно уже разъединенных, живущих самостоятельной жизнью, не допускающей коренных взаимных влияний, я невольно стал искать в этих общих обычаях и обрядах, воззрениях и верованиях — остатки далекой, языческой, общеславянской старины. Жизнь славянина нынешнего, а тем более древнего, находится и находилась в теснейшей связи с обрабатываемой им кормилицей матерью-землей. В этом отношении древние славяне естественнее всего могут быть сближаемы с пелазгами, которых греки называли «детьми черной земли». Сравнение мировоззрения древних славян, сказывающегося в произведениях народного их творчества, а также в данных, сообщаемых скудными письменными памятниками, с религиозным мировоззрением пелазгов и древних италийцев, легшим в основание мифологической системы греков и римлян, открывает новый горизонт в области изучения славянских древностей. Религия пелазгов и древних италийцев в основных своих положениях представляет весьма много общих черт с религией древних славян.

Не ограничиваясь сравнением религии славян с религией пелазгов и древнейших греков и италийцев, я старался отыскивать корни многих верований древних славян (и ныне еще продолжающих существовать в народе под именем суеверий) в религиозном мировоззрении древних ариев Ирана и Индии, с которыми славянство во многих отношениях представляет непосредственную связь, поразительное сходство и сродство. Гимны Вед и Авесты могут во многих случаях служить лучшими толкователями основных положений языческого миросозерцания славян. Как произведения специально выработавшегося класса жрецов или магов, они служат выражением, лишь в более художественной, более цивилизованной форме, тех коренных религиозных воззрений, которые, в более простой, первобытной, деревенской форме, проявляются в произведениях творчества славянина-простолюдина.

С целью не слишком распространяться и разбрасываться в своем исследовании, я с намерением совершенно воздержался от проведения параллелей со сродными явлениями в мифологии других новейших европейских народов, за исключением народов литовского племени, наиболее близко родственного славянскому и представляющего с последним много общих черт, на которые обращено мною некоторое внимание. Кроме того, и по отношению к славянской литературе, я держался предпочтительно литературы светской, преимущественно обрядной, песни и тех из обрядных изречений, заговоров и заклинаний, которые не имеют ничего общего с христианством или представляют только внешнюю связь с последним; на том же основании я почти совсем оставил в стороне и литературу духовного стиха и ограничивался лишь материалами, которые, так сказать, вошли в плоть и кровь народного сознания, образуя необходимую, неотъемлемую часть народного обихода, и потому представляют наибольшую гарантию в древности своего происхождения. Имея в виду народную поговорку: «Сказка — складка, а песня — быль»[1], я только с крайней осторожностью и в редких случаях пользовался былинами, в особенности же сказками, в которых древние черты, еще гораздо чаще, чем в песнях, являются перемешанными с новейшими наслоениями и чужеземными элементами.

По отношению к указанным материалам, которыми я предпочтительно пользовался в своем труде, я следовал иному пути, чем те ученые, которые, признавая историю народного суеверия в Европе «немыслимой без углубления в христианские источники», относятся с полным скептицизмом не только к народным языческим преданиям, но и ко многим сочинениям и даже историческим памятникам, способным в значительной степени разъяснить разные вопросы из области славянской мифологии. Такое «углубление в христианские источники», такое отрицание живущих в народе языческих традиций, а равно и огульное отвержение всех данных, заключающихся в сочинениях, составленных без вполне строгой критики, в памятниках, только заподозренных в подложности, приводит иногда к следующим результатам: высказываются, напр., предположения, будто бы Ярило, древний культ которого до нашего времени оставил глубокие следы в обрядах целого ряда западных, средних и северо-восточных губерний России и в целой серии географических названий местностей, представляет не более, как искажение образа св. Юрия; что древнеславянский Волос (или Велес), засвидетельствованный Нестором и др., произошел из св. Власия и т. п. Мною избран путь диаметрально противоположный: точкой отправления в моем труде служили мне точно исследованные основы религиозного мировоззрения древних ариев Ирана и Индии, древних греков и италийцев, во многих отношениях свойственные и славянам, свидетельства о религии славян древних и средневековых писателей, народные песни, обрядные изречения и заклинания, возникшие на почве языческого мировоззрения народа, наконец, некоторые сведения, с подлежащею осторожностью извлеченные из памятников, хотя и заподозренных в подложности, из сочинений, хотя и обвиняемых в недостаточно критическом отношении их авторов к излагаемому предмету, но несомненно заключающих в себе многие данные, фактически доказанные иным путем, и, в свою очередь, проливающих нередко новый свет на эти факты, способствующих к более ясному и полному их уразумению.

Разработка поставленной задачи совершена мною в тех пределах, какие приблизительно намечены были мною при самом начале исследования, с целью разъяснить темный смысл многих молитвенных возглашений, встречающихся в славянских песнях, а также смысл многих обрядов и обычаев, отражающихся в песнях и, в свою очередь, разъясняющих многие, на первый взгляд непонятные места и выражения в песнях, коими обычаи и обряды эти сопровождаются.

Предлагаемая статья составляет, вследствие того, как бы введение в другой, более обширный труд, который я предполагаю озаглавить так: «Песни и отражающиеся в них обряды и обычаи древних славян». В состав этого труда я предполагаю включить статьи следующего содержания: праздники, брак, смерть и могила, молитвы, стихосложение и музыкальный состав песен древних славян.

Введение

Славянское племя (именно южные и западные его ветви) начинает играть самостоятельную роль в истории с V и начала VI столетия после Р.Х.; историческая же жизнь самых сильных, достигших наибольшего политического развития, отраслей его — Руси и Польши — начинается лишь с IX века. Славяне были, однако, известны и древнему миру. Древние писатели греческие и римские, начиная с Гомера, нередко упоминают о них, называя их венедами, венетами, энетами, антами, наконец — сербами. Заняв за много веков до Р.Х. обширные земли, простиравшиеся на север и восток от Карпат, — земли, границы которых подвергались неоднократным, и притом значительным, изменениям, вследствие столкновений славян с соседними народами, вследствие дальнейших их выселений и переселений, направлявшихся то на север (когда теснили их кельты, германцы, римляне, с VII века до Р.Х. по II век после Р.Х.), то на юг и запад (с III века после Р.Х. до начала VII века) — славянское племя некоторыми отраслями своими достигало Англии, Голландии, Швейцарии, Италии, Пелопоннеса[2]. «Энеты» встречаются в древнейшие времена и в Малой Азии, именно в Пафлагонии[3]; память о «венетах», живших в северной Италии, у Адриатического моря, увековечилась в названии города Венеции, воздвигнутого на прежней земле их, много веков после того, как они уже слились с римской народностью (во II веке до Р.Х.) и исчезли в ней. Древние писатели (Юлий Цезарь, Страбон и др.) упоминают в кратких словах еще о венетах арморийских, живших в Арморийской Галлии.

Свидетельства о древних славянах писателей, им современных, даже и в первые века нашего летосчисления, чрезвычайно скудны. Причина этому явлению, по замечанию Шафарика, объясняется как нравственными свойствами славян, так и географическим положением занятых ими стран. Отличаясь от воинственных соседей своих сравнительною кротостью и спокойствием нрава, любя земледелие, ремесла и торговую промышленность, они охотнее защищали свои земли, чем заботились о завоеваниях, а потому «гораздо менее прославились у иноземных историков, особенно греческих и римских, обыкновенно следивших громы битв и мало уважавших тихое величие народов, чем другие народы, занимавшиеся грабительством и покорением света, чем соседи и обидчики их скифы, сарматы и т. п… В последующее время, когда славяне, час от часа побуждаемые то примером гуннов, аваров и булгар, то обидами, наносимыми им их беспокойными соседями, начали кровавые войны на Дунае с византийскими греками, а на Эльбе с немцами, то и иноземные историки стали более и более говорить о них»[4]. По географическому положению своему мало доступные грекам и римлянам, страны закарпатские, служившие жилищем древним славянам и названные Птолемеем одним общим именем «Сарматия», оставались почти совершенно неизвестны писателям греческим и римским. Однако, и из тех кратких сведений и заметок о древних славянах, которым уделили место в своих трудах современные им историки, несомненно вытекает^ что славяне были народ весьма многолюдный и притом оседлый, что они резко отличались от кочующих соседей своих, сарматов, гуннов, аваров и др., что они строили себе дома и возделывали землю, вели значительную торговлю, славились гостеприимством и ласковым обращением с чужеземцами; раздробленные на множество отдельных обществ, они избирали из среды своей, для ведения общественных дел, старшин (носивших различные названия: князей, бояр, жупанов и др.), руководствовались древними законами, поклонялись одному верховному богу и многим другим, более или менее важным, божествам, которым приносили в жертву плоды и животных[5].

Начиная с исхода V столетия после Р.Х., вслед за падением гуннов и Западной Римской Империи, славянские народы стали распространяться на юг и запад, к Дунаю и Эльбе, и, вследствие того, приходили в частые столкновения с греками и германцами; тем не менее, однако, известия о них до X века продолжают быть все еще весьма скудными: «Мир не имел уже более Плиниев и Тацитов, — говорит Шафарик. — Греческие писатели, не отличавшиеся своими обширными познаниями, оставили нам только одни частные известия, и то о таких лишь поколениях, которые были всего ближе к ним; напротив, ничего основательного не умели сказать нам об отдаленнейших племенах»[6]. И западные соседи славян, германцы, оставили о быте их сведения, относящиеся, однако, уже ко времени утверждения и распространения в Германии христианства. Сведения эти, не всегда беспристрастные, напротив, нередко окрашенные враждебным по отношению к славянам оттенком, сохранились в германских летописях, составителями которых, по преимуществу, были лица духовного звания, принимавшие весьма близко к сердцу дело распространения христианства между соседними славянскими народами, с живым интересом следившие за ожесточенной борьбой, которую вели германцы со славянами, и излагавшие в трудах своих события, которым они нередко сами были свидетелями. Достойны внимания и труды средневековых мусульманских писателей, доставивших немало интересных сведений о быте древних славян. Наконец, в середине XI столетия, начинается отечественное бытописание наше — Нестерова летопись. При помощи названных источников, которые с? столетия становятся все более и более обильными, и в состав которых входило как изложение происшествий современных их авторам, так и описание событий предшествовавших веков, почерпаемое из летописей еще более ранних, ныне частью утраченных, а также из древних сказаний и песен народных, — мы можем до некоторой степени уяснить себе не только взаимное географическое расположение в древние времена главнейших ветвей славянского племени на громадном, занятом ими с незапамятных времен пространстве, но и главнейшие события, которыми ознаменовалось вступление их в историческую жизнь.

Всю массу славян, по этнографическим особенностям, языку и религии, привыкли разделять на два главные разряда или отдела: южно-восточный и западный. К первому причисляются народы: иллирский (сербы задунайские, хорваты и хорутане или словины), болгарский и русский (великоруссы, малоруссы и белоруссы), ко второму — народы: ляшский (ляхи или поляки, силезцы и поморяне), чешский (чехи, мораване и словаки или словены) и полабский (славяне, жившие и отчасти еще и теперь обитающие в Северной Германии: лютичи, бодричи, мильчане, лужицкие сербы и др.)[7]. Многочисленные, часто враждовавшие между собою, первоначально не представлявшие политического сплочения поколения славянские, приходя в столкновения с инородными соседями своими, на западе — с германцами, на юге — с византийцами, на востоке — с азиатскими племенами, кочевавшими по ту сторону Днепра, по области Дона и Волги, наконец с севера — с племенами литовским и финским (Чудью), то врезывались во владения этих соседей, то отступали обратно, теснимые противниками.

Раньше всех становятся известными южные славяне (народы, получившие впоследствии названия болгар, хорватов и сербов), вследствие неоднократных набегов своих (начиная с III века после Р.Х., сперва еще в сообщничестве с гуннами) на задунайские земли, которые они и заселили окончательно на исходе VI и в начале VII века. «На третий год после смерти Юстиниана и царствования Тиберия Победоносного, — пишет церковный историк Византии, Иоанн Эфесский (современник Юстиниана), — выступил проклятый народ славянский и производил набеги на всю Элладу, местности Солуни и всю Фракию. Они завоевали много городов и укрепленных мест, опустошали, жгли, грабили страну и овладели ею; они поселились в ней без страха, как будто она им принадлежала. И до нынешнего дня славяне живут, сидят и покоятся в римских областях без забот и страха, грабя их и разоряя огнем и мечом. Они разбогатели, приобрели золото и серебро, табуны лошадей и множество оружия, которым научились владеть лучше, чем римляне»[8]. В VI же веке другие славянские поколения (хорутане, называвшиеся у немцев виндскими славянами), теснимые с востока аварами, покорившими Дакию (нынешнюю Румынию и Венгрию), двинулись на запад и населили местности, известные под названиями Восточной Марки, Каринтии, Крайни, Штирии и Тироля. Вероятно, к тому же времени относится заселение хорутанами и фриуля и Истрии. К северу от хорутан, в конце V и начале VI столетия, заняли нынешнюю Богемию поколения, получившие в IX и? веках общее название чехов. В IX веке становится известным народ моравский, наименование которого очевидно заимствовано от реки Моравы, орошающей занятую им землю. От мораван постепенно отделялись ветви, заселившие преимущественно склоны западных Карпат и значительную часть Паннонии, под именем словаков. К северу от чехов, между реками Бобром и Салою, по обеим сторонам Эльбы (Лабы), поселились сорбы (сорабы) или сербы, состоявшие из нескольких поколений, из которых главнейшие были лужичане в нынешней дольной Лузации и мильчане — в горней. Еще далее на север, по Балтийскому побережью, расположились (начиная с V столетия) разные поколения, известные под общими названиями бодричей (ободритов), в нынешней Голштинии и Мекленбурге, и велетов или лютичей — на пространстве от Эльбы до Одера[9]. На восток от Лютичей, до Вислы, поселились поморяне (в нынешней Померании), к югу и юго-востоку от них — слезняки (силезяне) и ляхи (поляки) и, наконец, на крайнем востоке, многочисленные поколения славянские, которые, по свидетельству нашего летописца, сели по Днепру, Западной Двине, около озера Ильмена, на верховьях Волги, по Оке, Десне, Бугу, Днестру[10], и, с течением времени, слились в один народ, в одно государство Русское.

Движение славян на юг и запад, начиная с VII столетия, останавливается; встречая, в то же время, к распространению своему на восток преграду в кочевавших по равнинам Дона и Волги азиатских племенах, славянство — именно восточные его отрасли — направило свой путь на северо-восток: в эту сторону расстилалась перед ним обширная равнина, слабо заселенная племенами чудскими, которые, находясь на сравнительно низшей степени культуры, чем славяне, частью были покоряемы ими, смешивались с новыми пришельцами и терялись в их массе, частью, уступая напору их, переселялись еще далее на север и северо-восток.

Разрозненность многочисленных родов и поколений славянских и частые раздоры между ними имели следствием, что многие из этих поколений, преимущественно расположенные на окраинах занятой славянами области, не в состоянии были противостоять нападениям более сильных соседей и подпадали их власти. С другой стороны, однако, в этой, если можно так выразиться, рыхлой массе славянства постепенно возникали государственные центры, вокруг которых группировались и сплачивались ближайшие к ним поколения, образовались отдельные, более или менее могущественные, славянские государства: в VII веке государство Болгарское и недолго, впрочем, существовавшее обширное королевство или союз западных славян, основанное загадочною личностью Само; в IX столетии — государства: Велико-Моравское, Хорватское, Русское и Польское; в XII веке — королевство Сербское. Славяне северо-западные (полабские, т. е. жившие по реке Лабе или Эльбе, и балтийские), никогда не составлявшие одного политического целого, уже во второй половине XII столетия оказываются окончательно покоренными немцами; еще гораздо ранее того, в VIII веке, хорутане, также не успевшие до того времени слиться в самостоятельное государство, подпали власти баварцев, а затем страна их вошла в состав монархии Карла Великого.

Славяне, говорит Гердер, «поселялись обыкновенно в землях, покинутых другими народами и возделывали их как колонисты, в качестве пастухов и земледельцев; таким образом, мирное, прилежное присутствие их приносило только пользу странам, опустошенным и разоренным предшествовавшими войнами и походами. Они с любовью возделывали землю, занимались и разными домашними искусствами и повсеместно открывали полезную торговлю произведениями своей страны, плодами своего трудолюбия. Они построили по берегам Балтийского моря, начиная с Любека, города, между которыми Винета на острове Руяне была славянским Амстердамом. На Днепре они воздвигли Киев, на Волхове — Новгород, вскоре сделавшиеся цветущими торговыми городами, они соединили Черное море с Балтийским и снабжали северную и западную Европу произведениями востока. В (нынешней) Германии они разрабатывали рудники, умели плавить и лить металлы, приготовляли соль, ткали полотно, варили медь, разводили плодовые деревья и вели по своему вкусу веселую, музыкальную жизнь. Они были щедры, гостеприимны до расточительности, любили сельскую свободу, но вместе с тем были покорны и послушны — враги разбоя и грабежа. Все это не избавило их от притеснений со стороны соседей, напротив, способствовало тому. Так как они не домогались владычества над миром, не имели жаждущих войн наследственных государей, и охотнее делались данниками, если только тем можно было купить спокойствие своей страны, то многие народы, в особенности принадлежавшие германскому племени, сильно погрешили против них. Уже при Карле Великом начались те жестокие войны, которые очевидно имели целью приобретение торговых выгод, хотя и велись под предлогом распространения христианства: храбрые франки, конечно, находили более удобным, обратив в рабство прилежный земледельческий и торговый народ, пользоватся его трудами, чем самим изучать земледелие и торговлю, самим трудиться. То, что начали франки, довершили саксы; в целых областях славяне были истребляемы или обращаемы в коепостных, а земли их разделялись между епископами и дворянами. Торговлю их на Балтийском море уничтожили северные германцы; Винета была разрушена датчанами, а остатки славян в Германии походят на то, что испанцы сделали из природных жителей Перу». Упомянув затем о тяжелых ударах, нанесенных славянству монголами, Гердер, писавший эти строки почти сто лет назад, как бы в пророческом видении продолжает: «Настанет время, когда и вы, некогда прилежные и счастливые народы, освобожденные от цепей рабства, пробудитесь, наконец, от вашего долгого, глубокого сна, опять вступите во владение прекрасными странами, расстилающимися от Адриатического моря до Карпат, от Дона до Мульды, и будете вновь торжествовать в них ваш древний праздник мирного труда!»[11]

Географическое положение раскинутого на огромном пространстве славянского племени и политическая разрозненность отдельных его отраслей повели к тому, что, охваченные и увлеченные двумя могучими течениями европейской культуры, исходившими из западного и восточного ее центров — Рима и Византии, славянские народы, вступая в историю, невольно разомкнулись и направились по двум различным путям. Западные славяне примкнули к романо-германскому западу, приняли католицизм, которому удалось вытеснить из Чехии, Моравии и Польши первоначально проникнувшее сюда и начавшее распространяться в этих землях учение греко-восточной церкви. Южно-восточные славянские народы (за исключением хорватов и хорутан, также примкнувших к латинской церкви) приняли восточное православие. Главная эпоха введения тем и другим путем христианства в славянских землях относится к IX и X векам, начало же обращения славян, в особенности западных и южных, — ко временам, гораздо более ранним. Впрочем, язычество, лишь медленно и постепенно вытесненное христианством, господствовало у славян далеко за пределами IX и X столетий, оставив и до наших дней глубокие следы во многих народных обрядах, повериях и песнях.

Христианство, по выражению Гримма, являлось у языческих народов (в том числе, разумеется, и у славян), как нечто чужеземное, оно стремилось вытеснить древних, отечественных богов, которых народ любил и почитал.; Эти боги и поклонение им были связаны с преданиями, государственным строем и обрядами народа. Имена их возникли на почве родного языка, им воздавались почести по древнему обычаю. Народ должен был отрекаться от своих богов и святилищ; то, что прежде признавалось верностью и независимостью, провозвестниками нового учения называлось грехом и преступлением. Не только жестокие кровавые жертвоприношения язычников, но и чувственная, веселая сторона языческой жизни вселяла в них (распространителей христианства) отвращение и ужас[12]. Христианские пастыри обращались к народу, принявшему христианство, но долгое время еще сохранявшему многие языческие обычаи и верования, с поучениями и увещеваниями, в которых строго порицались эти обычаи и суеверия; соборы издавали постановления, направленные против тех же остатков в народе языческого мировоззрения, — постановления, предававшие отлучению от церкви и проклятию христиан, которые продолжали исполнять языческие обряды. Эти поучения и соборные постановления принадлежат к лучшим, наиболее ценным для исследований языческой старины источникам, так как в них нередко, хотя и в пристрастных, неприязненных выражениях, ясно обрисовываются различные стороны языческой жизни.

I. Предметы поклонения древних славян, засвидетельствованные письменными памятниками

Начинаю исследование о божествах славян с изложения имеющихся сведений о них и материалов, почерпаемых из сочинений древних, преимущественно же средневековых писателей о славянах. Материалы эти распределены мною по трем группам, согласно главнейшим группам славянских народов: южных, западных и восточных.

А. Южные славяне

Италийские венеты[13], по словам Страбона (в I веке по Р.Х.), имели близ Адриатического моря посвященное Диомеду «замечательное святилище Тимаво», состоявшее из священной рощи, озера и семи источников пресной воды, которые изливались в реку, впадающую в море. (Река эта и ныне известна под названием Тимаво.) Диомеду приносили в жертву белого коня. Тот же писатель упоминает и о других двух рощах, посвященных венетами богиням, которых он, как и вышеупомянутого Диомеда, называет греческими именами: Геры Аргивской и Артемиды Этолийской[14]. По свидетельству Тита Ливия (X, 2), венеты, еще во время своей независимости, имели в главном городе своем, Патавии, старинный храм, который был посвящен Юноне. Это была, вероятно, та же богиня, которую Страбон называет Герой Аргивской.

На многочисленных древних надписях, найденных в Аквилее, Граде и нынешней Венеции, встречается имя бога Белена или Белина (Belenus, Belinus), иногда являющееся в виде эпитета Аполлона (напр. Apollini Beleno). В надписях встречается иногда и имя какого-то «доброго [бога] Бронтона», напр. в Венеции: «bon Brontoni» (в Риме: «lovi Sancto Brontoni»), о том, что италийские венеты поклонялись и огню, можно заключить из жизнеописания св. Аврелиана (писанного в IX веке), где, между прочим, упоминается местность Ignis близ устья По, названная так по имени божества (in loco qui dicitur Ignis et Bajas, idem idolorumque nomine). Имя Ignis, — замечает Гильфердинг, — здесь, очевидно, заменило славянское огнь. Мы знаем, — прибавляет он, — что римляне при боготворении огня никогда не давали ему этого простого названия. Имя Bajas тот же автор сближает со словом бая (хорутан.), в смысле жребия, чары, обаяния, и видит в нем название богини того же имени, быть может соответствовавшей римской Фортуне[15].

Прокопий Кесарийский (в VI в.), говорит, что славяне (без сомнения, слова его относятся к южным славянам) признают творца молнии за единого бога, владыку мира. Ему они приносили в жертву волов и других животных. Не веря в судьбу и не приписывая ей никакой власти над людьми, они, однако, при приближении смерти, в болезни или на войне, давали обет богу, как скоро он спасет их жизнь, принести жертву. Избежав опасности, обещанную жертву приносили и верили, что жизнь свою сохранили ею. Кроме того, они почитали реки и нимф и некоторых других духов (δαιμόνια), которым всем они жертвовали и при том гадали о будущем[16]. В славянском переводе Слова Григория Назианзина встречается вставка, которая, вероятно, относится к южным славянам: «Он реку богиню нарицает, и зверь живущ в ней, яко бога нарицая, требу творит»[17]. О существовании у южных славян идолов мы никаких сведений не имеем; это дает повод предполагать, что у них идолопоклонство не успело развиться. Нет даже и никаких указаний на то, чтобы они строили языческие храмы, за исключением только вышеприведенного известия Тита Ливия о старинном храме Юноны в Патавии.

Б. Западные славяне

Геродот упоминает о будинах, многочисленном народе, признаваемом Шафариком за славянских жителей Волыни и Белоруссии. В городе их Гелоне, жители которого, по мнению Геродота, были греки, находились святилища греческих богов, идолы, жертвенники и деревянные храмы. Там же каждые три года отправлялось празднество в честь бога, которого Геродот называет Дионисием[18]. Шафарик оспаривает справедливость мнения Геродота о греческом происхождении гелонцев[19]. Если справедливо предположение Шафарика, что будины были народом славянского племени, то в приведенных словах Геродота мы имеем сведения о языческих идолах, жертвенниках и храмах западных славян в V веке до Р.Х.

Обращаюсь к свидетельствам средневековых писателей. Козьма Пражский (в XII в.) пишет, что еще в его время чешские поселяне поклонялись, будто бы язычники, одни водам или огню, другие — рекам и деревьям или каменьям, иные горам или холмам, иные — самодельным истуканам. По словам того же писателя Тэтка, одна из дочерей Крока, научила народ обожать дриад, т. е. лесных дев. Он же упоминает о пенатах, т. е. домовых богах, принесенных Чехом и его дружиной в предназначенную им землю[20]. Может быть, найденные в Кёнигсгрецком округе, в Богемии, старинные статуэтки представляют таких домовых божков древних чехов[21]. В Краледворской рукописи говорится о поклонении богам в дубовой роще, на скале, «любимом местопребывании богов», о предложении богам жертвы под деревьями[22]. Там же встречается сетование на врагов, которые срубили все деревья священной рощи и разбили всех богов[23], т. е. идолы богов. Последние слова могут служить некоторым подтверждением известия Козьмы Пражского о самодельных истуканах чехов. Халкондила (в XV в.) свидетельствует, что незадолго до его времени в Праге боготворили огонь и солнце[24]. К солнцу взывает и автор древнечешской песни[25].

О священных рощах, в которых поляки совершали жертвоприношения и отправляли языческие празднества, об озере, обитаемом духами (в Краковской области), читаем у Длугоша (XV в.). Он же свидетельствует, что поляки воздвигали богам и богиням идолы и небольшие храмы. Три разбитых идола польских богов, долгое время лежавших на полу в церкви св. Троицы в Кракове, видел еще Меховита (ум. в 1523 г.)[26]. Богов и богинь польских Длугош сравнивает и сопоставляет с римскими божествами: «Юпитера на своем языке называют они Иессa» (Apellabant Jovem Jeszam [Jessam, Jessem]), говорит Длугош. От него, как от высшего бога, поляки-язычники ожидали всяких земных благ, ему воздавались, сравнительно с прочими божествами, высшие почести. Марса они называли Ляда (Martern vocabant Lyadarn), от него они испрашивали мужества и побед. Дзидзилия (Dzidzielia) соответствовала Венере, ее, как богиню брака, молили об изобилии потомства; Hия (Nya, Niia) почиталась божеством преисподней, соответствующим Плутону. Бога ясного времени они называли Погода (Pogoda), бога жизни — Живье (Zywye), Диана именовалась поляками Дзеваной (Dzewana, Dziewanna), а Церера — Маржаной (Marzanna, Marzyana)[27]. Известия о польских богах Длугоша повторялись и позднейшими писателями, с некоторыми вариантами и прибавлениями, внесшими значительную неясность и запутанность в польскую мифологию. Бельский (XVI в.), кроме Иессы, Дзеваны, Дзидзилии, Нии, которым дает то же значение, как Длугош, и Маржаны, которую отождествляет с Марсом, называет еще Леля и Полеля (Lel, Polel), под именами которых некоторые, по его словам, разумели Кастора и Поллукса. «Почитали за бога и Жизнь, Zywot, — говорит Бельский, — очевидно, под этим именем автор понимал божество, названное Длугошем Zywye, Погоду (ср. выше Погода у Длугоша) и Непогоду, которую звали Похвистом (Pochwistem), и ныне еще (т. е. в XVI в.) он в Мазовше называется Похвищель (Pochwisciel)»[28]. Стрыйковский (XVI в.) к вышепоименованным богам присовокупляет Леду (Ладу), называя ее матерью Леля и Полеля[29]. Прокош называет следующие имена богов: Trzy, Potrzy (Zywie?), Ziemne, Nya, Jessa, Ladon, Marczyn, Lei, Polel. Главнейшими из них был: Trzy (Три, Трое, Трояк), истукан которого, по словам летописца, имел три головы на одной шее, и Zywie, Жива, дочь его, богиня жизни. Им повиновались все прочие боги. В честь Живы был построен храм на возвышенности, названной по имени ее — Живец. К этому храму в первые дни мая стекался народ, прося богиню, которую почитал источником жизни, долгого и благополучного здравия.

«В особенности же, — прибавляет летописец, — приносили ей жертвы люди, услышавшие первое пение кукушки, суеверно полагая, что им осталось жить столько лет, сколько раз повторился ее голос. Полагали, что высший владыка вселенной превращался в кукушку и предвещал им срок жизни»[30]. О рощах Живы упоминает Марескалк Турий[31]. Ziemne, Земня (Ziemnia Dea) была богиня земли. Перед идолом ее, по словам Прокоша, ставились приношения из всякого рода хлебов во время жатвы, из всякого рода древесных плодов — во время сбора последних[32].

Гораздо более ясные, подробные и обстоятельные известия имеем мы о природных святилищах, идолах и храмах балтийских славян. Природными святилищами были священные деревья и рощи, священные воды и горы. Леса, воды, также дома, по представлению народа, заселены были духами или божествами, которые почитались народом или без всякого образа, или же в виде идолов, нередко имевших фантастический вид, снабженных двумя, тремя и более головами. Истуканы же помещались или в рощах, или в горах, на площадях, или же, наконец, в особенных, с значительным искусством сооруженных храмах.

«Гломуци, — пишет Титмар Мерзебургский (в XI в.), — источник, протекающий на расстоянии не более двух миль от Эльбы; он образует стоячее озеро, которое, по уверению местных жителей и многочисленных очевидцев, часто обнаруживает чудесные^ явления. Пока царствует в стране мир и спокойствие, пока земля родит плоды, названное озеро, покрытое пшеницей, овсом и желудями, наполняет радостью души стекающихся к берегам его окружных жителей. Когда же грозят ужасы войны, оно посредством крови и пепла предвещает будущее. Названный источник пользуется, вследствие того, в среде местных жителей большим уважением, чем церкви». По свидетельству того же автора, священная роща Zutibure (святой бор) пользовалась божеским почетом и полною неприкосновенностью; в стране же Силензи (Силезии) высокая гора (ныне называемая Zobtenberg), по своей высоте и свойствам, а также по совершавшемуся на ней служению языческим богам, высоко почитались местными жителями.

Титмар упоминает также об очищении моря посредством погружения в него камней, политых освященным маслом, и вливания в него святой воды — от живущих в нем демонов[33]. Герборд (в XII в.) свидетельствует о находившемся в Штетине густолиственном дубе, у подножия его протекал источник, который народ считал святым и почитал с глубоким благоговением, признавая его жилищем божества; он же упоминает о находившемся в Штетине ореховом дереве необычайной красоты, посвященном божеству. В приводимой тем же автором речи Отгона, обращенной к поморянам, говорится между прочим: «Я знаю, что вы боитесь духов, обитающих в рощах»[34]. По словам Гельмольда, славяне почитали священные рощи и имели обыкновение приносить клятвы у деревьев, источников и камней[35], чем, разумеется, доказывается боготворение этих предметов.

Перехожу к имеющимся сведениям о личных божествах, об изображавших их истуканах и храмах, в которых истуканы эти помещались. Говоря о народных суевериях, Титмар упоминает о жертвоприношениях, предлагаемых домовым богам. Он слышал также о шесте, на вершине которого была прикреплена рука, державшая железное кольцо. Шест этот носил по селению, из дома в дом местный пастух, который, при входе в каждый дом, вместо приветствия произносил: «Бди, Генниль, бди!» Так назывался этот шест на мужицком языке; затем они начинали пировать, в убеждении, что находятся под его охраною[36]. В земле редарей, по свидетельству Титмара, находился город[37], по имени Ридигост (Riedigost — Ретра), треугольной формы, снабженный тремя воротами, и со всех сторон окруженный тщательно сберегаемой местными жителями священной рощей. Двое из этих ворот доступны были каждому, кто желал войти в город, третьи же, расположенные на восточной стороне, обращены были к морю, представлявшему страшное зрелище. У этих ворот находилось искусно построенное из дерева святилище, покоившееся, вместо фундамента, на рогах зверей. Наружные стены храма украшены были чудесной резьбой, представлявшей изображения различных богов и богинь; внутри же храма стояли истуканы богов, страшные на вид, так как они были снабжены полным вооружением и одеты в шлемы и латы. На подножии каждого истукана было написано его имя. Главнейший из богов, по имени Сварожич (Zuarasici), пользовался, по словам летописца, между всеми язычниками особенным обожанием и уважением. Здесь же находились и знамена, которые выносились из храма только в крайнем случае, когда народ отправлялся в битву, — несли их пешие воины[38]. Тщательный присмотр за всем этим поручаем был особенным, поставленным местными жителями, жрецам. Сколько было в стране областей, — продолжает Титмар, — столько было и храмов и кумиров; но между всеми Ретрский храм пользовался предпочтительным уважением[39]. Адам Бременский, писавший свою историю Гамбургской церкви около полустолетия позже летописи Титмара, также упоминает о Ретрском святилище. Город их (редарей), пишет он, была знаменитая Ретра, средоточие языческого богослужения, где воздвигнут большой храм в честь демонов, между которыми первое место занимает Редигаст (Redigast). Истукан его сделан из золота (вероятно, украшен или покрыт золотом), а ложе — из пурпурной ткани. Самый город имеет девять ворот, со всех сторон окружен глубоким озером, через которое перекинут деревянный мост; проходить по этому мосту разрешалось каждому, кто желал принести жертву или вопросить оракула[40].

Гельмольд (в XII в.) повторяет, относительно Ретрского храма и главного идола его, называемого им Радигастом, слова Адама Бременского, прибавляя от себя, что храм этот пользовался чрезвычайным уважением и почестями со стороны всех славян (разумеется, балтийских), вследствие оракула названного бога. Радигаста Гельмольд называет также богом бодричей. Славяне, по свидетельству Гельмольда, признавали еще различных богов, которым принадлежали пашни и леса, печали и радости. Виды идолопоклонства у славян были многоразличны, так как и самые верования их были неодинаковы. Некоторые ставили фантастические идолы свои во храмы, таков был, напр., истукан богини Подаги в Плуне; иные боги, как напр. Прове в Старограде, населяли леса и рощи; многие боги изображались с двумя, тремя и более головами. В отдельных же странах славянских земель специально почитались местные божества, каковы, напр., кроме Радигаста у редерян и бодричей, Прове в земле Староградской (Aldenburg), Сива у полабан; но самым большим почетом пользовался Святовит в Арконе, на острове Руяне, славившийся своим оракулом. В сравнении со Святовитом, все прочие боги признавались лишь полубогами; Святовит же считался богом богов. В честь его ежегодно закапался христианин; в пользу его храма ежегодно присылались дары и денежные приношения из всех славянских (балтийских) земель. Даже приезжие купцы обязаны были, прежде чем приступить к совершению продаж или покупок, принести Святовиту в жертву часть драгоценнейшего своего товара. По свидетельству того же автора, славяне верили, что всякое счастье исходит от доброго, а всякое несчастье — от злого бога; поэтому они называли последнего Чернобогом. Гельмольд, в качестве очевидца, в следующих выражениях описывает Староградское святилище: «Там, между старыми деревьями, увидели мы священные дубы, которые были посвящены богу того края, Прове. Они окружены были двором и деревянной, тщательно отделанной оградой с двумя воротами. Кроме пенатов (домовых богов) и идолов, которыми переполнена была вся страна, это место было святилищем для целого края, имело своего жреца, свои праздники и разные обряды при жертвоприношениях. Сюда после праздника сходился народ на суд, со жрецом и князем. Вход во двор запрещен был всякому, кроме жреца и тех, кто желал приносить жертвы, или кто, угрожаемый опасностью смерти, искал тут убежища»[41].

Подробное описание идола Святовита и знаменитого Арконского храма, в котором идол этот помещался, оставил нам очевидец разрушения этого храма, Саксон Грамматик (ум. 1204 г.). «Город Аркона, — пишет он, — лежит на вершине высокой скалы; с севера, востока и юга огражден природною защитою… с западной стороны защищает его высокая насыпь в 50 локтей… Посреди города лежит открытая площадь, на которой возвышается деревянный храм, прекрасной работы, но почтенный не столько по великолепию зодчества, сколько по величию бога, которому здесь воздвигнут был кумир. Вся внешняя сторона здания блистала искусно сделанными барельефами различных фигур, но безобразно и грубо раскрашенными. Только один вход был во внутренность храма, окруженного двойною оградою: внешняя ограда состояла из толстой стены с красною кровлею; внутренняя — из четырех крепких колонн, которые, не соединяясь твердою стеною, увешаны были коврами, достигавшими до земли, и примыкали к внешней ограде лишь немногими арками и кровлею. В самом храме стоял большой, превосходивший рост человеческий, кумир, с четырьмя головами, на стольких же шеях, из которых две выходили к груди и две к хребту, но так, что из обеих передних и обеих задних голов одна смотрела направо, а другая налево; волосы и борода были подстрижены коротко; и в этом, казалось, художник соображался с обыкновением руян. В правой руке кумир держал рог из различных металлов, который каждый год обыкновенно наполнялся вином из рук жреца, для гадания о плодородии следующего года; левая рука, которою кумир опирался в бок, подобилась луку. Верхняя одежда спускалась до берцов, которые составлены были из различных сортов дерев и так искусно были соединены с коленями, что только при точном рассматривании можно было различать фуги. Ноги стояли наравне с землею, их фундамент сделан был под полом. В небольшом отдалении видны были узда и седло кумира с другими принадлежностями; рассматривающего более всего поражал меч огромной величины, которого ножны и черен, кроме красивых резных форм, отличались прекрасною серебряною отделкою… Для содержания кумира каждый житель острова обоих полов вносил монету. Ему также отдавали третью часть добычи и хищения, веря, что его защита дарует успех; кроме того, в его распоряжении были триста лошадей и столько же всадников, которые все, добываемое ими насилием или хитростью, вручали верховному жрецу; отсюда приготовлялись различные украшения храма; прочее сохранялось в сундуках под замками; в них, кроме огромного количества золота, лежало много пурпурных одежд, но от ветхости гнилых и худых. Можно было видеть здесь и множество общественных и частных даров, жертвованных благочестивыми обетами требующих помощи, потому что этому кумиру давала дань вся Славянская земля. Даже соседние государи посылали ему подарки с благоговением: между прочими, король Датский Свенон, для умилостивления его, принес в дар чашу искуснейшей отделки… Этот бог имел также храмы в очень многих других местах, управляемые жрецами меньшей важности.

Кроме того, при нем был конь, совершенно белый, у которого выдернуть волос из гривы или хвоста почиталось нечестием. Только верховный жрец мог его кормить и на нем ездить, чтобы обыкновенная езда не унизила божественного животного. Верили, что на этом коне Святовит ведет войну против врагов своего святилища; это следовало из того, что конь, ночью стоявший в стойле, часто утром был покрыт пеною и грязью, как будто он воротился из дальней дороги». Святовит имел свои боевые значки (Signa) или знамена. Главнейшее из них называлось Станица (Stanicia). «Оно было, — говорит Саксон, — отлично по величине и цвету и почитаемо народом руянским почти столько, сколько величие всех богов. Нося его перед собою, они считали себя вправе грабить все человеческое и божеское, и все считали себе позволенным. С ним они могли опустошать города, разрушать алтари, неправое делать правым, всех пенатов руяиских разрушать и сжигать, — и власть этого небольшого куска полотна была сильнее власти княжеской».

К числу боевых значков принадлежали и орлы, вероятно, резные. В другом городе острова Руяны — Коренице, по свидетельству Саксона, было три храма, из которых в одном стоял громадных размеров истукан бога Руиевита, о семи лицах: семь мечей в ножнах было привязано к его боку на одном поясе, а восьмой, вынутый из ножен, идол держал наголо в правой руке, и был он крепко прибит к ней гвоздем. В другом храме находился идол Поревита, о пяти головах, и в третьем — идол Поренута о четырех лицах, а пятое лицо было на груди. Саксон описывает только первый из этих храмов: «Город Кореница, — пишет он, — окружен со всех сторон болотом, сквозь которое проложен только один ход. Необитаемый во время мира, он был полон жилищ (во время Датской войны) до такой степени, что камень, пущенный в город, не упал бы на голую землю. Он знаменит прекрасными зданиями трех славных храмов. Главное капище (majus fanum) находилось посреди передней части храма, которая, так же как и капище, не имея стен, завешано было пурпуровою тканью, так что кровля лежала на одних колоннах. Когда сорваны были оба покрова, то дубовый идол Руиевита безобразно раскрылся со всех сторон»[42].

Книтлинг-сага, давая кореницким идолам названия Ринвита, Турупида и Пурувита, упоминает еще о двух руянских идолах — Пизамара и Черноглава, и, называя последнего богом побед, говорит, что он изображался с серебренными усами[43].

Интересные и подробные сведения об идолах и храмах поморян находим в жизнеописаниях Отгона Бамбергского. Важнейшим в Поморском крае богом был Триглав, истуканы которого находились в Штетине, Волыни (или Юлине) и других местах. В Волыни, кроме того, народ почитал, как великую святыню, огромной величины столб, с воткнутым в него копьем, посвященный, по преданию, Юлию Цезарю и потому именовавшийся Юлом. Тут же, по свидетельству Эбона, на открытой площади стояли большие и малые идолы, которых автор, однако, не называет специальными именами. В Волегасте и Гавельберге боготворили Геровита или Яровита. Идолы (также не названные), стоявшие в Гостькове (Chozegowa, Gozgaugia), во храме, по словам Эбона, были изваяны с невероятным изяществом и отличались столь удивительной величиной, что, при разрушении этого святилища, несколько пар быков едва могли сдвинуть их с места. О штетинском истукане Триглава узнаем из слов Эбона и Герборда, что это был идол с тремя головами на одном туловище. Золотая повязка закрывала очи и уста его. Он стоял на высшем из трех холмов, на которых построен город, в главном из четырех священных зданий (контин см. стр. 30). Подобно Святовиту Арконскому, Триглав был воин-наездник, одним из атрибутов его святилища был огромный вороной конь, который, как конь Святовита, считался столь священным, что никто не осмеливался сесть на него: круглый год он стоял без всякого употребления, смотрел же за ним внимательно один из четырех храмовых жрецов. Изображение Триглава в Волыни, сделанное из золота, вероятно, было не особенно больших размеров, так как при разорении Отгоном языческих святилищ и идолов в названном городе, жрецам удалось унести истукан своего Триглава и спрятать его в дуплистом пне дерева. В здании, ще пень этот скрывался, на стене висело седло Триглава, по словам Эбона, очень ветхое и негодное ни к какому употреблению. Из этого заключаем, что и волынский Триглав был воином-наездником, как и штетинский.

О Яровите узнаем из рассказа Эбона, что в Гавельберге, в честь этого бога, в середине апреля, отправлялось торжество, причем город отовсюду был окружен знаменами. Это последнее обстоятельство указывает на воинственный характер Яровита. О Яровите, почитавшемся в Волегасте, читаем у Герборда, что в святилище этого бога, на стене, висел огромной величины щит, обтянутый золотом и искуснейшей работы; никому из смертных не дозволено было прикасаться к нему в обыкновенное время, ибо язычники соединяли с этим какое-то религиозное предзнаменование; щит был посвящен богу Яровиту, «по-латыни называемому Марсом» — прибавляет Герборд — и только в военное время мог быть тронут с места. Тогда его несли впереди войска и верили, что через это останутся победителями в битвах. Яровит имел, впрочем, в Волегасте еще и другое значение: он является здесь и как божество весеннего плодородия и изобилия вообще. В таком смысле Яровит охарактеризован в речи жреца его, который от имени своего бога обратился к встреченному им в лесу крестьянину: «Я бог твой, — произнес жрец, — я тот, который одевает поля муравою и листвием леса; в моей власти плоды нив и дерев, приплод стад и все, что служит в пользу человека: все это даю чтущим меня и отнимаю от отвергающих меня».

О священных зданиях поморян свидетельствует Герборд: «В городе Штетине находились четыре здания, называемые континами[44], — пишет он, — Одна из них, главнейшая, была построена с удивительной отделкой и искусством: внутри и снаружи, по стенам ее находились резные выдающиеся изображения людей, птиц и зверей, представленные столь естественно и верно, что, казалось, они дышат и живут; но, что редко встречается, краски наружных изображений отличались особою прочностью: ни снег, ни дождь не могли потемнить или смыть их; таково было искусство живописцев! В это здание, по старому обычаю предков, приносилась законом определенная десятина награбленных богатств, оружия врагов и всякой добычи, приобретенной в морских или сухопутных боях; здесь сберегались золотые и серебряные сосуды и чаши, которые в праздничные дни выносились как будто из святилища, и знатные и сильные люди гадали, пировали и пили из них. В честь и украшение богов, в главной контине сохранялись также огромные рога туров, украшенные позолотой и драгоценными каменьями и пригодные для питья, рога, приспособленные к музыке, кинжалы, ножи и всякая драгоценная утварь, редкая и прекрасная на вид. Три другие контины менее уважались и менее были украшены; внутри их кругом расставлены были скамьи и столы, потому что тут происходили совещания и сходки граждан: в определенные дни и часы они собирались затем, чтобы пить, играть или рассуждать о своих делах. В городе Гостькове находился храм, отличавшийся, по словам Эбона и Герборда, своей величиной, искусной отделкой и великолепием. На постройку его жители' истратили триста талантов и гордились им, так как он составлял замечательное украшение города»[45].

Кроме приведенных, более обстоятельных, сведений об идолах и храмах балтийских славян, встречаются еще отрывочные упоминания о них у разных писателей. Так, Видукинд (в X в.) говорит о медном идоле Сатурна, находившемся в одном из городов Вагрии[46]. В окружных посланиях полабских епископов 1110 года упоминается бог Припег(к?)ала, которого сравнивают с богом плодородия Приапом: «Pripegala, ut ajunt, Priapus et Beelphegor impudicus»[47]. Об идолах в городе Колобреге говорит Титмар[48]. О храме и идоле бодричей в Ростоке говорит Саксон Грамматик, о другом ободритском храме с идолами, находившемся близ города Мальхова, и его разрушении крестоносцами упоминает хронограф Саксон (под 1148 г.). Эбон говорит о храме в земле лютичей, Пулкава — о храме и треглавом идоле браниборском, Герберт — о множестве идолов браниборских[49], наконец, имеем свидетельство о том, что богиня полабан, Сива, почиталась именно близ нынешнего мекленбургского города Варена (Westphalen. Mon. ined. IV.)[50].

Не могу не упомянуть и о фантастическом, но не лишенном интереса описании идолов и священных зданий славян (вероятно, балтийских), нашедшем место в сочинении «Золотые луга» мусульманского писателя X века Аль-Масуди, по свидетельству которого славяне в то время частью исповедывали христианство, частью же были язычниками и солнцепоклонниками. «В славянских краях, — пишет названный автор далее, — были здания, почитаемые ими. Между другими было у них одно здание на горе, о которой писали философы, что она одна из самых высоких гор в мире. Об этом здании существует рассказ о качестве его постройки, о расположении разнородных его камней и различных их цветах, об отверстиях, сделанных в верхней его части, о том, что построено в этих отверстиях для наблюдения над восходом солнца (или: о том, как солнце восходит в этих отверстиях), отяоложенных туда драгоценных камнях и знаках, отмеченных в нем, которые указывают на будущие события и предостерегают от происшествий пред их осуществлением, о раздающихся в верхней его части звуках и о том, что постигает их при слушании этих звуков (или: о действии впечатлении, производимом этими звуками на слушателей). Другое здание было построено одним из их царей на черной горе; его (или: ее, т. е. гору) окружают чудесные воды, разноцветные и разновидные, известные своей пользой (своими целительными свойствами)[51]. В нем они имели большого идола в образе человека (или: Сатурна), представленного в виде старика с палкою в руке, которою он двигает кости мертвецов из могил. Под правой его ногой находятся изображения разнородных муравьев, а под левой — изображения пречерных воронов, черных крыльев и других, также изображения странных хабашцев и занджцев (абиссинцев и зангебарцев). Еще другое здание имели они на горе, окруженное (или: окруженной) морским рукавом; оно было построено из красного коралла и зеленого смарагда. В его середине находится большой купол, под которым находится идол, коего члены сделаны из драгоценных камней четырех родов: зеленого хризолита, красного яхонта, желтого сердолика (или: агата) и белого хрусталя; голова же его из червонного золота. Напротив его находится другой идол в образе девицы, которая приносит ему жертвы и ладан (или: ему приносили жертвы и ладан [по Шармуа: и просо]). Это здание (т. е. его сооружение) приписывают какому-то мудрецу, бывшему у них в древнее время»[52].

Фантастический, баснословный характер свидетельства Аль-Масуди, по мнению Срезневского, объясняется тем, что арабы, слыша о богатствах, хранившихся в славянских языческих храмах, в своих преданиях могли рисовать себе эти храмы иначе и впадать в преувеличения, сообразно своим местным понятиям. Срезневский склонен приписать храмы, о которых рассказывает Аль-Масуди, славянам восточным или северо-западным, ввиду известных нам сношений их с арабами, тем более что о храмах юго-западных славян ни в пределах Византийской Империи, ни за ними к Карпатам и Альпам, нет никаких определенных сведений (Срезневский, очевидно, не имел здесь в виду венетов италийских), как нет сведений и об их идолослужении[53].

В. Восточные славяне

В летописях, церковных уставах и в особенности в поучениях духовных лиц нередко встречаются указания на божества, которым русский народ поклонялся в язычестве; во многих местах почитание языческих божеств сохранялось в народе в течение еще нескольких столетий после принятия им христианской веры, и следы этого поклонения далеко не исчезли еще и в наше время. Наиболее распространено было, очевидно, поклонение стихийным божествам, явлениям природы, а именно: светилам небесным, огню и воде, земле, камням и горам, деревьям и рощам (и живущим в них духам). Константин Багрянородный (в X в.) рассказывает, что «россы (на пути в Царьград в 949 г.) у весьма великого дуба приносили в жертву живых птиц»[54]. В церковном уставе, приписываемом Владимиру Святому, запрещалось молиться под «овином (т. е. огню), или в рощеньи, или у воды»[55]. «И огневе молятсь, зовуще его Сварожичем… молятсь огневе под овином», — говорится в Слове Христолюбца (по списку XIV в.)[56]. В «Слове о том, како первое погани суще языци кланялися идолом», приписываемом св. Григорию (по списку XIV в.), огонь также называется Сварожичем: «и огневи сварожици молятся». В слове, точно так же озаглавленном (по списку XIV же века), но приписываемом св. Иоанну Златоустому, читаем: «инеми (куры) в водах потопляеми суть, а друзии к кладязем приходяще молятсь и в воду мечтоть велеару жертву приносяще; а друзии огневи и камению и рекам, и источником, и берегыням, и в дрова, нетокможе преже в поганьстве; но мнози и ныне то творят… и черес огнь скачтоть, мнящесь крестяны, а поганьская дела творять»[57]. «И еже жроуть (т. е. приносят жертву) бесом и болотом и колодязем», — писал в послании своем митрополит Иоанн Русский (в XII в.)[58]. «Уже бо не нарекуются Богом стихиа, ни солнце, ни огнь, ни источници, ни древеса», — говорит Кирилл Туровский[59]. «Людие же тогда… тмою идолобесия помрачены суще, жертвы богомерзкия богом своим приношаху, и озером и кладязем и рощениям и проч.», — говорится в Густинской летописи[60]. В слове св. Кирилла «о злых дусех» (по списку XV в.) читаем: «Не нарицайте себе Бога на земли, ни в реках, ни в студенцах, ни в птицах, ни на воздуси, ни в солнце, ни в луне, ни в камении»[61]. Еще в XVI столетии Макарий, архиепископ Новгородский и Псковской, писал Иоанну Грозному, что, хотя «скверныя молбища идольские» и были разорены в Русской земле при крещении народа Владимиром Святым, однако в Чуде, Ижоре, Карели и во многих русских местах (именно в окрестностях Новгорода, на всем протяжении от реки Наровы до Невы, по Неве и около Ладожского озера) до сего времени (он писал в 1534 г.) «обычая держахуся от древних прародителей. Суть же скверные молбища их лес и камение, и реки и блата, источники и горы и холмы, солнце и месяц и звезды, и озера и проста рещи всей твари поклоняхуся ако Богу, и чтяху и жертву приношаху кровную бесом волы и овцы, и всяк скот и птицы»[62]. Большим уважением пользовались (нередко это встречается и в наше время) небесные светила. Кроме приведенных на предыдущей странице свидетельств о поклонении, между прочими божествами, и светилам, укажу еще на следующие: в апокрифе «Хождение Богородицы по мукам» (XII и XIII в.) читаем: «Они все богы прозваша: слнце и месяц, землю и воду, звери и гады»[63]; «аще кто целует месяц, да будет проклят», — сказано в «Заповеди» Георгия Митрополита[64]; «начаша жрети молнии и грому, и солнпю и луне», «луце же ли поклонятися лучто мерькнущему (т. е. солнцу), нижь лучто безсмертному и богу створенну, а не Богу все створшу»[65] — такие и подобные им выражения неоднократно встречаются в поучениях духовных лиц, восстававших против сохранявшихся в народе остатков языческого поклонения явлениям природы. Солнце в Ипатьевской летописи называется сыном Сварога (следовательно, одним именем с огнем — Сварожичем), оно же именуется и Дажьбогом: «Солнце царь, сын Сварогов, еже есть Дажьбог»[66].

Нельзя не упомянуть еще о свидетельствах средневековых мусульманских писателей о почитании славянами (вероятно, восточными или балтийскими) солнца, небесных светил и огня. Ибраим-бен-Весиф Шах (ок. 1200 г.) в сочинении своем «Великая книга чудес» говорит, что некоторые славяне исповедуют христианскую веру, другие же — язычники и поклоняются солнцу. По словам того же писателя, один из славянских народов, живущий между славянами и франками, исповедует христианство и поклоняется небесным светилам. Захария Казвини (1275 г.) рассказывает, что некоторые из славян поклоняются огню. То же самое утверждает и Хукр-Улла-бен-Хебаб (1456 г.)[67].

Народ поклонялся вышеназванным предметам преимущественно как явлениям природы, но в то же время некоторые из этих явлений в воображении народном воплощались в образы личных богов и богинь, в честь которых воздвигались местами даже идолы. Таковы были истуканы, стоявшие в Киеве, Новгороде, Ростове, также, вероятно, близ Владимира и в других местах. О киевских идолах неоднократно упоминает Нестор.

Описывая заключение договора Игоря с греками (в 945 г.), летописец говорит, что христиане должны были клясться церковью св. Ильи и предлежащим честным крестом, «а некрещеная Русь пологають щиты своя и мече свои наги, обруче свое и прочая оружья, да клянутся о всем, яже суть написана на харатьи», в случае же преступления присяги «ли хрестеян, или нехрестеян… да будет клят от Бога и от Перуна. Приде (Игорь) на холм, где стояше Перун, покладоша оружье свое, и щиты и золото, и ходи Игорь роте и люди его, елико поганых Руси; а хрестеяную Русь водиша роте в церкви святаго Ильи». Под 980 г. Нестор пишет: «И нача княжити Володимер в Киеве и постави кумиры на холму вне двора теремного: Перуна древяна, а главу его сребрену, а ус злат[68], и Хрса, Дажьбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь. Жряху им, наричтоще я богы, привожаху сыны свои и дщери, и жряху бесом, оскверняху землю теребами своими, и осквернися кровьми земля Руска и холм от». После же крещения своего Владимир (в 988 г.) приказал «кумиры испроврещи, овы осечи, а другие огневи предати. Перуна же повеле привязати коневи к хвосту и влещи с горы по Боричеву на Ручай, 12 мужа пристави тети (бити) жезльем. влекому же ему по Ручаю к Днепру, плакахуся его невернии людье, еще бо не бяху прияли святаго крещенья; и привлекше, вринуша и в Днепр… изверже и ветр на рене, и оттоле прослу Перуняна рень, яко же и до сего дне словеть»[69]. В житии св. Владимира, составленном монахом Иаковом (XI в.), под заглавием «Память и похвала Владимиру» (по списку XVI в.), читаем: «Поганьскыя богы, начежь и бесы, Перуна и Хорса и ины многы попра, и с круши идолы и отверхе всю безбожную лесть»[70]. В числе вышепоименованных богов не находим Волоса, одного из важнейших богов русских. Это произошло, вероятно, по ошибке, так как Волос несомненно был известен в Киеве, о чем свидетельствует договор Святослава с греками (в 971 г.), в котором встречаем выражение: «да имеем клятву от Бога, в его же веруем, в Перуна и в Волоса скотья бога»[71]. В «Житии блаженаго Володимера» неизвестного автора (по списку XVI в.), к сведениям, почерпнутым из Несторовой летописи, прибавлено: «и Волоса идола, его же именоваху скотья бога, повеле в Почайну вврещи»[72]. — Относительно Новгорода Нестор сообщает под 980 г.: «Пришед Добрыня Ноугороду, постави кумира над рекою Волховом, и жряху ему людье Ноугородстии аки Богу». Что кумир этот был, вероятно, истукан Перуна, можно судить по словам Софийской летописи, в которой под 991 г. читаем о его низвержении: «И прииде к Ноугороду архиепискуп Яким, и требища разори, и Перуна посече и повеле вврещи в Волхов. И повязавше ýжи, влечахуть и́ по калу, биюще жезлием и пихающе. и вринуша его в Волхов… иде Пидьблянин рано на реку… али Перун приплы к берви, и отрину и́ шестом: “ты, рече, Перунище (или: Перушице), до сыти еси ел и пил, а ныниче поплови прочь”»[73]. Воспоминание о Перуне сохранилось в названии Перыньского монастыря в Новгороде. Барон Герберштейн пишет, что Перун стоял на том месте, где находится монастырь Перунский[74]. Волос был несомненно также известен в Новгороде, — на это указывает древнее название одной из новгородских улиц Волосовою; на ней, по преданию, стоял кумир Волосов, а впоследствии воздвигнута была церковь св. Власия[75], покровителя скота, как известно, заменившего собою в христианстве языческого Волоса. Были в Новгороде и монастырь Волотов, и церковь Богоматери на Волотове[76]. — Исайя Чудотворец (в XI в.), по словам патерика Киевского, разорял языческие кашица в Ростовской области. «Где же идолы обретает, вся огню предаваше», — говорится в житии этого святого, относимом к XIII в.[77] В Ростове же, по преданию, находился идол Белеса, который сокрушен был св. Авраамием Ростовским (в XII в.)[78]: «Видев же преподобный (Авраамий) прелесть идольскую соущу (в Ростове), — читаем в повести о водворении христианства в Ростове (XVII в.), — не оубо бе еще прияша святое крещение, но чтодескый (или: чтодскый) конец поклоняшеся идолу камену». Авраамий встречает старца, который спрашивает его: «Что ради скорбя седиши близ страстного сего идола Велеса». Далее читаем, что Иоанн Богослов вручил Авраамию трость, с которою «прииде (Авраамий) к идолу без возбранения, и избоде его тростию во имя Иоанна Богослова» (в другом списке прибавлено: «И абие идол Велеса в прах бысть окаянный»)[79]. — Во владимирских преданиях, по словам Буслаева, сохранилась память о Волосе в наименовании стоявшего на возвышенности, над рекою Каличкою, Волосова Никольского монастыря, ныне упраздненного (в 16 верстах от Владимира). По преданию, сохранившемуся в народе, Николаевский монастырь воздвигнут был на месте уничтоженного языческого капища, посвященного богу Волосу[80].

Арабский писатель начала X века, Ибн-Фадлан, оставил интересное описание поклонения русов идолам. Хотя вопрос о том, кто именно были эти русы — норманы или славяне, еще не решен, но, ввиду того, что многие исследователи русской старины склонны видеть в них русских славян, приведу здесь рассказ названного писателя. Речь идет о русах — купцах, приезжавших и располагавшихся со своими товарами на берегу реки Итиля, т. е. Волги. «Во время прибытия их судов к якорному месту, — говорит Ибн-Фадлан, — каждый из них выходит, имея с собою хлеб, мясо, молоко, лук и горячий напиток, подходит к высокому вставленному столбу, имеющему лицо, похожее на человеческое, а кругом его малые изображения, позади этих изображений вставлены в землю высокие столбы. Он же подходит к большому изображению, простирается пред ним и говорит: “О господине! я пришел издалека, со мной девушек — столько и столько-то голов, соболей — столько и столько-то шкур”, — пока не упоминает все, что он привез с собой из своего товара. Затем говорит: “Этот подарок принес я тебе” — и оставляет принесенное им перед столбом, говоря: “Желаю, чтобы ты мне доставил купца с динарами и диргемами, который купил бы у меня все, что желаю (продать) и не прекословил бы мне во всем, что я ему ни скажу (не торговался бы со мною)”; после он удаляется. Если продажа бывает затруднительна, и время ее продолжается долго, то он возвращается с другим подарком во второй, в третий раз, и если желаемое им все еще промедляется, то он приносит одному из тех малых изображений подарок и просит его о ходатайстве, говоря: „Эти суть жены господина нашего и его дочери”, и он не пропускает ни одного изображения, которого не просил бы и не молил бы о ходатайстве и не кланялся бы ему униженно. Часто же продажа бывает ему легка, и когда он продает, говорит: „Господин мой исполнил мое желание, должно вознаградить его за то”. И берет он известное число рогатого скота и овец, убивает их, часть мяса раздает бедным, остальное же приносит и бросает пред большим столбом и малыми, его окружающими, и вешает головы рогатого скота и овец на столбы, вставленные в земле, а когда настает ночь, то приходят собаки и съедают это, тогда тот, который это сделал, говорит: „Мой господин соблаговолил ко мне и съел мой подарок”»[81].

Наконец, многочисленные названия городов и селений, рек, долин, гор и т. п., разбросанных по разным местам России, — названия, очевидно, данные в честь разных языческих божеств (на названия эти будет ниже обращено внимание), несомненно доказывают почитание народом в язычестве соответствующих богов, в данных местностях, хотя и не засвидетельствованное письменными памятниками.

Имена русских богов нередко упоминаются в поучительных «словах» и повествованиях разных авторов, из которых приведу несколько примеров, и в которых, как увидим, встречаются, кроме вышеназванных, еще многие другие имена богов, частью оригинальные славянские, частью переводные или прямо заимствованные авторами из мифологии греков и римлян. Эти последние имена или применяются к соответствующим или сходным богам славянским, или же называются в первоначальном своем смысле, при обличении язычества и остатков его в среде принявшего христианство народа вообще. «Се ветры, Стрибожи внуци, веют с моря стрелами», «Дивъ кличет врхоу древа», «оуже врже ся Дивъ на землю», «рыща (Боян) в тропу Трояню», «были вечи Трояни», «на седьмом веце Трояни», «погибашеть жизнь Дажьбожа внука», «встала Обида в силах Дажьбожа внука: встоупив девою на землю Трояню», «великому Хрсови влеком путь прерыскаше», «вещей Бояне, Beлесов внуче» — вот выражения, встречающиеся в «Слове о полку Игореве», памятнике XII века.

В апокрифе «Хождение Богородицы по мукам» (XII или XIII в.) читаем: «От камени ту устроя Трояна, Харса, Велеса, Перуна»[82]. «Слове Христолюбца» (по списку XIV в.) находим следующее перечисление богов русских, отчасти заимствованное из Нестеровой летописи, причем загадочное имя Симарьгла разбито на два самостоятельных имени: «веруют в Перуна, и в Хорса, и в Мокошь, и в Сима, и ве Рьгла, и в Вилы, их же числом тридевять сестрениц, глаголят невегласи и мнят богинями (или: то все мнят богы и богынями), и та покладывахуть им теребы, и куры им режють и огневе молятсь, зовуще его Сварожичем… молятсь огневе под овином, и Вилам, и Мокоши, и Симу, и Рьглу, и Перуну (в „Златой Чепи” прибавлено: „и Волосу скотью богу”), и Роду, и Рожанице (или: Рожаницам), и всем тем иже суть тем подобии»[83]. В различных редакциях «Слова о том, како первое погани суще языци кланялися идолом» встречаем следующие выражения (после перечисления суеверий разных языческих народов): «Також и до Словен доиде се слово, и ти начаша требы класти Роду и Рожаницам, преже Перуна бога их, а переже того клали требу Упирем и Берегиням. По святем же крещеньи Перуна отринуша и Христа бога яшась, но и ноне по украинам молятсь ему проклятому богу Перуну, и Хорсу, и Мокоши, и Вилу (или: Вилом), и то творят отаи»; «отмещемся нечестивых жъртв, Диева служения и кладения треб» (в соответствующем месте Слова св. Григория Богослова читаем: «не Дыева се семена»); «тем же богом требу кладут и творят и Словенский язык, Вилам и Мокошьи, Диве, Перуну, Хърсу, Роду и Рожаници, Упирем и Берегыням и Переплуту, и верьтячеся пьют ему в розех, и огневи Сварожицю молятся и Haвьмь мъвь творят, и в тесте мосты делают и колодязе и ина многая же утех, фалликады (фаллюсы) и в образ отворены и кланяются им и требы им кладут»; «человечи… приступиша к идолом и начаша жрети молнии и грому, и солнцю и луне, а друзии Перену, Хоурсу, Вилам и Мокоши, Упирем и Берегыням, их же нарицают тридевять сестериниць, а инии в Сварожитца веруют и в Артемиду, им же невеглаши молятся и куры им режуть. …Навем мовь творят, и попел посреде сыплють и проповедающе мясо и молоко, и яйца и вся потребная бесом… А друзии верують в Стрибога, Дажьбога и Переплута, иже вертячеся ему пиють в розех»[84].

В Слове и откровении св. Апостола (по рукописи XVI в.) читаем: «Мняще богы многы, Перуна и Хорса, Дыя и Трояна и инии многи… и тако прелесть вниде в человекы и до сего дне есть в поганых, глаголят ово суть боги небеснии, а другии земнии, а другии польстии (полевые), а другии воднии»[85]. В Густинской летописи, кроме богов, названных Нестором, упоминаются еще несколько богов, имена которых мы встретили у польских летописцев, каковы: Позвизд (Похвист) и Ладо; кроме того, Купало (этим именем [kupala] Стрыйковский называет народные празднества (или сходки), в особенности отправлявшиеся, по его словам, 25 мая и 25 июня[86]) и Коляда[87], представляющие уже позднейшие олицетворения двух великих всенародных праздников, летнего и зимнего. Имена Купала и Коляды продолжают и ныне жить в устах народа. В позднейших памятниках встречаем еще имена Тура и Усеня или Таусеня; в народных песнях, играх, поговорках находим еще целый ряд имен, принадлежащих олицетворенным представителям разных явлений природы и вообще сельской жизни, возведенным народной фантазией в божеское достоинство. О них будет речь ниже, в своем месте.

Идолы у русских, как мы видели выше, помещались на холмах или на берегах рек. О храмах же языческих русские летописи умалчивают вовсе. Трудно, впрочем, предположить, чтобы идолы во всякое время года стояли под открытым небом и чтобы всегда под открытым же небом совершались перед ними религиозные обряды и жертвоприношения. Вероятно, были устраиваемы какие-либо навесы, если не над самим идолом, то, по крайней мере, над «требищем», т. е. местом, где совершались требы или жертвоприношения — жертвенником. Вероятно, о таком навесе или шатре говорится в известной саге об Олафе Тригвесоне, где читаем, что Олаф ездил всегда ко храму с князем Владимиром, но никогда не входил в него, а стоял за дверьми, когда Владимир приносил богам жертвы[88]. В вышеупомянутом повествовании монаха Иакова, озаглавленном «Память и похвала Владимиру», сказано, что блаженный князь Владимир, приняв св. крещение, крестил и всю землю русскую, «раздруши (разруши) храмы идольскыя со лжеименными боги» и далее: «храмы идольскыя и требища всюду раскопа и посече и идолы сокруши»[89]. И здесь речь, вероятно, идет о каких-либо совершенно простых сооружениях; действительных же храмов, более или менее художественно отделанных, подобно храмам балтийских славян, у русских, очевидно, не было. «Летописи молчат о существовании храмов и жрецов у наших восточных славян, — замечает Соловьев, — нельзя предположить, что если бы храмы существовали, то летописцы умолчали бы об их разрушении или превращении в церкви, при рассказе о введении христианства и ниспровержении идолов»[90]. В памятниках русских говорится лишь о разорении требищ и капищ, т. е. жертвенников: капище, впрочем, означает и идол (капь = истукан, идол; капище = идолище)[91].

II. Жертвенные обряды

К описанным выше святилищам, в известные дни года и при известных обстоятельствах как общественной, так и частной жизни, стекались толпы народа для совершения жертвоприношений и прочих богослужебных обрядов. Здесь, в таинственной чаще леса или под сенью величественного дуба, у источника, на берегу реки или озера, у пылающих костров или жертвенников, которыми служили холмы и скалы или насыпи городищ, или перед чудовищными, фантастически разукрашенными, нередко многолицыми и многоголовыми истуканами, вооруженными копьями, мечами или палицами, или, наконец, в преддверии храмов, в которых стояли или восседали идолы, окруженные священными предметами (знаменами, щитами, копьями, рогами и пр.) и драгоценными сокровищами, — народ воздавал божествам своим хвалу и благодарение, испрашивал у них всяких благ, умилостивлял и вопрошал их, произнося молитвы, совершая жертвоприношения и гадания, исполняя религиозные, обрядные песни и пляски, предаваясь шумным игрищам, пирам и попойкам.

Общественное богослужение совершалось в известные праздничные, т. е. наиболее знаменательные в пастушеской и земледельческой жизни народа дни, в честь того или другого божества, покровителя стад и полей, плодородия, представителя той или другой стихийной силы; кроме того, в известных, выходящих из ряду случаях народной жизни, напр., перед выступлением в поход, или по возвращении из похода, при появлении в стране тяжких болезней или иных невзгод (падежа скота, засухи и т. п.), — с целью отстранения этих невзгод. Согласно данным обстоятельствам прославляли богов, молили их о даровании плодородия, урожая, счастья и богатства, молили о пощаде или защите против врагов, недугов и Других бед, вопрошали о будущем, прося советов и указаний в сомнительных случаях. Еще гораздо разнообразнее в мелочных своих подробностях были, разумеется, частные молитвы отдельных лиц.

Молитвы

Подлинных текстов молитв древних славян мы почти не имеем, но летописцы нередко упоминают, хотя и в общих словах, о предметах молитв. Ибн-Даста, арабский писатель X века, сообщает текст молитвы славян, не обозначая, однако, о каком именно из славянских народов идет речь. «Все они (славяне) идолопоклонники, — пишет он. — Более всего сеют они просо. Во время жатвы берут они просяные зерна в ковше, поднимают их к небу и говорят: «Господи, ты, который снабжаешь нас пищей (до сих пор), снабди и теперь нас ею в изобилии!»[92] К древнейшим же молитвенным текстам, дошедшим до нас, принадлежат слова русского (?) купца, обращенные к большому и малым истуканам на берегу Волги, записанные другим арабским писателем? века, Ибн-Фадланом (см. выше стр. 38–39).

О южных славянах свидетельствует Прокопий: при приближении смерти, в болезни или на войне, они давали обет владыке мира, единому богу, — это следует, разумеется, понимать так, что они просили бога о защите и покровительстве от врага, смерти или болезни — а по избежании опасности приносили богу жертву, — разумеется, благодарственную, несомненно, сопровождавшуюся благодарственными молитвами. В молитвах же, без сомнения, выражалось и почитание, воздававшееся нимфам, рекам и другим духам.

Более определенные сведения встречаем в исторических памятниках, касающихся западных славян. Чехи, по словам Козьмы Пражского, возносили к «самодельным истуканам» своим молитвы о благосостоянии своем и домов своих[93]. В Краледворской рукописи читаем о возглашении к богам, о провозглашении славы богам. «На вершине скалы сотвори обет (т. е. жертву) богам-спасам, — восклицает Честмир, — за победу совершившуюся, за победу грядущую»[94]. Благодарственые и умилостивительные жертвоприношения, несомненно, должны были сопровождаться соответствующими молитвами. — Поляки, по свидетельству Длугоша, молили Иессу о даровании им всяких земных благ. Ляду о победе над врагами и мужестве, Дзидзилию — о даровании обильного потомства, Нию — о водворении душ умерших в лучших жилищах, а по словам Прокоша, они в первые дни мая ходили к храму Живы, прося ее о долголетнем и благополучном здравии[95].

Несколько полнее сведения наши о молитвах славян балтийских: «Бди, Генниль, бди!» — возглашали сельские жители к богу-покровителю пастухов, в убеждении, что такая молитва предохранит их от всякой невзгоды[96]. Жрец Арконского храма, при отправлении, в честь Святовита, праздника жатвы, просил чествуемого бога о даровании «себе и отечеству счастья, гражданам приращения имущества и побед», а перед тем как вывести священного коня Святовита для гадания, он совершал торжественную молитву[97]. Лютичи, по свидетельству Титмара, «выступая в поход, преклонялись перед идолами, а по счастливом окончании войны приносили им дары»[98]. Преклоняясь перед идолами, они, конечно, просили заступничества богов в предстоящей войне, а принося затем дары, несомненно, сопровождали это действие благодарственными молитвами и славословием.

О почитании и прославлении богов славянами, о предпочтительном обхождении руян с богами и воздавании им почестей не раз говорят Титмар, Адам Бременский, Гельмольд; о требовании Яровитом почитания свидетельствует речь жреца его, обращенная от имени этого бога к встречному им поселянину: «Все я даю чтущим меня», — говорил жрец. Услышав слова жреца, поселянин упал ниц и молился распростертый на земле[99]. Жрецы Ретрского храма производили гадание жеребьями «с тайным трепетом и шепотом», а священного коня водили через острия воткнутых в землю копий «со смиренными молитвами»[100]. Таинственный шепот и смиренные молитвы жрецов в данном случае, несомненно, заключали в себе просьбы к богам, от которых ожидали указаний и ответа по предмету гадания. На пирах славяне, по словам Гельмольда, «пили круговую чашу, причем произносили во имя богов доброго и злого слова не благословления, а проклятия»[101]. Под этими словами следует разуметь какие-либо заклинания, которые также должны быть причислены к ряду молитв, тем более, что, по свидетельству летописца, они произносились во имя доброго или злого бога.

О восточных славянах имеем сведения, касающиеся жертвоприношений, которые, без сомнения, совершались с соответствующими молитвенными изречениями. Так, напр., Владимир, после битвы с ятвягами, по свидетельству Нестора, «твори потребу кумиром с людьми своими». По поставлении Владимира идолов в Киев, «жряху им, наричтоще я богы». Так и в Новгороде, после того, как Добрыня поставил кумира, «жряху ему людье Ноугородстии аки Богу». Именем Бога и Перуна, или Перуна и Волоса, произносились клятвы при заключении договоров[102]. Кроме того, в приведенных выше отрывках из церковных поучений, восстававших против остатков язычества в народе, неоднократно говорится о молитвах, которые обращались к древним языческим божествам стихийным и личным, хотя и без обозначения специального их содержания, напр., «молятсь огневе под овином, и Вилам, и Мокоши и т. д.», «молятсь ему поганому богу Перуну, и Хорсу, и т. д.». «Навемь мевь творять», «в Сварожитца верують и в Артемиду, им же невеглаши молятся», «к кладезям приходяще молятсь» и т. п.; упоминается также о питии «в розех» в честь богов, питие же из рогов или чаш в честь божества, несомненно, сопровождалось какими-либо молитвенными изречениями (заклинаниями) или славословием. Предоставляя себе впоследствии подробнее рассмотреть вопрос о молитвах языческих славян, перехожу к главнейшему акту языческого служения божествам — жертвоприношениям, нередко связанным с гаданиями.

Жертвоприношения с гаданиями

Южные славяне

Южные славяне

Самые скудные и лишь отрывочные сведения о жертвенных обрядах и гаданиях мы имеем относительно южных славян. Италийские венеты, по словам Страбона, приносили в жертву богу, которого автор называет греческим именем Диомеда, белого коня[103]. Феопомп (в IV веке до Р.Х.) рассказывает, что венеты, трижды перепахав поле и приступая к посеву, клали на землю какие-то пироги и лепешки из муки, старательно смешанной. Эти лепешки и пироги были, как уверял Феопомп, приношение галкам, чтобы их умилостивить — не выклевывать из земли посеянных зерен. Венеты наблюдали и загадывали: если оказывалось, что галки вкушали их дара, то они считали это предвестием мирного года; в противном случае ожидали неприятельского нашествия[104]. Из слов Прокопия узнаем, что южные славяне предлагали в жертву верховному богу, творцу молнии, быков и других животных. Приносили жертвы и другим, второстепенным божествам и при этих жертвоприношениях гадали, вероятно, по крови или внутренностям жертвенного животного. Жертвоприношения в некоторых случаях, как можно с достоверностью заключить из слов Прокопия, приносились в благодарность за избавление от опасности и смерти[105]. 3

Отсутствие в древних письменных памятниках сведений об обрядах, коими сопровождались жертвенные приношения южных языческих славян, невольно заставляет нас бросить взгляд на некоторые современные нам обряды и обычаи славянских народов, преимущественно задунайских, наименее подвергшихся влиянию западноевропейской цивилизации. Может быть, удастся подметить в этих обычаях уцелевшие из древнего времени черты, которые могли бы пролить некоторый свет на рассматриваемый нами вопрос. Замечательно, что еще в настоящее время в Болгарии, когда режут свиней и иной скот, некоторые старцы предсказывают, глядя «в утробу» заколотого животного[106]. На святках болгары гадают по салу убитого животного[107]. Этот обычай предсказывания или гадания по внутренностям убитого (жертвенного) животного, очевидно, сохранился в народе из времен глубокой старины и совпадает с обычаем, о котором рассказывает Прокопий. В известные дни года, ныне, разумеется, соответствующие праздникам по христианскому календарю, исполняются южными славянами обряды, несомненно, имеющие чисто языческий характер. Так, в Варварин день, сербо-хорваты приготовляют из хлебных зерен «варицу» и гадают по ней о будущем урожае. Затем, в иных местах (напр., в Которской Боке в Далмации и др.) отправляются к воде, при соблюдении строгого молчания. Пришедши туда, посыпают воду варицей, причем приветствуют воду, предлагают ей в дар варицу, а за то испрашивают разных благ: козлиц, ягнят и т. п.[108]

Болгарские девушки, в окрестностях Копривштицы, в вербное воскресенье собираются к реке и бросают в нее куски хлеба, после чего следуют песни, игры и угощение[109]. В случаях тяжелой болезни у сербо-хорватов, родственники больного предлагают умилостивительные жертвы Богородице или кому-либо из святых, а именно приносят в церковь курицу или какой-либо другой продукт сельского хозяйства (курица поступает на кухню священнику)[110]. Болгары, чтобы дети хорошо росли, приносят какому-нибудь святому в жертву ягнят, вино, мед и проч., со словами: «Эту жертву приносим тебе, святой (такой-то)!» Затем закалывают ягненка и устраивают общий пир, на котором съедается все приготовленное[111].

Во всех приведенных и подобных им случаях нельзя не видеть остатков языческих жертвоприношений стихийным или личным божествам, место которых заняли в народном воображении святые христианской церкви. Достойно внимания, что в Панагюриште, в Болгарии, в некоторые большие праздники соблюдается обычай после обедни собираться толпами от 20–30 человек на какой-нибудь двор и там варить в котлах и съедать мясо только что заколотого (жертвенного) барашка, пить, пировать и веселиться. Обычай этот называется церкованием (черкувание, черкувать), а место пира — церковью (черква)[112].

Особенно замечательны обряды, соблюдаемые в день св. Георгия. «На Гергёв день (т. е. Юрьев день) колят жертву», — говорит Каравелов о болгарах и описывает обряд этого торжества. Рассказ автора невольно переносит нас в воображении в самую глубь языческой эпохи славянства — так много описываемый обряд сохранил чисто языческих черт: приносят белого ягненка, связывают ему ноги, завязывают глаза, на его рожках зажигают свечку; домохозяин читает тропарь св. Георгию и другие молитвы и начинает резать ягненка. «Поднимет нож кверху и скажет: “Св. Гёрги, на ти егне!” — а вокруг ходят старухи, кадят ладаном и мажут медом рот барашка. Под голову барашка подставлена чашка, куда стекает кровь; кровь эта употребляется на лечение людей и животных».

Еще подробнее описан автором тот же обряд у болгар Пиротского округа, которому он был свидетелем в 1856 году: «Выносят барашков из каждого дома на чистое поле, завязывают им ноги и глаза платками, головки убирают венками и ставят их в кружок. Вокруг барашков девушки и парни пляшут и поют и, поплясав, становятся в кружок около барашков, Старцы начинают их колоть; кровь течет по траве, девушки собирают и кровь и траву, а старухи разводят огонь и сжигают веревки и платки, которыми были связаны барашки. Старцы уносят барашков домой и жарят на вертеле, а потом вместе с вертелом выносят их на гору св. Георгия, а старухи несут боговицу (хлеб), девушки же лук, чеснок, кислое молоко, и, собравшись на горе, дожидаются попа. Поп, прочтя молитвы, берет с каждого хозяина по четверти барашка, четверть боговицы, немного луку и кислого молока, и потом уже позволяет есть все эти вещи». После обеда девушки поют песни и качаются на качелях[113].

Стоит только заменить имя св. Георгия именем языческого божества, и из описанной картины исчезнет и последний намек на какое-либо соотношение данного обряда с христианским мировоззрением. Весь обряд сохранил вполне языческий характер и дает наглядное представление о древних языческих жертвоприношениях южных славян. Жертву закалывают, творя молитву, старцы (старшие в роде), при обрядных песнях и плясках молодежи. Жертвенная кровь, которой приписывается чудодейственная, целительная сила, собирается или прямо в чашу, или с орошенной ею травы, атрибуты жертвенных животных сжигаются старухами. Божеству, в лице «попа», уделяется добрая часть приношений, остальное же съедается жертвователями — жертвенное пиршество, с которым связаны песни и увеселения собравшейся толпы.

Западные славяне

Дошедшие до нас, в письменных памятниках, сведения о богослужебных обрядах западных славян относятся преимущественно к славянам балтийским. Известия же о жертвенных обрядах прочих западных славян чрезвычайно скудны, кратки и отрывочны. Чехи, по свидетельству Козьмы Пражского, еще в XI столетии соблюдали удерживающийся у них со времен язычества обычай в известные дни приносить жертвы водам и закалывать животныхв честь демонов[114].

Козьма Пражский, по замечанию Воцеля, мог бы дать, в качестве непосредственного свидетеля, важные показания о состоянии язычества, не угасшего еще в его время в Чехии, если бы, однако, не воспрепятствовала этому брезгливость христианского священника и чванная ученость, пренебрегавшая жизнью простого народа[115]. В Краледворской рукописи читаем: «У всякого дерева приносил он (Честмир) богам жертвы», и дальше: «Где отец давал богам яства, куда ходил возглашать к ним, — там враги порубили все деревья»; там же описан обряд жертвоприношения «богам-спасам» за победу, совершившуюся и грядущую (т. е. жертва благодарственная и умилостивительная): «На вершине скалы, любимой богами, Воймир возжег им обет (т. е. жертву), принес им в жертву кравицу бодрую, червонная (рыжая) шерсть на ней лоснилась… Пылала жертва и приближались воины; каждый, проходя мимо жертвы, возглашал богам славу и звучал оружием». «Там покормим богов, принесем богам-спасам большие жертвы и возгласим им честь и славу»[116]. До настоящего времени сохранились у чехов обычаи, при известных обстоятельствах и в известные дни приносить жертвы стихиям или святым. Так, напр., от каждой яствы полагается часть в огонь; при печении хлеба из новой ржи бросают в огонь кусок теста; при жертвенном и храмовом праздниках закалывают петуха и кровью его обрызгивают народ[117]. В день св. Вита (15 июня), еще в XVII столетии, чешские простолюдины приносили этому святому черного петуха, пироги и вино, как жертвенные дары. Около того же времени, еще в начале нынешнего столетия, многие крестьяне, заселявшие берега Эльбы, Изера и других рек, ходили на богомолье в Исполиновы горы. Мужчины несли черных петухов, а женщины — черных кур. Первых выпускали в лесу на волю, последних же топили в каком-нибудь озере, пруде или болоте. При этом преклоняли колени и молились. В день св. Якова (25 июля), заменивший у чехов, вероятно, древний Перунов праздник (у православных славян — Ильин день), в некоторых местах до сего времени сохранился обычай, при особых церемониях низвергать с церковной башни, или с крыши, или из самого высокого окна какого-либо частного дома жертвенного козла с позолоченными рогами, украшенного цветами. Кровь этого животного собирают, тщательно высушивают и хранят как действительное целебное средство. Мясо же съедается собравшейся толпой, которая, по окончании этого жертвенного пира, предается увеселениям и пляскам[118].

Сведения наши о жертвоприношениях поляков ограничиваются свидетельством Длугоша, который говорит, что поляки во время народных празднеств закапали в жертву быков и овец. Празднества же эти, очевидно, состояли из общественных жертвоприношений со следовавшими за ними пиром и играми: «В честь богов, — говорит Длугош, — введены были игры в определенное время года. На них толпы обоего пола из деревень сходились в города и праздновали эти игры сладострастными разговорами и жестами, кривляньями, любовными песнями, рукоплесканиями и разными движениями». Сборища эти на народном языке носили название стадо (stado), т. е. толпа. Стрыйковский называет эти народные празднества или сходки именем купала. Богине Земне, по свидетельству Прокоша, поселяне предлагали в жертву плоды полей и садов своих. По словам Длугоша, в числе жертв приносились богам и люди, взятые в плен на войне[119].

О богослужебных обрядах балтийских славян мы имеем известия более подробные и обстоятельные. По свидетельству Титмара, лютичи, выступая в поход, преклонялись перед идолами, а по счастливом окончании войны приносили им дары, причем гадали о том, какая именно жертва (приносимая чрез посредство жреца) будет благоугодна богам[120]. Богам своим славяне, по словам Гельмольда, посвящали жрецов, им приносились особенные жертвы, их почитали разным образом.

«Жрец, — пишет Гельмольд, — по указанию жребия (т. е. посредством гадания) определяет праздники, которые должны быть отправляемы в честь богов. Сходятся мужчины, женщины и дети и воздают богам жертвы, состоящие из быков и овец; очень многие приносят в жертву и людей, именно христиан, так как они убеждены, что христианская кровь приятна богам». По заклании жертвы, жрец пил кровь ее, в убеждении, что она сообщает ему дар прорицания. «Храмову службу, — продолжает летописец, — они исполняют с необыкновенным тщанием и благоговением»[121].

Порядок богослужебного обряда в Ретрском храме в кратких словах описан Титмаром: когда сходится к храму народ для принесения идолам жертв и умилостивления их гнева, одни жрецы сидят, между тем как все прочие стоят. «С тайным трепетом и шепотом, — пишет автор, — они (жрецы) роют землю и бросают жеребья, по которым разведывают истину в сомнительных случаях». По окончании этого гадания, они закрывали дерном жеребья и обращались к гаданию посредством священного коня. Последнего со смиренными молитвами проводили через острия двух воткнутых в землю, перекрещивающихся копий, и если ходом коня подтверждается результат предшествовавшего гадания (посредством жеребьев), то предпринятое намерение приводилось в исполнение, в противном же случае с печалью оставляли начатое[122]. Весьма сходно с описанным было гадание, тоже посредством жеребьев и по ходу коня, совершавшееся жрецами Штетинского храма[123].

С наибольшей подробностью описано торжество в честь Святовита Арконского на острове Руяне, жители которого, по словам Адама Бременского и Геяьмольда, в деле служения богам играли между балтийскими славянами первенствующую роль. «В честь кумира (Святовита), — пишет Саксон Грамматик, — совершали годовой праздник следующим образом: вскоре после жатвы собирались жители со всего острова перед храмом, приносили жертвы и потом отправляли общественный пир, именем своей веры. Жрец, который, вопреки обыкновению страны, не стриг ни головы, ни бороды, еще за день до праздника, святилище храма, куда вход только ему был позволен, выметал веником как можно лучше, притом стараясь совсем не дышать внутри храма; потом всякий раз, принужденный выдохнуть и вдохнуть воздух, он выбегал к дверям, чтобы не осквернить присутствия божества дыханием человеческим. На другой день народ располагался вокруг храма. Верховный жрец, в виду всех, брал рог из рук кумира и, если находил, что вина убыло или испарилось в большом количестве, то он возвещал бесплодный год и повелевал беречь хлеб на другой год; но если вино стояло в роге так, как ожидали, верховный жрец предсказывал плодородный год. По мере сего знамения, советовал народу или беречь, или изводить хлеб; потом он выливал старое вино к ногам кумира, в возлияние ему, и наполнял снова рог; почтив идола, как будто он должен пить прежде своего жреца, желал, исчисляя его проименования, себе и отечеству счастья, гражданам приращения имущества и побед. Окончив речь, осушал рог скоро, за один раз, потом наполнял его опять вином и давал в руки кумиру. При сем празднике употребляли еще пирог круглый, сладкий, необыкновенной величины, почти с человека. Жрец ставил пирог между собою и народом и потом спрашивал, видят ли его? Когда руяне говорили, что видят, то он обнаруживал желание, чтобы год был так плодороден, чтобы его за пирогом совсем было не видно. Верили, что этот обряд способствует не только благосостоянию народа, но и обилию следующей жатвы. Наконец, верховный жрец приветствовал присутствующий народ именем бога, увещевал его ревностно приносить жертвы и обещал за то непреложно победу на море и суше».

Тот же писатель рассказывает и о гадании посредством священного Святовитова коня: «При наступающей войне, его (коня) спрашивали об успехах войны следующим образом: служители бога перед храмом втыкали в землю тройной ряд копий, острым концом; ряды копий, связанных по два накрест, отстояли один от другого ровно; жрец, по совершении торжественного моления, выводил из ворот коня за узду; если конь делал шаг через копья прежде правою, а потом левою ногою, почитали за счастливый признак, но если он шагнул хотя один раз сперва левою, то план войны изменялся. Точно так они и прежде почитали путешествие по морю безопасным, как когда три раза сряду предсказан будет счастливый успех»[124]. В Штетинском святилище также посредством метания деревянных жеребьев производились предвещания об удаче морских битв или грабежа[125]. Предпринимая какое-либо дело, жители острова Руяны гадали и по первому встреченному животному: судя по оказавшимся признакам, или приводили намерение свое в исполнение, или же с грустью возвращались домой[126]. К гаданиям же должны быть отнесены и чудесные явления, обнаруживавшиеся на озере Гломуци, о которых упоминает Титмар (см. выше стр.23). Окрестные жители, вероятно, гадали, посыпая поверхность озера хлебными зернами, желудями, пеплом, или изливая в воду кровь. Озеро, как видно из слов летописца, покрытое перечисленными предметами, предвещало будущее.

Выше приведено было свидетельство Гельмольда о том, что, по мнению балтийских славян, христианская кровь была приятна богам. По словам Гельмольда, руяне ежегодно приносили в жертву Святовиту христианина, по указанию жребия[127]. Подтверждение известия о человеческих жертвах находим и у других писателей: «Страшный гнев богов они умилостивляли кровью людей и животных», — пишет Титмар[128]. Адам Бременский рассказывает, как жители Ретры (в 1066 г.) убили епископа Иоанна. Тело убитого было выброшено на улицу, голова же его, насаженная на шест, была принесена в жертву богу Редигасту[129].

Возвращаюсь к жертвенным обрядам. «После совершения, по обычаю, жертвоприношения, — говорит Гельмольд, — собравшиеся обращались к пиршеству и забавам»[130]. В Штетинской главной контине хранились чаши, которые в праздничные дни выносились оттуда и служили знатным людям для гадания и пирования[131]. Пиром заключался и праздник в честь Святовита Арконского: «Остальная часть дня (после совершения вышеописанных гаданий, молитв и увещеваний народа) проходила в пышном пиру, на котором потреблялись жертвы, — пишет Саксон Грамматик. — Здесь неумеренность была добродетелью, а воздержание — стыдом»[132]. Религиозное значение этого пиршества (и других, подобных ему) подтверждается словами Саксона, что оно совершалось «именем веры». Выше было приведено свидетельство Гельмольда о том, что славяне на своих пирах и попойках пили круговую чашу и при этом произносили «во имя богов» (доброго и злого) слова не благословения, а проклятия, т. е. заклинания. Это также указывает на несомненно религиозный характер таких пиров. Употребление в Штетине на праздничных пирах, для пития и гаданий, чаш, хранившихся в главной контине, т. е. представлявших в некотором роде священную утварь, точно так же подтверждает религиозное значение праздничных попоек.

Герборд упоминает о ночном празднестве поморян близ Пирица, происходившем 4 июня 1121 года: «Приблизившись, — рассказывает у него Сефрид, — мы увидели около 4000 человек, собравшихся со всей страны. Был какой-то языческий праздник, и мы испугались, увидев, как безумный народ справлял его играми, сладострастными телодвижениями, песнями и громким криком», причем толпа была в опьянении от напитков и праздничного веселья[133].

Приведенные данные с достоверностью показывают, что у балтийских славян богослужебные обряды получили сравнительно более развитые формы. Здесь богослужение сделалось достоянием жрецов, приставленных к храмам и, следовательно, связанных известными обязанностями, по более или менее точно выработанному уставу. Жрецы имели особое белое одеяние [в таком одеянии предстал в лесу, как рассказывают жизнеописатели св. Отгона Бамбергского, крестьянину жрец Яровита, вещавший ему от имени своего бога[134]]; на них возложено было, в Арконском, Ретрском, Штетинском и др. святилищах, наблюдение за священными конями, содержавшимися при храмах, забота о сохранности храмовых сокровищ, о чистоте внутри храма; они, по свидетельству Гельмольда, назначали дни праздников, закапали жертву и вдохновлялись жертвенною кровью, которую пили, вопрошали богов и предвещали народу будущее, решая предлагаемые богам вопросы посредством гаданий, возглашали молитвы, подавали присутствовавшим советы и поучения. И самый обряд богослужения должен был естественно принять здесь более точно определенную, более развитую форму, чем у южных (и, как увидим ниже, также у восточных) славян, у которых приносили жертвы и руководили общественными молитвенными обрядами не жрецы, связанные специальными храмовыми уставами, а князья или старейшины, т. е. старшие в роде, следовавшие в этом действии лишь общим, разумеется, более простым, традиционным формам и приемам. (Ср. также слова Краледв. рукоп..: «Где отец давал богам явства», т. е. именно старший в доме). О том, что храмовая служба у балтийских славян исполнялась, по словам Гельмольда, с особенным тщанием и благоговеянием, было говорено выше. Наибольшей подробностью отличается дошедшее до нас в сочинении Саксона Грамматика описание службы в честь Святовита Арконского, — в ней заключаются главные моменты богослужения: жертвоприношение, гадание, молитвы жреца и обращенные им к народу поучения, наконец, жертвенная трапеза с попойкой и увеселениями народа; служение Святовиту в Арконском храме выработалось в совершенно специальную форму, в точности установленную и ежегодно в таком виде исполняемую. В таком же роде, хотя, разумеется, с местными специальными оттенками, было служение богам в Штетинском и Ретрском храмах (см. выше и в других местах.

Что касается Волыни (Поморской), то там, по словам Эбона, «народ имел обычай праздновать в начале лета торжество какого-то божества; на этот праздник для игр и плясок сходилось множество народа. Когда волынцы обращались в христианство, — продолжает тот же автор, — тоща, по приказу Отгона, преданы были огню большие и малые идолы, стоявшие на открытом месте. Некоторые из жителей тайно унесли и скрыли несколько небольших, украшенных золотом и серебром изваяний. Пришло время названного языческого праздника, сошелся с обычным усердием изо всей области народ и предавался различным играм и пиршеству, когда перед него вынесли сохраненные изображения его прежних богов. Этого было достаточно, чтобы разгоряченный веселием народ снова возвратился к старому языческому обряду служения им»[135]. Кроме описанных общественных жертвоприношений и служений богам, совершались и частные приношения и молитвы. Заключаем об этом из следующих слов Адама Бременского: «Ход через мост (который вел к Ретрскому храму), — пишет он, — разрешается только тем, которые желают совершить жертвоприношение или вопрошать богов»[136]. Гельмольд говорит, что во двор святилища бога Прове допускались только жрецы, а также желавшие приносить жертву[137]. О предложении в дар богам частными лицами разных драгоценных предметов, как добровольных приношений, видно из слов Саксона Грамматика: «Можно было видеть здесь (в Арконском храме) и множество общественных и частных даров, — говорит Саксон, — жертвованных благочестивыми обетами требующих помощи»[138].

Восточные славяне

Восточные славяне также приносили жертвы как стихийным, так и личным божествам своим, и гадали. «Россы, — по свидетельству Константина Багрянородного, — у весьма высокого дуба приносили в жертву живых птиц. Делали также круг стрелами, другие клали туда хлеб или что другое при себе имели. После того бросали жеребья и гадали, колоть ли им птиц и есть, или выпустить на волю»[139]. Воины Святослава, по словам Льва Диакона, погружали в струи Дуная младенцев и петухов, по совершении погребения воинов, павших в битве[140]. Обряд этот, вероятно, имел значение жертвоприношения воде. Выше приведены были разные свидетельства о принесении русскими жертв кровных и бескровных болотам, колодезям, озерам, рощам, горам, холмам, светилам небесным, наконец, личным божествам. Нестор, перечислив русских кумиров, поставленных Владимиром в Киеве, прибавляет: «Жряху им, наричтощы я богы; привожаху сыны своя и дщери, и жряху бесом, оскверняху землю теребами своими, и осквернися кровьми земля руска и холм от» (на котором стояли кумиры). «Жряху ему (кумиру, поставленному Добрыней в Новгороде) люди Ноугородстии, аки Богу»[141]. В житии Константина Муромского говорится, что русские язычники приносили требы озерам и рекам, прибегали к воде в немощах и повергали в колодези деньги. «Где коня закалающий?» — восклицает автор жития об искорененном языческом обычае[142]. «Твое конунгонское величество и твое лицо, воспитатель мой, остаются всегда ласковы и светлы, — говорил Олаф князю Владимиру, — когды ты не ездишь в капище, и не приносишь божествам жертв; в противном случае ты представляешься мне мрачным и скучным»[143]. В Слове Христолюбца упоминается о «жертвах идольских», «покладывахут им (богам) теребы и куры им режють», там же и в других упомянутых выше поучениях говорится о «несчастливых жертвах», о «Диевом служении и кладении треб», о «кладении треб Роду и Рожаницам, упирем и берегиням», о «молении короваев», о питии чаш на пирах в честь идолов, о заклании кур идолам, о метании жертв в воду, о предложении «бесам» молока, масла, яиц и «всего потребного». Архиепископ Макарий Новгородский писал еще в 1534 г. в Вотскую Пятину: «И молятца деи по скверным своим молбищом древесом и каменью… и жертву деи и питья жрут и пиют мерзким бесом»[144]. Обычаи языческих жертвоприношений оставили глубокие, неизгладимые следы и в современной нам народной жизни. До сего времени народ предлагает стихийным божествам и духам или святым, заменившим собою древних богов, жертвенные дары. Приведу несколько примеров: великорусские поселянки встречают весну с пирогом, который кладут в дар ей на землю[145]. В городе Котельниче (Вятской губернии) сохранился обычай приносить в жертву кур, с целью отвратить болезнь или какое-нибудь другое несчастье. Избирают для этого кур — трое цыплятниц, т. е. таких, которые вывели цыплят по три раза; перья их и внутренности тщательно собираются в корчагу, а ощипанных кур варят и ставят на стол. Призывается священник; отслужив молебен, он благославляет жертвенное мясо и окропляет его св. водою. Оставшиеся от этих кур кости складывают в ту же корчагу, в которую прежде положены были перья и внутренности, и все это вместе с корчагою бросают в реку или прячут в лесу[146]. (Ср. в Слове Христолюбца: «Куры им (богам) режють»; в Слове о том, како первое погани веровали в идолы: «О убогая курята, оже не на честь святем породишася, ни на честь верным человеком, но на жертву идолам режються».) В Орловской губ. и доныне режут кур под овином 4-го сентября, следовательно, при начале молотьбы; в других же местах уцелел обычай резать в овине петуха 1-го ноября[147]. (Ср. в церковном уставе Владимира о молитвах «под овином», в Слове Христолюбца: «молятсь огневе под овином».) В Пошехонском уезде (Ярославская губ.) до сего времени некоторые деревья, рощи, колодези считаются святыми и чествуются приношениями, молебнами и крестными ходами[148]. Суеверные рыболовы весною умилостивляют водяного, бросая ему в дар лошадь в реку и делая в честь его же возлияние масла в реку, в некоторых же местах мельники приносят ему (черту) в дар раз в год черную откормленную свинью[149]. (Ср. в церковном уставе Владимира о молитвах «в рощении и у воды», в послании митрополита Иоанна Русского: «и еже жрут бесом и болотом и кладезям»; в Густинской летописи: «иные кладезем, озером, рощениям жертву приношаху» и т. п.). Ублажение домового и дворового духов посредством жертвенных угощений во многих, местах еще не вышло из обычая. (См. ниже в статье: «Огонь»).

Сохранился также обычай в известные праздничные дни, в честь празднуемого в соответствующий день святого, убивать купленного на общий (мирской) счет быка, теленка или барашка. «На Петров день барашка в лоб», — говорят крестьяне. Мясо животных, закалаемых к праздникам, называется «моленым кусом». (Ср. в Слове Христолюбца выражения: «короваи молят», «моленое то брашно»[150].) Пермяки в Ильин день приносят в часовни, в коих празднуют Пророку Илии, жареные козьи и бараньи головы с горохом, служат молебны и просят защиты скоту и овощам. Празднуя день Марии Голендухи, приносят в часовню жареных кур и индеек, испрашивая покровительства домашним птицам[151]. (Ср. в послании архиепископа Макария: «Жертву приношаху кровную бесом, волы и овцы, и всяк скот и птицы».) Исторические памятники свидетельствуют о том, что и на Руси приносились иногда в жертву люди. Ибн-Даста, говоря о высоком значении у русов знахарей, прибавляет: «Взяв человека или животное, знахарь накидывает ему петлю на шею, навешает жертву на бревно и ждет, пока она не задохнется, и говорит, что это жертва Богу»[152].6 Владимир, после победы над ятвягами, по словам Нестора, творил «потребу кумирам с людьми своими. И реша старцы и бояре: мчем жребий на отрока и девицю, на кого же падет, того зарежем богом». Жребий пал на варяга-христианина, который и был принесен в жертву[153]. «Уже не идолослужители зовемся — христианами, — говорит митрополит Иларион (XI в.), — уже не закалаем бесом друг друга»[154]. В русских сказаниях и былинах еще живет воспоминание о человеческих жертвах. Стенька Разин, по свидетельству Страуса, принес в дар Волге свою любовницу, пленную персидскую княжну[155]. Садко в русской былине бросается спутниками своими в море, как умилостивительная жертва царю морскому[156]. Жертвенной крови и у русских (как у южных и западных славян) приписывалась особенная сила: «Уже не жертвенныя крове вкушающе погибаем, — говорит митрополит Иларион, — но Христовы пречистыя крови вкушающе спасаемся»[157]. Воспоминание о чудодейственной силе крови жертвенного животного сохранилось у русских до нашего времени. Так, в некоторых местах северо-восточной России кровью убитой к Рождеству свиньи брызгают в огонь, на котором обжигают тушу, и думают, что вследствие такого обряда нечистая сила перестанет ходить по хлевам и портить скотину.

Между различного рода гаданиями, совершаемыми в разных местах России, связанными обыкновенно с известными праздниками, а потому имеющими обрядное значение, мы встречаем такие, которые совпадают с упомянутыми выше гаданиями древних южных и западных, именно балтийских славян. Сюда принадлежат прежде всего гадания по внутренностям жертвенных животных, вероятно, в старину бывшие в обычае и у русских. Заключаем об этом по уцелевшему доныне обычаю гадать по селезенке кабана, убитого на коляду, о том, будет ли зима холодная или с оттепелями, а также по зернам, найденным в зобу гуся, зарезанного 24 ноября, какой именно хлеб родится в будущее лето; ходить на святках в сарай, где стоят свиные туши, от которых, по народному поверью, слышится голос, определяющий будущую судьбу гадающего. В Изборнике Святослава (1073 г.) упоминается «ижтробьный влъхв»[158]. (Ср. обычай у болгар «глядеть в утробу», гадать по салу убитого животного.) О гаданиях относительно предмета жертвоприношения, посредством жеребьев, имеем свидетельства древних писателей: россы, по словам Константина Багрянородного, бросали жеребья и гадали, колоть ли им птиц или пустить на волю; в Несторовой летописи читаем: «мчем жребии на отрока и девицю, на кого же падет, того зарежем богом»[159]; в былине «Садков корабль стал на море», Садко обращается к своим товарищам, желая узнать, кого следует принести в жертву морю (морскому царю): «А и режьте жеребья вы волжены — а и всяк-то пиши на имена — и бросайте их на сине море»[160]. Гадания по ходу коня и посредством печений или вообще кушаний, возведенные у балтийских славян в литургический обряд и, без сомнения, ведущие свое начало из глубокой древности, также известны в России: девушка на святках садится на лошадь, завязывает ей глаза и дает ей волю идти в ту сторону, куда она хочет, заключая по ходу ее о том, быть ли ей замужем или остаться без жениха; или выводят из конюшни лошадь через оглоблю: зацепит она ногой оглоблю, или перешагнет — служит худым или хорошим предзнаменованием[161]. В Малой Руси на рождественских святках соблюдается следующий обряд: отец семейства садится за стол, на котором стоят кушанья, обставленные снопами. Он спрашивает: «Видите ли вы меня, дети?» Ему отвечают: «Не видим». Он говорит: «Ну, дай Бог, чтобы и на тот год не видели»[162]. Нельзя не заметить во всех этих гаданиях разительного сходства с вышеописанными гаданиями в Ретрском, Штетинском и Арконском храмах.

До нас не дошло в древних письменных памятниках описания обряда общественного жертвоприношения восточных славян. Впрочем, картину этого обряда мы находим в двух старинных обрядных песнях, сообщенных Сахаровым. Первая из них поется во время ночного шествия, служащего изгнанию «коровьей смерти» (см. ниже ст.: «Смерть»); в ней изображается умилостивительное жертвоприношение, при котором произносится проклятие на смерть (заклинается смерть):

…Старцы старые…

Колят, рубят намертво

Весь живот поднебесной

На крутой горе, высокоей,

Кипят котлы кипучие.

В тех котлах кипучиих

Горит огнем негасимыим

Всяк живот поднебесной.

Вокруг котлов кипучиих

Стоят старцы старые,

Поют старцы старые

Про живот, про смерть,

Про весь род человечь.

Кладут старцы старые

На живот обет велик,

Сулят старцы старые

Всему миру животы долгие.

Как на ту ли злую смерть

Кладут старцы старые

Проклятьице великое[163].

В другой песне — святочной, изображено приготовление к жертвенному закланию козла на Коляду, что несомненно подтверждают как повторяющийся в песне несколько раз припев: «Ой колядка!», так и прямое указание в песне на пение молодцами и девицами «песен колядушек»:

За рекою за быстрою, Ой колядка, ой колядка!

Леса стоят дремучие,

В тех лесах огни горят,

Огни горят великие,

Вокруг огней скамьи стоят,

Скамьи стоят дубовые,

На тех скамьях добры молодцы,

Добры молодцы, красны девицы

Поют песни колядушки

Ой колядка, ой колядка!

В средине их старик сидит,

Он точит свой булатный нож.

Котел кипит горючий,

Возле котла козел стоит,

Хотят козла резати.

Ой колядка, ой колядка!..[164]

По совершении общественного жертвоприношения следовало съедение мяса жертвенного животного — жертвенная трапеза (пиршество) и попойка с играми, песнями и плясками. Константин Багрянородный, говоря о россах, что они бросали жеребья и гадали, «колоть ли им птиц и есть, или выпустить на волю», подразумевал, конечно, гадание о жертвенной, а не о простой трапезе. В «Слове о том, како первое погани веровали в идолы» после упоминания о курах, которые «на жертву идолам режються», прибавлено: «и то блутивши сами ядять». Далее, в том же слове, читаем: «проповедающе мясо, и масло, и яйца, и вся потребная бесом… и то все проповеданье сами едять и пиють, их же не достоит ни псом ясти». В приведенной выше песне, исполняемой при изгнании «коровьей смерти», старцы, прежде чем приступить к закланию животных,

Ставят столы белодубовые,

Стелят скатерти браные.

Очевидно, в этих стихах изображены приготовления к предстоящему жертвенному пиршеству. Мясо жертвенных животных варится в «котлах кипучих», с тем, разумеется, чтобы впоследствии быть съеденным жертвователями. Такое же назначение, несомненно, имеет и мясо упоминаемого во второй вышеприведенной (святочной) песне козла, обреченного на заклание. Его собираются резать возле пылающего костра и кипящего «котла горючего», следовательно, мясо его будет вариться для предстоящей общественной трапезы. В некоторых местах России крестьяне при запашке варят брагу, носят в церковь освящать часть баранины, черного петуха и хлебы, и потом пируют сообща целой деревней[165]. Кроме того, существует упомянутый выше обычай, в известные праздничные дни, напр., Ильин день, Петров день, день Прокопия-жатвенника и пр., убивать и затем варить или жарить и съедать купленного на общественный счет быка, теленка или барашка, резать и съедать «рождественского кабана», «пасхального барашка» и т. п. Все это представляет несомненные остатки языческих жертвоприношений со следовавшими за ними общественными пирами. Барашка, зарезанного в день Прокопия-жатвенника, едят с песнями и плясками[166]. Несъедобные части жертвенного животного (голова, кости, внутренности и пр.), по совершении над некоторыми из них гадания, если таковое входило в обряд жертвоприношения, вероятно, зарывались в землю, сжигались или топились в воде, или же, наконец, сохранялись как чудодейственный талисман. На это указывают ныне соблюдаемые обычаи зарывать кости пасхального барашка на нивах, с целью предохранения последних от града, или сберегать и затем бросать их в огонь во время грозы, чтобы молния не ударила в избу, зарывать в укромном месте кости рождественского кабана, также кости зарезанного под новый год поросенка[167], топить, как сказано выше, перья, внутренности и кости «кур-троецыплятниц» и т. п.

Упомянутое выше питье «в розех» в честь Переплута, вообще питие «мерзким бесом» («пьют о идолех своих», сказано в Слове Христолюбца) оставило также очевидные следы в обычае пить за столом чашу с песнями во славу Христа, Богородицы и святых, заменивших собою у обращенных в христианство язычников их прежних богов. Феодосий Печерский советует не петь тропарей за застольными чашами, предлагая пить только в начале обеда одну чашу во славу Христа, да другую в конце — во славу Богородицы, и еще третью за здравие Государя[168]. Пиры и попойки естественно соединялись с играми и песнями: «Схожахуся на игрища, — пишет Нестор, — на плясанья и на все бесовские игрища» (в других списках: «песни»), и в другом месте: «но сими дьявол льстит и другими нравы, всяческими лестьми, пребавляя ны от Бога, трубами и скоморохи, гусльми и русальи. Видим бо игрища утолчена и людей много множьство, яко упихати начнут друг друга, позоры деюще от беса замышленного дела»[169]. «Не подобае крестьяном (т. е. христианам) игр бесовских играти, еже есть пласанье, гуденье (т. е. игра на инструментах), песни мирския и жертвы идольския», — говорится в Слове Христолюбца, и там же предлагается христианам избегать «все службы идольския»[170]. Из многочисленных позднейших свидетельств о разгульных празднествах, отправлявшихся народом в известные дни года, по старинному языческому обычаю, в разных местах России, приведу несколько слов из Послания игумена Елиазарова монастыря Памфила псковским наместнику и властям (1505 г.): «Аще бо еще есть остаток неприязни в граде сем (Пскове), — писал игумен Памфил, — и зело не престала зде еще лесть идолская, кумирское празднование, радость и веселие сотонинскы, в нем есть ликование и величание диаволу и красование бесом его в людях сих, неведящих истины. си бо на всяко лето, кумирослуженным обычаем сотона призывает в град сей и тому, яже жертва, приносится всякая скверна и беззаконное богомерзкое празднование. Еда бо приходит велий праздник день Рождества Предтечева, и тогда во святую ту нощ мало не весь град взмятется, и взбесится, бубны и сопели, и гудением струнным, и всякими неподобными играми сотонинскими, плесканием и плясанием… въстучит бо град сей и возгремят в нем люди… стучат бубны и глас сопелий и гудут струны, женам же и девам плескание и плясание и главам их накивание, устам их неприязнен клич и вопль, всескверныя песни, бесовская угодия свершахуся, и хребтом их вихляние и ногам их скакаиие и топтание; ту же есть мужем же и отроком великое прелщение и падение, но яко не женское и девическое шатание блудно и възрение, такоже и женам мужатым беззаконное осквернение, тоже девам растление»[171].

Подведя итоги всему сказанному относительно обрядов, сопровождавших жертвоприношения у восточных славян, находим в них, при естественной их простоте, большое сходство с таковыми же обрядами южных славян: жертвоприношению нередко предшествовало гадание относительно предмета жертвы; обрядом руководил князь со старцами и боярами, или вообще старший в роде (и у южных славян старцы руководят жертвенным обрядом, напр. в честь св. Георгия; в Краледв. рукоп. «отец давал богам яства»). Жертвенное животное закалали старцы же, творя при этом молитвы или заклинания («поют старцы старые», говорится в песне, кладут на смерть «проклятьице великое»), или же при звуке песен парней и девушек («добры молодцы, красны девицы — поют песни колядушки»); по внутренностям убитого животного гадали, чудодейственную кровь его пили или разбрызгивали, для отогнания злых демонов. (Ср. сходное значение жертвенной крови у южных и западных славян. Ср. о том же предмете, ниже, в ст.: «Животный мир».) Головы, внутренности, кости, перья и прочие несъедобные части жертвенного животного сжигались, зарывались или топились в воде; после жертвоприношения следовала общественная трапеза, за которой съедалось мясо жертвенных животных и пились чаши во славу богов, а затем толпа предавалась увеселениям и шумному разгулу, разнузданным пляскам и играм, при звуке песен и гудьбы. (Послежертвенный пир, попойка и разгульное веселье — черты общие праздничным обрядам и обычаям всех языческих славян.)

III. Основы религиозного мировоззрения древних ариев Ирана и Индии, древних греков и пелазгов, древних италийцев и народов литовского племени

Первым, главнейшим поводом к поэтически-музыкальному творчеству каждого народа, в особенности в младенческом периоде его развития, служат религиозные обряды, у всех народов с древних времен обыкновенно сопровождавшиеся пением, звуками инструментов и нередко плясками, и обнимавшие, так сказать, всю шкалу народного творчества. Религиозные обряды естественно возникали и складывались соответственно мировоззрению, религиозным понятиям и верованиям народа. Присматриваясь к явлениям окружающей его природы, первобытный человек не мог не заметить в ней чего-то могучего, постоянно влияющего на его собственное существование. «Отделив себя от остального мира, человек увидел всю слабость и ничтожность свою перед тою неодолимою силою, которая заставляла его испытывать свет и мрак, жар и холод, наделяла его насущною пищею или карала голодом, посылала ему беды и радости. Природа являлась то нежной матерью, готовой вскормить земных обитателей свою грудью, то злой мачехой, которая вместо хлеба подает твердый камень, и в обоих случаях всесильной властительницей, требующей полного и безотчетного подчинения. Поставленный в совершенную зависимость от внешних влияний, человек признал ее за высочайшую волю, за нечто божественное, и повергся перед ней со смиренным, младенческим благоговением». Он не ограничился, однако, поклонением стихийным силам и явлениям природы; в воображении своем он населял весь окружающий мир личными божествами, добрыми и злыми, как представителями наиболее выдающихся, наиболее влияющих на его жизнь, обусловливающих его существование явлений. К ним, этим стихийным и личным божествам, взывал он о помощи в молитвах и песнях, в честь их воспевал он благодарственные или хвалебные гимны, им приносил он благодарственные или умилостивительные жертвы; их же, с другой стороны, в наивном убеждении, что боги, подобно человеку, нуждаются в пище, подчиняются молитве людской, воодушевляются воспетыми им гимнами и исполненными в честь их обрядами, — он заклинал и сковывал силою молитвенного слова, силою религиозного обряда.

«Религиозное миросозерцание древних ариев, — говорит Дункер, — усматривало в благодетельных, благосклонных человеку явлениях природы силу добрых духов, в явлениях же, вредящих его благосостоянию, — силу злых духов: свет составлял для ариев радость и жизнь, мрак — страх и смерть»[172]. С другой стороны, опустошительному действию палящих лучей солнца, производящих засуху, противопоставлялась благодатная сила дождевой влаги. Основой религиозного мировоззрения древних ариев служила противоположность и борьба между добрыми богами света и влаги и злыми — мрака и засухи. Религиозный культ их заключался в испрашивании света и влаги, в ограждении себя от мрака и засухи. Но было время, еще более древнейшее, когда и засуха не могла страшить их, — время, когда прародители древних ариев обитали еще в той мрачной и холодной стране, воспоминания о которой сохранились в Авесте: «Десять было там зимних месяцев, — говорится в Авесте о первой, созданной Агурамаздой стране, — и два летних, и были они холодны водой, холодны землей, холодны деревьями… Когда же наступала зима, наступали и всякие бедствия»[173]. В этой стране мрака и стужи, разумеется, главнейшую божественную отраду составлял свет небесный, как благое начало, как победоносный поборник мрака и злых сил, олицетворившийся в образе единого верховного владыки вселенной, живущего на небесах.

В Риг-Веде встречается намек на существование, в древнейшие времена, бога Dуaus, имя которого означает небо и воздух, — бога, великого отца, ниспосылающего на землю лучи дневного света. От одного корня с Dyaus происходят названия бога: греческое — Θεός, Ζεύς, латинское — deus, литовское — diewas и т. д. Из этого можно заключить, что все названные народы, до их отделения от общеарийского корня, для обозначения своего небесного бога имели одно название. «Бог Dyaus был рано забыт, — замечает Велькер, — поэты и жрецы вводили, вместо него, новые имена: Агни, Индры, Митры и т. п. Признание этого факта внезапно озаряет лучом света темный мир древнейшей мифологической идеи, лежащей в основании верований арийских народов»[174].

Иранцы

Основная идея древнеарийского верховного бога, представителя небесного света, поборника тьмы и злых демонов, выразилась в Иране в лице бога Ормузда или Агурамазды, т. е. премудрого владыки, «величайшего из богов», как именует его древняя надпись[175]. Геродот, описывая религию персов, говорит, что они имеют обыкновение приносить Зевсу жертвы на высших вершинах гор, «причем призывают весь небесный круг»[176]. Без сомнения, Геродот под именем Зевса понимает бога небес Агурамазду. Последний, по словам Авесты, есть высший из богов, создатель неба и земли, податель всех благ. Его называют, в гимнах Авесты, блестящим, величественным, источником радостей и добра, святейшим, мудрейшим, всеведущим, чистым. Он не только создал мир, но и постоянно управляет им, он — владыка всего творения, превысший царь: «Восхваляю Агурамазду, — читаем в Авесте, — создавшего скот, создавшего чистоту, воду и добрые деревья, создавшего блеск света, землю и все благое. Ему принадлежат царство, могущество, власть». Митра, обращаясь к Агурамазде, с воздетыми к небу руками, называет его «небесным, святейшим, творцом мира, чистым»[177].

Явление небесного света самым осязательным образом проявлялось в ослепительном блеске солнца. Поклонение солнцу, как небесному светилу, как физическому явлению, засвидетельствовано многими гимнами Авесты, где неоднократно встречаются молитвенные обращения к солнцу: «Взойди, блестящее солнце, снабженное быстрыми конями, — взывают к нему в Авесте, — поднимись на Нага berezaiti (высокую, небесную гору) и свети тварям…, на пути, созданном Агурамаздой, (на пути) обильном влагой, в воздухе, созданном богами!»[178] Солнцу приписывали, как и звездам, очистительную силу[179]: «Восхваляем солнце бессмертное, блестящее, снабженное сильными конями, — восклицает певец Авесты. — Когда солнце светит, когда блистает его свет, то являются небесные добрые гении (Yazatas). Они собирают блеск, они распространяют блеск, они распределяют блеск по созданной Агурамаздой земле… Когда солнце возрастает, то земля, созданная Агурамаздой, бывает чиста, бывают чисты воды рек, вода семен, вода морей, вода прудов, тогда очищаются чистые творения, принадлежащие Çpenta Mainyu (т. е. Агурамазде). Если же солнце не взошло бы, тогда Дэвы (злые духи) убили бы все живущее; тогда ни один небесный Yazata не был бы в состоянии отстранить их, противостоять им». Авеста называет солнце «оком Агурамазды».

Народы Ирана поклонялись и богу солнца, в лице Митры, которого почитали владыкою света и правды, победителем тьмы и стужи, подателем урожая полям, пищи и плодородия стадам, наконец, богом войны и подателем побед над врагами: «Я сотворил его (Митру), — говорит Агурамазда, — столь же достойным почитания и поклонения, как я сам». Митра появлялся с востока, восседая во всем своем величии на блестящей колеснице, запряженной четырьмя быстрыми белыми конями. Никогда не дремлющий, всегда бдящий, он следил за всем происходящим в мире тысячью ушей, десятью тысячами очами. Он в одно и тоже время и милостивый, и ужасный, мстительный бог; деятельность его в том или другом случае бывает настолько же благодетельна, сколько и разрушительна. И в этическом отношении он великий бог, враг лжи, он же — покровитель договоров: «Восхваляем Митру… приказывающего водам бежать, деревьям расти. (он) податель тучности стад, владычества, детей, жизни». «Быстрых коней дарит Митра, обладающий пространными пастбищами, если ему не говорят лжи… Пусть он придет к нам и подаст защиту, радость, милость, исцеление, победы… Митра, поддерживающий столбы высокого жилища, делает его сильным, непоколебимым, подает этому жилищу множество скота и людей, если он бывает удовлетворяем; другие жилища, гце ему наносится оскорбление, он разрушает. Ты и злой и благой в одно и тоже время; о Митра, для стран, для людей; ты владыка, о Митра, над миром и раздором в странах… Даруй нам богатства, силы и победоносности, насыщения и исцеления, добрую славу и чистоту души, величие и познание святости».

«Митра стоит во главе битвы; стоя в битве, он разгромляет ряды борющихся»[180]. Он, могущественный, насылает на них наказание и страх, он сносит головы людей, обманывающих Митру. Митру, в его блестящей поездке по небу, сопровождают божественные герои, поражающие злых духов: ему предшествует Верефрагна (Verethraghna), с правой стороны несется Çraoša, «святой», с левой — Rašnus, сильный, с Митрой же шествует и огонь. Колесница Митры защищается тысячью луков, тысячью златоконечных стрел, тысячью коней, тысячью метательных дисков, тысячью ножей, тысячью палиц. Митра сам держит в руке страшную палицу, «сильнейшее из оружий, победоноснейшее из оружий», которой страшатся Ариман и все прочие злые духи. Этой же палицей он карает страны, противные Митре: он избивает ею коней и людей. Ему, богу солнца, приносились в жертву белые кони (Ксенофонт). В войске персидского царя Дария (последнего) содержался «солнцев конь», украшенный золотой сбруей, покрытый белой попоной[181]. В войске Ксеркса, отправлявшегося на войну против греков, по свидетельству Геродота, находилась священная колесница, в которую было запряжено восемь белых коней; управитель колесницы шествовал за ней пешком, держа вожжи в руках, так как ни один смертный не смел садиться на нее[182]. 3 Геродот называет ее колесницей Зевса, но не может быть сомнения, что это была колесница, посвященная Митре.

Хранительницей небесной влаги Авеста называет женское божество Ardvî-çûra Anâhita, т. е. высокую, чистую (незапятнанную) богиню. Она описывается в виде сильной, красиво сложенной девы, с блестящим ликом и прекрасными руками, «более блестящими и бóльшими, чем кони». На голове ее красовалась золотая диадема, украшенная ста звездами, в ушах — золотые серьги, на шее — золотое ожерелье; широкое золотое одеяние, спускавшееся многочисленными складками, обхватывало ее стан, на ногах надеты были золотые сандалии. Груди ее свешивались через пояс. Верхняя одежда ее была сделана из блестящего бобрового меха (т. е. из гладкого меха водного животного). Она ехала в колеснице, в которую запряжены были четыре белых животных. Анагита была богиня самая благодетельная: источник небесных вод есть в то же время и источник плодородия и жизни. К ней обращались с разными молитвами, преимущественно же беременные женщины молились ей, прося от нее помощи в родах. Она давала девицам мужей, очищала мужское семя, очищала тела женщин для родов и даровала женщинам благополучные роды и надлежащее молоко. Высокое значение ее доказывается тем, что к ней обращались с жертвоприношениями и молитвами самые знаменитые божественные герои, и сам Заратустра, и даже Агурамазда; ей поклонялись не только в Иране, но и в Каппадокии, именно в Армении, даже в Бактрии, Дамаске и Сарде. К ней взывали о помощи и иноверцы[183]. Богиня эта, очевидно, сделалась прототипом позднейших малоазийских и греческих богинь луны, которым приписывались разные благодетельные качества, особенно же покровительство родам и дарование здоровья и жизни. — Другим хранителем или источником небесной влаги был «великий владыка, Пуп вод», божество мужского пола, творец и благосклонный покровитель человека, живший в водах небесного озера Воуру-Каша, по выражению Авесты, «приносящий пользу призывающим его», «имеющий самый чуткий слух», по отношению к предлагающим ему жертвы[184]. Непосредственным же подателем дождя Авеста называет блестящую звезду Тистрию, вступающую в ожесточенную борьбу со злым демоном Daeva Apaoša, представителем засухи[185].

Агурамазде, по учению Авесты, подчинялась толпа добрых духов. Все они жили на востоке, на высоте, вблизи солнца и звезд. Им противополагалась толпа злых духов, обитавших на западе или холодном севере, в темных подземельях, во мраке ада, самом дурном месте. Во главе их стоял Ариман, Angro-mainyus, т. е. злое мыслящий, названный так в противоположность Агурамазде, которому давался эпитет Çpenta-mainyus, т. е. святое или доброе мыслящий.

Добрым духам (bagha) принадлежали: свет, вода, плодородная земля, добрые растения, нивы и пр.; злым духам (daeva) принадлежали: тьма, холод, засуха, ядовитые травы, болезни, смерть и пр. Все звери, живущие в норах и вредящие нивам (крысы, мыши, муравьи и т. п.), пресмыкающиеся животные (черепахи, ящерицы и пр.), насекомые (комары, вши, блохи и пр.) суть твари злого духа. Оттого величайшей заслугой считалось истребление животных Аримана; вследствие того, жрецы всегда носили с собой трость для убивания гадов. «Маги, — говорит Геродот, — собственноручно умерщвляют все, кроме собак и людей; они считают своей обязанностью избивать муравьев, змей и вообще все ползущее и летающее»[186].

Идея о боге небесного света не утратилась и у той ветви арийского племени, которая заселила долину Инда, перерезанную многочисленными его притоками, — «страну пяти потоков».

Индусы

Индусы

Представителями небесного света являются у индусов несколько богов: Бага, Арьаман, Митра и Варуна, из которых Варуна считался богом высшего неба, стражем правды, верности, прав и обязанностей человеческих, по отношению к богам. Варуна — по воззрению Вед — есть высший бог неба и земли. Одетый в золотые латы, живет он в небесных водах, в своих золотых палатах с тысячью воротами. Он указал путь солнцу и течение рекам, изливающимся в море. Живительное дыхание его (ветер) носится в воздухе.

Владыка мира, он называется «четырехлицым», т. е. взирающим на все страны света. Близкое сходство Варуны с Агурамаздой очевидно[187]. И в Ведах еще сохранилось древнеарийское представление Митры как высшего бога света: гимны Вед восхваляют его могущество и славу, его владычество над небом и землею, на которую он взирает никогда несмыкающимся оком. Но, в то время, как в Иране присущая богу света идея борьбы выразилась в лице Митры, светлого, сияющего сына бога небесного. Митры — победителя тьмы и стужи, — в Индии, под влиянием иных климатических условий, идея эта получила иное выражение. Здесь она воплотилась в лице бога гроз, бурь и ливней, Индры, величественный образ которого в значительной степени заслонил собой образ как Митры, так и Варуны, между тем как функции сих последних, по представлению Вед, слились воедино. Так, и солнце называется в Ведах «оком Митры и Варуны». В этом слиянии светоносная природа Митры понималась уже не столько в смысле физическом, сколько в смысле нравственном: божество Митры-ВаРуны сделалось представителем света истины, честности, справедливости, верности.

Природа страны, орошаемой пятью потоками, способствовала тому, что древнему представлению о борьбе светлого духа против демона тьмы были приданы существенно новые, своеобразные черты, — замечает Дункер. Здесь в середине лета засыхают пастбища, сгорают нивы, иссякают ручьи и источники, пока, наконец, могучие грозовые бури не принесут с собой желанного, долгожданного дождя. Явления столь величественные, как тропические грозы, были неизвестны ариям, пока они не вступили в эту страну… В темных тучах, поднимавшихся перед грозою, арии видели черных духов (Вритру и Аги), превращавших небесный свет в ночную тьму, тушивших солнце, как бы уносивших 1 с собою небесные воды. Буря, предшествовавшая разражению грозы, молния, рассекавшая темные тучи и тем проливавшая на землю дождь, восстанавливавшееся вновь сияние солнца на небе, — все это представлялось воображению ариев спасительными подвигами победоносного бога, который разбивал козни злых демонов, отнимал у них похищенные воды, возжигал вновь солнце, посылал на землю небесную влагу, наполнял ею ручьи и реки, давал новую жизнь иссохшим пастбищам и нивам. Эти воззрения лежат в основе величественного образа, который принял у ариев на Инде поборник демонов, бог бурь и гроз, Индра. Сонмы ветров окружают его и борются вместе с ним. Индра — борец, вооруженный копьем. Небо и земля содрогаются при треске, сопровождающем полет его копья. Этот треск есть гром, само же благодетельное копье его — молния. В многочисленных, посвященных Индре песнях Риг-Веды, он является разрушителем вражьих городов и крепостей^ победителем царей и многотысячных вражьих полчищ. К нему молятся о победе над врагами. Ему, как и Митре, приносят в жертву коней, но преимущественно быков. Индра несется на золотой колеснице, запряженной рыжими или булаными конями, или лисицами.

«Хочу воспеть победы Индры, которые бог одержал своим копьем, — возглашает Риг-Веда. — У горы поразил он Аги; он излил воды и спустил реки с гор; как телята спешат к своим матерям — коровам, так воды бегут к морю. Подобно быку, Индра устремился на жертву и трижды испил приготовленного ему напитка (сока Сомы), потом он поразил перворожденных злых духов. Победив их, Индра, ты победил искусство хитрых и создал солнце, день и утреннюю зарю. Могучим ударом поразил Индра мрачного Вритру, раздробил ему плечо; как срубленное секирой дерево, Аги пал на землю. Теперь воды бегут через труп Аги и враги Индры спят тяжким сном; Индра открыл вновь пещеру вод». «Веди нас, Индра, — читаем в другом месте, — пусть толпа Марутов (ветров) предшествует поражающему, победоносному оружию богов! Подними, богатый боже, оружие, возвысь души наших воинов, укрепи силу сильных, пусть победный клик вознесется с боевой колесницы. Будь с нами, Индра, когда развеваются знамена; пусть стрелы наши будут победоносны, даруй победу нашим воинам, защитите нас, боги, в битве! Пусть страх обуяет сердца наших врагов, овладеет их членами!»

И так, независимо от существования и в Иране, и в Индии небесного верховного бога вселенной (Агурамазды и Варуны, выступившего на место бога, великого отца, Dyaus), особенно выдаются и в значительной степени заслоняют собою образ последнего, с одной стороны, (в Иране) сияющий ослепительным блеском бог солнца. Митра, с другой (в Индии) — потрясающий молниеносное копье, несущийся в вихре, разражающийся ливнями бог-громовник, Индра, именуемый Риг-Ведой сыном небесного бога Dyaus, как Митра в Авесте — созданием Агурамазды.

Бога солнца Веды величают именами Surya и Savitar; под первым именем подразумевают преимущественно восходящее, под вторым — заходящее солнце: «Уже лучи воздымают Сурью, дабы все его видели. Вместе с ночью, звезды бегут, как воры, от Сурьи, всевидящего. Лучи его светло сияют над народами, подобно пылающим огням. Взойди, Сурья, перед богами, перед людьми! Своим взором ты смотришь на народы, ты шествуешь по небу, по пространным облакам, измеряя день и ночь. Твою колесницу везут семь желтых коней, светлый Сурья, далеко видящий, с сияющими волосами на голове. После мрака, взирая на тебя, мы взываем к тебе, высший свет! Разгони страдания и страх моего сердца; мы бледный страх уступаем дроздам и попугаям. Со всею победоносною силою восстал сын Адити (Aditi — вечная, бесконечная богиня); он попирает врага моего». «Взываю о помощи к Савитару, зовущему на свои места всех богов и людей, когда он возвращается к темному небу. Он шествует по пути поднимающемуся, он шествует по пути спускающемуся; блистая издали, он прогоняет преступление. Бог, снабженный золотым жезлом, садится в украшенную золотом колесницу; желтые кони с белыми ногами, запряженные в золотое ярмо, приносят свет. С золотыми руками Савитар шествует между небом и землею. Златорукий, обновитель, богатый, приди к нам, отгоняй от нас злых духов, приди, ты, которого мы призываем каждую ночь, приди по своему старому, крепкому воздушному пути, всегда свободному от пыли; защити нас и ныне!»

При высоком почитании света у древних ариев, естественным является и боготворение не только небесных светил вообще, но и утреннего сумрака и зари, предвестников солнца, также огня (agni), сына Агурамазды, по преданиям Вед, скрывающегося в дереве, из которого добывается посредством трения, рождающегося также в молнии, а, следовательно, и из небесных вод. Естественным оказывается и боготворение воды, изливающейся из небесных источников. По учению Зороастра, все реки берут свое начало на «высокой небесной горе» (Hara Berezaiti), жилище Митры: здесь «не бывает ни ночи, ни мрака, ни холодного, ни теплого ветра, ни смертельных болезней, ни нечистоты, творения Дэв, и туман не поднимается на высокой горе». Воду молят в Авесте о даровании счастья, всяких благ, здорового потомства; вода и травы, по свидетельству Вед, изгоняют болезни. К воде, деревьям и земле молятся в гимнах Авесты. По словам Геродота, персы поклонялись, кроме Зевса (т. е. неба, или небесного бога Агурамазды), солнцу, луне, земле, огню, воде и ветрам. Поклонение ветрам засвидетельствовано также Ведами и Авестой[188].

Древние греки

Древние греки

Обращаюсь к основным положениям религиозных верований древних греков[189]. При заселении западных берегов Малой Азии и Балканского полуострова, греки застали здесь родственные им племена, из которых многие известны под общим загадочным названием пелазгов. Греки принесли с собою из азиатской прародины своей, вместе с понятием о боге небесном (Θεός, Ζεύς, Зевс = Dyaus), также и известные зародыши политеистических идей, свойственных всем народам арийской семьи. Из этих элементов, при слиянии их с верованиями и культами коренных жителей занятых ими стран — пелазгов, малопомалу развилась и сложилась религиозная система греков, в том виде, в каком мы находим ее у Гомера. Олицетворение отдельных сил природы привело к культу нимф, с древнейших времен вошедшему в состав религии греков. Отличали нимф водных, горных и лесных. Богослужение связывалось с видимыми предметами: источниками и реками, пещерам и, деревьям и, камнями; это открывало путь к дальнейшим олицетворениям и, наконец, к созданию целого легиона личных богов, которые все почти возникли из божественных сил. Распадение греческого народа на отдельные племена и поколения повело к соответствующему расширению религиозного его сознания; еще большее осложнение и видоизменение первоначального, доэллинистического, или пелазгийского, религиозного мировоззрения произошло вследствие соприкосновения греков с иноземными народами, в особенности семитами. Широко и своеобразно разрослось, с течением времени, родословное древо греческой мифологии, много дало оно ветвей и побегов, заслонивших собою, до известной степени, общеарийскую основу их религиозной системы. Однако, все это богатое разнообразие богов значительно сокращается и упрощается, если принять в соображение, что большое число названий богов происходит вследствие того, что те же самые божества у различных племен получали различные названия (иногда, отчасти, и различный характер); кроме того, нередко случалось, что имя одного и того же бога снабжалось в разных местах эпитетами, относившимися к нему, как видовые наименования к общему родовому.

По древнему верованию, изложенному в теогонии Гесиода, в начале был Хаос, пустое, зияющее пространство. Из Хаоса произошла Земля, всеобщая мать (Гея), родившая Небо (Урана, Uranos = Warunas), Горы и Море (Понт) и заключавшая в недрах своих Преисподнюю (Тартар). Из Хаоса же возник Эрот, представитель производительной силы, любви, похоти. Земля и Небо вступают в брачный союз[190] и производят поколение Титанов, из которых Гиперион рождает Гелиоса (солнце), Селену (луну), Эос (зарю), в свою очередь производяющую ветры. Младший из Титанов, Кронос, производит Зевса, в древнейших культах имеющего, подобно старинному пелазгийскому богу Гермесу, также в древнейшем его проявлении, — исключительно характер представителя небесной влаги, как Гелиос и Селена были представителями небесного света, дневного и ночного. Гром и молнию доставляют Зевсу циклопы, также рожденные Землею от Неба. Богом огня, земного и небесного, обнаруживающегося в вулканических явлениях и в молнии, издревле почитался сын Зевса, Гефест. Затем Земля сочетается с Понтом. Из этого союза происходит поколение разнообразных морских божеств, частью благих, привлекательных, частью злых и отвратительных. Таковы добрый царь Нерей и дочери его, морские нимфы — Нереиды, Радуга (Ирис), смертоносные богини бурь и вихрей — Гарпии, морские страшилища: Сцилла, Грей, Горгоны, живущие, подобно злым духам, подвластных Ариману, на краю мира, где заходит солнце, ще обитает ночь. Мрак и Ночь, вместе с Землею и Эротом, возникают из Хаоса. Ночь производит целый ряд представителей преимущественно печальных, безотрадных явлений: богинь насильственной смерти (Кер), сон, сновидения, богинь судьбы (Мойр), всякие бедствия и горе: голод, страдания, убийства, раздор, ложь, беззакония и пр. Идея противоположности и борьбы света и мрака, так определенно и резко выразившаяся в религиозном сознании азиатских, в особенности иранских, ариев, проявилась, как видно, и в миросозерцании древних греков. Только у греков резкость контраста между областями света и тьмы значительно сгладилась. Идея о верховном боге небесном, управляющем светом и небесною влагою (Агурамазда, Варуна), в Греции, даже еще у пелазгов, выразилась в лице внука неба, Зевса, перед величественным образом которого совершенно стушевался бледный образ бога неба — Урана. Зевс восседает на вершине Олимпа, врезывающейся в облака, живет, следовательно, на небе. Все небесные явления исходят от него: он собирает тучи, посылает дождь, снег и град; потрясая щитом своим, он производит гром и молнию, бурю и непогоду. Он же, наоборот, укрощает бушующие стихии, посылает попутный ветер, дарует ясный день. В этом образе нельзя не видеть божества, в основных чертах сходного с индийским Индрою. В то время, как последний только значительно заслоняет собою образ небесного бога Варуны, Зевс Олимпийский, в первоначальном значении своем, как бог небесной влаги, вступает в борьбу с представителем неба, Ураном, в лице детей его, титанов, и побеждает его, приобретая первенство между богами, сам делается верховным небесным богом, царем или богом богов. Такое превознесение дождевого бога в Греции, стране, столь сильно подверженной губительному действию палящих, иссушающих почву лучей солнца, а потому столь нуждающейся в дождевой влаге, — весьма естественно и понятно. Возведенный в достоинство верховного небесного бога, Зевс сам становится родоначальником целого ряда богов, представителей различных явлений небесных и земных, — богов, в которых, однако, согласно с общим характером греческого духа, естественная, физическая сторона представляемых ими явлений отступает на второй план, уступая первое место стороне этической. От Зевса происходят: Афина, богиня ясного неба, поражающая грозовые тучи молниеносным копьем своим, богиня борьбы, покровительница гражданского благоустройства; Феб (т. е. светлый, чистый) Аполлон, слившийся с Гелиосом, бог солнечного света, лучом своим сокрушающий дракона Пифона, представителя мрака, согревающий и освещающий весною скованную зимним холодом природу и вызывающий в ней новую жизнь и деятельность; покровитель засеянных нив, способствующий созреванию на них плодов, покровитель лесов и стад; вещий певец, предводитель муз; строгий, величественный бог нравственной чистоты. Все эти черты представляют близкое сходство с качествами и свойствами Митры. Сходство это подтверждается еще следующей характерной чертой: подобно Митре, Аполлон в одно и тоже время бывает милостив и ужасен, благодетелен и мстителен. Оружие его — разрушительные стрелы (лучи палящего солнца), приносящие чуму и опустошение в среду людей[191]. Артемида, слившаяся с Селеной, богиня луны, первоначально представляла воплощение, в женском образе, идеи Аполлона, ее брата. Скитаясь по горам и преследуя своими золотыми стрелами кабанов и оленей, она сделалась богиней охоты, покровительницей лесных зверей и стад; она же — подательница свежей, цветущей жизни, покровительница родов, кормилица детей.

Далее следуют еще дети Зевса: Гефест, бог огня; Apec, бог войны; Афродита, богиня красоты; Гермес, покровитель стад и пастухов, искусный посредник в делах небесных и земных, вестник богов, представитель красноречия, бог дорог и перекрестков, проводник душ мертвых в царство Аида. Сыном Зевса был, наконец, и Дионис, который у афинян, и соплеменных им жителей островов и Малой Азии, почитался как представитель возрождающейся ежегодно, весною, растительной силы природы, и, специально, как представитель виноделия и связанного со вкушением вина веселия. Рядом с Зевсом стоят: жена его Гера, в древнейшем, пелазгийском, культе почитавшаяся как владычица земли и неба (ср. ниже, в ст.: «Земля» — Гера Аргивская), сестра его Деметра, богиня земли, и брат Посейдон, бог моря, игравший важную роль у прибрежных жителей Греции и Малой Азии, — мореплавателей по преимуществу; Аид (Плутон), царствующий в недрах земли, бог преисподней, владыка подземной обители мертвых, сочетающийся с дочерью Деметры, Персефоной, представительницей, в женском образе, весеннего плодородия; ежегодно весною последняя является на поверхность земли, покрывая ее зеленью и цветами, а на зимнее время похищается обратно Аидом в подземное царство мрака и стужи. Около этих богов группируются еще многочисленные божества второстепенные и третьестепенные. Кроме того, боги вступают нередко в близкие сношения со смертными, производя на свет полубожествевных героев, из которых некоторые даже удостаиваются быть принятыми на Олимп.

Пелазги

Гораздо проще и первобытнее была, разумеется, религиозная система весьма интересных для славянской мифологии пелазгов. По свидельству Геродота, пелазги первоначально молились и приносили жертвы богам своим, не называя их даже специальными именами[192]. Не было у них также ни истуканов, ни храмов; естественными же алтарями служили им высшие горные вершины. Бог, Зевс, к которому они возносили свои молитвы, то являлся как специально дождевое, то как световое божество. В последнем случае, соответственно различным фазам солнцестояния, обусловливающим теплое или холодное, ненастное время года, ему иногда придавали различные эпитеты, или даже происходило соответствующее расщепление божества солнца на два особых божества, с разными названиями. Так, напр., Зевс, святилище которого находилось в Мессене, был представителем исключительно дождевой влаги. Нет возможности перечислить все те реки, — замечает Павсаний, — у которых, по уверению местных жителей, увидел свет и воспитался Зевс. Зевс Мессенский, по местному преданию, похищенный куретами новорожденным ребенком, был воспитан на горе Ифоме двумя нимфами, которые искупали его в протекавшем у названной горы источнике. Клепсидре. Из этого источника ежедневно носили воду в святилище Зевса[193]. К древнейшим и замечательнейшим культам принадлежит культ Зевса в Додоне (в Эпире), на горе Томаре, у подошвы которой находился знаменитый его оракул. Воспитанный Дриадами (Додонскими нимфами), Зевс Додоиский жил на небе, откуда посылал на землю оплодотворяющий ее дождь. В Берлинском музее хранится бюст Зевса, украшенного венком из дубовых листьев, с влажными волосами и бородой. Зевса Додонского вопрошали в разных случаях частной и общественной жизни. Волю свою он проявлял в шелесте листьев посвященного ему дуба, стоявшего у подножия горы Томара[194]. Служившие Зевсу жрецы угадывали и предвещали будущее и по полету голубей, которые также были посвящены Додонскому богу[195], и по воде струившегося у подножия дуба священного источника. К Зевсу, со временем, приобщена была, в качестве жены, Диона, олицетворявшая собою, в женском образе, ту же мысль, как сам Зевс, почему ее и назвали «Дождящею» (ΰάς). Диона отождествляется с Герой, владычицей земли и неба и всех небесных явлений, в том числе туманов, дождей и грозовых ливней (Ср. ниже в ст.: «Земля»), а также с Геей, древнейшей представительницей матери земли. Упомянутые Дриады также назывались «дождящими нимфами». Жрицы, служившие при Додонском святилище, именовались Пелеядами или Плеядами (от πελιάς = дикий голубь); вероятно, название это находилось в связи с преданием, по которому голуби приносили Зевсу амброзию[196]. Плеяды пели в честь своего бога:

«Зевс был, Зевс есть, Зевс будет! О величайший боже Зевс:

Гея производит плоды, потому величайте землю матерью!»[197]

Почитавшийся в Аркадии Зевс (Ликейский) является, с одной стороны, как бог света, а с другой — как податель освежающего и напояющего землю дождя, напоминая тем собою индийского Варуну. Ему приносили жертвы на вершине Ликейской горы, где воздвигнут был, в честь его, алтарь. Когда наступала продолжительная засуха, жрец аркадского Зевса, по совершении предписанного жертвоприношения и молитвы, слегка погружал дубовую ветвь в воду источника Гагны (названного так по имени одной из нимф, вскормивших Зевса): вода приходила в движение, поднималась облако, к нему присоединялись другие, и начинал идти дождь, орошавший аркадскую землю[198].

На острове Крит в культ Зевса выдвинулась преимущественно световая сторона небесного бога, представителя солнечного блеска и тепла: весною отправлялся сопровождавшийся военными плясками и шумной музыкой веселый праздник, в честь его рождения, а позже (вероятно, зимою) с печалью оплакивалась его смерть[199]. В Аттике почитали Зевса также, главным образом, в двух образах, олицетворявших собою явления летнего света и тепла, с одной стороны, и зимнего мрака и стужи — с другой: в первом смысле его чествовали весною, как ласкового бога (Ζεϋς μείλιχος), во втором — как бурного, неистового (Ζεϋς μαίμάχτης). Кроме того, в Аттике же сохранились и более специальные отношения Зевса к природе: его молили об урожае полевых плодов, в особенности же плодов масляничных дерев; как покровитель нив и маслин, он получил эпитеты: γεωργός и μόριος.

Во Фракии, по свидетельству Геродота, народ поклонялся только Аресу, Дионису и Артемиде, цари же, кроме того, Гермесу, — которого считали своим родоначальником[200]. Apec, встречающийся у Гомера как олицетворение войны, первоначально был богом солнца, сохранившим, с течением времени, из первоначальных своих качеств только качества воителя, которые, как мы видели выше (стр. 71), играли столь важную роль в представлении Митры в Иране. Очевидно, образ бога солнца у фракийцев разделился, подобно аттическому Зевсу, на два лица, но уже носившие разные названия: Ареса и Диониса. Первый был представителем солнца, действующего палящими лучами своими во время весны и лета, второй, именно во Фракии, как и в некоторых других местах, в отличие от аттического культа (см. выше стр. 79), — представителем страданий скованного зимней стужей светила[201]. Артемида была богиней луны.

Итак, в лице Ареса, Диониса и Артемиды, единственных, по словам Геродота, народных богов в древней Фракии, видим раздвоение бога света на бога солнца (в свою очередь распадающегося на два лица, соответствующие летней и зимней фазам солнца) и богиню луны. О Зевсе, как боге небесном, Геродот вовсе не упоминает в числе фракийских богов. Тем не менее, однако, трудно допустить, чтобы и фракийцы не имели первоначального божественного представителя дождевой влаги. Таковым, несомненно, является Гермес, древнепелазгийский бог, воспоминание о котором во Фракии, во времена Геродота, сохранилось лишь как о боге, которому поклонялись только цари. На этом, в высшей степени интересном для славянской мифологии, божестве следует остановиться несколько долее.

Гермес прежде всего представляет собой олицетворение оплодотворяющей силы Неба-отца по отношению к матери-Земле, — орудием этой силы служит дождевая влага. Вот почему Гермес в древнейшие времена, именно в тех местах, где издревле жили пелазги, изображался обязательно с выдающимися естественными принадлежностями[202], а в Аркадии, главнейшем центре Гермесова культа, древнейшим и простейшим символом Гермеса служил фаллос[203], который, как эмблема божественной оплодотворяющей силы, играл столь важную роль и в разных тайных культах, распространенных на островах Лемносе, Имбросе, Самофракии, словом, в местах, где издревле существовало почитание Гермеса. В этом отношении Гермес сходен с Гесиодовым Эротом и некоторыми мифологами даже отождествляется Гимэроту (Ίμερος), близкородственному Эроту[204]. Сообразно такому основному характеру своему, Гермес сделался представителем плодородия скота, а отсюда — покровителем скота и погонщиком стад, и вследствии того, стал изображаться у греков с бараном, или стоящим возле него, или схваченным им под мышку, или вскинутым на плечи (из последнего образа заимствовано известное изображение «доброго пастыря» в христианском искусстве). Целый ряд свидетельств древних писателей[205] несомненно доказывает, что Гермес оказывал особенное покровительство пастухам, которые, в свою очередь, чествовали его жертвоприношениями и молитвами. Как олицетворение небесной влаги, ниспадающей с неба на землю и проникающей в ее недра, он получил значение посредника между небом, землею и преисподней, а отсюда — гонца или вестника богов, посредника между бессмертными богами, смертным человеком и подземным царством мертвых, куда он переправлял и сопровождал души усопших.

Он, однако, предпочитал общение с людьми[206], заботясь о делах людских, способствуя их преуспеянию и выгодному завершению, почему получил эпитет «благословляющего», «прибыльного». На том же основании он способствовал людям и в деле открытия зарытых в земле кладов (έρμαιον = находка). Как гонец, пробегающий по разным путям и дорогам (в качестве бога дождя, он, разумеется, поспевал всюду), он сделался богом дорог, покровителем спутников. На дорогах и перекрестках, в честь его, воздвигались кучи камней или столбы, называвшиеся: первые — гермеями (έρμαϊα, έρμακες), вторые — гермами. О таких кучах, воздвигнутых у дорог и на границах земель, упоминают Гомер (Одисс. XVI, 471), Страбон (VII, 343), Павсаний (VIII, 34). Проходящие путники считали долгом наваливать на эти кучи новые камни, делали на них возлияния или приносили жертвы. Гермы, т. е. ставившиеся в честь Гермеса столбы, снабжались изображением на них фаллоса. На вершину столба надевалась голова Гермеса. Гермы, ставившиеся на перекрестках, иногда получали, соответственно числу перекрещивающихся дорог, по нескольку голов, смотревших каждая по направлению одной из дорог, отсюда трех- и даже четырехголовые гермы (Έρμής, τρικέφαλος, τετρακέφαλος). Быстрота и легкость движений герольда богов нашла себе выражение в маленьких крыльях, которыми на статуях Гермеса обыкновенно бывают снабжены его ноги или шляпа. Как хитрый и ловкий устроитель всяких дел, Гермес сделался представителем искусной речи, красноречия (λόγιος). Он же первый построил лиру, натянув струны на выдолбленном спинном щите черепахи, но затем уступил изобретение свое Аполлону, взамен того указавшему Гермесу на вещих Фурий, от которых Гермес мог узнавать, в известных пределах, будущее; Аполлон подарил ему также чудодейственный золотой жезл счастья и богатства, мановением которого Гермес мог усыплять смертных и навевать на них сны. Этот жезл составляет нередко атрибут статуй Гермеса. Итак, Гермес был божеством весьма разносторонним и притом благосклонным, благодетельным по отношению к человеку, которому в разных сферах и отраслях его деятельности даровал счастье, обилие, благополучие[207].

В заключение следует упомянуть еще об одном древнепелазгийском загадочном божестве женского рода, отчасти сродном Гермесу, — Гекате (Έχάτη, далеко мечущая), богине луны, принадлежащей, следовательно, к Артемидину циклу. В древнейших культах, тайных и явных, Геката прежде всего почиталась как божество благодетельное, отклоняющее бедствия и дарующее благословение с неба, как на море, так равно и на · суше. В этом смысле ее впоследствии даже отождествляли с богиней счастья, Тихе. Одним из характерных свойств ее было покровительство роженицам. Эсхил называет ее богиней родов. В Артосе ей приносили в жертву собак, моля ее о легкости родов[208]. Павсаний свидетельствует, что колофонцы приносили в жертву Гекате, богине «скитающейся по дорогам, стоящей на перекрестках», ночью — черную собаку (самку)[209]. Ей же предлагались в жертву черные овцы. Черных зверей обыкновенно приносили в жертву богам подземным (хтоническим). Геката действительно вступает в близкое соотношение с землею и подземным миром, делается божеством подземным, страшной властительной богиней в среде теней преисподней. Все ее существо имеет характер демонический, и она сама делается предметом темных суеверий; она блуждает, вместе с душами умерших, по перекресткам и около могил, находящихся в старину именно у дорог и перекрестков. Близость ее возвещается воем собак. Она покровительствует чаровницам, которые ночью, при лунном свете, отыскивают волшебные травы и произносят страшные заклинания[210]. В рассказанном Гесиодом[211] мифе о похищении Плутоном Персефоны — олицетворения рождающейся весной и умирающей зимой растительности — Геката одна слышит вопли похищаемой и делается ее спутницей в царство Плутона и ее слугою. Высоко почитаемая Зевсом, Геката получает от него власть над небом, землею и морем (τρίμορφος = трехвидная). Она — покровительница путников на суше (оттого вышеприведенные эпитеты ее: «скитающаяся по дорогам», «стоящая на перекрестках») и на море, доставляет людям благосостояние, приплод стад. В честь ее, как подательницы добра и отвратительницы зла, также как и в честь Гермеса (во многих отношениях ей сродного), воздвигались перед домами или внутри их, также на дорогах, площадях и перекрестках, изображения ее, предохранявшие дома и их обитателей, а также путников от бедствий. В честь ее выставлялись на перекрестках же, в конце месяца, кушанья, которые обыкновенно съедались бедными. Вследствие могущества ее на небе, на суше и на море, ее нередко изображали о трех головах: орфические гимны приписывают ей головы: коня (эмблемы воды), льва (эфира) и собаки (земли). Порфирий говорит, что Гекату называли по имени характеризовавших ее трех голов: быком, собакой, львом или даже четырьмя названиями: конем, быком, львом, собакой. На том же основании трехвидной природы древнепелазгийской богини луны, ее призывали иногда в трех лицах: как Селену — богиню небесную, Артемиду — богиню земную, и Гекату — богиню подземную. Таким образом, Геката, собственно небесная богиня луны, отождествлялась с богинями земли: Кибелой, Реей или Деметрой, и в этом случае ей иногда приписывалась власть на небе, на земле и уже не на море, как выше, а в преисподней[212].

Первобытному аллегорическому изображению Диониса и Гермеса в виде фаллоса, изображению Гермеса и Гекаты с тремя или даже четырьмя головами, соответствует фигура описанного Павсанием древнего деревянного истукана «черной Деметры», воздвигнутого фигалийцами в Аркадии, следовательно, опять в одном из главных центров древнепелазгийских поселений в Греции. Богиня Деметра, названная черной, — по цвету платья, в которое была облечена — изображена была сидящею на скале, в виде женщины, но с конской головой; у головы ее висели змеи и другие дикие звери, на одной руке она держала дельфина, на другой — голубя[213]. Фигуры голубя, дельфина и земных животных служили, разумеется, эмблемой различных областей мира: воздуха (неба), воды и земли, происшедших из лона земли — общей матери. Черное одеяние богини выражало хтонический ее характер. Во всех приведенных случаях аллегорического изображения божеств очевидно обнаруживается отпечаток каких-то древнеазиатских традиций и влияний. К этой же категории аллегорических изображений богов принадлежит описанный Павсанием истукан Зевса, стоявший во храме Афины в Лариссе, привезенный сюда будто бы из Трои. Зевс этот был изображен с тремя глазами: двумя — на обыкновенных местах и третьим — на лбу.

Павсаний высказывает предположение, что три ока Зевса служили выражением владычества его над тремя областями мира: небом, морем и преисподней, ссылаясь на то, что имя Зевса давалось писателями не только богу небесному, но и властителю преисподней («подземный Зевс» у Гомера, Ил. IX, 456) и владыке морей (Эсхил)[214]. Зевс в данном случае получает такую же трехсоставную природу, как Геката. Мы увидим далее, что идея эта олицетворяется и в вероучениях других народов. Уже в одном из ведических гимнов Варуна восхваляется как властитель земли, неба и воды[215].

Италийцы

Мифология римлян в том виде, как мы встречаем ее в произведениях древнеримской литературы классического и позднейших времен, на первый взгляд является как бы снимком или переводом с греческой: Юпитер и Зевс, Юнона и Гера, Минерва и Афина, Аполлоны Римский и Греческий, Диана и Артемида, Меркурий и Гермес, Нептун и Посейдон, Веста и Гестия и т. д. во многих отношениях отождествляются, в связи и одновременно с процессом общей эллинизации, постигнувшей римлян, особенно в течение 2-го и 1-го веков до Р.Х. Но если мы снимем это позднейшее эллинское наслоение, то открывается совершенно своеобразная древнеиталийская мифология, которая, в свою очередь, может быть разложена на разнообразные составные части, соотвественно разнородным, вошедшим в нее еще до общей эллинизации Римского государства, элементам. Население Рима произошло из различных племен. Главнейшие из них были, с одной стороны, латины и сабины (и родственные последним умбры, оски и др.), с другой — резко отличавшиеся от тех и других этруски. В то время как религия первых отличалась светлым, ясным, в значительной степени рассудочным характером, религия этрусков, напротив того, окрашена была мрачным, фантастическим колоритом, выражалась в жестоких обрядах, в таинственных гаданиях и чарах.

Римская (собственно латинская) мифология, по выражению Моммзена, есть результат отражения земного Рима в высшей, идеальной области, в которой с мелочной точностью воспроизводится все — и малое, и великое. Государство и род, каждое явление природы и каждая отрасль духовной деятельности, каждый человек, каждое место или предмет, даже каждое действие в области римского права, находят себе отражение в мире римских богов. Дух, покровительствующий отдельному действию, существует не дольше самого действия; дух, покровительствующий отдельному человеку, живет и умирает вместе с человеком; и только в том смысле божества эти существуют вечно, что постоянно возобновляются подобные действия и однородные люди, а вместе с ними постоянно возникают и однородные духи…

Отвлеченные понятия и олицетворения составляют сущность как римской, так и греческой мифологии; но, в то время как у греков каждый значительный мотив тотчас облекается в известные образы, в форму мифа или сказания, у римлян основная мысль сохраняет свою первоначальную неподвижность. Национальная римская теология старалась во всех отношениях схватывать понятия важных явлений и качеств, снабжать их определенной терминологией, схематически их классифицировать и, согласно этому, призывать богов или группы богов и научать толпу верному способу их призывания. Римская теология вращалась в таких, внешним образом извлеченных, понятиях, отличавшихся столько же почтенной, сколько смешной простотой; представления, как, напр., осеменение (saeturnus) и обработка полей (ops), цветение (flora), война (bellona), граница (terminus), молодость (juventus), благополучие (salus), верность (fides), согласие (concordia), принадлежат к древнейшим и священнейшим римским божествам. Может быть, искреннейшим из всех римских культов был культ духов-покровителей домов и клетей: в общественном богослужении — почитание Весты и пенатов, в домашнем — боготворение лесных и полевых богов, преимущественно же собственно домовых богов, Лар (Lares), которым постоянно посвящалась часть от семейной трапезы и поклонение которым, еще во времена Катона-старшего, составляло одну из первейших обязанностей хозяина дома. Но в иерархии богов вообще, эти домовые и полевые боги занимали скорее последнее, чем первое место; в религии римлян, исключающей идеализацию, народное благочестие естественно находило наибольшую пищу не в широкой и общей, а в простейшей и индивидуальнейшей абстракции.

Богопочитание у народов сабинского племени, насколько можно судить по скудным, дошедшим до нас сведениям, основывалось на подобных же началах, как и религия латинов, хотя и не было тождественно с латинским: это доказывается тем, что в Риме существовало особое общество, заботившееся о сохранении сабинских обрядов. Боги и латинов, и сабинов имели сходный в основе, отвлеченный, безличный характер, но отличались совершавшимися в честь их обрядами. Характеристическое различие между теми и другими в настоящее время трудноуловимо.

Средоточием не только римского, но вообще италийского богослужения, в древнейшую эпоху, был бог Мамерс, Маворс или Марс, покровитель стад, божественный, победоносный защитник от врагов. Ему посвящен был первый месяц в году (март, — до введения Юлием Цезарем нового, «юлианского» календаря, по которому первым месяцем стал считаться январь). Рядом с Марсом почитались и получили первенствующее значение в римской государственной религии: Юпитер, в качестве гения римского народа, и Квирин (т. е. копьеносец), впоследствии слившийся с возведенным в божественное достоинство Ромулом. Этим трем богам служили жрецы, избиравшиеся из древнейших родов граждан и называвшиеся, в отличие от жрецов прочих богов, — высшими, Flamines majores. В то же время культ богини Весты, представительницы очагов каждой из вошедших в состав города Рим курий, получает высшее значение: возжигается один, общий, городской очаг, которому служат шесть целомудренных дев — весталок; это служение огню, как общественной святыне, принадлежало к священнейшим римским культам и удержалось в Риме при введении христианской веры долее всех прочих языческих культов. Затем учреждены были святилища Дианы, как представительницы латинского союза, и некоторых других богов, в честь которых устанавливались специальные празднества, к которым приставлялись жрецы, в отличие от вышеназванных, высших, носившие уже наименование низших. Flammes minores[216]. Главнейшими из этих богов были: Янус — представитель всякого начинания, Сатурн — бог посева и земледелия вообще, Меркурий — бог торговли, Вулкан — бог огня и очага, Юнона — богиня неба, Минерва — богиня мысли, Опс — богиня земли, Венера — богиня весны и красоты, Цеpepа — богиня плодородия и др. Большинство этих богов и богинь, соответственно разнообразию оттенков представительствуемых ими явлений и действий, получали множество разнообразных эпитетов, в свою очередь возводившихся в значение наименований самостоятельных божеств. Все эти божества представляли, как видно, олицетворения известных явлений и сторон народной жизни, но они лишены были личности; они, пока не укоренились в римском народе греческие сказания и мифы, впоследствии перенесенные на римских богов, не имели ни предков, ни потомков. Взаимные отношения их ограничивались лишь сопоставлением некоторых богов и богинь во взаимные супружеские отношения, остававшиеся, однако, бесплодными: супругой Юпитера была Юнона, Янусу противопоставлялась Диана, Сатурну — Опс, Марсу — Венера, Вулкану — Веста. Следует заметить, что такое божественное олицетворение известных явлений и понятий в соответствующих мужских и женских образах весьма свойственно древнеиталийскому религиозному мировоззрению и проводится последовательно, именно в области наиболее близких сердцу древних италийцев, наиболее искренно почитавшихся ими богов, полевых и лесных; так, кроме вышеназванных сочетаний главнейших богов и богинь, Faunus, Lupercus, эпитеты Марса, сочетаются с богинями Fauna и Luperca; лесные боги Silvii — с такими же богинями Silviae^ Liber, соответствующий греческому Дионису, с libera; Ruminus, пастуший бог — эпитет Юпитера — с богиней Rumina и т. п.

Вникая ближе в значение главных древнеримских богов, мы и в них узнаем первоначальное, основное значение их, как олицетворения главнейших явлений природы, наиболее влияющих на жизнь земледельцев и пастухов, каковыми были в старину и древние латаны и сабины, обусловливающих их благосостояние: небесного света и небесной влаги. Представителями небесного света были, кроме солнца и луны, как явлений физических, — Mapс, который, подобно греческому Аресу, был первоначально богом солнца, покровителем стад и растительности, представителем плодородия, и Диана (также Юнона светящаяся, Juno Lucina), как божественное олицетворение луны. Представителем небесной влаги, подобно Индре и Зевсу, был Юпитер. Над названными богами стоял, в первоначальном, древнейшем значении своем, Янус, бог начала и конца всякого дела, имя которого в древнейших молитвенных формулах произносилось перед именем Юпитера, называвшийся в гимне салийцев «богом богов», — Янус, властитель над небом и небесными явлениями, над всеми делами, происходящими на суше и воде, источник рек и потоков, творец всего бытия, всяких дел, времен, богов[217]. Нетрудно узнать в нем, следовательно, божество, в основном значении своем весьма сходного с индийским небесным богом Dyaus и заступившим, впоследствии, место его Варуной, с иранским Агурамаздой, с греческим Ураном, вытесненным и замененным Зевсом. Янус обыкновенно изображался с двумя лицами, смотревшими в разные стороны, вперед и назад, в будущее и прошедшее. Но древние писатели упоминают и о четырехлицем Янусе, который, как свидетельствует лидиец Иоанн, по толкованию Варрона, у этрусков олицетворял небо. Толкование это известно и Макробию[218]. В лице Дианы почиталась богиня жизни, здоровья и плодородия, преимущественно в смысле деторождения, подобно греческой Артемиде и иранской Анагите, культ которых, как известно, был чрезвычайно распространен в Греции и Малой Азии[219]. Доказательством такому пониманию Дианы служит древнейшее изображение ее в Риме, по образцу Эфесской (Малоазийской) Артемиды[220], вся фигура которой была покрыта бесчисленными сосками, — аллегорическим выражением обильного питания и плодородия. Юнона представлялась покровительницей женщин и девиц во всех обстоятельствах их жизни (ср. эпитеты ее: Jugalis, Pronuba, Virginensis, Domiduca и пр.). Как олицетворение луны, в качестве светящейся (Juno Lucina), она покровительствовала родам и браку.

Марс, как бог солнца, был покровителем растительности: эти качества его выразились в эпитетах Silvanus и Faunus (от Silva и favor = лесной, т. е. сельский и благосклонный), получивших затем самостоятельное значение: и Сильван, и Фавн уже в древнюю эпоху были самостоятельными божествами. Сильваны являются и во множественном числе, и им сопоставляются лесные девы: Virae, Virgines, Silviae. Рядом с Фавном стоит Фавна, носящая также разные другие названия: Maia (умножающая), Bona Dea (добрая, благая), Carmenta (вещая) и др. Точное так же специализировалась и богиня весны и любви, цветов и красоты, получившая разные названия: Ферония (греческие писатели объясняли ее как богиню цветов, любящую венки, или сближали с Персефоной, которая была одновременно богиней весны и смерти), Флора, почитавшаяся как богиня весны и цветов, в широком смысле этого слова — как покровительница и благодетельная мать плодов земных и даже плодов, созревающих в материнском чреве, символом которых служит цветок; Венера, прекрасная представительница весны, цветов и природных прелестей, как предыдущие две сродные ей богини, в свою очередь получавшая разные эпитеты, определяющие те или другие, более специальные стороны богини по отношению к человеку. Названные божества, при своей отвлеченности, безличности и бесплотности, не могли, разумеется, представляться вполне обособленными, но, смотря по более широкому или узкому представлению их свойств и качеств, более или менее взаимно сливались или перекрывали друг друга, отличаясь друг от друга не столько присущим им внутренним значением, сколько особенностями установившегося в честь их культа. Божества весеннего плодородия весьма близко родственны божествам-представителям земли и земледелия, плодородия почвы вообще, в свою очередь образующим цикл богов и богинь, очень сходных между собой и также нередко перекрывающих друг друга, несмотря на неменьшее разнообразие даваемых им наименований. Во главе их стоят Сатурн и Опс; последняя тождественна с матерью-землей, Tellus, с богинями Асса Larentia, Матерью Лар, принимающею в недра свои как семена посевов, так и прах умерших, с Dea Dia, называемою так в гимнах Арвальского братства, наконец с Церерой, богиней плодородия и жатвы, в свою очередь составляющей одну группу с uber и libera, божествами веселой свободы, обильного плодородия, которое, как и у греков, во время празднеств в честь Диониса (также в древнейших изображениях бога дождевой влаги и похоти, Гермеса), находило себе символическое выражение в образе фаллоса (fascinum), чествуемого, возимого в торжественной процессии, приносящего, по народному представлению, изобилие и благополучие, отвращающего всякую беду, чары и сглазы. В мрачной преисподней, в царстве мертвых, властвовали, рядом с только что названною Матерью Лар, боги смерти: Orcus и Dispater.

Вышеупомянутая (стр. 87) идея владычества одного божества над тремя областями мира в римской мифологии выразилась не только в образе заимствованной от греков трехвидной Дианы (Diana trivia, triformis, ср. трехвидная Геката), но и в виде какого-то темного, самостоятельного и могущественного подземного бога: одной угрозой назвать его страшное имя можно было, по народному верованию, подчинить своей власти всех прочих богов ночи и преисподней. Этот властитель над тремя царствами — triplicis mundi Suminus — по выражению Стация, живет в Тартаре[221]; перед именем его, по словам Лукана, трепетала земля[222].

В то время как в городах божествам воздвигались храмы и идолы (первые идолы, по свидетельству Варрона, воздвигнуты были в Риме около 170 лет после основания города[223]: до того молились богам без вещественного их изображения), сельские жители продолжали, по древнейшему обычаю, воздавать почести богам в природных святилищах: на вершинах гор, в священных рощах, у священных источников. Плиний называет деревья древнейшими храмами богов, перед которыми возносились молитвы более искренние, чем перед идолами, блещущими золотом и слоновой костью. Водам рек и источников приписывалась очистительная, питательная, оплодотворяющая и воодушевляющая сила. Характерную особенность такого древнейшего богопочитания составляет олицетворение богов не в виде идолов, но символами или атрибутами из растительного или животного мира, или иными предметами, напр., орел служил символом Юпитера; волк, бык, конь, дятел, также копье, щит и т. п. — символами Марса; копье — символом Квирина; бык, козел и коза в культе Фавна, Юноны и др. служили эмблемою плодородия; наконец, змея, скрывающаяся под землей, ежегодно обновляющая свой покров, сделавшаяся предметом бесчисленных сказаний, служила эмблемою гениев и домовых духов и принадлежала, вследствие того, к обычным домашним животным в Риме. Животные и птицы получали еще тем более важное значение, что в среде всех древнеиталийских народов были сильно распространены гадания и предвещания по ходу, полету, движениям, крику, также по внутренностям животных, составляющие занятия и обязанности особенного класса волхвов, — авгуров (avis — птица, augur — птицегадатель). — В этом последнем отношении особенно сильно проявилось влияние на римское волхвование, т. е. искусство гадания и предвещания (divinatio), со стороны этрусков, между которыми чрезвычайно была развита техника гаданий по внутренностям животных, угадывания и изложения воли богов, проявлявшейся в разных чудесных явлениях природы, в особенности в явлениях молнии и грома, сделавшихся у этрусков предметом особенной науки или учения о молниях.

Наиболее сильно было, однако, влияние греков на римлян, приведшее к полной эллинизации религиозных представлений последних. Впоследствии римская религия приняла в себя еще массу божеств и культов иноземных, а именно: египетских, фригийских, сирийских, персидских и др.

При рассмотрении славянских божеств и сличении как природы, так и наименований их, с божествами прочих древних народов, нам не раз придется останавливаться на аналогиях, всегда поразительных, между явлениями из религиозной жизни славянских и древнеиталийских народов, преимущественно сабинов, которые, и независимо от мифологии своей, в некоторых проявлениях народной своей жизни обнаруживают замечательное сходство с народами славянскими. Вспомним, прежде всего, древнюю легенду о колонизации сабинов, — легенду, проливающую неожиданный свет на близкое отношение между народами этого племени и славянами, и обратим внимание, с одной стороны, на связанную с этой легендой номенклатуру сабинских поколений, с другой — на общинный строй жизни главнейшей отрасли сабинского племени — самнитов, в отличие от Латинского государства, централизованного в Риме. Теснимые умбрами, сабины, по словам легенды, дали обет «священной весны», т. е. поклялись посвятить богам родившихся в год войны детей своих (сыновей и дочерей), с тем, чтобы они, достигнув совершеннолетия, направились за пределы сабинской земли для отыскания себе новых жилищ. Во главе одной из выселявшихся партий, направившихся первоначально в горы, в окрестностях реки Загра, шел бык (bovis) Марса: эта партия получила название сафинов или самнитов. Основанный ими город получил название Bovianum в честь священного быка. Вторую партию вел дятел (picus) Марса; эта толпа переселенцев заняла нынешнюю область Анконы, под именем пицентов. Третью партию вел волк (hirpus) Марса; она заняла область Беневента, под именем гирпинов. По имени самого Марса получило название поколение марсов (Marsi). Подобным же образом, по словам Моммзена, из общего ствола отделились и прочие народы или поколения. Во всех их сохранилось сознание родства и общего происхождения из сабинского отечества. В то время как умбры погибли в неравной борьбе, и западные отпрыски этого поколения слились с латинским и греческим населением страны, сабинские племена, замкнутые в отдаленных горных местностях и свободные от влияния этрусков, латинов и греков, сохраняли свою самостоятельность. Из всех народов сабинского племени самниты (от которых отделились и направились на юг и на запад поколения кампанцев, луканцев и бреттиев) достигли первенствующего значения в восточной Италии, как латины — в западной. В Самнии мы не встречаем преобладания одной какой-либо общины, также не было здесь какого-либо городского центра, который бы сдерживал самнитский народ, как Рим — латинский; но сила страны лежала в отдельных сельских общинах, в собрании представителей сих последних. В связи с этим, и политика этого союза была не наступательная, как римская, но ограничивалась обороною своих границ. Вся история обоих народов, — продолжает Моммзен, — была предначертана в диаметрально противоположной системе их колонизации. Что приобретали римляне, то делалось достоянием государства; что занимали самниты, то завоевывали толпы добровольцев, отправлявшиеся на захват земель, предоставлявшиеся отечеством своим на произвол судьбы, и в счастье и в несчастье[224].

Взглянем теперь на разительную аналогию между названиями только что перечисленных поколений сабинского племени и наименованиями многочисленных народов и народцев славянских. Название самниты, Samnites (ср. греч. Σαυνίται) означает копьеносцев (то же значение имеет и название квириты, которое давалось сабинам) и может быть приравнено к имени одного из главных племен балтийских славян — велетов (ср. ниже ст. «Велес»). Основанный самнитами город Bovianum (ср. также названия городов: Tauracia [Taurus — тур, бык] в Самнии, Taurania в Кампании и Лукании, Bovinum в Апулии, Bovillae и Vitellia [vitulus — теленок] в Лациуме, и пр.), по имени соответствует городу Волыни и многочисленным географическим названиям, производимым от слова вол или тур (бык), весьма часто, повсеместно, встречающимся в славянских землях (см. ниже ст.: «Олицетворение солнца» — Тур). Отделившимся от самнитов поколениям: кампанцам и луканцам, т. е. обитателям полей и лесов, соответствуют, между славянскими племенами, на западе: лучане (лука [серб.], loka словин.], lauka, lucina [чеш.], laka [польс.] = луг, поляна) и древане (ср. древляне), на востоке: поляне и древляне (названные так, по словам Нестора первые: «занеже в поле седяху», а вторые: «зане седоша в лесех»)[225]. Третьим поколением, отделившимся от самнитов, были бреттии. Если принять происхождение этого племени от одного корня с греч. βρέμω = шумлю, бушую, свирепствую, и серб. врети = кипеть, свирепствовать, то имя бреттиев или вреттиев соответствовало бы названию балтийско-славянского племени лютичей (лютый = свирепый)[226].

Вещему Марсову дятлу, в честь которого, по словам сабинской легенды, получило свое название поколение пицентов, у славян соответствует вещий вóрон (символ бога солнца, Аполлона, как у греков, так и у римлян); по имени вóрона называется поколение балтийских славян враны или варны (Warnabi, Vamovi), занимавшие Вранью землю (terra Wamowe), в нынешнем герцогстве Мекленбургском[227]. Имя ворона звучит и в бесчисленных географических названиях славянских местностей. Ворон называется также krkawec (чеш.), kruk (польс.), каркун (Владим. губ). Вероятно, в связи с этим именем ворона находится название племени корконтов, упоминаемого Птолемеем. от которых Исполиновы горы получили название Крконоше[228]. Наконец, в чешских преданиях, сообщаемых Козьмою Пражским, важную роль играют мудрый народный правитель Кrak или Krok, имя которого, по словам Богухвала, означало вóрона (Krak, qui legitime corvus dicitur)[229]. По имени Крака был назван город Краков[230]. Крáк (Ворон) напоминает собою Пикуса (Дятла), который в древнеиталийском сказании также является в образе правителя, а именно царя и храброго витязя[231], с тою, впрочем, разницей, что Пикус, бездетный, превращается в дятла, а Крак оставляет своему народу трех мудрых и вещих дочерей — прорицательниц; последняя черта опять сближает Крака с Пикусом, отличавшимся именно вещей природой своей.

Гирпины, названные в честь Марсова волка, находят себе соответствующее название в имени вильцев (волков)[232]. Не сюда ли следует отнести и хорутан? [ср. hert (словин.), хрет (болг.), хрт (серб.), хорт (русс.) = борзая собака; на Украине волки называются хортами или хартами св. Юрия]. Отождествление хорта (собаки) с волком естественно: оба животные суть только разные виды одного рода (canis). Собака и волк отождествляются и в великорусском заклинании, произносимом во время святочного гадания о суженом: «Залай, залай, собаченька! Залай, серенький волчек!»[233]

Название поколения марсов (Марс = светлый, сияющий бог, соответствует славянскому Белбогу или Белину) находит себе аналогию в имени славянского поколения белинов.

Обращаюсь, наконец, к первоначальному имени всего племени: сабины. По объяснению Феста, оно произошло от почитания и славления богов (Sabinia cultura deorum dicti, id est άπό τοϋ σέβεσυαι[234] [σέβομαι = уважаю, почитаю]). Понятия честь, почитание, восхваление на разных славянских наречиях обозначаются словами слава, славление, отсюда, следуя объяснению Феста, смысл названий обоих народов: сабинов и славян весьма близок. С другой стороны, название «сабины» совпадает с именем венетов (энетов, антов или вантов [= вятичей?]). Имя это производят от корня ван (также ванд), означающего у индусов чтить, выражать почтение, хвалить, отсюда венеты = почтенные, достохвальные, славные. Такое значение древнего имени славян подтверждается и свидетельствами Иордана и Павла Диакона, которые переводят название энет словом: достохвальный, славный (Enetici namque laudabiles dicuntur, — говорит Павел Диакон)[235]. В связи с таким значением названия энетов находится и производство некоторыми писателями имени их от άίνη = хвала, слава, άινετός = достохвальный, славный. Итак, названия: сабины, энеты и славяне служат выражением одной мысли, что, ввиду и других, общих названным народам черт, дает, в свою очередь, повод к сближению сабинов со славянами. Такое толкование имени славян, конечно, противоречит общепринятому производству этого названия от «слово», т. е. «говорящие», в отличие от «немцев» (немых), не говорящих на славянском языке.

Общинный строй народной жизни самнитов, лишенной централизации, в отличие от латинов, группировавшихся около Рима и сильно тяготевших к этому могучему центру, в свою очередь сближает народы сабинского племени со славянским.

Замечательно также, что, по словам римских ученых, древние латины носили только по одному, личному имени; под влиянием же сабинов, вошло в употребление называться двумя именами: собственным и родовым, из которых второе даже получило более важное значение, чем первое[236], — черта, хотя и свойственная многим европейским народам, но, во всяком случае, довольно резко отличающая сабинов от латинов.

В то время как греческий язык дошел до нас в четырех главнейших диалектах, замечает Бреаль, «латинский язык задушил своих братьев, так что, не случись некоторых счастливых находок, можно было бы подумать, что это был единственный язык древней Италии»[237]. Менее всего оставил по себе следов язык сабинский, из которого до нас дошло только несколько слов; о сабинском происхождении этих слов мы узнаем из свидетельств некоторых древних ученых (Варрона, Сервия, феста). Некоторые их этих слов[238] представляют сходство со славянскими, или по крайней мере служат для выражения сходных или родственных понятий, таковы, напр., cupencus = sacerdos, жрец — слово, близкородственное древнерус. кобьник, серб. кобник = предрекатель, предсказатель (= волхв, жрец: ср. кобь (древнерус.) = колдовство, волхвование). В герцогстве Мекленбургском (возникшем на месте древних поселений балтийских славян) есть город, под названием Kuppentin, который в актах 13-го столетия называется: Kobandin, Cubbandin, Cobendin и т. д.[239]

Catus = acutus, острый, — kat (чеш., польс.), кат (великорусс., малорусс.) = палач (ср. Scharfrichter): «щоб тебе кат сиконув…» — бранятся малоруссы[240].

Alpus = albus, белый. Гора Mons Albanus, город Alba longa, река Albula (Тибр) — названия, соответствующие многочисленным славянским названиям: Бела гора, Белые горы, Белый камень, Белград, Белгород, Белградчик. Бела, Бела вода, Белый колодезь (ручей) и т. п.[241] Кроме того, река Эльба в старину называлась славянами Лаба (Белая), отсюда полабские славяне; Лаб — река в Сербии; Лаба, Лабань — реки на западном Кавказе; лабуд (серб.), labúd (словин.), labut (чеш.), labedz (польс.) = лебедь (= белая птица)[242].

Scensa или scesna, умбр. çesna = cena, coena, ужин, вечеря, кушанье, обед, — у сербов чесница = обрядный хлеб, приготовляемый к рождественской трапезе[243].

Hernici (dicti a saxis, quae Marsi herna dicunt, — поясняет Фест) = горные жители, — hоrnik (чеш.), гоpанин (серб.) = горный житель, gorénec = житель Верхнего Крайна (Obercrainer).

Sol = solnce (словин.), слънце (болг.), сунце (серб.), slunce (чеш.), sloňce (польс.), солнце (рус.). — Mamers — самнитское название Марса. Герборд, как мы видели выше (стр. 30), говорит, что Яpовит по латыни называется Марс: у сербов мама значит ярость. Несомненно найдутся и другие, подобные же параллели[244].

Будучи далек от мысли, на основании приведенных сближений, которые пока могут показаться только случайными, делать какие-нибудь выводы или хотя бы продолжение о более близком соотношении или родстве сабинов со славянами, я, однако, счел необходимым отметить бросившиеся мне в глаза приведенные на предыдущих страницах общие черты и тем заранее подробнее мотивировать сделанные мною ниже сближения между некоторыми божествами древних славян и древних италийцев и римлян вообще, в религиозных верованиях и представлениях которых нередко проглядывают весьма древние черты, повторяющиеся и в религии славян-язычников и имеющие, вследствие того, очевидно, одну, общую точку исхода.

Не следует упускать из виду и то, что в древнейшем разделении римских граждан сохранились следы слияния воедино трех, вначале, вероятно, независимых, общин: рамнов, луцеров и тициев, из которых первые две принадлежали латинскому племени, последняя же, несомненно — сабинскому[245]. 1 Итак, независимо от самостоятельного развития сабинского племени, в лице вышепоименованных народов и поколений, занимавших всю восточную часть средней Италии и значительную долю южной, сабинские элементы легли в основание и римской жизни, в лице одной из трех древнейших римских общин — тициев. Преллер приписывает сабинам не меньшее влияние на религию и обычаи Рима, чем латинам[246].

Литовское племя

На юго-восточном побережье Балтийского моря, перерезанном реками Вислою, Неманом и Западной Двиной, гранича с запада, юга и востока со славянскими народами, жили языческие Народы литовского племени: пруссы, литва, жмудь, жемгала, летгола, корсь, обращение которых в христианскую веру последовало в эпоху уже довольно близкую к нашему времени, а именно в 14-м и 15-м столетиях. От природы поставленные в условия жизни, сходные с теми, в каких жили соседние с ними славяне северо-западные (балтийские) и восточные (русские), представляя, кроме того, племенное родство с народами славянскими, а также значительное с ними сходство в языке, песнях, преданиях, обрядах, приметах и суевериях, народы литовского племени, еще во время своего язычества, служили предметом тщательного изучения современных писателей. Прусские, германские и польские летописцы 15-го, в особенности же 16-го и 17-го столетий, в подробности описывали разные черты из жизни, верований, обрядов народов литовских, которые случалось им видеть самим, или о которых они слышали от очевидцев. В сочинениях их изложены многие подробности церемонии жертвоприношений, сообщены некоторые тексты молитв и гимнов, воспевавшихся в честь богов, описаны послежертвенные трапезы и связанные с ними народные увеселения, наконец обряды и обычаи свадебные, погребальные и поминальные. Все эти песни, обряды и обычаи, разумеется, продолжали существовать в народном обиходе литовцев и много лет после официального обращения их в христианство, а потому еще во всей чистоте своей могли быть наблюдаемы и описываемы вышеназванными летописцами, из сочинений которых нам не раз придется извлекать примеры, долженствующие проливать свет на дошедшие до нас обломки славянской языческой старины, способствовать легчайшему восстановлению, воссозданию картины обрядных действий языческих славян. «Ни у кого в Европе не сохранилось столько старого, первобытного, деревенского, — замечает Костомаров. — С этой точки зрения разработка литовской старины и существующей до сих пор их народной поэзии и обычаев их быта чрезвычайно интересна и важна для науки. Близость этого племени к нашему, славянскому, делает необходимым изучение явлений старой литовской жизни»[247]. Наиболее обстоятельные и полные сведения мы имеем о верованиях и обычаях пруссов. Впрочем, немало собрано и сведений, касающихся народных верований литвы, жмуди, летголы (латышей).

Из древнейшего дошедшего до нас письменного источника — прусской летописи Петра Дусбургского (XV в.) — узнаем, что пруссы поклонялись явлениям природы, а именно: солнцу, луне и звездам, грому, птицам, также четвероногим животным и даже жабам; они имели священные рощи, поля и воды, в которых запрещалось рубить деревья, пахать землю, ловить рыбу. О священных рощах и источниках пруссов упоминает уже Адам Бременский: посещение этих святилищ воспрещалось христианам, так как, по убеждению пруссов, это осквернило бы святыню[248]. Грунау (XVI в.) свидетельствует о поклонении пруссов змеям (к ним обращались женщины, прося о плодородии мужей своих), также о почитании деревьев, как жилища богов, наконец о признании огня за божество[249]. Анонимный автор Ordens-Chronik свидетельствует, что некоторые из пруссов поклонялись солнцу, другие — месяцу, иные — звездам, людям, животным, змеям, жабам, грому. Иные почитали за святыню леса и кусты, другие — воды[250]. Почитание пруссами огня подтверждает и Лука Давид (XVI в.), по свидетельству которого огонь овина, куски горящего дерева, угли играли важную роль при известных заклинательных обрядах; по его же словам невеста, покидая родительский дом, обращалась с молитвою к «святому огонечку» очага[251].

Весьма сходные сведения имеем и о древней религии латышей: «До сих пор еще, — писал в 1590 г. Вундерер, — встречаются (между латышами) люди, которые почитают и боготворят солнце, месяц и звезды, красивые деревья и thoten». (Todten? мертвых?)[252] Эйнгор в 1649 г. писал, что латыши «поклонялись солнцу, луне, грому, молнии и ветрам»[253]. Латыши почитали дуб божеством мужского, а липу — женского рода. Такую священную липу видел еще в нынешнем столетии Крузе в северной Курляндии, близ Анцена, также другое священное дерево — близ Эрмеса, стоявшее на холме, рядом с жертвенником, имевшим вид четырехугольного камня. Множество подобных языческих святилищ, помещавшихся близ жилищ, и в которых, по народному верованию, обитали домовые боги, разрушены были в первой половине нынешнего столетия пастором Карлбломом. Почитание змей до сих пор оставило глубокие следы в среде латышей и даже эстов. По словам Крузе, и те и другие, если они не совершенно онемечены, неохотно едят угрей, вследствие змееобразного их вида[254]. Поклонение явлениям природы, несомненно, было распространено и в среде прочих литовских народов. Что поклонение деревьям составляло вообще главнейшую черту литовских верований, замечает Костомаров, это подтверждается и известием, что когда Ягейло приводил в христианство свой народ, то он должен был прежде всего рубить священные леса, чтобы разлучить народ с предметами прежнего почитания. Следы языческого поклонения деревьям и камням долго сохранялись в Пруссии среди народа. После принятия христианства долго еще оказывали уважение к священному у язычников дубу близ Ромова. Когда для искоренения языческих суеверий эрмеландский епископ Ансельм приказал его срубить, то никто из некрепких в новой вере христиан не осмелился поднять на него топор, и тогда сам Ансельм срубил его. На месте нынешнего Торна, по преданию, рос огромный дуб, которому поклонялись. Неподалеку от Растенбурга предание помещает священную липу, под которую язычники приносили больных для исцеления, непременно при лунном свете. Впоследствии на том самом месте почитали Божью Матерь. Также сохранялась память о священных камнях. Недалеко от Рагнаты был на горе камень, к которому, по старой привычке, переходившей от прадедов к правнукам, оказывали уважение даже в XIX веке[255]. Близ Дондангена, по словам Крузе, недавно еще на холме находился грубо обтесанный камень (ныне хранящийся в Дондангенском замке), к которому приходили с жертвенными дарами молодые девушки, желавшие выйти замуж[256].

Независимо от боготворения физических явлений, народы литовские поклонялись и личным божественным представителям этих явлений, духам или демонам, т. е. божествам, живущим в этих явлениях и управляющим ими, также божествам, специальным представителям и покровителям того или другого ремесла или занятия человека, того или другого обстоятельства его жизни; словом, весь окружающий мир, со всеми обращенными к человеку и влияющими на его существование сторонами и проявлениями своими, в воображении народном оживлялся, олицетворялся, и созидаемые фантазией народа божественные образы получали или общее, в особенности у латышей распространенное, название «матери» того или другого явления, или специальные собственные наименования; последние, разумеется, у разных отраслей литовского племени нередко создавались совершенно самостоятельно и оттого, за некоторыми исключениями, часто даже совсем не представляют взаимного сходства; сходные же и даже тождественные имена иноща имеют у разных народов литовских не только не тождественное, но даже различное значение[257]. Писатели XVI и XVII столетий: Менеций, Стрыйковский, Грунау, Давид, Лазиций, Эйнгорн, Преториус и др. приводят обширные списки воздушных и водных, лесных, земных, домовых, богов огня, скота, пчел, хлебов и растений, представителей различных отраслей деятельности человека и т. п. «Имели они (летты), — пишет Эйнгорн, — еще особенных богов и богинь, каковы мать или богиня моря, которой молились рыбаки, богиня пашни, которую призывали земледельцы, богини лесов, дороги, садов, к которым взывали охотники, путешественники, домовые хозяйки… И хотя они ныне (т. е. в XVII в.) уже обращены в христианство и ежедневно поучаются в этой вере, — продолжает Эйнгорн, — они все-таки не оставляют язычества, но призывают еще своих богинь, а именно в обычных своих песнях, этих действительных гимнах богам. Я сам нередко слышал, — прибавляет автор, — как охотники в своих песнях призывали мать лесов, путешественники — мать дороги, женщины — мать садов или скота»[258]. 2 В другом месте (в 1639 г.), перечисляя божества курляндских латышей, тот же автор называет «богов и богинь неба, грозы, грома, молнии, моря, ветров, огня, полей или пашен, садов, скота, тепла, пути, кустов и рощ»[259].

Из этой массы божеств прежде всего и естественно выделяется высший владыка, который у латышей носил название Wezzais tehws, т. е. старый отец, главный бог, восседающий на небе, разъезжающий на облаках и оттуда наблюдающий за делами людскими, он же и творец гроз. «Я начинал свои работы с помощью матери Лаймы (счастья) и заканчивал припоминая Бога богов», — говорится в одном из латышских заклинаний[260]. «Старик бранится» (wezzais barrahs), — говорят латыши, когда гремит гром.

Впрочем, латыши имели и до сего времени вспоминают в своих песнях специального бога-громовика, Перкуна, общего всем народам литовского племени. Именем этим означается и самый гром. В латышской Лифляндии есть место, называемое Перкунен (Perkuhnen), известны там также в разных местах «Перкуновы камни», на вид расщепленные молнией. В латышской Курляндии гром называется Перкунс (Perkuhns)[261]. В песнях латышей Перкун является нередко страшным громовержцем: «он мчится по небу на девяти конях», у него девять сыновей, «трое разят, трое гремят, трое мечут молнии»; но эта страшная разящая сила обыкновенно обращается на пользу человеку. Неоднократно в заговорах призывают помощь Перкуна против болезней и злых духов и сил вообще. Привожу несколько отрывков из таких заговоров:

От болезней. (От вередов и чирьев): Беги, чирей! Беги, веред! Беги, весь недуг!.. Перкун со своими девятью сыновьями будут гнать (тебя). Исчезни и т. д.

— (От кровотечения): Гремит Перкун, мечет молнии и забивает запруду крови.

— (От чемера, болезни преимущественно лошадиной): Приходят по морю девять перкунов, гремят, разят; они тебя (недуг) вобьют на девять сажень в землю, в землю без конца.

— (От родимца, прямо называемого нечистым духом): Отстань, нечистый дух, дай место Святому Духу! Ударит Перкунс из-за тридевяти рябин — тогда тебя разгромит на тридевять кусков!

— (Тоже): Отстань прочь, мешок проклятий! Уступи место Святому Духу! Поднимутся с моря тридевять молний, тридевять перкунов: они тебя разгромят, они тебя вобьют в землю на тридевять сажень, на тридевять миль!

— (От бешенства. Заклинается злой дух Пиктулис): Беги вон!.. Коли не послушаешься, позову Перкунса, будет тебе в затылок огнем, так что провалишься в землю на девять сажень!

На удой. (Против пагубного действия ведьм на молочный скот):… Перкунова стрела, отшиби прочь от моей скотины духов!

От завистников. (От ведьм и завистливых глаз): Завистника очи, завистника уши! Поднимаются с моря грозные перкуны, они тебя разразят и перекинут на ту сторону моря, за семь миль!

— (Тоже): Пусть зарничные облака Перкуна несутся над твоими полями, садами, лугами, пастбищами! Пусть все, что растет и родится, будет попорчено духами Перкуна! Пусть Перкунс, разя, прогоняет с меня все зло и нагоняет на тебя вдесятеро более, так, что бы ты иссох, как сохнет осенью камыш в болоте![262]

Перкун призывается и в песнях, как защитник от врагов общественных, народных (в виде вражьих полчищ) или домашних (напр., в образе свекрови): «Греми, греми, Перкун, — восклицают в песне, — расколи мост на Двине, чтобы не приходили поляки и литовцы в мою отцовскую землю», или: «Перкуны, молнии, сокрушите мою свекровь!» В то же время представляют себе Перкуна и тихим и милостивым: «Тихо, тихо гремя, идет через моря Перкун; он не портит ни цвета черемухи, ни дела пахаря», или «Тихо, спокойно приближается Перкунс из-за моря; он не повреждает ни цвета ивы, ни истребляет и труда поселянина»[263]. Перкун жил в дубе. Вундерер, во время путешествия своего по Курляндии, в 1613 году, нашел в Мариенгаузене, вместо христианской церкви, языческий дуб, которому поклонялись латыши под именем Перкунова дуба[264].

Солнце (Saule), источник благодетельного света и тепла, почиталось и почитается до сих пор в многочисленных народных песнях латышей. Подобно Митре и Гелиосу, солнце едет по небу на конях; купая в море «своих плавучих коней», само оно, по словам латышской народной песни, сидит на горе, держа в руке «золотые вожжи».

«Когда солнце склоняется вечером, — говорится в другой песне, — оно ложится в золотую лодочку, когда солнце всходит утром, лодка остается, качаясь на море»[265].

Но с другой стороны, Солнце, по представлению латышей, далеко не похоже на того грозного воителя, мечущего копья и стрелы, пожигающего и поражающего врага, каковыми представлялись воображению южных народов олицетворения солнца, в лице Митры, Ареса, Аполлона, Марса; напротив того, Saule латышей есть добрая, заботящаяся о страждущих и сирых мать человечества: «взойди, солнышко, — взывают к нему, — просияй в комнату чрез окошечко: сиротинушка обувает ноги в темном уголку», или: «Поспеши, неизменяющееся солнышко, сжалься надо мной, сиротой; тебе часто случалось сжалиться над многими сиротами». «Взгляну я на солнышко, словно на свою матушку», — поется в другой песне, или: «Где ты медлило, солнышко, что рано не взошло? — Я медлило за горою, согревая сироту». «Согревай меня, теплое солнышко, у меня нет согревателя! Люби меня, милый бог (миль девинь), нет у меня любящего». Свет солнца вызывают в заговоре следующими наивными, дышащими деревенской простотой словами: «Засвети, солнышко! Засвети, солнышко! Надень белую сорочку, кинь грязную сорочку в море, — выколотят до бела ее морские девы серебряными валками»[266].

У жмуди, по свидетельству Лазиция, главным, верховным богом (deus omnipotens atque summus) был Auxtheias Vissagistis. Богом гроз, подателем влаги небесной, является Перкун (Регcunos), составляющий, очевидно, как бы одно лицо с Перкуной-Тете, или Матерью (Percuna Tete). Я упомянул уже выше о том, что латыши охотно олицетворяют явления природы в образе «матери» данного явления. Вспомним, что у латышей гром называется Перкуном, отсюда при имени Перкуны-Тете ни в каком случае не следует думать о каком-нибудь мифологическом родственном отношении ее к громовержцу Перкуну, который есть тот же образ, но лишь в мужском роде. Во время грома поселянин, по словам Лазиция, с открытой головой выносил на плечах своих, в поле, окорок и обращался к Перкуну: «Воздержись, Перкун, и не причини беды в моем поле, я же дам тебе за то этот окорок». Когда же гроза прекращалась, он сам съедал окорок, вероятно, в качестве жертвенной трапезы. Что касается Перкуны-Тете, то она, по словам Лазиция, признавалась «матерью молнии и грома»; она принимала к себе и купала усталое и запыленное солнце и на другой день отпускала его вымытым и блестящим. Такое наивно любовное отношение Перкуны к представителю главнейшего явления природы — небесного света, доказывает, что жмудь признавали в лице Перкуны, а следовательно и двойника ее — Перкуна, божество доброе, благодетельное, словом, представителя благотворной небесной влаги, способной омыть и освежить даже божественный лик солнца.

И жмудь, как и латыши, очевидно, боготворили солнце под собственным его именем, хотя оно и не приведено Лазицием в списке многочисленных поименованных им богов жмудских; в этом убеждает нас как только что приведенное определение деятельности богини Перкуны по отношению к солнцу, так и то, что даже утренние и вечерние лучи солнца получили олицетворение в образе богини Ausca[267]; разумеется, следовательно, и само солнце, ниспосылающее божественные лучи свои, не могло не иметь высокого божественного значения.

У литвинов, по отношению к богам своим близкородственных жмуди (Стрыйковский называет богов специально жмудских и литовских вместе), Перкун играл, без сомнения, не менее важную роль. И ныне еще словом Перкунас называется у литвинов гром; но во всех поговорках, по замечанию Реза, слово это сохраняет значение действующего субъекта: «Перкун гремит, ударяет» (Perkunas grauja, musza), — говорят литвины. «Прогремел ли Перкун? Ударил ли он молниями?» — спрашивается в народной песне[268]. Перкун управляет всеми атмосферными явлениями, — между прочим, замораживает воду: в рифмованной хронике Дитлеба (XIII в.) читаем о литвинах, что они перешли по морю, «которое, по приказанию бога их Перкуна, замерзло крепче, чем когда-либо»[269].

Между народными песнями литвинов — встречаем песню в честь солнца, свидетельствующую о взгляде на него литвинов, весьма сходном со взглядом латышей. Солнце называется в ней божеской дочкой, оно стережет сирот и греет пастухов, ему прислуживают утренняя и вечерняя звезды, оно имеет много детей и большие богатства. Вот эта песня:

Милое солнышко, божеская дочка!

Где ты так долго бывало?

Где так долго замешкалось?

Куда от нас удалилось?

— За морями, за горами,

Я стерегло детей сирот,

Грело бедных пастухов.

Милое солнышко, божеская дочка!

Кто тебе утром

Раскладывает огонь?

Кто тебе покрывает

Твое ложе вечером?

— Денница и вечерница,

Денница раскладывает огонь,

Вечерница стелет ложе.

Я имею много детей

И большие богатства.[270]

И в других песнях литвинов солнце постоянно сохраняет характер божества женского рода и нередко противопоставляется месяцу — божеству мужского рода: «Солнце-матушка приданое готовила», или: «Сидит моя матушка, как на небе солнце… сидит мой батюшка, как на небе месяц», «светит месяц на небе — плачет обо мне мой батюшка, светит солнце на небе — плачет обо мне моя матушка»[271] и т. п. К солнцу, шествующему по небу, а потому все видящему и все ведающему, литвины обращаются и с вопросами о том, что происходит в далеких местах, напр.:

С высоты неба, поведай, солнце,

Оттуда ты видишь границы света,

Побеждает ли муж мой поганых,

Слышишь ли там его громкие приказания?

С высоты неба, поведай, солнце,

Не скосила ли смерть моего сана,

Обогряет ли он мечь свой в крови поганых,

И грабит ли добычу и гонит пленников?..[272]

Богиня солнца, по представлению литвы, ездила над землею в колеснице, запряженной тремя конями: серебряным, золотым и алмазным[273].

У пруссов бог неба назывался Окопирнос (Okopirnos), но образ его, очевидно, побледнел и стушевался перед могучей тройственной группой богов, перед «Трибогом» прусского Олимпа, если можно так выразиться. Ромов (Romove) называлось то место в Надровии, где стоял знаменитый священный дуб, в котором обитали упомянутые три бога: Перкунос, Потримпос (Potrimpos) и Поклус или Пиколлос (Poclus, Picollos)[274]. Этот тройственный союз главнейших богов прусских, неразрывно соединенных в одном святилище, в Ромове, представлял собою олицетворение в трех самостоятельных божественных образах той идеи, которая у древних народов нередко выражалась в лице одного тройственного божества, властвующего над тремя областями мира: вспомним трехокого Зевса (по объяснению Павсания, вероятно, впрочем, неверному, см. ниже ст.: «Ветры» — Стрибог), трехглавую Гекату, трехвидную Диану, наконец, неназванного по имени, высшего владыку над тремя царствами мира (triplicis mundi Summus) древних италийцев. Названные три прусские бога служили: Перкун, как бог грома и молнии, снега и града, — представителем неба, Поклус, как бог всеразрушающего вихря и в то же время бог пекла, — представителем смерти и подземного мира или преисподней[275], и Потримпос, как бог реки и всех проточных вод, — представителем земных вод, но вместе с тем богом земного плодородия. Перкуну в Ромове приписывали грозное, пылающее лицо с черными, курчавыми волосами и бородой. В честь его пылал неугасающий огонь из дубового дерева, по свидетельству Стрыйковского, называвшийся Знич (Znic). Слыша гром, пруссы произносили: «Боже Перкун, пощади нас!»[276] При отправлении весеннего праздника, жрец (вуршкайт), держа в руке чашу, наполненную пивом — обычным жертвенным напитком литовских народов — говорил следующую молитву: «О милостивый боже, Перкун! Молимся тебе, чтобы ты явился в должное время и даровал милостивого дождя, чтобы древесная зелень, трава и хлеба хорошо росли и преуспевали; не причиняй нам вреда безвременной бурей, градом, молнией и громом; изгони также, всемогущий боже, и порази Пойколлоса (т. е. Поклуса) с его слугами и подданными, дабы они не могли вредить ни нам, ни растениям!» В этих молитвах ярко охарактеризована природа Перкуна: он — владыка гроз, бурь и града, но в то же время — податель «милостивого дождя», способствующего преуспеянию растительности; он же победитель злых, вредящих человеку воздушных и подземных демонов, с Поклусом во главе[277]. По имени Перкуна в Пруссии и Литве названы разные местности, напр. Perkun-Lauken, т. е. Перкуновы Луки, Регkujken, т. е. Перкуново село, Перкунишки и др. — Поклус, по свидетельству Геннеберга, имел длинную седую бороду, лицо его обращено было вверх, голову его обхватывала белая повязка. Эмблемами этого «бога пекла, туч, затмения и летающих духов и дьяволов», как характеризует его Стрыйковский, служили мертвые головы человека, быка и коня.

Потримпу приписывалось веселое, улыбающееся лицо, зелень на голове; атрибутами его служили: горшок с хлебными зернами и посвященная ему змея, которую кормили молоком и которая помещалась в горшке, покрытом колосьями. Важность этого бога доказывается тем, что вайделот (жрец), когда наступало время приносить Потримпу жертву, предварительно три дня постился, распростертый на голой земле, чтобы быть достойно приготовленным к совершению жертвоприношения. В честь этого бога даже закапались младенцы[278]. Подтверждением тому, что Потримп был представителем земного плодородия, могут служить как свидетельство Луки Давида, который называет Потримпа богом хлебов (des Getreides Gott), а равно и вообще богом всякого благополучия[279], так и слова Преториуса (пастора в Небудзене близ Инстербурга, в 1667–1685 г.): «Ныне, — пишет он, — как в Надровии (ще находилось Ромовское святилище), так и в соседней Жмудской земле, сколько мне известно, не почитают более Потримпа (Padrympus), но место его, кажется, занял, кроме Земинелы или Земилукиса (богини или бога земли), — Вайсгаутис, т. е. бог плодородия, которого одинаково почитают и мужчины и женщины, в честь которого убивают барашка или петуха и совершают еще некоторые другие церемонии»[280].

Из трех богов ромовских Перкун (Перкунс) есть главное божество в латышской (и собственно литовской) мифологии, и имя его, как мы видели выше, до сих пор живет в песнях, поговорках и заговорах латышей (и латвинов). Поклус, как представитель злого начала, встречается у латышей ныне только в словах «пеклэ» (ад) и «пикис» (нечистая сила, черт)[281]. О мифологическом значении Потримпа мы находим только намек в остатках латышской старины, именно в одном латышском заговоре против «завистника» встречаем следующее выражение: «Пусть Тримпус (= Потримпус) отвернется от твоих полей, от твоей скотины, от твоих лугов, садов и пастбищ»[282]. Из этих слов, которые, очевидно, могут быть отнесены только к Потримпу (а никак не к Атримпу — специальному представителю моря) видно, что у латышей, как у пруссов, Потримп имел значение бога плодородия.

Из обширного списка богов литовских народов, упоминаемых летописцами, прежде всего выделяются, как наиболее важные, именно те из богов, которые призывались народом во время главнейших праздников: весеннего, отправлявшегося в марте или апреле, и жатвенного — в августе. В обоих случаях народ молился преимущественно четырем богам, а именно, кроме Перкуна, небесного бога, главного представителя Ромовского святилища, еще Свайкстиксу, богу солнечного света, Пергрубию, богу растительности и именно весеннего плодородия, и Пильвиту, богу, даровавшему богатство и наполнявшему гумна. Перкун, Пергрубий и Пильвит почитались не только пруссами, но и литвой, жмудью и латышами. Свайкстикс у пруссов очевидно соответствовал «солнышку-божей дочке» или «матушке-солнцу» (Saulyte, Saulematula), других соплеменных пруссам народов. К числу наиболее почитавшихся литовскими народами богов принадлежали еще: бог или богиня земли — Земинела или Земилукис пруссов, Земина и Земенник литвы и жмуди, Земме латышей (ср. выше: Земня, богиня земли у поляков, по Прокошу) и некоторые другие божества меньшей важности, о которых отчасти будет речь впоследствии, при рассматривании соответствующих богов славянских. Главнейшими божествами были, следовательно, боги неба, солнца и небесной влаги, боги весеннего и земного плодородия вообще, бог богатства и божества земли. Важную роль играли еще божества лесные, полевые, подорожные, также домовые божества, жившие под очагом или вообще над избою, покровительствовавшие дому и двору, а равно и всяким домашним занятиям. В ближайшей связи с домовыми божествами находится огонь (очага, овина), высоко почитавшийся народами литовского племени, или под собственным его именем, или под названиями: Gabie (бог огня), Polengabie (божество огня очага); Matergabie (мать огня) — у жмуди, Gabjangia (бог овинного и рижного огня) — у пруссов[283].

Чрезвычайное изобилие имен местных богов народов литовских, — богов, служивших представителями всевозможных явлений, различных отраслей богатства и благосостояния человека, всякого рода обстоятельств, занятий, ремесел, вообще сельской обстановки, может до некоторой степени уяснить нам свидетельство летописцев балтийских о большом количестве богов балтийских славян (ср. выше стр. 26, известия Гельмольда о том, что вся страна Староградская была переполнена пенатами и плодами, что у балтийских славян были различные боги, которым принадлежали пашни и леса, печали и радости). Это были по большей части, разумеется, лишь рассудочные олицетворения, в бесплотной форме, различных явлений, обстоятельств, понятий, и т. п., каковые мы встречали раньше в римской мифологии (ср. выше стр. 88, обожествление у римлян понятий: обработки полей, цветения, войны, границы, молодости, благополучия и пр.), а равно и не раз встретим впоследствии между божествами славянских народов. Литовское влияние оставило, в этом отношении, глубокие следы в суевериях ближайших к ним русских соседей своих — белоруссов.

Близкое родство литовского племени со славянским, сходство внешних условий, при которых жили народы литовские и славяне северо-западные и восточные, невольно заставляет нас отыскивать в дошедших до нас свидетельствах о языческой старине литовской, именно в описаниях древних языческих их обрядов, пояснения и пополнения скудных сведений наших относительно обрядной стороны языческого служения богам у славян. Подобно большинству славян, народы литовского племени не имели храмов, ни даже идолов, святилищами же служили у них, по преимуществу, священные деревья и рощи. Главнейшим святилищем пруссов служил знаменитый дуб в Ромове, где жили Перкун, Потримп и Пиколлос. Кроме дуба, священного дерева древних пруссов, в особенности почитался ими, а также прочими литовскими народами, бузиновый куст, под которым жил, по их верованию, бог земли Пушкайтис, властвующий над земными демонами младшего разряда, Маркополами и Парстуками[284]. О святилищах латышей имеем свидетельство Эйнгорна: «Летты эти, — писал он, — хотя и имели многих богов и богинь, не строили однако храмов или алтарей, у которых бы они совершали богослужение и жертвоприношения; ничего подобного не найдено в этой стране, дикой и невозделанной, почитали же и призывали богов своих в священных рощах, в которых не было ни храмов, ни алтаря, ни идолов»[285]. «Все еще, — писал в 1797 г. Меркель, — он (латыш) приносит лесным богам подарки в священных рощах, пещерах, горах… Латышская невеста, на пути к венцу, должна в каждую встречающуюся ей канаву или пруд, к каждому углу дома, бросать цветные нитки и монету, в дар водным и домовым божествам»[286]. Пастор Карлблом, в качестве очевидца, еще в 1836 г. рассказывает о древних святилищах лифляндских латышей, жилищах домовых духов: одно из них «помещалось в саду, близ забора, — пишет он, — и было покрыто старыми боронами; свежая кровь, перья и кости кур, старые и новые медные монеты на алтаре домового духа ясно свидетельствовали о том, что здесь в ночь на св. Георгия совершалось жертвоприношение и заколот был петух». Далее он упоминает о другом святилище, у которого также еще в этом году совершилось служение 23 апреля. «Здесь бог обитал не в деревянном жилище, но под камнями. Когда последние были подняты, из земли поднялся смрадный запах от гнилых яиц и кусков мяса, постепенно там накопившихся; красная шерсть, старые и новые монеты также и здесь входили в состав жертвенных приношений домовому богу»[287].

Впрочем, местами, хотя и в редких случаях, и у народов литовских встречались идолы, а иногда даже храмы. Об идолах Перкуна, Потримпа и Пиколла, помещавшихся в ромовском дубе и о внешности которых сохранилось предание, было говорено выше (стр. 109). По свидетельству Стрыйковского, в 1321 году Гедимин поставил в Вильне болван, т. е. идол, Перкуну, которому жгли неугасающий огонь. При обращении жмуди в христианство, в 1413 г., по преданию, был оставлен языческий храм в Поланге, из уважения к матери Витовта, Бируте, не хотевшей креститься[288].

Подобно славянам балтийским, литовские народы издревле имели жрецов, которые закапали жертвы, совершали богослужебные обряды и произносили или пели при этом молитвы; они стояли под управлением верховного жреца, жившего в Ромове. В Ромове, повествует Петр Дусбургский, имел пребывание свое Криве (называвшийся также Криве Кривейте), которого язычники «почитали как папу»[289]. Это был верховный жрец пруссов, который не только имел первосвященническое достоинство между народами литовскими, но почитался и некоторыми чудскими племенами (эстами и ливами) и распространял духовную власть свою даже на часть славян — кривичей, предков наших белоруссов. В известные времена верховный жрец, Криве, вопрошал богов и возвещал волю их народу через посредство вайделотов. Когда ударял гром, пруссы думали, что то беседует верховный жрец их с Перкуном[290]. Установление Криве, — замечает Костомаров, — произошло в недосягаемой древности. Существование слова кривичи в IX веке указывает, что когда-то власть этого литовского папы была в большой силе и простиралась на отдаленные и чуждые народы. В житии св. Войцеха говорится, что жрецы составили заговор умертвить святого мужа за его ревность в распространении христианской веры. Следовательно, в конце X и начале XI века жреческое сословие было вполне организовано[291]. Второстепенные жрецы, между которыми бывали и женщины, носили название вайделотов и вайделоток, или вуршкайтов; кроме того, под разными названиями, известны были и низшие степени жрецов, которые гадали, предвещали, лечили, словом — волхвы и знахари[292]. Еще Адам Бременский писал о Курляндии, что там «все дома полны предсказателями, птицегадателями и чародеями»[293]. Вайделоты и вайделотки пруссов, по свидетельству Луки Давида, собирали в известные дни и места окрестный народ, «как ныне то делают христианские священники»; там они давали народу религиозные поучения и наставления; в чем именно заключались эти поучения — осталось автору летописи, однако, неизвестным. Они содержались на общественный счет, но за то требовалось, чтобы они вели жизнь уединенную и целомудренную, и виновный в нарушении целомудрия предавался сожжению[294]. По словам Грунау (в нач. XVI в.), обязанность сельских жрецов и жриц (Dorffwaidler und Waidelinnen) заключалась в поддерживании священного огня и возвещении народу воли богов, с которыми они будто бы беседовали во сне, в благословении людей и скота; они же давали народу указания относительно времени посева, жатвы и пр., учили детей молитвам, гадали об утраченных предметах и т. д.[295]

Богов чествовали и умилостивляли жертвоприношениями (по преимуществу кровными) и молитвами, связанными с известными обрядами. До сих пор сохранилось в Литве выражение: «зарежь белого петуха», (т. е. принеси богам благодарственную жертву), что тебя не поймали[296]. Жертвоприношения нередко имели символический характер, так, напр., литва и жмудь, в честь бога Kruminie Pradziu Warpu, подателя хлебов, зарезывали кур с низким и толстым гребнем и мясо их дробили на мелкие кусочки, для того чтобы жито родилось густо, колосисто и невысоко; в честь конского бога Хаурирари убивали петухов разных цветов, для того чтобы плодились такие же кони. Скотского бога Гониглиса чествовали принесением ему в жертву яичек (разумеется, как символа плодородия) конских, бычачьих, козлиных и прочей скотины[297]. Осенью жмудские девушки отправляли особый праздник в честь бога плодородия Вайшгантоса. При этом совершалось возлияние в честь бога и гадание. Одна из девушек, самая высокая ростом, заложив за пазуху пирогов, становилась одной ногой на скамейку, поднимала вверх левую руку, в которой держала длинную полосу лыка, а в правую брала чашу с пивом и произносила: «Боже Вайшгант! Уроди нам такой высокий лен, как я сама теперь высока, не допусти, чтобы мы ходили голые!» После того она выпивала чашу и, наполнив ее вновь, выливала на землю, в честь бога, пироги же разбрасывала по избе. Если девушке удавалось в течение всего обряда выстоять на одной ноге, то это считалось предзнаменованием хорошего урожая, если же она теряла равновесие и падала, то из этого заключали о предстоявшем неурожае льна[298]. (Питие чаши и возлияние вина в честь богов, как мы видели выше, было в обычае и у древних славян: у них же гадание принадлежало нередко к важнейшим обрядным действиям при служении богам).

Чрезвычайно интересно описанное Преториусом (XVII в.) чествование огня овина или риги, совершавшееся еще в его время пруссами, по окончании молотьбы. Резали черного или совершенно белого петуха, при чем произносили: «Габиаугия[299], будь весел и милостив к нам!» Затем хозяин, по удалении всех женщин[300], варил петуха и, положив его на покрытую белым платком получетвериковую меру, созывал сыновей и работников своих к трапезе; при этом он обращал к богу Габиаугия молитву следующего содержания: «Благодарим тебя, боже Габиаугия, за то, что мы ныне можем выделать твои благие дары». Его благодарили за то, что он милостиво оградил молящихся от пожара, и просили об еще более обильном урожае в будущем, после чего уже следовало произнесение христианских молитв. Вслед за сим, в честь богини земли Земинелы, выливали на землю пиво и затем уже приступали к жертвенному пиршеству, к которому допускались и женщины. За этим пиром каждый, кроме сваренной вместе с жертвенным петухом свинины и говядины, которых мог есть сколько желал, получал по кусочку мяса этого петуха. Все оставшееся от трапезы мясо и кости или отдавались на съедение собаке, или же зарывались в навозе. В заключение торжества хозяин, взяв в руки чашу пива, произносил: «Любезный боже Габиаугия! Мы прекрасно справили праздник, будь милостив, наш боженька, и благослови нас, наших детей и домочадцев, наш дом и двор, наш скот, хлеба и т. д.»[301]. Описание этого праздника может служить живой иллюстрацией коротких и отрывочных известий о существовании в древней Руси обряда поклонения огню под овином, обряда резания кур (или петухов)[302] под овином (ср. выше стр. 40, 58–59). Такое чествование в древней Руси овинного огня, вероятно, тождественно с упоминаемым Снегиревым празднованием «именин овина»[303], — торжеством, очевидно, в свою очередь, тождественным с описанным обрядом пруссов: «Габиаугаис» — торжество в честь бога Габиаугия, по словам Преториуса, «есть как бы праздник овинов» (der Jaugien)[304]. Огонь вообще играл немалую роль в религиозных обрядах литовских народов. Невеста у судинов, курляндцев, жмуди и литвы, во время свадебного торжества, трижды обводилась кругом огня[305]. Покидая родительский дом, она со слезами обращалась к огню очага, со следующим причитанием: «О мой любезный, святой огонечек! Кто будет носить тебе дровец, кто будет стеречь тебя?»[306] Во время жертвенного обряда, совершавшегося у пруссов, по желанию частного лица, с целью излечения человека или скотины от болезни, или избавления от других невзгод, прежде всего разводился большой огонь, к которому хозяин должен был принести все обещанное богам. Если обещанную жертву составлял козел, то он должен был привести его и держать морду животного близко к огню. В то время вайделот вынимал из огня горящую головню и, держа ее в руках, произносил молитву богам, в которой, указывая на предлагаемое им угощение, просил, чтобы они исполнили желание жертвователя. Во все время молитвы хозяин держал голову козла близ огня. Затем, по отсечении головы козла, мясо туловища и внутренности варились и съедались, голова же полагалась к огню[307]. В этом обычае нельзя не видеть выражения высокого почитания огня, которое было распространено между всеми древнеарийскими народами (ср. ниже ст.: «Огонь»), и участия его во всяком жертвоприношении. Наконец, по съедении священного козлиного мяса, прежде чем приступить к питию пива, опять совершался обряд, относившийся к огню: вайделот брал обеими руками из огня горящий уголь, кидал его себе на открытую глову, с головы сбрасывал его опять в руки, а из рук бросал его обратно в огонь, потом касался рукой земли, произнося: «Лабба, лабба!» (т. е. хорошо, хорошо!) Примеру его должен был следовать каждый, вкусивший священной козлятины[308].

Земному богу, Пушкайту, представителю священных деревьев и рощ, обитавшему под бузиновым кустом (см. выше стр. 114), предлагались жертвы таким образом: под бузиновый куст приносили хлеба, пива и других яств, и молили бога, между прочим, о том, чтобы он послал подвластных ему малорослых Парстуков в житницы, с тем, чтобы они умножали там хлеб и сохраняли его в целости. В честь же Парстуков приносили в житницы на ночь стол, на который ставили пиво, хлеб, сыр, масло и другие вареные и жареные яства, как угощение божкам; затем запирали двери и уходили, и на другой день с большим вниманием наблюдали, съедено ли что-либо из предложенного угощения, и, в случае замеченной убыли, очень радовались, видя в этом для себя залог будущего благополучия[309]. Круг приводит из французского перевода какой-то Visitatio Uvonicar. eccles. facta an. 1613, отрывок следующего содержания, относящийся к латышам, сохранявшим еще языческие обычаи: «Они (латыши) почитают некоторые священные деревья, около которых собираются в известные времена. Там они приносят в жертву черного быка, черного петуха, делают возлияния пивом; по совершении жертвоприношения, они едят, пьют и пляшут в честь своих богов»[310]. Вероятно, жертвы эти приносились Пушкайту, представителю деревьев, обитавшему под кустом, т. е. в земле, так как (на это было обращено мною внимание уже раньше) животные черной масти обыкновенно у языческих народов посвящались божествам земным или подземным.

К наиболее торжественным богослужебным обрядам литовских народов принадлежали, разумеется, совершавшиеся в главнейшие общественные годовые праздники. Таков был прежде всего весенний праздник. «В день св. Георгия (т. е. 23 апреля), — пишет Менеций (XVI в.), — они (пруссы, литва, жмудь и пр.) имеют обыкновение приносить жертву Пергрубиосу, которого признают богом цветов и растений (по словам Луки Давида, празднество это отправлялось при начале пахоты). Жертвоприношение происходит следующим образом: жрец (sacrificulus), называемый вуршкайт, держит в правой руке чашу, наполненную пивом, и, призывая имя бога, поет хвалу его: “Ты (Пергрубий), — возглашает он, — прогоняешь зиму, ты возвращаешь рощи и леса!” Пропевши эти слова (nae cantilena finita), он схватывает зубами чашу и, не прикасаясь к ней руками, выпивает пиво, пустую же чашу бросает назад через голову. (Такой своеобразный способ пития чаши, вероятно, вызван был обязательством осушать чашу до дна в один прием. Ср. выше, стр. 53, описание обряда служения Святовиту Арконскому, при котором жрец осушал рог в честь идола “за один раз”). Чашу поднимают, вновь наливают пивом, и из нее пьют все присутствующие, воспевая при том гимн в честь Пергрубия. Затем пируют целый день и водят хороводы (choreas ducunt)»[311].

Стрыйковский, в качестве очевидца, еще несколько подробнее описывает этот праздник. По его словам, весною, когда сойдет снег, когда наступает пора пахать и начинает показываться трава, поселяне сходятся в какой-нибудь просторный дом, гце вуршкайт берет чашу пива и, подняв ее вверх, молит бога Пергрубия: «О всемогущий боже наш Пергрубий! Ты прогоняешь неприятную зиму и размножаешь растения, цветы и травы: мы просим тебя, умножай хлеб наш засеянный и который мы еще будем сеять, чтобы он рос колосисто, а весь куколь вытопчи!» Выпив пиво описанным у Меиеция способом, жрец, по словам Стрыйковского, обращался к другим богам: к Перкуну с молитвою о том, чтобы он отвратил от полей вредное действие грома, града, молнии, дождя, бурь и туч; к Свайкстиксу, богу света, прося его светить милостиво и ясно на хлеба, луга, цветы и на скот; к Пильвиту — с мольбой, чтобы он дал хорошо сжать и убрать в гумно весь хлеб. При этом он выпивал в честь каждого из призываемых богов, «которых у них было пятнадцать» (вероятно, этой цифрой ограничивалось число призывавшихся в данном случае богов), по чаше пива, держа чашу в зубах, что делали, следуя его примеру, и все присутствовавшие, а затем пели, «как будто выли волки», песню во хвалу богов[312]. (Ср. у древних славян возлияния и питие чаш в честь богов.)

В заключение приведу еще описание главнейшего жертвоприношения, бывшего в обычае у народов литовских, именно заклания в честь богов козла (или быка), совершавшееся обществом по окончании жатвы, иногда же сопровождавшее и частные богослужебные церемонии. Обряд жертвоприношения, по описанию Менеция, происходил так: когда приводили жертвенного козла, вуршкайт возлагал на него обе руки и призывал по порядку богов: Потримпа, Пильвита, Пергрубия и многих других, после чего присутствовавшие поднимали козла и держали его высоко, при пении гимна. Потом опускали его на землю. Тоща жрец обращался к присутствовавшим с увещеванием, чтобы они с благоговением совершали это торжественное жертвоприношение, благочестиво установленное предками, и передали память о нем своим потомкам, — а затем собственноручно закалал козла. Кровь, собранную в чашу, он распрыскивал, мясо же отдавал женщинам, которые его варили. В то время как варилось мясо, женщины приготовляли из пшеничной муки лепешки, которые, однако, не клались в печь, но стоявшими вокруг огня мужчинами перебрасывались из рук в руки, через огонь, до тех пор, пока таким образом не испекались. В заключение целый день и всю ночь ели и пили до рвоты (usque ad vomitum). Хмельные, выходили они на рассвете из дома и зарывали остатки от кушаний в землю, в надежном месте, для, того чтобы они не могли быть похищены какими-либо птицами или зверями. Затем расходились по домам[313].

Стрыйковский описывает жертвоприношение козла или быка, совершавшееся, по его словам, в весенний, Пергрубиев, праздник. «Вуршкайт, их поп, — говорит Стрыйковский, — по языческому обычаю, надев на главу свою венок, полагал руку на козла или быка и просил всех богов, каждого особенно, чтобы они милостиво приняли приносимую им торжественную жертву; взяв быка или козла за рога, вели его в гумно, и там все мужчины поднимали его вверх, между тем как вуршкайт, опоясавшись ручником, снова призывал всех богов и произносил: “Мы совершаем достохвальное жертвоприношение, заповеданное отцами нашими, на умилостивление гнева богов”. Потом, с шепотом обойдя трижды вокруг быка, он закалал его; кровь жертвенного животного не проливалась на землю, но собиралась в особенный сосуд. Черпая из этого сосуда ковшом или чаркой, вуршкайт окроплял кровью присутствовавших, остаток же ее разливался в горшочки, и всякий окроплял у себя дома свою скотину, как в наше время, — прибавляет Стрыйковский, — в обычае окроплять ее святой водой»[314]. По свидетельству Луки Давида, жертвенною кровью окропляли не только скотину, но и дома, скотные дворы, сараи[315]. Далее Стрыйковский повторяет рассказ Менеция о своебразном способе печения пшеничных лепешек и прибавляет: «Потом начинали есть и пить, причем пели песни и играли на длинных трубах в течение целой ночи». Остатки от пира, по словам Стрыйковского, рано утром зарывались на перекрестках, с тою же целью, которую называет Менеций[316]. Симон Грунау, случайно наткнувшийся в 1520 году на козлиное жертвоприношение, совершавшееся, еще по древнему языческому обычаю, пруссами, оставил описание этого обряда, в общих чертах весьма сходное с описаниями Менеция, Стрыйковского и других. Замечательна, однако, новая черта в его рассказе, а именно, по его словам, поселяне, после молитвы вайдла, обращенной им к разным богам, еще до заклания козла, публично исповедывали грехи, совершенные ими против богов, а потом, в то время как варилось мясо жертвенного животного, каждый из кающихся становился на колени перед вайлом, который драл его за волосы и давал ему пощечину, — этим приобреталось прощение грехов, после чего они в свою очередь нападали на вайдла и дергали его за волосы: чем громче при этом вайдл кричал, тем более они верили в последовавшее прощение грехов. Затем начиналась попойка, и каждый обязательно напивался допьяна[317]. «Пока длится пиво, — говорит Лука Давид, — длится у них и священнодействие и служение богам», — и в другом месте: «Итак, их религия и богослужение состояли в жранье и пьянстве»[318].

Осеннее жертвоприношение в честь Земенника, по словам Стрыйковского, еще в его время отправлявшееся в Литве, Жмуди, Лифляндии, Курляндии и русских окраинах, происходило так: праздник в честь Земенника имел место на исходе октября. Жители трех или четырех селений делали складчину и сходились в какой-нибудь дом, с женами, детьми и слугами. Стол покрывали сеном, иногда скатертью, и ставили на него несколько хлебов, а на углах — четыре большие горшка пива; потом приводили бычка и телку, барана и овцу, козла и козу, кабана и свинью, петуха и курицу, гусака и гусыню и других домашних животных и птиц, попарно: самца и самку. Всех этих животных и птиц они убивали как жертвоприношение своему богу Земеннику. Сперва ведун или жрец, простой мужик, произнеся молитвы, по древнему обычаю, начинал бить палкой которое-нибудь из жертвенных животных, потом все кругом стоявшие также начинали ударять палками это животное по голове, брюху, хребту, шее и ногам, произнося: «Тебе, Земенник, боже наш, приносим мы жертву и благодарим тебя за то, что ты нас в прошедшем году сохранил в добром здоровье, даровал нам в изобилии всяких благ, хлеба и добра, и оградил нас от огня, железа, моровой язвы и всяких врагов наших». Затем варили мясо убитых животных и садились за стол есть их, но прежде чем приступить к каждому кушанью, ведун брал по кусочку его на вилку и бросал под стол, на печь, под лавки и в каждый угол дома, говоря: «Это тебе, о Земенник, боже наш! Благоволи принять нашу жертву и милостиво покушай этих яств!» Во время пира ели и пили до обжорства, призывая Земенника при каждом кушанье и питии, играли на длинных трубах — и мужчины и женщины, и пели песни. «На таких беседах и празднествах, — прибавляет Стрыйковский, — я сам часто присутствовал в Лифляндии, в Курляндии, в Жмуди и в Литве (следует специальное перечисление мест, где он бывал на праздниках) и присматривался к этим удивительным языческим чародеяниям, так как в тех местах и до сего времени мало знают об истинном Боге»[319].

Ограничиваюсь приведенными данными относительно жертвенных обрядов народов литовских. В них повторяются главнейшие моменты таковых же обрядов языческих славян: заклание жертвы жрецом-вайделотом в честь богов, окропление присутствующих (а затем скота и жилищ) жертвенной кровью, молитвы просительные, благодарственные Я умилостивительные к чествуемым богам и нравственное поучение народа; питие чаш и возлияния во славу богов, жертвенное пиршество и попойка, продолжавшаяся всю ночь, до рассвета, с обязательною, обыкновенно, неумеренностью в употреблении пиши и пития (пива); пение песен и гудьба; в заключение, на рассвете, зарывание в землю остатков от праздничной трапезы. Представляя в подробностях оригинальные, своеобразные черты, описанные обряды литовских народов, в общем, в деревенской простоте своей, несомненно, близко подходили к жертвенным обрядам языческих славян; одни только балтийские славяне могли иметь несколько более пышную храмовую службу, которая, однако, судя по вышеприведенным свидетельствам летописцев, отличалась лишь несколько большей торжественностью обстановки, в сущности же основывалась на тех же простых, элементарных началах: кормлении и угощении богов жертвами и возлияниями, гаданиях и молитвах, нравственном поучении народа, послежертвенной трапезе и попойке, сопряженных с невоздержностью и обжорством за столом, с разнузданной веселостью, плясками и песнями ликующей толпы.

В приведенном кратком очерке основ религиозного мировоззрения древних народов, я обратил предпочтительное внимание на главные, коренные черты их верований, в которых с очевидностью отражается первенствующее значение в народном сознании двух главнейших явлений природы: солнечного света и дождевой влаги, с дальнейшими специализациями качеств личных представителей, как этих, так и непосредственно связанных с ними, обусловливаемых ими, явлений. Я не коснулся, однако, еще нескольких весьма важных в религиозной жизни народов вопросов, именно отношения их к прочим светилам и явлениям небесным и их божественным представителям, к земле, огню, водам земным, к населяющим дома, поля, леса, воды духам, к различным представителям растительного и животного царств, к выдающимся из среды толпы витязям или богатырям, а равно и «вещим» людям, к усопшим предкам — «дедам», к загробной жизни вообще, наконец, к мрачным представителям подземного царства — преисподней. Всех этих вопросов, насколько рассмотрение их будет необходимо для уяснения религиозного мировоззрения славян, я коснусь в следующей, главной статье моего исследования, имеющей задачею начертание системы славянской мифологии.

IV. Система славянской мифологии

Глаголят ово суть боги небесние, а другие земние, а другие польстии, а другие воднии.

(Из Слова и откровения св. Апостол, по рукоп. XVI в.).

Подробно древним грекам, и древние славяне состояли из множества отдельных племен и поколений, в среде которых, как и в среде отдельных греческих племен, основные, общие религиозные понятия должны были получать более или менее своеобразное развитие. Как в среде древних греков, так и у древних славян, те же самые главные божества, у разных племен, под влиянием различных условий жизни должны были получать несколько иной характер, иные эпитеты или даже совершенно новые названия. Оттого вперед можно сказать, что и между относительно немногочисленными именами славянских богов — многие будут только различными названиями одного и того же божества, следовательно, действительное число богов еще гораздо меньше, чем число известных их имен. С другой стороны, не следует упускать из виду, что древние славяне, как уже замечено было раньше, поклонялись преимущественно стихиям, вообще явлениям природы, которые, по народному представлению, нередко населялись духами или демонами, иногда даже олицетворялись в образе бога или богини, снабженных специальными качествами, названных специальными именами. Но и эти духи и боги в большинстве случаев, как у древних италийцев и литовских народов, не имели ни рода, ни племени, ни предков, ни потомков, лишь в самых редких случаях представляя, в именах своих, как бы намек на отношение отца к сыну, напр., Бог и Божич, Сварог и Сварожич, или супружеской четы, напр., Лад и Лада, водяник и водяница, черт и чертища и т. п., — это были по большей части бесплотные, более или менее туманные образы, жившие в воображении народа, боготворившиеся и почитавшиеся народом без истуканов или идолов, под открытым небом, в природных святилищах, или у домашнего очага (напр., огонь очага, овина, духи домовые, дворовые). В этом отношении славяне представляют опять общую черту со многими древними народами: персами, пелазгами, наконец италийцами, которые, как было замечено раньше (стр. 93), до VI в. до Р.Х., почитали богов своих без идолов. Идолы русские, о которых упоминает Нестор, возникли уже позже, вероятно под влиянием варягов[320]. И в Киеве, и в Новгороде главнейшие идолы были воздвигнуты и ниспровергнуты в течение самого короткого периода времени, а потому поклонение им и не могло пустить в народе глубоких корней. Только у балтийских славян (и отчасти у соседних с ними поляков) мифология успела развиться и принять определенные, рельефные формы. «Мифологию свою они (балтийские славяне) сделали антропоморфическою, богослужение — принадлежностью касты жрецов, — замечает Гильфердинг. — Когда совершилось у балтийских славян это религиозное развитие, при господстве ли еще германцев в их земле, или во время независимости, определить невозможно; но везде, во всех свидетельствах, вера балтийских славян является уже вполне выработанною, установленною издревле: много раз средневековые повествователи говорят именно об ее божествах, обрядах и святилищах, что они старинные, давнишние, освященные временем. Также можно сказать положительно, что, хотя внешние обстоятельства и примеры чужих народов могли возбудить в балтийских славянах развитие языческой религии, однако самое развитие ее совершилось самобытно. Примеси чужих божеств в их верованиях не видно вовсе (а это вещь весьма обыкновенная в язычестве); своими силами, своим творчеством создали они себе новую религиозную систему»[321]. Мы увидим ниже, что и эта «новая» религиозная система выросла и развилась из общей основы с религиями других арийских народов; что она представляет лишь одну из ветвей, отделившихся от общего всем этим религиям ствола, обнаруживающую непосредственную, тесную связь с последним.

При нижеследующей ближайшей характеристике и систематизации божеств древних славян мною обращено особенное внимание на тексты из народных песен, заклинаний и обрядных изречений; эти тексты, отражая в себе языческое мировоззрение народа, в немалой степени способствуют уразумению религиозного значения поименованных раньше предметов поклонения, засвидетельствованных историческими памятниками.

А. БОЖЕСТВА НЕБЕСНЫЕ

1. Единый верховный небесный бог. — Небо. — Христианский Бог

У всех древних славян, как и у прочих народов арийского племени, находим понятие о божественном представителе неба, едином верховном боге, живущем на небесах, властвующем над всеми прочими. Небо, как источник необходимых для всего живущего факторов: света, с одной стороны, и влаги, с другой, проявляет благотворное свое действие в странах более северных, холодных, преимущественно в образе солнца; в странах более южных, жарких, — преимущественно в виде освежающей иссушенную зноем почву дождевой влаги. Точно так же, как у древних ариев образ бога небесного (Агурамазды, Варуны) до известной степени заслонялся образом Митры в Иране и Индры — в Индии, и у славян верховный небесный бог бледнел на западе и востоке перед богом солнца, на юге — перед дождящим богом-громовником, и понятие о нем нередко сливалось с представлением того или другого из названных богов, т. е. солнца или громовника.

Южные славяне

По свидетельству Прокопия (см. выше стр. 20), независимо от разных божеств, которым они поклонялись, признавали «единого бога, творца молнии». Очевидно, они преимущественно почитали в небесном боге способность проявлять свою милость в виде грозы, сопряженной с обильным излиянием дождевой влаги, столь необходимой в знойной полосе, занимаемой южными славянами. Очевидно, этот небесный бог представлялся им в том же приблизительно виде, как у греков Зевс, у римлян — Юпитер. Южные славяне, переступив Дунай, поселились в знойных широтах, где, под естественным влиянием климатических условий, за много веков раньше того возник и прославился на весь мир культ знаменитого «дождящего» Зевса Додонского. Здесь же, на юге, возник и до сего времени удерживается обычай, во время засухи прибегать к «дождевым процессиям» и обрядам, в основе своей напоминающим сходные обряды древних греков. В процессиях этих первую роль играет раздетая донага, окутанная живой зеленью девушка, дода или додола, которую поливают водой, в честь которой поют «додольские» песни, с тем, чтобы вызвать с неба столь долго ожидаемый, желанный дождь. (См. ниже ст.: «Небесная влага».)

Верховный небесный бог у южных славян носил общее всем славянским наречиям имя БОГ. (Ср. выше стр. 72, 73: bagha — добрые духи в Иране, Baga — один из представителей небесного света у индусов. Родственны с этим именем славянские названия бог, bog, buh и т. д.). Рождающееся в середине зимы (когда начинают прибавляться дни) солнце у южных славян называется «Божичем», т. е. сыном небесного бога. В Герцеговине и Боснии домохозяин в день Рождества Христова, рано утром (т. е. при восходе солнца), становится перед хижиной и восклицает: «Сјај Боже и Божићу!» такому-то и такому-то (перечисляются все домочадцы)[322]. «Бог» в данном случае первоначально означал, очевидно, небо или небесного владыку, а «Божич» — его чадо, солнце. И самый праздник Рождества Христова у сербо-хорватов и словинов называется «Божич», а у болгар — «Божик». (Вспомним, что у литвинов солнце точно так же называлось чадом Божьим, именно «божеской дочкой»). В отрывке одной сербской рождественской песни, сообщенной Ганушем, упоминаются «старый Бадняк» и «молодой Божич»[323]. Бадняк — громадное дубовое полено, повсеместно у южных славян сжигаемое накануне Рождества. Дуб (серб. грм, ср. гром), посвящаемый у всех народов верховному небесному владыке-громовнику (Зевсу, Юпитеру, Перкуну), служит в обряде сжигания бадняка эмблемой небесного бога, который возжигает свет возрождающегося в кратчайший день солнца. «Старый Бадняк» рождественской песни, чествуемый в рождественский сочельник жертвами и возлияниями, есть не кто иной, как этот верховный Бог, родивший «молодого Божича». Для того чтобы уяснить себе, каким воображали себе южные славяне этого Небесного Бога, «творца молнии», отца солнца — Божича, интересно прочесть величание заменившего в христианстве бога-громовника, пророка Ильи, напр., в одной болгарской народной песне:

….. Боже Иленче,

Сос ясно слънце на чело,

Сос месечина на г'рло,

Сос дребни звезде на снага[324].

(….. Боже Илья,

С ясным солнцем на челе,

С месяцем на горле,

С дробными звездами на теле.)

Такая характеристика пророка Илии, в образе неба, усеянного сияющими светилами, возможна была только в стране, где с образом громовника, замененного в данном случае Ильею, связывалось понятие о верховном представителе неба, всевышнем небесном боге. Пророк Илья в русских песнях и заговорах, как увидим ниже, характеризуется совершенно иначе, а именно всегда как специально грозовой бог, гремящий громом и мечущий огненные стрелы. Точно так и в Риг-Веде говорится, что Индра (также громовник, творец молнии, но в тоже время и верховный небесный бог) «покатил колесо Суpьи» (т. е. возжег и пустил в ход солнечное колесо)[325].

Небесный бог назывался еще именем ДЫЯ (или Дия). Дый — наименование, на первый взгляд могущее показаться скорее литературным, чем народным, сходное с древнеарийским названием небесного бога, великого отца, Dyaus (см. выше стр. 67–68), греч. Ζεύς, рим. Deus; но еще ближе сходство названия Дыя с именем римского Diespiter (Dies-pater), под которым подразумевался верховный бог, дня (dies) и света, величавшийся в гимнах салийских — «светящим Юпитером», Jupiter lucetius[326]. Имя Дыя мы встретили (стр. 41) в рукописи, носящей, по замечанию г. Тихонравова, следы южного, именно болгарского происхождения. Дый назван там наряду с первостепенными славянскими богами: Перуном, Хорсом и Трояном. В том же смысле латинское имя небесного бога встречаем и в чисто русских памятниках: в переписке Иоанна Грозного с Курбским, первый, между прочим, выражается так: «Предстатели называешь тленных человек, подобно Еллинскому Блядосяовию, яко же они равно Богу уподобляху Аполлона и Diа»[327]. В том же, без сомнения, значении употреблено имя Дыя во вставке в славянский перевод Слова Григория Богослова: «ов Дыю жьрет»[328]. В словаре Памвы Берынды (XVII в.) Ира (т. е. Гера) или Юнона называется: «жона Диева», т. е. Юпитера; в старинном азбуковнике (по списку XVI и XVII столетий) Дий называется богом еллинским; по словам того же азбуковника: «Идусы (иды) суть дни, в ниж римляне богу Дию жертву приношаху»[329]. Известно, что иды, т. е. дни полнолуния в каждом месяце, были посвящены Юпитеру светящему (Jupiter lusetius = Diespiter)[330]. Что Дый и Дий в старинных памятниках означают одного и того же языческого небесного бога, доказывается сличением сходных мест поучений св. отцов, где в соответствующих местах встречаются имена то Дыя, то Дия, напр.: «диева слоужения и кладения треб, критского учителя окааньнаго…» В другом месте: «не дыева се семена и краденья…» Еще в другой редакции имя Дыя является уже замененным именем дьявола: «дьяволя служения и кладения треб…»[331]. Дьяволом, бесом в поучениях св. отцов нередко назывались вообще языческие божества, в противоположность Богу христианскому.

Западные славяне

Славяне балтийские, по словам Гельмольда, признавали, «что есть на небесах единый бог, властвующий над прочими». Он заботился, впрочем, по словам того же автора, только о небесном, прочие же боги исполняли возложенные на них обязанности и, происходя из крови верховного бога, почитаемы были тем выше, чем ближе стояли к этому богу богов. В другом месте своей летописи Гельмольд говорит, что между многоразличными богами славян (речь, конечно, идет о славянах балтийских) главнейший был бог руян, СВЯТОВИТ, знаменитый своим оракулом, — божество, в сравнении с которым все прочие божества называются лишь полубогами, которое пользовалось предпочтительным уважением со стороны всех (балтийских) славян. Наконец, в третьем месте, Гельмольд Святовита прямо называет богом богов[332]. Из этих слов летописца заключаем, что Святовит и был вышеупомянутый верховный небесный бог балтийских славян. Описанный выше (стр. 52–53) обряд служения Святовиту в Арконском храме, по окончании жатвы, доказывает, что небесный бог этот принимал участие в делах людских, следовательно, не заботился исключительно об одном лишь «небесном», но это кажущееся противоречие может быть объяснено тем, что Святовит, как бог неба и небесного света, в то же самое время олицетворяя собою дневной, солнечный свет, получил в глазах народа преимущественно солнечную природу, подобно тому как верховный владыка южных славян преимущественно является представителем грозы и грозовых ливней. Бог же солнца принимал самое деятельное участие во всех делах людских.

Предположение, что Святовит представлял собою именно верховного небесного бога, подтверждается и самым названием его, если сличить его с наименованиями небесного бога других, древних, народов: Агурамазда, «величайший из богов», в Авесте нередко получает эпитет Çpenta-mainyu, т. е. святое (доброе) мыслящий. Соответствующий ему древний сабинский Sancus, т. е. святой, по объяснению Иоанна Лидийского, означал небо. Марциан также признает в нем небесного бога. В Игувинских таблицах Юпитер называется именем Sancus, в качестве верховного бога света и верности[333]. Имя Святовита есть как бы перевод характерных эпитетов Çpenta-mainyu и Sancus. Мы видели, что, по свидетельству Гельмольда (стр. 26), славяне призывали доброго («доброе мыслящего») и злого богов, из которых последний назывался Чернобогом[334]; нельзя не видеть в Святовите, в противоположность Чернобогу, — бога «святое или благое мыслящего» и высшего доброго бога, которого естественно было бы назвать Белбогом, т. е. богом светлого неба (Дыем = Diespiter), в противоположность Чернобогу, владыке мрачной преисподней. Идея о двух противоположных началах: добром и злом, олицетворявшаяся в лице двух владык; добра и зла (разумеется, по отношению к человеку), словом: доброго и злого бога, Белбога и Чернобога, присуща всем славянским народам: «до зла бога с милим богом», говорят сербы[335]. Полагаю, что, не называя имени Белбога, Гельмольд тем самым как бы косвенно указал на тождество с ним Святовита, так как он тотчас вслед за тем упоминает о нем как о верховном боге, в сравнении с которым все прочие божества считались полубогами. В земле лужицких сербов, близ Будишина, есть гора Чернобог, а подле нее другая — Белбог; у окрестных жителей сохранилось о них предание как о местах языческого богослужения[336]. Веlbоg — название бывшего монастыря близ Трептова, у устья Реги в Померании, на холме, названном в памятнике 1208 г. Belbuc, позже: Bealbug, Belbuk, Beibog[337]. В землях других западных славян также встречаются сходные географические названия, напр., Бялобоже и Бялобожница в Польше, Belbozice в Чехии, Belboznicja в Галиции[338]. Названия местностей, произведенные от имени «Белбог», подтверждают предположение, весьма естественное и вероятное, о существовании в старину, в среде славян, названия Белбог для высшего доброго бога, который, однако, у балтийских славян получил преобладающее название Святовита. В пользу предположения моего, что Святовит действительно почитался верховным небесным богом, свидетельствует и вид истукана его, стоявшего в Арконском храме, на острове Руяне: он был изображен с четырьмя головами, смотревшими в четыре различные стороны (см. выше стр. 27), точно так же, как высшие индийские небесные боги: Варуна, воображавшийся, а впоследствии и Брама, «душа мира», изображавшийся с четырьмя лицами, которые обращены были на все четыре страны света (стр. 73, пр. 2), наконец, как древнеиталийский четырехлицый Янус, которого одни признавали за «бога богов» (в салийском гимне, также у Макробия), другие за «вселенную», за «бога неба» (Варрон), третьи за представителя «вечного небесного движения» (Макробий); четыре лица Януса указывали «на четыре страны света» (блаж. Августин)[339], Изображения четырехлицего Януса, по которым можно составить себе приблизительное понятие о четырехголовом или четырехлицем Святовите, встречаются у Монфокона[340]. Святовит пользовался таким высоким уважением у балтийских славян, что жрец Арконского храма, где стоял истукан этого бога, входя в храм, запасался дыханием вне его стен, не осмеливаясь дышать в самом святилище (см. выше стр. 52). Эту характерную черту встречаем и в религии Агурамазды: по предписанию Авесты, жрец, приближаясь к священному огню, победителю тьмы и злых духов, «сыну Агурамазды», почитавшемуся с не меньшим благоговением, чем небесный отец его, должен был надевать себе на рот особенную повязку (paitidana), чтобы не осквернить огня нечистым дыханием[341]. Между боевыми значками, составлявшими принадлежность святилища Святовита Арконского, по свидетельству Саксона, были и орлы (см. выше стр. 28). В этом отношении арконский бог опять представляет сходство с верховным небесным богом греков и римлян: у алтаря Зевса Ликейского, по свидетельству Павсания, воздвигнуто было два столба, на которых стояли позолоченные орлы[342]. Юпитеру у римлян был посвящен орел. В честь Санкуса была названа птица, служившая авгурам для гаданий, avis sangualis, впоследствии отождествленная с ossifraga, т. е. козодоем, из породы орлов.

Необходимо сделать небольшое отступление. Каждый народ имеет своих героев, витязей, богатырей, представляющих идеал народного могущества и силы. У народа, обладавшего наиболее живым воображением, а именно у греков, создался образ народного героя, прославившегося на весь мир, — то был Геракл, сын Зевса и Алкмены. Главнейшие черты этого витязя описаны уже Гомером и Гесиодом, — здесь он является истинно греческим героем, в греческом одеянии и вооружении, вполне греком по характеру. Но, со временем, к этому образу стали постепенно примешиваться новые черты, поле его деятельности расширялось далеко за пределы Греции, до крайнего запада Европы; относящиеся к нему сказания обогащались все новыми чертами и эпизодами, — сам герой утрачивал первоначальный, чисто греческий свой характер. В состав сказаний о Геракле входили даже элементы египетские и финикийские. Народный герой, преимущественно в восточных сказаниях, уподоблялся солнцу — грозному, победоносному воителю. В числе подвигов Геракла называются разные трудные, возлагавшиеся на него работы. Число этих работ в некоторых сказаниях (напр., аргивском) определялось цифрою 12, сообразно с представлением о Геракле-солнце, проходящем через 12 знаков зодиака, т. е. 12 месяцев в году. Не останавливаясь на геройских подвигах Геракла, напомню только, что, когда постигла его смерть, он не низошел в преисподнюю, как прочие смертные (в царстве мертвых Одиссей видит только тело великого героя), но был принят на Олимп в среду бессмертных богов, где и сочетался с прекрасной богиней молодости, Гебой. Такое причисление к лику богов, обожествление или «апофеоз», составляет черту, общую сказаниям о народных героях разных народов. Имя Геракла греки давали и главнейшим народным героям иноземным; оттого, независимо от огромного числа данных греческому герою, в пределах его отечества, эпитетов или видовых наименований, соответствующих разнообразным его качествам и разновидным местным о нем сказаниям, сделались известны Гераклы египетский, финикийский, персидский, лидийский и т. д., в том числе и италийский, носящий заимствованное от греков название Геркулес, которое дано древнеиталийскому народному герою Гарану (Garanus). К подвигам Гарана-Геркулеса прежде всего принадлежит поражение жившего в подземелье чудовищного разбойника Кака (Cacus), врага местного населения. Совершив этот подвиг, Геркулес воздвигает отцу своему, Юпитеру, небесному богу, алтарь, на котором жертвует ему одного из похищенных у него Каком, теперь взятых им обратно, быков. Затем Эвандр со своими людьми, надев лавровые венки на голову[343], приветствуют победителя и спасителя от страшного врага. Эвандр провозглашает и чтит Геркулеса как бога, который в свою очередь угощает всех римлян мясом от своих волов и десятиною от своей до бычи и устанавливает порядок богослужения, которым люди должны его чествовать. Как у греческого Геракла, так и у римского Геркулеса, один из главнейших атрибутов божественного героя составляет, кроме палицы, огромный рог или чаша. В честь его, как бога плодородия полей и стад, как умножителя имущества и подателя особенного благополучия, устраивались празднества: обыкновенное, ежегодное, 12 августа, и чрезвычайные, в разных случаях; ему приносились обильные обетные дары. Служение ему состояло в том, что городской претор закалал молодого бычка или телицу и потом делал возлияние вина из рога, по преданию принадлежавшего самому богу и хранившегося, как святыня, в принадлежавшем ему храме. Вероятно, в воспоминание того, что Геркулес во время земного странствования своего поглощал пищу в громадном размере (Геракл, между прочим, назывался у греков βουφράγος, т. е. съедающий быка), в состав торжества в честь его обязательно входило жертвенное пиршество, с неумеренным употреблением пищи и питья. Геркулесу приносились жертвы перед отправлением в путь, ему жертвовалась десятая часть военной добычи, и такая жертва опять обязательно сопровождалась пиршеством. Культ Геркулеса слился у римлян с культом Санкуса (в древнейшем значении бывшего богом неба), он сам получал эпитет «святой», «святой отец» (Sanctus, Sanctus Pater), он получал даже эпитет «небесный», как, напр., в одной древней надписи — «Herclo Jovio» (Jovius — небесный). В то же время солнечная природа его выразилась в эпитете «непобежденный», invictus, обыкновенно даваемом солнцу[344].

Мы видим, что древнеиталийский народный герой в своем апофеозе заключает в себе черты бога плододавца и вообще бога солнца, даже бога небесного, а самый культ его представляет поразительное сходство с культом Святовита Арконского (ср. выше стр. 52–54): обыкновенный праздник Геркулеса отправляется в середине августа, праздник Святовита — после жатвы, т. е. в тоже самое вpeмя; у обоих к главнейшим атрибутам принадлежит рог, из которого в первом случае городской претор, во втором — верховный жрец делает возлияние в честь бога; у Геркулеса оружием служит громадная палица, у Святовита — громадный меч: этим оружием оба разят врагов страны, в которой живут; в честь Геркулеса делаются приношения при отправлении в путь, к Святовитову коню обращаются за советом, отправляясь в поход или в морское плавание; и Геркулесу и Святовиту предлагаются обетные дары и известная доля военной добычи; к культу обоих принадлежит обязательно жертвенная трапеза с обязательным чрезмерным потреблением пищи и пития. Вспомним, что послежертвенное пиршество в праздник Святовита совершалось «именем веры», «неумеренность» на этом пиршестве признавалась «добродетелью, а воздержание — стыдом». Обоим богам, наконец, посвящены были храмы в разных местах италийских и славянских (у Балтийского моря) земель. Только у Святовита солнечная природа выразилась рельефнее (вспомним белого коня, оракула, 300 вооруженных всадников); кроме того, как бог богов, как верховный владыка небесный, он характеризуется изображенными в его святилище орлами; он, сам, по древнеиндийской традиции, снабжен четырьмя головами, обозревающими все четыре страны света; в честь его ежегодно закапается христианин; жилище его так свято, что даже верховный жрец, по словам Гельмольда[345], пользовавшийся большим почетом, чем князь, не осмеливался дышать в нем, когда выметал его перед наступавшим годовым торжеством. Святовитово знамя, в руках руян, давало им право касаться всего, человеческого и божеского, все громить и разорять; Святовитов конь решал важнейшие общественные внешние дела; Святовитов рог указывал на будущий урожай, давал знамение и предупреждал народ в случае грозившего ему в будущем голода. Все народы и поколения славян, жившие на Балтийском поморье, посылали в Аркону за оракулом, принося верховному богу тучные жертвы. Кто же был после всего сказанного великий Арконский бог, как не такой же Геркулес, представитель народной доблести и силы, охранитель и благодетель народа, возведенный в высшее божеское достоинство, народный герой, святой витязь = Святовит? Окончание имени бога — вит у летописцев, упоминающих о нем, нередко пишется vitus, witzилиwiz. После приведенного сравнения Святовита с италийским божественным героем, нельзя не признать слова vitus, witz или wiz за славянское слово — витязь. Независимо от свидетельства Гельмольда о небесной природе Святовита, верховного бога, бога богов, она выражается и в названии, которое дает ему один из списков Книтлинг-саги, где он именуется Svaraviz, т. е. небесный витязь (svar, svarga [санскр.] = небо) — именем, опять вполне соответствующим «Небесному Геркулесу» древней надписи. Сама идея о небесном верховном боге, разумеется, жила в народе еще раньше создания образа Святовита в том виде, в каком он известен нам по описанию Саксона Грамматика. Здесь образ верховного бога небесного уже в сильной степени заслонился образом солнцеподобного обожествленного витязя, которого можно было бы назвать Геркулесом Арконским. В этом факте нельзя не признать опять естественного влияния климатических условий: на юге бог — «творец молнии», «старый бадняк», — вступил в права верховного небесного бога, а здесь, в широтах северных, такая же первенствующая роль естественно выпала на долю солнца, в образе народного «святого витязя».

Определив, таким образом, природу Святовита Арконского, по его наиболее характерным признакам, взглянем на позднейшие о нем свидетельства писателей. Экгард («Monum. Jutreboc», 57) утверждает, что славяне почитали солнце под именем Святовита («Slavi omnino Sоlem sub nomine Suantowiti colueruut»). Стредовский (Sacra Мог. Hist. 43) отождествляет его с солнечными богами, Яровитом и Поревитом («Svantovitus, qui etiam apud alios, mutato nonnihil dialecte, Serovitus, Herovitus, Borevitus est nominatus»)[346]. Такой же приблизительно смысл имеет приведенное ниже толкование Святовита, в древнечешских глоссах, именами ратных (в первоначальном значении своем — солнечных) богов Ареса и Маворса. Преобладание в Святовите солнечной природы над специально-небесною (выражающеюся в эпитетах «бог богов», «святой», в 4 головах, орлах, вообще в первенствующем значении Святовита перед всеми прочими богами Балтийского поморья) обращало на себя преимущественно внимание позднейших писателей, опускавших из виду первоначальную, основную природу Святовита, как небесного бога. Апофеоз народного витязя, возведение его в достоинство бога богов, в среде славянского племени, вообще отличающегося миролюбивым нравом, сравнительно с воинственными соседями своими германцами и скандинавами, нище нельзя было встретить естественнее, чем у славян балтийских, приходивших и с теми и другими в наиболее частые столкновения, а из них в особенности у руян, отличавшихся, наравне с велетами, преимущественно своим геройским, неустрашимым нравом[347].

В том, что имя «Святовит» означает не что иное, как святой витязь, окончательно убеждает нас сравнение арконского бога с одноименным ему древнесабинским Санкусом. Санкус, которого, как мы видели выше (стр. 131), в основном, первоначальном его значении древние писатели признавали за «небо», за «небесного бога», Санкус, именем которого Игувинские таблицы называют Юпитера, в качестве бога света и верности (Sancus = Dius fidius), — этот древний Санкус в Риме известен под именем Semo Sancus, т. е. полубог, обоготворенный герой, божественный витязь Санкус. Варрон же приводит мнение Элия, что «Санкус на сабинском языке означает то же, что Геркулес — на греческом»[348]. Итак, аналогия полная: Semo Sancus — Геркулес Сабинский, Святовит — Геркулес Арконский.

Имя Святовита оставило следы в разных географических названиях; так, в Померании встречаем названия местностей: Swantewitz (ныне Wantewitz), Smantewitz (= Swantewitz?), а на группе Руянских островов — главном центре культа Святовита — целую серию названий святых мест (святой — характерный эпитет Святовита = Sancus): Swantewostrae (святой остров), Swante grad, Swante kam, Swante gore (ныне Swantow), Swantich, на Волыне — Swantust, в Померании — Swanthusz, Swantow[349].

Саксон Грамматик говорит, что Святовит имел храмы в очень многих других местах, не называя, однако, этих мест. Прежде всего можно предполагать существование храмов названного бога в только что поименованных местностях, носящих имя бога; кроме того, в местности, упоминаемой в Поморском памятнике 1277 г. — Swarawiz (вероятно, нынешний Schwarfs близ Ростока)[350]. Может быть, с культом Святовита находятся в связи названия местностей в нынешнем герцогстве Мекленбургском, производные от кобь, кобник, каковы, напр., Kuppentin и Cobandmerhagen, называемые в актах XIII в. — Cobendin и Cobendinerhagen[351]: именем Cupencus (= кобник) у сабинов назывался жрец Санкуса, очевидно, близкородственного Святовиту. Не назывались ли словом кобник, свойственным древнеславянскому языку, и жрецы Святовита? Себастиан Манн, описывая город Гайн в Мейсенской области, замечает, что, по преданию, в этой местности, когда она еще принадлежала вендским сербам, высоко почитался Святовит[352]. — В Московском историческом музее ныне хранится гипсовый слепок с четырехлицего истукана, принадлежащего обществу наук в Кракове, признаваемого некоторыми за идола Святовита[353].

Автору древнечешских глоссов к Mater Verborum также известно имя Святовита, он пишет: «Svatovit — Ares, bellum» и далее называет его «Mayors». Он понимал, следовательно, в Святовите только представителя военных подвигов, борьбы. Может быть, в такой видовой форме знали и почитали в старину Святовита в Чехии; Палацкий утверждает, что чехи, долго спустя, по принятии ими христианства, посылали в Аркону за оракулом (Рalackу. Gesch. v. Böhm. I, 336); но умалчивание о Святовите старинных чешских памятников дает повод предполагать, что он не был народным богом чешским, но имя арконского бога, столь громко звучавшее на всем Балтийском поморье, не могло не дойти и до слуха чехов, и они иногда посылали к нему за оракулом, а чешский глоссатор, естественно, занес имя его в свою энциклопедию.

Существование и у поляков — язычников представления о небесном верховном боге вселенной подтверждается преданием (стр. 23), по которому люди весною прислушивались к пению кукушки, полагая, «что высший владыка вселенной превращался в кукушку и предвещал им срок жизни». Это предание, может быть, навеено древнегреческой легендой о посещении Геры Зевсом, во время весенних бурь и ливней, в образе кукушки[354].

Верховный владыка у поляков, по словам Длугоша, М. Бельского и др., был IECCA, приравниваемый летописцами к Юпитеру (стр. 22). В летописи Прокоша, признаваемой за подделку, но по отношению к мифологическим данным, в ней заключающимся, вероятно, сообщающей сведения, основанные на народных преданиях, высшим богом называется Тrzу, т. е. Трояк или Трибог, истукан которого имел будто бы три головы на одной шее. Это известие совершенно совпадает с несомненным фактом, что в Штетине высшим владыкою — Sununus paganorum deus, как выражается Эбон, признавался Тpиглав, властвовавший над тремя областями мира, в том числе и над небом[355].

Лужицкие сербы называли второстепенных богов прибогами (pribohojo), по отношению к верховному — ПРАБОГУ[356]. Языческое название «Прабог» до наших дней сохранилось в поговорках венгерских русинов, употребляющих это имя ныне в смысле злой, нечистой силы, напр.: «Бес ти и сто прабози!», «Иди до сто прабогов!»[357] и т. п.

Восточные славяне

Между божествами восточных славян встречаем имя БОГ, тождественное с названием верховного бога у южных славян, называемое наряду с Перуном и Волосом, напр., в упомянутых выше (стр. 36 и 37) договорах Игоря и Святослава: «Да будет клят от Бога и от Перуна», «да имеем клятву от Бога, в его же веруем, в Перуна и в Волоса, скотья бога». В приведенных примерах имя Бога очевидно употреблено в смысле верховного Бога, отдельного от прочих великих богов: Перуна и Волоса; в обоих случаях имя Бога стоит на первом месте, что говорит в пользу первенствующего его значения.

И у восточных славян известна противоположность между двумя мирами — добра и зла, светлым и мрачным, белым и черным, представительствуемыми двумя владыками: БЕЛБОГОМ и Чернобогом, о котором говорит Гельмгольд. Не имея прямых указаний на почитание русскими Белбога, мы встречаем, однако, в России названия местностей, происходящие от имени «Белбог», так, напр., имя это встречается во множественном числе как название урочища (близ г. Городка в окрестностях Москвы), называемого Белые боги[358]. Известен и Троицко-Белбожский монастырь в Костромской епархии[359].

В Белоруссии сохранилось ограниченное воспоминание о Белбоге, в лице Белуна. Это божество признается белоруссами источником богатства и милосердия. Он выводит из леса заблудившихся в нем путников: «циомна (темно) у леса без Белуна», говорят белоруссы; он помогает жать на нивах, наделяет бедняков деньгами: «мусиц, посябрывся з Белуном», т. е. должно быть, подружился с Белуном, говорят о человеке, которого посетило счастье. Здесь образ Белбога получил весьма ограниченный, деревенский характер. Белоруссы представляют Белуна стариком с длинною белою (но не седою) бородою, в белом саване, с белым носом[360].

О боге, снабженном белыми атрибутами, соответствующем Белуну или Белбогу, знают и латыши. В одном заговоре «на удой» обращаются к его помощи со следующими словами: «Бог шел по дорожке, белый кафтан на нем, белая палочка в руках. Иди, боже…, принеси мне всякое благо и т. д.». В заговоре от недуга упоминается Белая баба, которая излечивает недуг, сравниваемый со злым духом, и возвращает здоровье, сравниваемое со святым, добрым духом: «Белая баба топила баню белыми дощечками, из липовых листьев (липа — священное дерево у латышей, см. выше стр. 102), веник вязала, терла свежим молоком. Прочь всякий недуг от (имярека)! Недуг отстает, добро, здоровье пристает! Злой дух отстает, святой дух пристает!..»[361]

Понятие о Белбоге, как о высшем представителе небесного света и добра, как у западных, так и у восточных славян, отождествилось с образом бога солнца, источника высшего света и тепла, победителя тьмы и стужи, от которых наиболее приходится терпеть в северных широтах. Оттого в культе Белбога-Святовита находим черты, свойственные специально богу солнца, напр.: белый конь, посвященный Святовиту (вспомним о «солнцевом коне» в войске царя Дария, о колеснице Митры, запряженной белыми конями, о белых конях, приносимых персами в жертву богу солнцу, о конях, посвящавшихся у греков Гелиосу, у римлян — Марсу); по ходу этого коня и иными способами производились гадания жрецами Арконского храма, следовательно, Белбог-Святовит является и в качестве вещего бога, как Аполлон, Марс; кроме того, воинственный характер Святовита, подобно южным солнечным богам войны и побед: Митре, Аресу, Марсу, также говорит в пользу преобладающей в нем солнечной природы, притом в смысле южного, знойного, палящего, разящего огненными лучами солнца. У восточных славян понятие о светлом, белом боге, в смысле бога солнца, не разящего или пожигающего лучами своими, а мирного и ласкового благодетеля рода людского, подателя плодородия и всяких благ, перенесено на Ярила, а в христианстве — на св. Георгия Победоносца (См. ниже ст.: «Олицетв. Солнца» — Ярило, св. Юрий).

По представлению русских поселян (напр., Грубешовского уезда Люблинской губ.) солнце есть огонь, поддерживаемый ДЕДОМ[362], под именем которого, следовательно, в данном случае следует понимать верховного небесного бога. По произволу Деда начинается день и наступает ночь. «Дед» напоминает «старого Бадняка» сербо-хорватов. По болгарскому поверию, Дедо-Господь некогда ходил по земле в образе старца и поучал людей пахать и вообще возделывать землю[363]. О добром седовласом старце — «Деде», странствующем по земле и наделяющем бедных богатством, рассказывают на Украине[364]. Такое же приблизительно значение имеет упомянутый выше белорусский старец — Белун. В последних случаях образ верховного бога принял весьма ограниченный, деревенский характер.

В Ипатьевской летописи (начало которой представляет перевод с греческой летописи Малалы) имя «высшего бога»: Феоста (т. е. Гефест, под именем которого здесь подразумевается египетский Прабог — Фта, бог первобытного, несозданного огня, бог тепла и света, родоначальник солнца (Фра), творец вселенной, словом, божество, соответствующее до известной степени древнеарийскому Dyaus) переведено словом СВАРОГ, и далее говорится: «Солнце-царь, сын Сварогов»[365]. Солнце в вероучениях древних народов естественно признается чадом неба, отсюда и Сварог, как отец солнца, естественно мог бы быть признан представителем неба, тем более, что и у индийцев небо называлось почти тождественным именем — Svar, Svarga. Svor в чешских глоссах к Mater Verbonun переводится zodiacus, т. е. небесный круг. Вспомним, что персы, по свидетельству Геродота, принося жертву Агурамазде, призывали «весь небесный круг» (см. выше стр. 69). Мы видели выше, что, по словам различных, в особенности мусульманских, писателей, многие славяне поклонялись огню и солнцу (и вообще небесным светилам); мы увидим ниже, что, по народному представлению, и ныне еще не исчезнувшему в среде русских поселян, огонь происходит из неба, как и солнце, огню приписываются не только пожары, но и засухи, как и солнцу (см. ниже ст.: «Огонь»), — отсюда естественное родственное сближение огня и солнца, из которых первый в церковных поучениях, как мы видели выше, называется Сварожичем, а второе, в Ипатьевской летописи, — сыном Свароговым. Несмотря, однако, на такое правдоподобие названия у восточных славян бога неба — Сварогом, невольно рождается некоторое сомнение в действительности этого факта, ввиду того, что, кроме указанного места Ипатьевской летописи, представляющего притом не оригинальный текст, а глоссированный перевод греческой летописи, имя Сварога нище более в славянских памятниках не встречается (на памятники не славянские и на географические названия исследователи в данном случае не обратили внимания); это обстоятельство во всяком случае доказывает небольшую популярность имени Сварога, если бы даже действительно в той местности, где жил автор соответствующего отрывка Ипатьевской летописи, в лице Сварога и почитался небесный бог, отец солнца. Проф. Ягич доказывает, что автором указанного отрывка Ипатьевской летописи был житель северной Руси, именно Новгорода. «Я полагаю, — говорит г. Ягич, — что новгородский монах едва ли знал имя Сварога из действительных преданий местного (новгородского) язычества, так как имя это нище более не упоминается… Весьма легко могла достигнуть до Новгорода молва о северо-западном Сварожиче (засвидетельствовано лишь это имя, но имя “Сварожич” невольно наводит нас на имя “Сварог”), хотя бы в Новгороде ни тот, ни другой никоща и не были известны и почитаемы». Если «Сварог действительно выражает нечто личное, — продолжает проф. Ягич, — то, конечно, “Сварожич” находится к “Сварогу” в отношении сыновнем; но если “Сварог” имел значение только светлого пространства, следовательно — неба (ср. сходные образования: чертог, острог, пирог, творог — ни одно из этих слов не имеет личного значения), то личность начинается лишь со “Сварожича”, и тогда можно совершенно обойтись без бога “Сварога”. Замечательно, во всяком случае, при разрешении этого вопроса, то обстоятельство, что русский глоссатор несомненно исходит от бога “Сварога”, “Сварожича” же, в этой форме, даже и не знает (вместо “Сварожича” стоит однозначащее выражение “сын Сварогов”»[366].

Для ближайшего разъяснения этого вопроса приведу полный соответствующий текст Ипатьевской летописи: «И бысть по потопе и по разделеньи язык, нача царьствовати первое Местром от рода Хамова, по нем Еремия, по нем Феоста, иже и Саварога (или: Зварога) нарекоша егуптяне; царствующю сему феосте в Египте, в время царства его, спадоша клеще с небесе, нача ковати оружье, прежде бо того палицами и камением бьяхуся. Ти же Феоста закон устави женам за един муж посягати и ходити говеющи, а иже прелюбы деющи казнити повелеваше, сего ради прозваша и Бог Сварог: преже бо сего жены блудяху, к нему же хотяша, и бяху аки скот блудяще; аще родяшеть детищь, который ей люб бываше дашеть: се твое дитя; он же створяше празднество и приимаше. Феост же сии закон разсыпа, и встави единому мужю едину жену имети, и жене за один муж посягати; аще ли кто преступить, да ввергнуть и в пещь огнену. Сего ради прозваша и Сварогом и блажиша и егуптяне. И посем царствова сын его, именем Солнце… Солнце-царь, сын Сварогов, еже есть Дажьбог, бе бо муж силен» и т. д[367].

«Три раза, — замечает проф. Ягич, — в этом рассказе встречается имя Сварога, в первый раз, правда, довольно странно, в форме “Саварог” или “Зварог”, как будто бы рассказчик с намерением желал придать имени скорее египетский, чем славянский характер. Во второй же и в третий раз имя “Сварог” очевидно приводится в связи с деятельностью “Феосты”: рассказчик говорит, что “Феоста” получил имя “Сварог”, потому что он делал то и то. Следовательно, русский глоссатор понимает значение имени “Сварог”, он совершенно определенно объясняет его из того, что делал Феоста. Что же делал Феоста (Ήφαιστος)? Он получил клещи и первый начал ковать»[368]. Затем он основал брак и повелевал казнить прелюбодеющих, казнь же эта заключалась в том, что они ввергались «в пещь огнену». «Сего ради прозваша и бог Сварог». В данном случае Сварог является, как мне кажется, именно повелителем огня и вместе с тем, подобно Гефесту и Вулкану, основателем домашнего очага и семейного начала, а как отец солнца (по тексту греческого оригинала), которое, по народному представлению, родственно огню (см. ниже ст.: «Олицетв. Солнца» — Сварожич), — отцом и огня. Огонь же издревле известен был в России под именем Сварожича (см. выше стр. 40); отсюда, если вообще отрицать существование самостоятельного славянского небесного бога по имени «Сварог», имя этого невольно должно было подвернуться глоссатору, как самое естественное название для отца огня — Сварожича. Ввиду этого, если уж непременно принимать имя «Сварог» за производное от «Сварожича», кажется, нет необходимости привлекать к делу северозападного Сварожича, а можно довольствоваться русским Сварожичем — огнем, с которым «Феоста, как божественный кузнец, находится в теснейшем, непосредственном отношении.

— Впрочем, даже и проф. Ягич не отрицает окончательно возможности действительного существования слова «Сварог»: по его словам, новгородский писатель во всяком случае не выдумал этого имени, но оно «или действительно уже существовало в этой форме», или же сложено автором по дошедшему до его слуха имени «Сварожич». Во всяком случае, однако, засвидетельствованное древними памятниками наименование бога солнца у балтийских славян и бога огня у русских одним и тем же именем, «Сварожич», говорит, по моему мнению, в пользу первого предположения, что название «Сварог» существовало раньше, чем «Сварожич», если не как наименование бога неба, то, по крайней мере, как название неба, «небесного круга» (инд. svar, svarga, древнечеш. svor), или, что по моему мнению наиболее вероятно, как название божества первобытного, несозданного огня, творца мира, в смысле пробега Феоста — Фта, отца солнца и земного огня. В этом последнем смысле имя Сварога, в форме Савракте (= Сваракте) или Соракте, засвидетельствовано древними памятниками, хотя и не славянскими. Имя Савракте известно было за много веков до христианства, оставив, опять в древней Италии, несомненные следы свои в названии гор, из которых наиболее известная, по крайней мере, была вулканического происхождения. Об этом — позже, в статье о Сварожиче-Солнце.

Итак, верховный бог неба получил у древних славян следующие названия: Бог (Прабог), Дый (Дий), Святовит, Іесса (Trzy?), Белбог[369] (Белун), Дед и Сварог.

Мы видели уже раньше, что славяне, олицетворяя известные, почитаемые ими явления природы, не переставали, независимо от этого, почитать и самые физические явления. Так было и по отношению к НЕБУ, которое до нашего времени считается народом святым, божественным. По словам Ибн-Дасты (см. выше стр. 44), древние славяне молились о плодородии, поднимая просяные зерна в ковше к небу. Крестьянин из окрестностей Волегаста, повествовавший о видении, которое представилось ему. в лесу, удостоверял справедливость своих слов клятвами, причем обращал взоры к небу[370]. Козьма Пражский, сообщая древнюю легенду о пришествии Чеха и его дружины в обетованную землю, говорит, что Чех приветствовал названную его спутниками по имени его землю, вознеся руки свои к небесам (ad sidera)[371]. До сего времени во многих заклинаниях и песнях встречаются выражения: «глядеть на небо», «вздыхать до неба», в смысле молитвы к небу, также непосредственные обращения к небу, напр.:

Из моравской песни:

Ро zahrade zarána chodlla,

А na Jasnynebe pohlédala:

I mně slunko svítilo…[372]

(По саду утром ходила,

И на ясное небо глядела:

И мне солнышко светило…)

Из великорусских заклинаний:

— Ты Небо отец, ты земля мати![373]

— Ты Небо слышишь, ты Небо видишь, что хочу делать над телом раба (имярек)[374].

Из галицко-русской думки:

Хожу, нуджу, ручки ламлю,

Вздыхаю до неба,

С тяжким жалем промавляю:

«Мужа мени треба»[375].

В Малой Руси хозяин, выходя на сев, берет с собой хлеб, соль и рюмку водки и все это ставит в поле на том месте, откуда хочет начать сеять. Прежде, нежели бросить в землю горсть зерна, обращает глаза к небу и говорит: «Роди, Боже, на всякого долю»[376]. Староверческие толки (беспоповщина и нетовщина) до позднейшего времени исповедывали грехи свои, зря на небо или припадая к земле[377].

Христианство, несмотря на почти тысячелетний (местами же еще более продолжительный) период своего господствования в славянских землях, не в состоянии было заглушить в народе древние, языческие верования, — слишком крепка сила живущих в нем языческих преданий, слишком жива в нем сила воображения, чтобы он, сохранив и по сие время главные черты древнего земледельчески-пастушеского быта своего, — мог отрешиться вполне от древних верований, веками унаследованных им от праотцов. Прежнее мировоззрение народа, с водворением в нем христианства, не умерло, но, более или менее изменяясь под влиянием времени и иных, новых, условий жизни, продолжало и по сие время продолжает жить в народе. То, что прежде называлось верою, ныне носит название суеверия, в сущности же и то и другое почти не представляет различия. Отцы христианской церкви в немалой степени сами, хотя и поневоле, способствовали сохранению в народе его древнего миросозерцания: исходя из практического взгляда, что новое учение не могло бы привиться к народу, если бы не представляло с учением языческим многих общих черт, они пользовались для своих целей чертами, общими старой и новой религии, заботясь лишь о замене в обращаемом в христианство народе понятий языческих сродными с ними понятиями христианскими, названий богов языческих — названиями христианского Бога, Богородицы, ангелов и святых; первые христианские храмы нередко воздвигались на местах бывших языческих святилищ[378] главнейшие христианские праздники назначались в дни прежних праздников языческих.[379] Народ постепенно привыкал переносить прежние понятия свои о богах на новые объекты, свойства древних богов приписывались христианскому Богу и его святым. Однако, кроме простого замещения языческих богов новыми предметами поклонения и боготворения, по мере постепенного возрастания числа святых и угодников, далеко превосходившего число древних богов, происходила постепенная специализация качеств и свойств, приписываемых народом тому или другому святому, или целым группам святых. Древние, более простые представления о богах постепенно разветвлялись, и эти разветвления олицетворялись в образе того или другого святого.

Народ не забывал, впрочем, вполне и старых богов своих, стихийных и личных, — они, под старыми же именами, также продолжали существовать для него вместе с новыми. Происходили самые пестрые смешения воззрений языческих с христианскими. Естественное при таких обстоятельствах существование двоеверия подтверждается историческими свидетельствами. Так, напр., в XII веке, в среде штетинских славян, обращенных в христианство, но еще не отрешившихся от прежних верований, по словам Эбона, рядом с христианскими святилищами воздвигались и языческие капища, а народ «двоеверно поклонялся и немецкому Богу и прежним богам своих отцов»[380]. В летописи Титмара под 981 г. читаем, что не только язычники, но и христиане поклонялись языческим богам[381]. Целый ряд свидетельств о почитании языческих божеств славянами, уже исповедовавшими христианскую веру, приведен был раньше (стр. 21, 40). То же самое, разумеется, в меньшей степени, встречаем и в наше время. Во многих русских песнях и заклинаниях, на ряду с Богом, Божьей Матерью, святыми, ангелами, призываются небо, светила небесные, земля, реки, озера и пр. В молитвах скопцов, сложенных в чисто народном духе, подобное двоеверие сказывается с поразительной наглядностью. Во время принятия «новика» в секту молятся: «Прости, Господи, прости меня, Пресвятая Богородица, простите меня ангелы, архангелы, херувимы, серафимы и вся небесная сила. Прости небо, прости солнце, прости луна, простите звезды, простите озера, реки и горы, простите все стихии небесные и земные». Перед пророчеством, во время богомоления скопцов, произносят: «Простите солнце, месяц, прости матушка сыра земля. Господи, благослови мне говорить не своими устами, а всели в меня святый Дух твой!»[382] В карпато-русской песне девушка, став под явор, вздыхает: «Боже, Боже мой! Ей явор, явор зеленый!».[383] В белорусской купальской песне встречается припев: «Божа ж мой, ой ель моя зеленая, Божа ж мой!»[384] Малорусский заклинатель одновременно взывает к Богу, святым, солнцу, месяцу, зорям. Великорусский поселянин, увидя молодой месяц, произносит: «Молодой месяц! Дай тебе Господи круты рога, а мне добро здоровье!» (Ворон, губ.)[385]. В русской семицкой песне, вместе с Троицей и Богородицей, призывается Дид Ладо:

Благослови Троица,

Богородица!

Нам в лес пойти,

Нам венки завивать.

Ай Дидо, ай Ладо![386]

Сходное явление встречаем и у лытышей. Так, напр., в заговоре от рожи произносят: «Солнце, небо, земля, звезды, Божий сын, Святой Дух, помогите спасти человека и снять с него боли!» В заговоре от вывиха: «Да придут на помощь ввертывать, вправлять и исцелять мать Лайма, мать ветер, богиня моря и святая Мария!» или: «Боже отец, Кука (?) мать, мать Лайма, святая Мария да приходят на помощь!» В заговоре от чемера, между прочим, встречаются слова: «Святой Бог едет на коне Перкуна»[387].

Замечательно, что и сами святые христианской церкви, как увидим ниже, нередко называются богами, напр.: «Боже Иленче» (болгар.), «Luby božo z nebes, — luby svjaty Jurjo» (луж. серб.), «Welky Bože, swaty Jene» (Ян, Иоанн — чеш.), «св. Андрею… дай Боже знати» (малорус), «Боже милостивый св. Николаю» (галиц. рус.) и т. п. В Орловской и Псковской губерниях об иконах, приносимых на дом, говорят «боги ходят»[388]. Люди, которые носят иконы, в Мценском уезде (Орлов, губ.) называются богоносами[389].

Представление славян-язычников о верховном небесном боге, без сомнения, значительно; облегчило водворение в среде их христианского учения: Бог, Прабог, Дый, Белбог, Святовит — «бог богов», заменились единым верховным Богом христианским, вокруг которого группировались Богородица, святые и ангелы, как в языческом вероучении около «прабога», или «бога богов», «прибоги» или второстепенные боги. Как в язычестве, у славян западных и восточных, образ верховного небесного бога нередко сливался с образом бога солнца, так и в христианстве, в произведениях народного творчества, древний небесный бог, а также бог солнца, замещались Богом христианским. Семья небесных светил сравнивается в народных песнях восточных славян и теперь еще с семьей Божьей, во главе которой стоит солнце — Бог. Так, напр., в малорусской колядке описывается костел, в котором три окошечка: в первом светит солнце, во втором — месяц, в третьем — звезды (зироньки),

Не есть воно ясное солнце.

Але есть воно сам Господь Бог.

Не есть воно ясный мисяць,

Але есть воно Сын Божий.

Не есть воны ясные зироньки.

Але есть воны Божие диты[390].

Достойно внимания, что в песнях южных славян солнце обыкновенно является подчиненным Богу небесному: оно идет на ночь отдыхать к Богу, за ним ухаживает Божья Мать; невеста молится Богу и солнцу[391]; солнце, обиженное девушкой, которая хвалится перед ним своей красотой, идет жаловаться на нее Богу; обиженное вилой, которая не хочет давать ему воды, оно обращается с жалобою к св. Иоанну Крестителю[392] и т. п. Согласно древне-арийскому преданию, что ветер есть дыхание небесного бога (Варуны, стр. 73), в христианстве Св. Дух отождествляется народом с духом или дыханием Божьим, так, напр., в одной галицко-русской колядке встречается припев:

Подуй же, подуй, Господи, из Духом Святым по земли![393]

Имя Бога во многих случаях заменило собой и другие божества языческие, напр., в заговорах для привораживания женщины, где к Богу обращаются почти буквально в тех же выражениях, как в подобных же заговорах, имеющих совершенно языческий характер, — к ветрам, огню и т. п. В заговорах на защиту скота от дикого зверя, от болезней и пр. имена Бога и святых заместили, очевидно, имя бога солнца, также Волоса — «скотья бога», и т. д. Смешение понятий христианских и языческих естественно вело к самым разнообразным замещениям языческих божеств христианским Богом и святыми: чем более бледнело и утрачивалось в народе представление о древних его божествах, тем более, разумеется, должен был теряться и параллелизм, между этими божествами и соответствовавшими им, замещавшими их, божественными представителями христианского вероучения.

Приведу несколько примеров молитвенных возглашений к Богу, призываемому, очевидно, в смысле Бога небесного.

Колядки: Сербо-хорват.

a) Daj nam Bože, koledo!

Dobru pašu, koledo!

Za kravice, koledo!

I оvěiсе, koledo!

Da nam dadu, koledo!

Šatre mllka, koledo!

Da možemo, koledo!

Okupati, koledo!…….

Mladog boga, koledo!

I božiča, koledo!

(Дай нам, Боже, коледо!

Доброе пастбище, коледо!

Для коровок, коледо!

И овечек, коледо!

Чтобы они дали нам, коледс

Ведра молока, коледо!

Чтобы мы могли, коледо!

Окупать, коледо!

Молодого бога, коледо!

И божича, коледо!)

б) Molimo se, Lado!

Mollmo se víšnjemBogu,

Oj Lado oj!

Da popuhne, Lado!

Da popuhne tihi vjetar,

Oj Lado oj!

Da udari, Lado,

Da udari rodna kl$a,

Oj Lado oj!

и т. д.[394]

(Молимся, Ладо!

Молимся всевышнему Богу,

Ой Ладо ой!

Чтобы подул, Ладо!

Чтобы подул тихий ветер,

Ой Ладо ой!

Чтобы ударил (т. е. пошел), Ладо!

Чтобы ударил плодородный дождик,

Ой Ладо ой!) и т. д.

Поселянин, в окрестностях Дьяковара, выходя сеять, обращает взоры на солнце и произносит:

Всемогущий Боже, Творец всего! Удостой меня своею милостью, чтобы мой посев был так чист, ак чисто солнце, и плодотворен и обилен, как несчетные звезды на небе[395].

В словинской весенней песне просят бога покатить свое колесо (т. е. солнце) и даровать ясную погоду:

Bog daj vedro,

Bog potočiswojekolo

Na naše stodole

I na naše pole..[396]

(Боже, дай вёдра,

Боже, покати свое колесо

На наши житницы

И на наше поле…)

Из чешских песен:

— Dej nam, Pan Büh, zdravj.

— Pomoz mnè Bože

V torn velkem sauženj[397].

(— Дай нам, Господь Бог, здоровья.

— Помоги мне, Боже мой,

В этой великой беде.)

Из моравских песен:

— Dej Bože ourodu

Na našu zahradu.

— Daj Bože slunečka[398].

(— Дай, Боже, урожая

В нашем саду.

— Дай, Боже, солнышка.)

Из польской колядки:

U tego pana

Biala kamienica:

Urodzi się žyto

I jarą pszenica.

Dai že Panie Bože,

Coby sie zrodzila,

Coby nas ta pani

Na žniwo prosila…[399]

(У этого господина

Белый дом;

Уродись жито

И яровая пшеница.

Дай же, Господи Боже,

Чтобы уродилась,

Чтобы нас эта госпожа

Позвала на жниво…)

Великорусс.

Причитание, при совершении обряда засевания зерен, накануне нового года:

Уроди, Боже, всякого жита по закрому,

Что по закрому да по великому,

А и стало бы жита на весь мир крещеный. (Тульс. губ.)[400]

Из заговора:

Спаси, Господи, и помилуй меня, раба своего (имярек), на пчельнике мои пчелы старые и молодые от всякого зверя, и от всякой птицы, и от водяного потопления, и от нечистого духа, и от лукавого человека[401].

Белоруссы, поздравляя с новым годом, произносят:

Благослови, Боже, у каморы, у оборы, и у поли, и у гумне, и дай уродзай земли, дожжу; суши, граду, чары насылання, уси чертовские дзела оддаляй, а зробь добро и милосць от Бога…

Зажиночная песня:

Народи, Божа, жита,

И густа и велика,

Кыласом кыласиста,

Ядром идряниста!

Народи, Божа, яра,

И циста, вятиста,

Ядром идряниста!

В других песнях встречаем еще следующие обращения к Богу:

а) Дай, Божа, доленьку,

А дай, Божа, счасцика,

Свекорку богатого…

б) Перенес Бог цераз серпок,

Переняся, Боже, цераз душок…

Судзиу же, Боже, пожаць,

Судзиж, Боже, сножиць…[402]

Из малорусских песен:

а) Ой роды, Боже,

Сю пшеницю як лозы,

На вдовыне счастя,

На сыритскии слезы…[403]

б) Роди, Боже, жито

На новее лито,

Густее, колосистее,

На стеблю стеблистее…[404]

Галицко-русс.

В некоторых колядках молитва людская к Богу влагается в уста Божьей Матери (или св. Петра):

(Матенька Божи… нана Бога просить:)

Зароди, Божейку, яру пшеничейку.

Яру пшеничейку и ярейке житце!

Буде там стебевце саме тростове…

Будут конойки, як звездойки,

Будут стогойки, яко го ройки…[405]

Из пожеланий к новому году:

— Роди, Боже,

Жито пшеницю,

Всяку пашницю,

В запичку детей копицю.[406]

— Дай же вам, Боже, сивого коня, мати,

Дай же вам, Боже, ходити по межи, коны раховати…

Дай, Боже, счастья, здоровья в том доме.[407]

Во всех приведенных примерах молитвенных обращений к Богу народ просит лишь в общих чертах небесного Бога вселенной о даровании ему урожая, счастья и благополучия. Более специальный характер имеют, как увидим ниже, молитвы, обращаемые к другим божествам и заменившим их святым христианской церкви.

2. Солнце. — Замещение его Богом

Народ привык видеть в светиле дня благодетельного попечителя и покровителя человека, с родительской заботливостью наделяющего его всякими благами. Существование всей живой природы находится в теснейшей связи с появлением и захождением солнца, с различными фазами солнцестояния. С восходом солнца вся природа пробуждается от ночного сна, а по совершении им своего дневного оборота, с наступлением ночи, она прекращает свою деятельность и вновь погружается в сон. По народному представлению солнце утром рождается или загорается, а вечером погружается в море, на отдых: «Встань (пробудись)», — восклицает молодец в сербской песне, — «родило сé сунце». Восток называется стороной, «откуда се јасно сунце радја». «Загоритесь, солнце и месяц», — произносит латышский заклинатель. «Солнце ся в море купае», т. е. «солнце! спочило», — говорят галицкие и угорские русины[408]. Вспомним представление латышей о солнце, которое ложится вечером в золотую лодочку, а утром, восходя на небе, оставляет на волнах лодочку пустой (стр. 106). Весенние лучи солнца пробуждают природу от зимнего оцепенения. Светлые, теплые, продолжительные дни вызывают в ней усиленную деятельность, плоды которой обеспечивают благосостояние человека. По мере приближения солнца к точке низшего его стояния, мрак и холод получают перевес над теплом и светом, природа замирает и застывает, скованная, как и само зимнее солнце, чарами злых духов преисподней, пока животворная сила возродившегося весеннего солнца не разобьет этих оков, не обогреет и не пробудит природу к новой жизни, к новой деятельности. Понятно, что при полной зависимости человека от положения солнца, по отношению к населяемому им месту, весь строй его жизни сложился под влиянием этой зависимости; он издревле с радостью и надеждой на будущее встречал ежегодно рождение солнца, когда начинали прибавляться дни, с благодарностью приветствовал его весною, когда, после продолжительной зимы, оно освещало и согревало его кормилицу, мать сырую землю, с благоговением и трепетом преклонялся перед его торжественным и в тоже время грозным величием, когда оно достигало точки высшего своего стояния, высшего блеска, проливая на землю наибольшую массу тепла и света и в то же время угрожая смертельными болезнями и засухой. Взгляд древнего славянина на благотворную природу солнца, почти совпадающий со взглядом на тот же предмет народов литовских (ср. выше стр. 106 и сл.), отражается в следующем отрывке из словинской обрядной песни (из Зильской долины), которая поется под липой, при встрече весны:

Le čakej, čakej, sonce,

Oj rumjeno sončice!

Jas ti mam w'liko powédati,

Pa śe w'liko weč prašeti.

(Ну постой, постой, солнце,

Ой румяное солнышко!

Я имею тебя многое поведать

И еще более. спросить.)

— Jas pa ne mam čakati

Mam w'liko obslewatl,

Wse dolince ino chriberce,

Tudi wse moje s'rotice[409].

(— Я не могу остановиться,

Я должно многое осветить,

Все долины и горы,

И всех моих сирот.)

В сербской песне выражается та же мысль, — солнцева мать спрашивает своего сына: «Где ты будешь спать, кто тебя разбудит»,

Да огријеш земљу и градове,

А и ону млогу сиротињу,

Голу; босу и не опасану[410].

(Чтобы ты согрело землю и города,

И всех многочисленных бедняков,

Нагих, босых и неопояса иных.)

В песнях южных славян, именно сербских, очень часто упоминается о родстве солнца с прочими небесными светилами: светлый месяц — его брат, денница — сестра. И на Руси (напр., в Луцк, уезде Волынской губ.) луна и звезды, считаются семьей солнца[411]. Литвины признают месяц мужем, а звезды — детьми солнца[412].

Солнце в поговорках разных славянских народов является со значением божества благого, милосердного, приносящего счастье в дом, в который оно заглядывает: «Еще и в мое оконце блисне (или: загрее) колись солнце» — говорят галицкие русины[413]. «Взойдет солнце и к нам на двор» (великорусс.), «заглянець сонце и в наше воконце» (белорус), «bedzie i przed naszemi wrotami slońсе» (польск.), «doћ ћe сунце и пред наша врата» (серб.), «дè соньце, там и сам Господь» (малорусс.) — обычные поговорки[414]. В песнях скопцов, сложенных в чисто народном духе, нередко даже переделанных из народных песен, с соответствующим замещением некоторых слов или стихов новыми, лже-Христос их (Селиванов) величается солнцем, месяцем, напр.: «Благослови солнце, луна, — Над главами глава царь, — Благослови наш Искупитель… О, свет наше солнышко, — О, свет наше красное, — Сударь батюшка родимый…»

Другая песня, сложенная в честь того же Селиванова, начинается так: «Ты свети, свети, свети светель месяц, — Обогрей нас красное солнышко! — Прикатился к нам Государь батюшка…»[415] («Прикатился» — выражение прямо указывающее на уподобления лже-Христа «катящемуся» по небу солнечному кругу или колесу). Вообще дорогие сердцу лица, жених, невеста, мать и пр., величаются народом ярким или жарким солнцем (серб.), красным солнышком (русс.). Ср. Владимир красное солнышко в русских былинах.

Чехи, хорутане и сербы клянутся солнцем, а русские простолюдины — светом Божиим: «Чтоб мне свету Божьего не взвидеть»[416]. В большие праздники весенние и летние русский народ ходит караулить «играющее» при восходе своем солнце и приветствовать его песнями. В сербских рождественских песнях солнце, увидев рождество Христово, «од радости тринут (трижды) заиграше»[417]. Купальская или петровская малорусская песня начинается так: «Из-за гори сонечко иде и грае», — или: «Заграло сонечко на Ивана, — Де сходить сонце, сходить, там грае»[418]. «На Ивана рано — соунце играло», — поют белоруссы[419]. Некоторые купальские песни в припевах обращаются к солнцу: «Сонейко, сонейко!» — этим возгласом начинается каждый стих двух белорусских купальских песен, записанных Чечотом[420]. Мораване гадают по солнцу, словаки и русские призывают его как божество в заговорах[421]. Многие обрядные изречения народ произносит, обращаясь лицом на восток или к самому солнцу. В сербской свадебной песне отец уговаривает дочьневесту обратиться к солнцу и помолиться истинному Богу и жаркому на востоке солнцу: «Окрени се сунцу на истоку, — Помоли се Богу истиноме — И жаркоме на истоку сунцу»[422]. В болгарских песнях девушка смотрит на солнце и вопрошает его, или даже крестится на солнце: «К'рст си чини бела Ружа, — К'рст си чини срешта слънце»[423]. «Выйду я в чистое поле, стану на восток лицом, на запад хребтом», — произносит великорусский заклинатель[424], или: «Выйду на широку улицу, на восток лицом, на запад тылом, послонюсь и помолюсь»[425]. «На восток он (молодец) Богу молится», — читаем в русской былине[426].

В Никоновой летописи свет христианской веры сравнивается со светом солнечным: «И бысть благочестие велие, а сияше вера христианская яко солнце»[427]. В древней повести о девицах смоленских, како игры творили, говорится о ночи, «в которое родился пресветлое солнце великий Иоанн Креститель»[428]. Солнцем праведным нередко именуется и Иисус Христос. Затмение солнца, наводящее ужас на человека, издревле служило в народном суеверии знамением предстоявшего общественного несчастья. По общему во всей северной Европе поверью, солнце во время затмения съедается злой силой: «И солнце не бысть светло, но аки месяц бысть, его же невегласи глаголют снедаему сущу», — так объясняли себе затмение и в древней Руси. В Литве верят, что змоки и чародеи постоянно нападают на солнце во время его бега — и оно от того меркнет[429].

Солнце получило на народном языке наименования: бога, солнца — царя или князя, солнца божьего, чада божьего, солнца праведного, солнца красного, солнца светлого и тресветлого. Солнце призывают в песнях, причитаниях и заклинаниях, причем оно нередко, как у латышей и литвинов, именуется «матушкой», его просят проглянуть и осветить и обогреть землю, или подарить красоту (т. е. озарить светом и как бы очистить лицо от некрасивого вида), его вопрошают как всевидящего и всеведущего бога о том, что происходит в далеких местах, молят о покровительстве и помощи в разных случаях, наконец, обращаются к нему с сетованиями и жалобами на недолю.

а) Призывания солнечного света:

Болгарские девушки вызывают солнце, когда оно нужно бывает для сушки хлеба, сена и пр.:

Печи, печи слжнчице![430]

(Пеки, пеки, солнышко!)

Из словинской песни (плач девушки):

Sijaj, sijaj solnizhize![431]

(Сияй, сияй, солнышко!)

Из сербских песен:

— Жарко сунце, oбacјaј ми лице!

— Сини жарко од истока, сунце!

И разведри мое блиједо лице[432].

(— Жаркое солнце, освети мое лицо!

— Свети жарко с востока, солнце,

И разведри (развесели) мое бледное лицо.)

В Моравии дети в пасмурную погоду, смотря на тучи, поют:

Vyndi, vyndi, slunko,

Za (jak) mákovo zhiiko[433].

(Взойди, взойди, солнышко,

Как маковое зернышко.)

Словаки поют:

Rej, slunečko, rej,

Hory, doly krej,

Povyskoč si vejše,

Na tej naši střeše,

Kolo udelej[434].

(Гей, солнышко, гей,

Покрой (своим светом) горы и долы,

Поднимись повыше,

На этой нашей крыше,

Ступай колесом.)

Из старопольской песни:

Sviéč sviéč sl'oneczko![435]

(Свети, свети солнышко!)

В Верхней Силезии приносят в дар солнцу особого рода печения — slońćęta, при этом пляшут и припевают:

Graj, si once, graj,

Tutaj sa tvoi slońćęta[436].

(Играй, солнце, играй, Здесь твои slońćęta.)

Из великорусских песен:

— Взойди, ясное солнышко,

Обогрей нас, добрых молодцев,

Добрых молодцев, со девицами[437].

При появлении солнца в светлое воскресение дети поют:

— Солнышко, вёдрышко,

Выгляни в окошечко,

Твои детушки плачут.

Солнышко покажись,

Красное нарядись…[438]

— Солнышко, вёдрышко,

Прогляни, просвети

Твои детки плачут…[439]

Когда долго стоит пасмурная погода, дети вызывают солнце:

— Взойди, взойди, солнышко!

Сварим тебе борщику,

Поставим на елкою,

Покроем тарелкою,

Положим яичко,

Яично скатится,

Солнышко схватится.[440]

Из свадебной песни:

Свети, свети, месяц,

Нашему короваю!

Проглянь, проглянь, солнце,

Нашему коровам[441].

Из причитания, коим окликают усопших родителей:

Уж ты солнце, солнце ясное! Ты взойди, взойди с полуночи, ты освети светом радостным все могилушки, чтобы нашим покойничкам не во тьме сидеть, не с бедой горевать, не с тоской тосковать[442].

Из галицко-русской думки:

Ой убили Николайка под зеленым бучком…

Ой засвети, светле солнце, та и в тоты причовки…[443]

б) Просьбы о даровании красоты лица:

Из малорусских девичьих заклинаний:

— Сонечко ясне, красне, освичаешь гори, долини, освити мое личко, щоби мое личко було ясне-красне, як сонечко.

— Добрый день тоби, сонечко яснее! Ты святе, ты ясне-прекрасне; ты чисте, величие и поважне; ты освищаешь горы и долины и высокие могылы, — освиты мене, рабу Божу перед усим мыром. добротою, красотою, любощамы и мылощамы… Яке ты ясне, велычне, прекрасне; щоб и я така була ясна, велычна, прекрасна пред усим мыром хрыстыянским на викы виков аминь[444].

в) Вопрошения всевидящего солнца о том, что происходит в далеких местах[445]; просьбы о том, чтобы приснился суженый:

В болгарской песне молодая женщина, вышедшая замуж в далекой стороне от родительского дома, вопрошает солнце:

Іой, слънце, слънце, іой ясно слънце!

Високо греешь, редома гледашъ,

Дали виде, слънце, моя-та майка?

Моя-та майка, сльнце, и мои-те брате?

Мои-те брате, слънце, и мои-те сестре?

Мои-те сестре, слънце, и мои-те снахе?..[446]

(Эй, солнце, солнце, эй ясное солнце!

С высоты ты светишь, на всех равно глядишь,

Видело ли, солнце, мою мать?

Мою мать, солнце, и моих братьев?

Моих братьев, солнце, и моих сестер?

Моих сестер, солнце, и моих снох?..)

Сербск.

В свадебной песне «Млада Стана сунце заклинаше»:

О тако ти, мoјe сунцо жарко!

Тако сјало, никад не тамнело!

Јеси љ данас преко Рисна сјало?

Јеси љ Косту дворе обасјало?..

(О ты, мое жаркое солнце!

Ты так светило, никогда не померкало!

Светило ли ты сегодня над Рисаном?

Освещало ли двор Косты (Константина)?..)

Далее она расспрашивает солнце о том, как веселятся ее жених и его родня и т. п.

В другой свадебной песне девушка становится против «жаркого солнца», кланяется и точно так же задает ему вопросы о том, что делает ее возлюбленный, вспоминает ли он о ней, пьет ли в честь ее здравицы и т. д.

Девушки в Среме, чтобы увидеть во сне будущего жениха, молятся вечернему солнцу, показывая на венок:

Сунашце на заоду! Као што ти овај венац сада видиш, тако јасно и лепо дај да и ја у сну ноћас видим онога, који ми јеe од Бога суђен.[447]

[Солнышко на заходе! Как ты теперь видишь этот венок, дай мне так же ясно в эту ночь увидеть во сне того, кто мне сужден от Бога (моего суженого)].

В словинской (крайнской) песне женщина, находящаяся в разлуке со своим больным ребенком, смотрит в окно на восходящее из-за горы солнце и обращается к нему с вопросом:

Kaj te prásham, tí rumêno sónze,

Kaj mòje bóino dètįze déla?

(Что спрошу тебя, ты, румяное солнце,

Что делает мое больное детище?)

Вечером она с тем же вопросом обращается к месяцу[448].

Со времен татарщины, вероятно, сохранился возглас к солнцу русских мальчиков:

Сонечко, сонечно, скажи, віткіля татаре йдуть?[449]

г) Молитвы о покровительстве и помощи в разных случаях:

Из сербской свадебной песни:

(Брат отпускает сестру свою, при закате солнца. Правой рукой он держит узду, а левой машет на солнце, говоря)

Лако полако, сунашце жарко,

Док ceja Неда из двора подје,

Из двора подје, у други додје.[450]

(Тихонько, потихоньку (заходи) жаркое солнышко,

Пока сестра Неда не пойдет из двора,

Не пойдет из двора, не дойдет до другого.)

Из словацкой песни:

Kolo slunkо, kolo, bud' poledne skoro.

Este slunko kolej, bud' poledne skorej.

Slunatečko moje postoj že mi v miere,

Pokel ml sbereme toto pole bielé.

Sedaj slunko, sedaj, rovenku si hledaj,

Kym rovenku najdeš, az na čisto zajdeš.

Sedaj slunko, sedaj, frajera mi hledaj.

«Veru nezasednem pokul ho nenajdem».[451]

(Колесом, солнышко, колесом, будь полденьскоро,

Еще быстрее, солнышко, колесом, будь полдень скорее.

Солнышко мое, постой же в меру (?),

Пока мы не соберем хлеб с белого поля.

Садись, солнышко, садись, ищи себе ровню,

Когда найдешь себе ровню, совершенно зайдешь.

Садись, солнышко, садись, ищи мне жениха!

— «Конечно не сяду, пока его не найду».)

Из великорусских заклинаний:

— (При отыскивании клада.) Матушка, красное солнце! Как ты освещаешь своим светом видение зрака, такожде покажи рабу Божию (имярек) поклажу сию (Симб. губ.).[452]

— Гой еси, солнце жаркое! Не пали и не пожигай ты овощ и хлеб мой, а жги и пали кукол и полынь траву! (Южн. Сибирь).[453]

— Праведнее ты, красное солнце! Спекай у врагов моих, у супостатов, у супротивников, у властей воевод и приказных мужей, и у всего народа Божьего, уста и сердца, и злые дела и злые помыслы, чтобы не возносились, не промолвили, не проглаголали лиха супротив меня (Новгор. губ.).[454]

— (На укрощение гнева матери) Солнце ясное, звезды светлые, небо чистое, поля желтые — все вы стоите тихо и смирно, так была бы тиха и смирна моя родная матушка по все дни, по все часы, в ночи и полуночи.[455]

— (Присушка) Стану я на сырую землю, погляжу на восточную сторонушку, как красное солнышко воссияло, припекает мхи-болота, черные грязи. Так бы припекала, присыхала раба божия (имярек) о мне, рабе Божием (имярек) — очи в очи, сердце в сердце, мысли в мысли; спать бы она не засыпала, гулять бы она не загуляла.[456]

д) Обращения к солнцу в плачах и сетованиях:

В Краледворской рукописи читаем:

Aj ty slunce, aj slunéčko!

Ту li si žalostivo,

Čemu ty svietiš na ny,

Na biedné ludi?[457]

(Ax ты солнце, ах солнышко!

Отчего ты так печально,

Зачем ты (так печально) светишь на нас,

На бедных людей?)

Из плача Ярославны (в «Слове о полку Игореве»):

Светлое и тресветлое солнце! Всем тепло и красно еси: чему, господине, простре горячую свою лучто на ладе вой?

Кроме приведенных примеров, в песнях и обрядных наречениях всех славянских народов, встречаем обращения к солнцу, именуемому также «богом», «богом на небе» или «на высоте» — обращения, которые ныне нередко понимаются народом как бы отнесенными к христианскому Богу, но которые, несомненно, свидетельствуют о замещении в них имени солнца именем Бога. Впрочем, в иных случаях название Богом именно солнца не может подлежать никакому сомнению, так как оба названия встречаются рядом.

В моравской песне просят Бога «светить», — просьба эта, разумеется, относится к солнцу:

Svttaj Воžе, svitaj,

Со by spěšej den byl.[458]

(Засвети, Боже, засвети,

Чтобы скорее наступил день.)

Словаки поют:

Svitaj Boze, svitaj,

Aby skor mrkalo.[459]

(Засвети, Боже, засвети,

Чтобы скорее рассветало.)

В плаче Ярославны (см. выше) солнце названо господином (т. е. господом или богом).

В малорусской песне читаем:

И к сонечку промовляе:

«Поможь, Боже, чоловику».[460]

На Украине обращаются к солнцу:

— Сонечко, сонечко! Одчини (т. е. открой), боже, виконечко (окошечко).[461]

В малорусских и галицко-русских свадебных песнях просят Бога «светить короваю», — просьба эта в приведенном выше примере (стр. 167a) относилась к месяцу и солнцу, — замещение очевидно:

— Засвети, Боже, из раю

Нашему короваю.[462]

— Милый Боже, великий наш буде коровай.

— Проси Бога Марисенько,

Щоб Бог дал,

Щоб ти ся коровай вдал,

Як день белый,

Як Бог милый,

Як ясное соненько,

Что светит в оконенько.

Во всех этих мало- и галицко-русских примерах солнце непосредственно называется «богом», «милым богом». Ср. величание солнца «милым богом» в латышской песне (стр. 107).

В других галицко-русских свадебных песнях, которыми сопровождаются разные действия, совершаемые при свадебном обряде (плетение свадебных венков, украшение свадебного деревца и пр.), обращения к Богу и Богородице, которых приглашают сойти с неба, очевидно, также первоначально относились к небесным светилам, именно к солнцу и луне. Таковы, напр., следующие возглашения:

— Сойди, Господи, з неба!

Бо нам тя за все треба,

Веноньки зачинати,

Щастечком укладати.

— Сступи, Боже, з неба!

Теперь же тя нам треба.

Зачни нам веселяйко

На наше подворяйко,

Тихое, веселое,

Абы було щасливое!..

— До нас, Боженьку, до нас!

А в нас теперь гаразд,

И ты, Божая Мати,

Вступай же нам до хаты!

Будешь нам помогати

Деревце збирати,

Всеми пятьма палцями,

Шостою долонею,

Щобы з доброю долею!

— Благослови, Боже,

И ты, Божая Мати,

Деревце убирати.[463]

На Украине восклицают:

Сонце би тя побило!

в том же смысле, как: «щоб тебе Біг (т. е. Бог) покарав!»[464]

В малорусских и галицко-русских песнях встречаем, кроме того, возгласы и припевы вроде следующих:

— Боже, з неба высокаго![465]

— Славен еси, гей славен ее и, наш милый Боже,

На высокости, славен еси![466] и т. п.

В великорусской святочной песне встречаем величание:

Уж как слава Богу на небе, слава![467]

В польских песнях находим возглашения:

— О Bože, Bože w wysokoši!

— О Bože, moj Bože,

Zwysoklegonieba![468]

В заключение приведу еще два примера, в которых девушка вопрошает бога о своем возлюбленном, или просит, чтобы он ей приснился. Сравнение этих примеров с вышеприведенными (стр. 168) позволяет с некоторой вероятностью предполагать, что и здесь произошло замещение имени солнца именем Бога.

В хорватской песне девушка восклицает:

Da mi je znati, Воže moj,

Gdi se nalazi dragl moj.[469]

(Кабы мне знать, Боже мой,

Где находится милый мой.)

Из моравской песни:

Dé mnē Bože ten dar

Со se mně v nod zdál.

Pod našem vokénkem

Hezké šohajek stál.[470]

(Даруй мне Боже (чтобы совершилось) то,

Что мне приснилось в эту ночь:

Под нашим окошком

Стоял прекрасный юноша.)

Приведенные молитвенные возглашения, обращаемые к солнцу и в наше еще время всеми славянскими народами, также уцелевшие еще в народе остатки почитания и боготворения солнца, проявляющиеся в указанных поговорках, обычаях и обрядах народных, вполне подтверждают справедливость письменных свидетельств о поклонении солнцу у древних славян: Халкондилы (стр. 21) — о чехах, мусульманских писателей (стр. 32, 35) — о балтийских славянах, писателей русских (стр. 34, 35) — о русских[471].

3. Олицетворение солнца

Независимо от боготворения солнца как физического явления воображение народа представляло себе божество солнца и в образе личного бога.

Южные славяне

В известиях, сообщаемых Страбоном об италийских венетах (см. выше стр. 19), упоминается о святилище Тимаво, посвященном богу, названному Страбоном греческим именем — Диомед. Этому последнему венеты приносили в жертву белого коня. Не скрывается ли под этим именем божество солнца, в честь которого такое жертвоприношение было бы вполне естественным и уместным? Не было ли самое имя Диомеда (Διομήδης), хорошо знакомое слуху греческих и римских писателей, позднейшим замещением другого названия, напр., какого-нибудь обожествленного солнцеподобного венетского героя (примеры боготворения народных витязей мы встретим позже у балтийских славян), или, быть может, искаженным обозначением бога солнца венетов, по сравнению его с Митрою — богом мидийским, Διομηδιχος (такое производство соответствовало бы, напр., названию Диониса, бога нисейского — Διόνυσος)?

В области Аквилеи, на северном берегу Адриатического моря, также далее на север, в Норике, по свидетельствам Геродиана и Тертуллиана, был известен, как один из главнейших богов, Аполлон, прозванный Belis, Belenus или Belinus.[472] Не скрывается ли под этими прозваниями имя славянского Белбога как божества света и солнца? Гильфердинг указал на то, что Белин или Белен был главным богом италийских венетов. «Некоторые из новейших писателей, — замечает он, — приняли этого Белина за кельтского бога. У кельтов Цезарь, в числе второстепенных богов, приводит Аполлона, замечая только, что он “отгоняет болезни” (В. G. VI, 17); но как называли кельты этого бога, мы не знаем; в известных нам надписях, принадлежащих кельтскому краю, имя Белина или Белена не встречается. Напротив того, многочисленные надписи, найденные в Аквилее, Граде и около нынешней Венеции, показывают, что Белин был местным богом этой страны, но, конечно, никто не станет выдавать жителей Аквилеи, Града и Венецианского края за кельтов. Тертуллиан называет Белина богом нориков (Apolog. с. 24)… Это свидетельство указывает также не на галльское, а на славянское происхождение Белина, ибо главное население Норика составляли славяне… Что Белен или Белин был действительно главным народным божеством венетов в Италии, подтверждается тем, что ему, судя по уцелевшим остаткам, воздвигнуто было в их стране наибольшее число памятников. (По свидетельству Геродиана, Белину особенно поклонялись жители Аквилеи). Самое имя Белин или Белен указывает на то, что это было божество светлое, вероятно, тот же представитель светлого начала, как Белбог, которого мы находим у других славян… Отождествление Белина с Аполлоном еще более подтверждает это предположение». Далее приведены примеры найденных в стране италийских венетов надписей: «Веlinо sacr.», «Веlеnо aug sacr.», «Apollini Веlеnо» и т. п.[473]

К числу богов италийских венетов, имена которых увековечены на древних надписях, принадлежит и «добрый бог Бронтон» (см. выше стр. 20). О значении этого бога мы, за отсутствием какой-либо ближайшей его характеристики, можем судить только гадательно, по его названию. Если понимать наименование бога в смысле греческого названия, то можно видеть в нем Зевса Бронтона (Ζεύς Βροντών = Jupiter tonans), т. е. громовержца[474]. Не следует ли, однако, признать его за представителя солнечного зноя, так как последний называется в сербских песнях словом, близкородственным Бронтону, — «врућина»? В сербской песне «Женитьба месяца», при распределении свадебных даров, апостолу Петру достается летний зной — «летне врупине»[475]. Если бы вышеупомянутый Бронтон был представителем летнего зноя, то он, разумеется, принадлежал бы к циклу солнечных богов, и, в таком случае, соответствовал бы древнеиталийскому богу, припекающему или высушивающему землю, известному нам только уже под греческим названием Jupiter Anxur (ανξηραίνω = высушиваю). Последний изображался на монетах в виде безбородого юноши, снабженного скипетром и чашей, увенчанного большой лучистой короной или лучистым нимбом.

У западных (балтийских) славян мы встретим сходного с Юпитером Анксуром солнечного бога, «Припекала», который, быть может, соответствовал Бронтону италийских венетов. Заметим, что изображение молодого Юпитера, почитавшегося как солнечное божество, было очень распространено в древней Италии; между прочим, и в Пицене, стране, занятой народом сабинского племени, пицентами, найдена бронзовая статуя молодого, полуодетого юноши, голова которого, как у Юпитера Анксура, окружена лучами. Статуя эта снабжена непонятною надписью, в которой, однако, можно с достоверностью разобрать слово Juve = Jovi, т. е. Юпитеру[476]. Я возвращусь еще к этой статуе при рассмотрении значения Припекалы.

Наконец, между божествами венетов мы встретили выше (стр. 20) еще одно, названное Вajas. Древнейшее значение глагола «бајати» было: «светить» (ср. стр. 178, пр. 1). Светить и белеть, освещать и обеливать — синонимы: «Луна со звездами ночь обеляет», — говорит Кирилл Туровский[477]. Отсюда Bajas может быть истолкован как и Ясонь (стр. 178), как светлый, ясный бог, или Белбог; в таком случае он также принадлежал бы к солнечным богам, и толкование Гильфердинга, основанное на новейшем значении слова baja, оказалось бы неверным.

У прочих обитающих в южной полосе славян встречаем представления о боге солнца в виде блестящего воинственного юноши или восседающего в золотом чертоге, или едущего на блестящей колеснице. По сербскому поверью царь-солнце, молодой прекрасный юнак, сидит в своем царстве на золототканном пурпурном престоле, подле него две девицы — заря утренняя и заря вечерняя, и семь ангелов-судей — звезд, и семь вестников — звезд хвостатых (комет), и лысый дедушка — старый месяц. У сербов же существует предание о золотой колеснице и белых, ретивых конях солнца.

Хорваты воображают, что в день «креса» (Иванов день, 24 июня) царь-солнце пирует в своих чертогах, и тогда лучи его, которые он пускает по свету стрелами во все стороны, играют в воздухе. Об «игрании» солнца в день рождества Христова упоминают сербские песни (см. стр. 163).

Хорутане представляют солнце вечно юным воином, который разъезжает по небу на одноколке, запряженной двумя большими белыми конями и украшенной белым парусом: колебание паруса производит ветры и дождь[478]. Золотая колесница, белые кони, блестящая фигура бога солнца, воинственный его характер, пускаемые им по свету золотые стрелы, все это — представления, знакомые уже древним ариям и, без сомнения, унаследованные от последних славянами.

Рождающееся, в день христианского праздника Рождества, солнце у сербо-хорватов называется именем БОЖИЧ, а отсюда и сам праздник Рождества у сербо-хорватов, так же как и у словинов, носит название «Божич», у болгар — «Божик». Имя Божича встречается нередко в народных, рождественских или «божичных», песнях сербо-хорватов. Ныне, разумеется, Божич преимущественно понимается как олицетворение христианского праздника, но из слов рождественских песен явствует, что в первоначальном значении своем Божич был лучезарный сын небесного бога (ср. выше стр. 108–109, в литовской песне: «Солнышко, божеская дочка»), откуда произошло и само название его по отцу, Богу: когда приходит Божич, то, по словам сербской «божичной песни», наступает веселье, питье вина и ведение коло. В другой песне Божич является в «бадный дан», т. е. бадний день, или канун Рождества, он созывает пастухов, приветствует их «славно, по-сербски» и предлагает делать приготовления для пира и увеселений, долженствующих сопровождать наступающий праздник. Наконец, в третьей, «божичной»· же, песне солнце (т. е. тот же Божич) обращается к своей сестреденнице: «О денница, любезная сестрица! Приятно нам смотреть как сербы пьют холодное вино, как пьют и как поют, радуясь Христову рождению»[479]. В «божичной» песне, сообщенной Караджичем, Божич представлен с золотым пучком (т. е. золотыми лучами) в руках; им он позлащает ворота, в которые стучит:

Божић, Божић бата

На o6oјa врата,

Носи киту злата,

Да позлати врата

И обоја побоја.[480]

(Божич, Божич стучит

В обои ворота,

Несет пучок золота,

Чтобы позлатить ворота

И обе вереи.)

Раньше (стр. 128) уже было приведено обрядное изречение, произносимое в Боснии и Герцеговине хозяином дома, рано утром, в день Рождества Христова (заменившего собой древний языческий праздник рождения солнца) перед хатой: «Сияй Боже и Божич, нам, нашему дому» и т. д. Под именем Бога и Божича здесь, очевидно, подразумевается небесный бог и новорожденное чадо его, солнце. Соответственно этому, в сербской рождественской песне упоминается «старый бадняк» и «молодой Божич». Бадняк — сжигаемое в рождественский сочельник громадное дубовое полено — есть олицетворение верховного бога, т. е. бога-громовника, у южных славян, как мы видели выше, занявшего между божествами первенствующее место, подобно Индре, Зевсу, Юпитеру (ср. ниже ст.: «Перун»). Вот перевод отрывка из этой песни: «Будем молить Бога за старого за Бадняка, за младого за Божича, Божич бает (т. е. светит) по всему свету, по всему этому свету»[481]. Вальвазор (в конце XVII в.) писал, что крайнские словины почитают разные языческие божества, в том числе и Божича (Boxitium), по имени которого кануны Рождества, Нового года и Богоявления назваются божичами. Тот же писатель говорит о языческом боге ускоков, Бадняке (Badnyak)[482].

Западные славяне

Между западными славянами бог солнца известен был у чехов и родственных им словаков и моравов, под именем ЯСОНЬ или ХАСОНЬ (Gasoň — Jasoň, или Chasonň). Gasny (-jasny), no словарю Юнгмана, значит светлый, белый; w gasny den = bjledně; Gasoň, Chasoň = Phoebus[483]. Отсюда заключаем, что имя Ясонь соответствует ясному, белому богу, т. е. Белбогу. О природе и свойствах этого бога мы в древних памятниках сведений не находим и должны судить о нем 1) по смыслу, заключающемуся в характерном его имени, и 2) по позднейшим о нем преданиям. Судя по имени, нетрудно узнать в нем известного всем славянам западным и восточным Белбога. По позднейшим преданиям — он бог солнца, соответствующий Фебу. Странский (De republ. Bohem. с. 6) называет его, как бога солнца, впереди всех прочих богов, как наиболее важного. Стредовский также признает его за бога солнца.

Эти свидетельства подтверждаются весьма большим числом происходящих от имени «Iасонь» или «Iесень» (= Iесса) названий местностей, особенно в Моравии и Венгрии, также в Богемии, Галиции и в юго-западных славянских землях: Хорватии, Славонии, Военной границе, Штирии и Крайне; немало подобных же названий встречаем и в Силезии, Саксонии, Пруссии и вообще на балтийском побережье. Такая необыкновенная распространенность имени «Ясонь» в географических названиях всей западной и юго-западной полосы славянских земель несомненно свидетельствует о необыкновенной, во всей этой полосе, распространенности бога Ясоня или Белбога. Вот эти названия, встречающиеся в географических словарях Гофмана, Головацкого, Сабляра и др.: в Моравии: Jasena, Jasenitz (2 селения этого имени), Jasenka, Jasnik, Jassinov (2 селен.), Jassnitz, Jassenitz, Jessenitz, Iессеницкие горы (часть Судетов); в Венгрии: Jassenica, Jassenova, Jassenove, Jassenovo, Jassenovszka, Jassinje, Jessen, Jessenovecz; в Богемии: Jasena, Jesen, Jeseney, Gross-Jesenik, Jesenitz (4 селен, этого им.); в Австрийских Альпах: Jassinggraben; в Далмации, Словении, Хорватии и в Словенско-Хорватской военной границе: Jasen, Jasenak, Jasenas, Jasenice, Jasenik, Jasenovac (города и селения в разных местах), Jasenovaca (Mala и Velika), Jesenica или Jasenica (4 селен.), Jesenje dolnje, Jesenje gornje (3 селен.), Jesenovec (2 селен.), Jesenovica; в Штирии, Крайне и Истрии: Jasnitzhal, Jasounik, Jassen, Jassing, Jassingau, Jassnitzthal, Jessenitz (Ober — и Unter-), Jesseniza, Jessenow, Jessenovaraun, Jessenoverth, Jessenowig; в Сербии p. Јасена и Јасеницкий уезд; в Галиции: Jasianow, Jasien (3 сел. этого им.), Jasiena, Jasienica (6 сел. этого им.), Jasianna, Jasienow, Jaseniszcze; затем на севере, в Силезии, Пруссии, Саксонии и Мекленбург-Шверинском герцогстве: Jasenitz (2 селен.), Jasnowitz, Jassen (2 селен.), Jassewe, Jassewitz и Neu-Jassewitz, Jassonka, Jassow (2 селен.), Jaszienietz (Alt — и Neu-), Jasziniec, Jessen (3 селен, в Пруссии, 5 — в Саксонии), Jesznitz (1 селен, в Ангальт-Дессау, 2? Пруссии, 2 — в Саксонии)[484].

По словам польской сказки, Солнце ездит в алмазной двухколесной колеснице, на двенадцати сивках-златогривках. В словацкой сказке рассказывается о коне с солнцем во лбу: где вели коня, от него разливался такой свет, как будто бы стоял прекрасный день; а там, откуда он удалялся, все погружалось в густой мрак[485]. Представление солнца оком бога известно из древнейших времен. Веды называют солнце оком Митры и Варуны (стр. 73), Авеста — оком Агурамазды (стр. 70). Конь, или даже одна конская голова как олицетворение быстроты, с которою распространяются лучи света, уже в Ведах служили первоначальной зооморфической формой утреннего или весеннего солнца. Конь с солнцем во лбу, очевидно, есть олицетворение бога солнца. Мы встретим ниже подобное же представление бога солнца, в виде коня, и у восточных славян[486].

Имеет основание предполагать, что в среде западных и юго-западных славян распространено было чествование фракийско-фригийского солнечного бога Сабация или Сабадия (См. ниже: «Сварожич»), также почитание Тура и Лада, о которых будет речь ниже (см. «Восточн. славяне»).

Гораздо более обстоятельные и подробные сведения сохранились о божественных олицетворениях солнца у балтийских славян. О почитании ими бога Ясоня никаких указаний не имеем, кроме, разве, нескольких названий местностей, свидетельствующих, что имя это не совсем было чуждо слуху балтийских славян, таковы, напр., Jassenitz близ Штетина, Jassenitz близ Гагенова, Jessenitz и Jessen близ Дессау, также близ Виттенберга, Jessenitz близ Любтена и т. д.[487]

Редаряне поклонялись истукану СВАРОЖИЧА. О том, что имя этого бога действительно было Сварожич (Zuarasici, а не Luarasici, как ошибочно прежде читали его имя у Титмара), ныне, после того, как оно засвидетельствовано и письмом Брунона к императору Генриху II, ок. 1008 г. («Zuarasiz [или Zuarasi] diabolus»), не может быть сомнения[488]. Сварожич, по словам Титмара, между многочисленными идолами, стоявшими в Ретрском храме, пользовался наибольшим почетом. Ему, без сомнения, как главному богу, был посвящен содержавшийся при храме конь, по ходу которого жрецы храма, описанным выше (стр. 52) способом, гадали и узнавали волю божества. В связи с вещею природою бога солнца (Сварожича) находилось и предание, по которому, когда грозила разразиться продолжительная междоусобная война, из моря, на берегу которого стоял названный храм, выходил громадный вепрь с белыми, блестящими клыками и катался по тонкому берегу, при ужасном сотрясении почвы[489].

Истуканы богов Ретрского храма, в том числе вероятно и истукан главного бога — Сварожича, были одеты в шлемы и латы и имели, следовательно, воинственный характер, что совершенно естественно именно по отношению к богу солнца, с древнейших времен у большинства арийских народов представлявшегося воинственным божеством, победоносным поборником тьмы и злых духов. Воинственный характер Сварожича доказывается и тем, что в святилище, где он играл первенствующую роль, хранились и знамена, которые выносились из храма только при выступлении в поход (см. выше стр. 25).

Необходимо опять сделать небольшое отступление.

В южной части Этрурии, на живописной горе, носившей название Soracte, ныне Monte di San-Silvestro (другая гора того же имени называлась Sauracte), отправлялся культ Аполлона Соранского (Apollo Soranus). Связь между словом Soracte или Sauracte с латинским Sol или Saul, готическим Savil, литовским Saule, признана филологами, которые производят все эти слова от санскритского svar, т. е. светить, блестеть. С именем горы Соракты связана легенда о преследовании пастухами появившихся на горе волков (волки издревле служили эмблемою бога солнца: Аполлона, Марса, в христианстве — ев. Георгия. См. ниже ст.: «Св. Юрии»), за что данная местность постигнута была мором (исходящим, по древнему представлению, от бога солнца — Аполлона). В связи с этой легендой жрецы Аполлона Соранского носили название волков соранских (Hirpi Sorani) и славились чудесным искусством в годовой праздник этого бога босыми ногами ходить по зажженным в честь бога кострам[490]. «Высший из богов, — восклицает Аррунс в Энеиде, — Аполлон, страж священной Соракты, ты, которого мы прежде всех призываем, которому возжигаем костры из соснового дерева, ради которого твердо ступаем через огонь, по пылающим угольям»[491]. На праздник в честь Аполлона Соранского, к горе Соракт, по свидетельству Страбона, стекались массы народа[492]. Зажигание костров в честь Аполлона Соранского, хождение по кострам или скакание через огни костров еще более сближает культ названного бога с культом божества солнца (славянского Сварожича): в честь последнего во время высшего солнцестояния почти повсеместно в Европе, в том числе и в большинстве славянских земель, возжигались и во многих местах до сего времени еще возжигаются костры, при соблюдении известных, унаследованных из глубокой древности обрядов, к которым прежде всего принадлежит обычай скакать через огни костров и проводить через них скот, с целью предохранения и людей, и скота от болезней и вообще вредного влияния злых демонов.

Итак, в Италии на горе Соракт (= Савракт) почитался в древности солнечный бог Аполлон, прозванный, очевидно, по имени горы — Соранским (= Савранским). Вулканическое происхождение этой горы и культ чествуемого на ней, посредством возжжения огней, Аполлона, наводит на предположение, не находится ли и имя горы в соотношении с культом солнца и огня вообще. Высокое почитание священного огня в среде древних италийцев оставило глубокие следы в весьма древнем и многозначительном культе Вулкана и Весты. Солнце и огонь у древних, в том числе и у римлян, нередко отождествлялись, названия их нередко взаимно замещались. Представителем огня, как стихийной силы, воодушевляющей и творящей, но в то же время и разрушающей, был у римлян Вулкан, соответствующий греческому Гефесту. «Гефест у греков, — по определению Преллера, — почитался как бог огня, светящего и греющего, в качестве распространенной во всей природе стихийной силы, в воде и на суше, посредством вулканической деятельности или зноя производящей необычайные явления творческой силы, которая самым блистательным образом обнаруживается в жизни человека, где огонь делается принципом искусства. Гефест был бог, проявлявшийся во всех этих действиях и деятельностях. Огонь исходит от неба, а потому Гефест признавался сыном Зевса и Геры». Гефест, как бог небесного огня и божественный кузнец, царствует в кратерах вулканов, признаваемых его мастерскими; в то же самое время он благодетельно действует на культуру виноградной лозы, лучше всего произрастающей на вулканической почве; вследствие того он нередко сопоставляется с Дионисом (в Сицилии — с Деметрой). К древнейшим культам Гефеста принадлежит культ его на острове Лемнос, основанный древнейшими обитателями этого острова, синтиями, которых некоторые древние писатели причисляли к фракийскому племени и признавали за первых кузнецов. Здесь существовал знаменательный обычай: в известный день в году, при соблюдении установленных обрядов, тушить все огни и не возжигать их вновь в течение девяти дней, пока не приезжал из Делоса священный корабль, на котором привозился новый огонь; этот огонь раздавался во все дома и мастерские: с этого момента, по местному выражению, «начиналась новая жизнь». В Афинах чествовали Гефеста несколькими годовыми праздниками, как покровителя художников и мастеровых, работавших при помощи огня, так же как покровителя домашнего очага и семейной жизни (подобно Гестии). Мужчины в эти дни зажигали у очагов факелы и в праздничном наряде приносили ему жертвы, как подателю огня и основателю жизни в защищенном жилище. В честь Гефеста (а также Афины и Прометея) устраивалась в Афинах игра, заключавшаяся в беге с факелами (задача заключалась в том, чтобы донести факел горящим до назначенной цели). Та же игра была в обычае и на Лемносе: в ней выражалась радость жителей по поводу приобретенного вновь огня. Очень часто слова «Гефест» и «огонь» употребляются писателями как синонимы[493]. Миф о низвержении Гефеста с неба на остров Лемнос несомненно находится в связи с представлением о нисхождении огня с небесной высоты.

У римлян Вулкан почитался, подобно греческому Гефесту, также подобно древнеиндийскому Агни (ignis, огонь), как бог согревающего и светящего огня, как бог алтаря и домашнего очага, а следовательно и семейной жизни и богослужения. Одним из наиболее распространенных эпитетов его было название Mulciber, обыкновенно объясняемое словами: размягчающий или расплавляющий металлы, чем он характеризуется как божественный кузнец. В честь его, как покровителя всех ремесел, имеющих непосредственное отношение к огню, отправлялся ежегодный праздник 23 марта. Вулкан почитался и как благодетельный и оплодотворяющий бог, вследствие чего он сочетался с весенней богиней Майей, которая в древних молитвенных изречениях называется Вулкановой: Maia Volcani, точно так, как лемносский и этнийский Гефест сочетался с Афродитой. Главнейший же праздник в честь Вулкана (Volcanalia) отправлялся в августе, самом жарком месяце, что, вероятно, обусловливалось тем, что в Италии, как уже было замечено выше, огонь и солнце нередко отождествлялись[494].

Подобное же отождествление огня и солнца мы встречаем до сего времени в некоторых народных поверьях и изречениях славянских, в которых огню приписываются и свойства солнца, напр., Жыж (бог огня), по народному верованию (в Минской губ.), расхаживает под землею и выпускает из себя огонь. Когда он ходит тихо, то через это согревается земля; когда же он расхаживает быстро, то земля загорается, происходят опустошительные пожары на поверхности земной, истребляющие леса, сенокосы, поля, огороды. «Жыж унадзився», — говорят о засухе или часто повторяющихся пожарах[495]. Здесь, следовательно, в некоторых случаях огню приписывается такое же влияние на почву, как палящему солнцу. Такой же взгляд на огонь находим и в следующих отрывках из великорусских заговоров: «Батюшка, ты царь огонь, всеми ты царями царь, всеми ты огнями огонь… как ты жжешь и палишь в чистом поле травы и муравы, чашши и трушшобы, у сыраго дуба подземельные коренья» и т. д., или: «Гой еси огонь и полымя! Не палите земных лугов!» (См. ниже ст.: «Огонь»). Праздник высшего солнцестояния (в Ивановскую ночь) до сего времени во многих местах, в среде славян, сопровождается возжжением огней (костров, пуков соломы, сучьев, факелов, колес) посредством «живого огня», т. е. добытого из дерева с помощью трения; сербо-хорваты с зажженными факелами или лучинами в руках обходят овечьи закуты и коровьи загоны; в некоторых местах Чехии около костров пляшут, держа в руках зажженные, смоченные дегтем метлы, или с шумом и криком бегают и мечутся по горам, неистово размахивая по воздуху горящими метлами, а потом гадают по пламени этих метел.

В Малой Руси девушки гадают, пуская по воде венки с прикрепленной к каждому из них горящей свечой: чья свеча раньше погаснет, той суждено умереть раньше других. В одной весенней малорусской песне сохранилось воспоминание об играх девушек с зажженными свечами в руках, около воды:

Поставлю я хыжку

Там на вырижку,

Выступцем тыхо йду,

А вода по каменю, а вода по билому

Ище й тыхше.

Засвичу я свичку

Пиду через ричку,

Выступцем тыхо йду,

А вода по каменю и т. д.[496]

Название весенней же игры — «горелки» — также свидетельствует об участии огня в народных играх. В некоторых местах, в Мазовше, накануне Иванова дня тушат все огни в деревне, затем добывают «живой огонь» из дерева посредством трения, и этим огнем вновь зажигают в хатах огни; в других местах обычай этот соблюдается в другие дни, напр., у болгар — накануне Рождества Христова (местами в день св. Пантелеймона, чествуемого 27 июля и называемого в Малой Руси «Паликопом», имеющего, следовательно, прямое отношение к палящей силе солнца). Повсеместно соблюдается обычай перескакивать через Ивановы костры, с целью обеспечения себе здоровья на предстоящий год — обычай, основанный на веровании в очистительную силу огня. Обо всем этом я подробнее буду говорить в другом месте; теперь же я счел нужным указать на вышеприведенные данные, ясно обнаруживающие совместное почитание солнца и огня, возможное только ввиду тесного сближения обоих явлений в народном сознании. Тушение и возжигание вновь огней в известный день года, бегание с горящими факелами, обхождение с горящими лучинами закутов и загонов, пускание зажженных свечей по воде, игры со свечами в руках и т. д. — все это совпадает с обрядами чествования Гефеста, бога огня, на Лемносе и в Афинах. Возжжение костров и скакание через них совпадает с обрядом чествования Аполлона Соранского на горе Соракте. Возобновление огня в хатах в дни высшего солнцестояния у Мазуров и низшего — у болгар свидетельствует об одновременном, совместном чествовании солнца и огня; в последнем случае нельзя не видеть даже отождествления солнца и огня, возобновляемого именно в день возрождения солнца. Такое же значение имеет, очевидно, распространенный между всеми южными славянами обряд возжжения бадняка в ночь на Рождество; в Малой Руси на святках жгут не бадняк, а солому, называемую дедухом (ср. старый Бадняк и Дед, зажигающий солнце [стр. 147]); такое же значение имеет вообще зажигание костров в весенний праздник (Юрьев день, на Пасху и т. п.), причем возжиганием родственного солнцу огня чествуется вступающее окончательно в права свои, победившее мрак и стужу зимы, солнце. Близкое родство между солнцем и огнем в народном сознании славян, независимо от всего вышесказанного, доказывается еще названием и солнца (у балтийских славян) и огня (у русских) одним именем: «Сварожич». Это обстоятельство тем более заставляет нас отыскивать родоначальника обоих, имя которого «Сварог», как солнцева отца, засвидетельствовано Ипатьевской летописью. У карпатских русинов, говорит Срезневский, есть предание, что царь-огонь вместе с царицей-водою свет создали; у татранских словаков есть подобное же предание, повторяемое в сказках, где рассказывается, что огонь породил и солнце, и месяц, и звезды; есть оно и у хорутан, не совсем забывших старое поверье, что на земле все стало жить с тех пор, как огонь загорелся на земле[497].

Этот царь-огонь, «создавший свет», этот огонь, «породивший солнце, месяц, звезды», а также давший жизнь тому земному огню, от которого «все стало жить», словом, этот первобытный, несозданный огонь, представителем которого был упоминаемый летописью Малалы Феоста (= Фта, Гефест, Вулкан), должен был и у славян, сохранивших о нем воспоминание в своих преданиях, иметь свое имя, и имя это, очевидно, было Сварог, записанное на востоке в Ипатьевской летописи, а на юге, в Италии, в древнейших культах которой находим столько общих черт с культами славян, — сохранившееся в названии «священной», по выражению Вергилия, горы Соракты, Савракты (или, что то же самое, ввиду происхождения этого названия от корня svar, — Сваракты). На этой горе чествовали Аполлона Соранского (= Савранского или Сваранского), прозвание которого почти тождественно с западнославянским Сварожичем. Гора эта, как уже замечено было раньше, была вулканического происхождения: преследовавшие на ней волков пастухи, подойдя к пещере, погибли от исходивших из нее удушливых газов, после чего, по словам древней легенды, наступил мор. На горе Соракте, очевидно, соединялось поклонение и огню (возжжение костров и хождение по ним жрецов соранских), и солнцу (в лице Аполлона, прозванного по имени горы — Соранским).

Мы знаем, что многие местности получали в древности свои названия в честь богов: в честь и именем Гефеста назван главный город на острове Лемносе (Hephaestos или Hephaestia), так же как и группа островов в Средиземном море, к северу от Сицилии (Hephaestiae insulae); та же группа островов у римлян получила название Vulcaniae insulae[498]. Известны города: Афины, Гераклия, Геркулан и др., известны Гермесовы, Одиновы, Торовы, Перуновы, Велесовы горы, урочища и т. п. В названии горы Соракты следует также видеть имя древнего божества огня и света, подобного божеству Фта — Гефесту — Вулкану. Грассман производит имя Вулкана (Volcanus или Vulcanus) от санскр. vark = блестеть, varks = блеск, Вулкан = бог огненного блеска[499]. Имя Соракте (Савракте, Сваракте) происходит от однозначного с vark слова svar (= блестеть). Окончание acte может быть приравнено к славянскому окончанию аг или ог: Свараг или Сварог. Ретрский солнечный бог у Титмара и Брунона называется Сваражичем, русский бог огня — Сварожичем. Корень свар или савр хорошо был известен славянам, особенно южным и западным, что доказывается многочисленными географическими названиями в южной и западной полосе славянских земель, произведенными от этого корня, напр., Savro (Saura), Savrelje — в Далмации; Svarcha, Zavrece (Sauritsch), Savrascak — в Хорватии; Sauratez, Sauraz — в Крайне; Saurau, Sauritsch — в Штирии, там же — Sausal (где буква r замещена s); Svarov, Sausice (= Solsice), Sausedowits — в Чехии; Swarzedz — в Познани; Sausenberg — в Прусской Силезии; Swarawa, Swaryczew, Swarzewo, Swarynie и др. — в Польше; Swarawis — на Балтийском побережье; Саварка в Киевской губ., Саврань в Подольской губ., Саврушская слобода при реке Саврухе Самарской губ. и целый ряд названий на сур: Сура, Сураж, Сурово, Сурож, Сурья, Сурвелишки и многие другие в разных местностях России[500]. От того же корня происходит русское слово саврасый = светло-гнедой, рыже-чалый. Проф. Крек приводит еще имена собственные: Svarov (чеш.), Swar, Swarzis (польс.)[501]. Этим, однако, еще не ограничивается список названий, происходящих от svar. Сюда же принадлежит и древнечешское svor или zvor (небесный круг) и географические названия, каковы, напр., Svornik или Zvomik в Хорватии, в Сербии, в Боснии, Svoris (Zvoris), Zworziz в Чехии, Sworowo, Sworzyce в Познани. Наконец svar, как в названии Соракты, переходит в sоr, а отсюда опять ряд названий, напр.: Soraceva в Далмации, Soreg, Soreg в Венгрии, Sorau (ср. выше Saurau) в Лужице, Sorgau в Прусской Силезии и др.[502] Такое изобилие названий, происходящих от корня свар или савр, свор или сор (сур), говорит в пользу общеизвестности и распространенности этого корня в славянских наречиях, преимущественно южных и западных. Разумеется, названия, в которых звучит какой-нибудь из этих слогов, не могут еще служить доказательством существования Сварога как мифологического лица. Совершенно справедливо проф. Ягич для доказательства существования бога Сварога требует, чтобы полное имя его обнаруживалось в географическом названии. «Где это не имеет место, — замечает г. Ягич, — где слышится только начальный слог свор или свар, там мифологическое значение названия лишено твердой почвы»[503]. Попробую удовлетворить справедливое требование г. Ягича. Конечно, гора Соракта (= Сваракта), как лежащая вне нынешних пределов славянской территории, в данном случае может быть отвергнута, как доказательство действительного существования славянского Сварога, хотя и имя ее, и происходивший на ней культ огня и солнца говорили бы во всех отношениях в пользу наименования ее в честь бога первобытного огня, подобного Феосте — Сварогу Ипатьевской летописи. Впрочем, можно обойтись и без Соракты. На Балтийском побережье, в Данцигском округе, есть местечко, называемое Swaroczin, в Кенигсбергском округе — Saurken, в Польше встречаем название Swaroczim, a в Далмации — Soraceva, кроме того, Saus(r)ak в Австрии[504]. Это уже значительно приближает нас к Сварогу: в наименования Сварочин, Савркен, Сварочим, Сорацева (= Сварацева), Савс(р)ак очевидно звучит имя «Сварок» или «Сварак»; в Венгрии встречаем Soregh (= Сваре(о)г); в Каринтии находим местечко Saureggen, название это может, кажется, быть рассматриваемо как онемеченное славянское Саврогово или Сварогово; в Каринтии же находим местечко Saurachberg, т. е. Саврах(г)ова или Сварах(г)ова гора, и, что всего замечательнее, местечко это находится близ Himmelberg, т. е. Небесной горы. Сварах(г) здесь прямо сближается с Небом. Наконец, из словаря Сабляра узнаем, что в старину, во времена римского владычества, Загреб назывался Sоrоgа (= Сварога). Последние названия, эти безмолвные свидетели давно минувшей, почти бесследно утратившейся языческой старины, красноречиво подтверждают глоссы нашего летописца к его переводу летописи Малалы, они возвращают богу Сварогу его мифологическое значение, воскрешают к жизни древнего славянского бога неба или небесного, первобытного огня, родоначальника обоих Сварожичей: солнца и земного огня, — Сварога, имя которого, очевидно, по древней традиции, шедшей из южной и западной полосы славянских земель, достигло и автора Ипатьевской летописи и увековечено им в приведенном выше (стр. 149) отрывке из этой летописи. Молчание о Свароге в других памятниках русских, где имя его несомненно должно было бы встретиться (наряду с именами других языческих богов русских), если бы Сварог действительно под этим названием почитался на Руси, свидетельствует о том, что оно не было распространено в России; но названия «Coper», «Савреген», «Сварах(г)ова гора» (близ Небесной горы), и Сорога, также «Савракте» в древней Италии (кроме того, Soragna в северной Италии, Soragno в Тессинском кантоне, в Швейцарии, Soraga в Тироли, т. е. Сварагна, Сварагно, Сварага)[505] — все эти названия прямо подтверждают существование бога Сварога или Сварагау славян юго-западных. Считаю нелишним напомнить приведенное выше (стр. 149) замечание проф. Ягича, что русский глоссатор «несомненно исходит от бога Сварога» и солнце называет не Сварожичем, а «сыном Свароговым». Поэтому окончательно утрачивается необходимость производить имя «Сварог» от «Сварожич», а следует принять происхождение обоих Сварожичей от бога Сварога.

Теперь совершенно понятными оказываются те различные, на первый взгляд странные формы имени Сварога, которые приведены автором Ипатьевской летописи: Сварог, Саварог и Зварог. Летописец несомненно имел в виду те главнейшие формы, в которых являлся в старину у славян коренной слог этого имени: свар, савр и звар. Все эти формы мы действительно находим в вышеприведенных названиях: свар — в названиях Swaroczin, Swaroczim и др., савр — в названиях Sauracte, Saureggen, Saurachberg и др., наконец звар (звор) — в названиях Зворник, Zworziz, а главнее всего, в имени ретрского Сварожича, который у Титмара и Брунона пишется «Зваражич» — Zuarasizi, Zuarasiz[506].

Титмар, живший на исходе? и в начале XI века, говорит, что главнейшим божеством Ретрского храма, между многочисленными стоявшими в нем идолами, был Сварожич. Адам же Бременский, писавший во второй половине XI столетия, а за ним Гельмольд, в XII веке, свидетельствуют, что главным богом Ретрского святилища был РАДЕГАСТ или РЕДИГАСТ. Это дает повод заключить, что Сварожич и Редигаст были одно и то же божество и что, следовательно, последнее имя было также одним из наименований бога солнца. Но из того, что имя Сварожича встречается только в двух вышеприведенных свидетельствах Титмара и Брунона, а имя Редигаста упоминается гораздо чаще разными писателями и, кроме того, оставило следы в многочисленных названиях местностей, можно заключить, что оно было главным наименованием Ретрского бога, а Сварожич — его прозвищем, в позднейшее время, по крайней мере, гораздо менее распространенным в народе. К Ретрскому храму, по свидетельству Адама Бременского и Гельмольда, народ стекался для вопрошения оракула, оба писателя приписывают этому храму первенствующее в данном месте значение. Редигаст был также главным богом бодричей. По словам Бангерта и других авторов, истукан Редигаста в стране бодричей в левой руке держал топор о двух лезвиях (bipennis). В Ретре Редигаст в виде истукана, сделанного из золота, сидел на пурпуровом ложе; он, вероятно, был одет в шлем и латы, как прочие стоявшие в Ретрском храме боги (см. выше стр. 25). Оружие в руках Редигаста совершенно соответствует воинственной природе божества солнца, главного представителя святилища, к которому, по свидетельству Титмара, приходили за советом богов каждый раз, когда предстояло идти в поход против врагов. Редигаст, бог солнца, был, следовательно, и богом войны, как Марс. На голове Редигаста у бодричей сидела птица с распростертыми крыльями. На груди истукана, по свидетельству разных авторов, находилось изображение бычачьей или буйволовой головы — народного герба[507].

Вспомним, что Марсу посвящен был дятел (picus Martius), как вещая, воинственная птица, как пророк Марса. Эта священная Марсова птица впоследствии, в сказаниях, превратилась в короля, в воинственного витязя, местами и в демона земледелия и т. д.[508] Овидий описывает статую этого витязя с дятлом на голове[509]. Редигаст, почитавшийся преимущественно как оракул, был, подобно древнеиталийскому Пикусу, представителем вещей и воинственной силы божества солнца. Редигаст пользовался в среде балтийских славян, после Святовита Арконского, наибольшей популярностью. По словам Палацкого, и чехи, давно уже принявшие христианство, посылали за оракулом как в Аркону, так и в Ретру[510]. С богом Редигастом отождествляли храброго царя и героя Радагоста или Радагеза (жившего в V в.), возведенного в божеское достоинство[511], подобно тому, как у римлян слились древнесабинский бог Квирин и обожествленный Ромул. Может быть, первоначальное имя бога и было Сварожич, впоследствии замененное именем возведенного в божеское достоинство Радагоста, между тем как главное имя бога со временем забылось. Позднейшие писатели упоминают о геройских подвигах, совершенных Радегастом бодричей на пользу своего народа[512], — он является благодетелем людей, народным героем, своего рода Геркулесом, как и Святовит Арконский. Независимо от этого, в преданиях о внешнем виде Радегаста бодричей сохранилась черта, характеризующая его и как подателя плодородия: по словам Бангерта, тело истукана ничем не было покрыто, и даже половые части его были обнажены. Принимая во внимание, что большинство древних народов эмблемой плодородия считали фаллос, нельзя не видеть и в обнаженном изображении Редигаста выражения плодоносной его природы. Необыкновенная популярность его доказывается тем, что имя его сохранилось в названиях целого ряда местностей в землях западных славян, и даже неоднократно встречается в России. Известны, напр., под именем Radegast: 1 местечко (Анг. — Дессау), 4 деревни (Ганновер., Мекленб. — Швер., Саксон.) и река (Мекл. — Шверин.), Radegastоrp (ныне Ragestorp в Вагрии), Radhošt — гора (в Моравск. Бескидах) и село (в Галиц.), Radohostice (= Radostice) — 5 деревень (1 в Морав., 4 в Чех.), Redhošt, Radhošt и Radihošt — деревни (в Чех.), Radegoscz — деревня (в Познан.), Radygosz — местечко (Данциг.), наконец Pадогощ — городище (в России: против Стародуба, на р. Судости, упомин. в летоп. под 1155 г.), Радогощь (Орловск. губ.), Радугощь (Тульск. губ.), Радождево (Калуж. губ., ср. Radohostice = Radostice). Судя по этим названиям, славянское имя бога, в честь которого местности получали свои наименования, вероятно, было Редегаст или Радегост, а не Радигаст, как называют его германские летописцы, тем более, что имена некоторых из перечисленных местностей и в старинных актах постоянно пишутся через a: (Radegast). Имя это состоит из двух частей: Ред или Рад и окончания гаст (= гость), которое встречается в разных славянских именах: Ардагаст, Пирагаст, Волегаст. Первая же половина имени бога, по мнению Шафарика, происходит от слова pат (серб.), рать (рус.) (= война, bellum).

Не могу не обратить внимания и на другое, старинное русское слово рет или реть. Рет, рета или рота, по объяснению Лаврентия Зизания (XVI в.), значит «спор, противление». Реть, по объяснению Памвы Берынды (XVII в.), также значит, между прочим, «спор, противление, битва». Кроме того, у последнего автора реть является синонимом слова ярость: «ярость, pеть = попудливость, начинающийся гнев, до гневу перхливость, сердитость»[513]. Если производить имя Редигаста от «реть», то, следуя объяснению Берынды, название это, по значению своему, совпадало бы с именем Яровита, о котором говорится ниже, и совершенно соответствовало бы богу войны, каковым и был солнечный бог Редигаст. Следовательно, как бы ни читать это имя, Редигост или Радигост, оно означает ретивого или ратного мужа; будучи защитником и благодетелем страны, Радегаст легко мог получить прозвище доброго бога; быть может, в этом смысле Ретрский бог в глазах древнечешского глоссатора получил значение Меркурия (планета Меркурий на чешском языке называется Dobropan). Таким образом находит себе некоторое объяснение выписанное выше, в прим. 1, определение Ретрского бога в древнечешских глоссах. Мы увидим ниже, что Радегаст бодричей действительно может быть сближаем с Гермесом-Меркурием (см. ст.: «Велес»).

В Коренице, на острове Руяне, по словам Саксона Грамматика, было три храма. (Ср. выше стр. 28). В первом из них помещался истукан РУИЕВИТА, изображенного с семью лицами под одним теменем. На поясе этого истукана висело семь мечей, кроме того в руке он держал еще один меч. Во втором храме стоял идол ПОРЕВИТА о пяти головах, но без меча. Швенк высказал предположение, что оба названные бога суть солнечные божества, причем семь лиц Руиевита обозначают семь летних месяцев, а пять голов Поревита — пять зимних (по древнему делению года на лето в 7 и зиму в 5 месяцев)[514]. И сами названия богов вполне подтверждают мысль Швенка. Имя Руиевит, очевидно, происходит от одного корня с rujny (чеш.) = пылкий, горячий, страстный, рујан (серб.) = темно-красный, желтовато-красный, каковы эпитеты совершенно соответствуют пылкому, знойному, яркому солнцу и страстному, ярому, воинственному его представителю в летней части года. Кроме того, Руиевит, как замечено было выше, изображен был с семью мечами, висевшими на поясе, и восьмым, который он держал в руке, следовательно, он представлял бога воинственного, каковым обыкновенно воображали, преимущественно южные народы, бога яркого, палящего солнца. И действительно, Саксон называет его представителем войны. Поревит, напротив, как скованный и связанный зимней стужей и мраком (вспомним представление о солнечном боге зимою у фригийцев и пафлагонян, стр. 82, пр. 1), изображен был вовсе без оружия. В последнем отношении имя его может быть сближено со словом порон (= понор), место, где река скрывается под землею, омут, поронути = нырнуть, погрузиться. Поревит, в таком случае, может обозначать побежденного, скованного мрачной подземной силой, погруженного в подземные омуты солнечного бога.

Весьма сходен с Руиевитом другой бог балтийских славян — ГЕРОВИТ или ЯРОВИТ, которого почитали в Волегасте и Гавельберге. Само имя его (ср. ниже «Ярило»), заключающее в себе понятие о яром, пылком боге, совпадает с именами Руиевита и Редигаста. Обладая могуществом даровать зелень и плоды на деревьях и нивах, также приплод стад (см. выше стр. 30 речь жреца Яровита), он имел вместе с тем и значение бога войны. Годичное торжество в честь Яровита в Гавельберге совпадало со временем величайшего праздника древних славян, — весеннего, а именно отправлялось около 15 апреля. В день описываемого Эбоном праздника Яровита в Гавельберге (в апреле 1127 г.) город отовсюду был окружен знаменами, т. е. эмблемами войны[515].

В волегастском святилище, по свидетельству Эбона, на стене висел огромной величины щит, обтянутый золотом и искуснейшей работы; никому из смертных не дозволено было прикасаться к нему в обыкновенное время: щит был посвящен богу войны Яровиту (Герборд, говоря о Яровите, прибавляет: «Который по-латыни называется Марсом»), и только в военное время мог быть тронут с места. Тогда его несли впереди войска и верили, что через это стяжают себе победу в битвах[516]. Сходство Яровита с Марсом бросается в глаза: и тот и другой стоят в близком отношении к земледелию и скотоводству и, вместе с тем, оба — представители войны. И в святилище Марса висели священные щиты, которых обязательно касался римский полководец, отправляясь на войну; их носили также в торжественной процессии салийцы, ежегодно в течение нескольких дней, начиная с 1-го марта, — месяца, посвященного этому богу. Выше (стр. 30) Яровит охарактеризован словами волегастского жреца и как бог, одевающий леса и поля зеленью, как податель плодородия. Хотя Герборд, сообщивший эти слова жреца, не относит их прямо к Яровитову жрецу, но в том, что произнес их последний, не может быть сомнения, так как богом волегастским был Яровит, и притом праздник его отправлялся в весеннем месяце — апреле, и сам он, как мы видели, вообще представляет сходство с солнечным богом Марсом, бывшим точно так же богом войны, с одной стороны, и подателем весеннего плодородия — с другой.

Как в Святовите Арконском, так и в прочих поименованных солнечных божествах балтийских славян: Радегасте, Руиевите, Яровите, мы узнаем обожествленных народных солнцеподобных витязей или героев, подобных Гераклу и Геркулесу. О Радегасте имеются даже в этом смысле народные предания, на которые мною указано было выше. Что же касается Яровита, то опять находим в древнеиталийских преданиях мифологическую личность, совпадающую с Яровитом и по значению, и по имени. По старочешскому правописанию весна, ярь = garo, ярый = gагу и т. п. Вспомним теперь, как назывался древнеиталийский народный витязь и благодетель до наименования его заимствованным из греческого языка названием Геркулес? Он назывался Garanus, т. е. тождественным с Яровитом названием: gary, ярый (витязь), и имел преимущественно значения гения плодородия, также источника всяких неожиданных благ и богатства. Этот Garanus, по сохранившемуся в Риме древнему преданию, был пастухом, обладавшим необычайной силой, он, а не Геркулес, победил Кака, и только уже впоследствии имя его замещено было именем Геркулеса[517].

В образах семилицего, вооруженного восемью мечами Руиевита, т. е. Руйного или Ярого витязя, по значению имени близкородственного Яровиту, и пятиголового безоружного Поревита, т. е. погруженного, скованного, — мы узнаем олицетворение идеи борьбы лета и зимы: оба истукана могут быть рассматриваемы или как изображения одного и того же солнцеподобного витязя или солнечного бога, ярого, воинственного в течение семи летних месяцев, и скованного, обезоруженного во время пяти зимних месяцев, или же как изображения двух обособленных, самостоятельных представителей лета и зимы, каковыми, напр., в древнейшем фракийском сказании являются светлый, воинственный, солнцеподобный Геракл, с одной стороны, и побеждаемый им, погруженный в глубокий, тяжкий сон великан Алкионей — с другой[518].

Мы встретили раньше (стр. 31) еще одного бога, солнечная природа которого не подлежит сомнению, но о котором мы ничего почти не знаем, кроме его имени: ПРИПЕКАЛО (Pripegala). Мы узнаем о существовании его у балтийских славян только из окружных посланий полабских епископов (XII в.), сравнивающих Припекало с Приапом и Beelphegor, т. е. Ваалом, стоящим на горе Фегоре (в этом смысле последнее название встречается где-то у Тертуллиана). Припекало был, следовательно, богом солнечным, даровавшим плодородие. Имя «Припекало» само по себе чрезвычайно характерно: «Погляжу на восточную сторонушку, — произносит великорусский заклинатель, — как красное солнышко воссияло, припекает мхи болота»… Имя Припекало совпадает, как уже замечено было раньше, с именем древнеиталийского Юпитера Анксура, т. е. иссушающего, припекающего, и, быть может, с именем Бронтона италийских венетов, представителя солнечного зноя (врућина). Юпитер Анксур, как было указано выше (стр. 176), изображался в виде юноши с головою, снабженною лучистым нимбом. В Верхней Лужице найдена статуэтка, изображающая безбородого полуодетого юношу (все одеяние его заключается в короткой, спереди, у шеи, открытой сорочке), с распростертыми вперед и в обе стороны руками, голова юноши окружена нимбом с пятью лучеобразными на нем выступами. Изображение этой статуэтки помещено в названной раньше статье Гаммерштейна «Echte wend. Goetz». Сравнивая изображение этой статуэтки с описаниями статуи Юпитера Анксура и изображения юного, также полуодетого, солнечного бога, найденного в Пицене, нельзя не заметить между ними большого сходства, что позволяет сделать предположение, не представляет ли статуэтка, найденная в Верхней Лужице, миниатюрного изображения Припекала?[519]

Заключаю ряд солнечных богов балтийских славян божеством, сущность которого, вследствие недостатка о нем определенных сведений, также может быть определена не иначе, как посредством сравнения с аналогичными божествами других народов. Божество это называлось ГЕННИЛЬ. Выше (стр. 24) приведено свидетельство Титмара о том, что в окрестностях Мерзебурга пастух носил по селению, из дома в дом, шест, на вершине которого прикреплена была рука, державшая железное кольцо. При входе в дом пастух вместо приветствия произносил: «Бди, Генниль, бди!»; после того, по словам Титмара, они (жители селения) весело пировали и верили, что находятся под покровительством этого бога. Кольцо (коло, колесо) издревле служило эмблемою солнца, т. е. солнечного круга (см. выше стр. 165 пр. 5, о представление солнца в образе колеса). Кольцо, очевидно служившее в данном случае эмблемою Генниля, говорит в пользу солнечной природы последнего. Генниля естественно сравнивают с богом-покровителем пастухов литвинов, называемым «Гониглис», тем более, что, по преданию, и лужицкие сербы в старину называли Генниля сходным именем: Гонидло (Honidio)[520]. Все эти названия, вероятно, находятся в связи со словами: гнать, погонщик, honiti (чеш.), gonie (польс.), гончин (серб. = погонщик стад) и т. п.

Рассказ Титмара, относящийся к 1017 году, представляет большое сходство с преданием, записанным Куном (Kuhn. Märk. Sagen, 330). Старый лесничий из Зебена, близ Зальцведеля, рассказывал, что в названной местности, в старину, в известный день в году, соблюдался следующий обычай: из общественного леса привозили дерево, ставили его в селении и плясали вокруг него, восклицая: «Генниль, Генниль, бди!»[521] Этот рассказ в свою очередь напоминает сходный обычай, соблюдавшийся во всем Древенском округе (Drawän, в Ганнов.) в прошедшем столетии: в праздник Благовещения (т. е. в один из главнейших весенних праздников) толпой отправлялись в лес, выбирали дерево и рубили его, в чем принимали участие все домохозяева селения. Срубленное дерево клали на повозку, покрывали платьем и везли в селение; здесь, прикрепив на его вершину крест, воздвигали его на месте, где стояло до того прошлогоднее дерево. По укреплению дерева, так чтобы можно было взобраться на его вершину, сельский староста, при громких кликах толпы, взлезал на дерево и насаживал на крест железного петуха. Предводительствуемые сельским старостой, поселяне сначала бегали кругом дерева, затем плясали, потом староста брал в руки большую зажженную свечу и стакан пива и, обходя кругом собранного деревенского стада, окроплял его пивом и благословлял, причем произносил какие-то слова на вендском языке, которых автор, описавший обряд, к сожалению, не сообщил. В день поставления дерева, которое, по укрепленным на его вершине кресту и петуху, называлось крестовым или петушьим, в Бюлиге и во всем Древене окроплялись пивом или водкой дома, конюшни и скотные дворы, кухни, погреба, клети и покои, — все это делалось с целью отстранения в будущем от скота всяких невзгод. В приходе по имени Предел (Predöhl) гоняли скот кругом дерева, для того чтобы он в предстоящем году хорошо плодился, также обходили кругом дерева с зажженной свечой, произнося известные изречения на вендском языке. Затем следовали пирование и выпивка. Дерево оставалось на месте до будущего года[522].

«Крестовое» дерево, очевидно, играло здесь такую же роль, как дерево, которое звали Геннилем в рассказе зебенского лесничего. Кругом его плясали и совершали известные обряды, от него ожидали приплода стада и всякого благополучия, преимущественно по отношению к деревенской скотине. Дерево же, которое величали Геннилем, конечно, имело то же значение, как шест с кольцом в руках пастуха, в рассказе Титмара. Крест и петух (эмблема утреннего солнца) на вершине «крестового» дерева, без сомнения, заменили собой Геннилево кольцо (эмблему солнечного колеса) или, по крайней мере, имели то же самое значение.

У южных славян «крестовое» дерево заменилось крестом («криж»). В Хорватии, накануне праздника Вознесения, пастухи, по словам Илича[523], сооружают большой деревянный крест, который украшают цветами, и в таком виде оставляют на ночь в поле. На другое утро, в самый день праздника, все пастухи собираются на поле, откуда в торжественной процессии, как бы крестным ходом, но без участия духовенства, идут в село. Впереди процессии идет с крестом один из пастухов, одетый по-праздничному и украшенный цветами. Вся эта толпа ходит из дома в дом, прося хлеба, вина, молока и других съестных припасов. Песня, которую поют, подходя к каждому дому, заключается словами: «Божий ангел да хранит ваш двор!» Все это, по сущности своей, очень напоминает рассказ Титмара: шест с кольцом (у хорватов замененный крестом) составляет принадлежность пастуха; пастух с шестом в руках обходит дома селения, как здесь целая процессия, предводительствуемая пастухом же, с крестом в руках; пастух Титмара, вероятно, так же, как и хорватские пастухи, не с пустыми руками отходил от каждого дома; он поручал дома поселян покровительству Генниля, произнося слова: «Бди, Генниль, бди!» точно так, как хорватские пастухи дома своего селения поручают покровительству «Божьего ангела». Пастушеская процессия у хорватов обходит поля и луга; во время шествия произносятся молитвы и поются разные песни, прерываемые угощениями в поле, которые предлагаются шествующими владельцами обходимой земли, торжество заключается ужином и плясками. Титмар также упоминает о веселом пировании под покровительством Генниля: он, разумеется, имел в виду такой же общественный пир, заключавший пастушеский праздник, каким, очевидно, был день, в который пастух обходил с шестом дома своего селения. Что крест в христианстве заменил у древенских и хорватских пастухов языческое изображение солнца (на «крестовом» дереве, впрочем, железный петух, насаживаемый на крест, представляет такую же языческую эмблему солнца, как железное кольцо на шесте Титмарова пастуха), весьма естественно. Вспомним указанное выше, неоднократно встречающееся в народных песнях, изречениях и вообще в народном сознании замещение солнца христианским Богом, именование «солнцем праведным» самого Иисуса Христа, «пресветлым солнцем» св. Иоанна Крестителя, наконец, сравнение с солнечным светом света христианской веры и т. п. Всего же интереснее в данном случае несомненное отождествление креста с солнцем у хорутан: медный крест в звезде, нередко украшающий ворота у хорутан, прямо называется именем солнца — soncec или sonček[524].

Во всех приведенных случаях мы имеем дело с пастушеским праздником. Эмблемами покровителя пастухов и стад являются: шест с рукой, держащей железное кольцо[525], именуемый Генниль (аллегорическое изображение бога Генниля), дерево — представитель Генниля, «крестовое» или «петушье» дерево, наконец, крест. Главнейшей эмблемой бога-покровителя скота и у восточных славян служил шест, т. е. пастушеский посох или верба, ныне предварительно освящаемая; этой вербой ныне почти повсеместно в день св. Георгия в первый раз выгоняют скот на пастбище. Ей придают чудодейственное значение охранительницы скота от бед. Малоруссы, ударяя скотину такой вербой, приговаривают: «Иди собе с богом»; также обращаются при этом к Божьей Матери и святым с мольбою: «Як сим сучкам не развиватися, так и хортам (волкам) моей скотины не чинати». Белоруссы втыкают вербу, которой в Юрьев день пригоняют скот, в землю на полях и почитают ее «за пастуха»[526]. В Нерехте бьют скот, в Юрьев день, освященной в предыдущем году вербой, причем произносят: «Господь благословляет и здоровьем награждает»[527]. У болгар существует поговорка: «Тояга-та (палка, посох) е Божо дрьвцо»[528]. Несомненно, в таком же смысле почитались и поименованные выше эмблемы бога-покровителя скота у западных и южных славян. У вендов словом honidi даже прямо называется пастушеский посох[529]. Время отправления праздника пастухов в Древене и в Хорватии точно определено и совпадает с двумя из числа важнейших весенних празднеств — Благовещением на северо-западе и Вознесением на юге; вероятно, весной же балтийские славяне взывали к Геннилю. Замечу, что у чехов 1-го мая, т. е. весной же, отправляется пастушеский, собственно коровий праздник, Kravské hody[530].5

Яркий свет на значение Генниля или Гонидла бросают дошедшие до нас сведения о пастушеском боге литвинов — Гониглисе, как по имени, так и по существу своему весьма близко родственном Геннилю — Гонидлу. Стрыйковский свидетельствует, что Гониглис был пастушеский, лесной бог. Невольно вспоминаем о Марсе — Сильване, лесном, сельском боге, покровителе скота. Гониглису приносились в жертву яички конские, воловьи, козлиные; пастухи сжигали их на большом камне, произнося следующую заклинательную молитву: «Как этот камень тверд, нем и недвижим, о боже наш Гониглис, так все хищные волки и звери были бы недвижимы и не могли бы нанести вреда нашему скоту, порученному твоей защите!»[531] Итак, Гониглис является здесь защитником скота от хищных зверей, как Аполлон у греков. Фавн и Сильван у римлян, как заместивший в христианстве божество солнца св. Георгий — у славян. Во многих местах Червонной и Белой Руси праздник пастухов отпра ляется в Юрьев день[532]. В честь Гониглиса, по словам Нарбута, отправлялся ежегодно праздник в середине мая, т. е. приблизительно в то же время, как упомянутый выше праздник пастухов у хорватов. Рано утром пастухи и пастушки, нарядившись в чистое платье, украсившись цветами и венками, ходили из дома в дом, где получали от домохозяек подарки. В полдень они на месте пастбища зажигали большой огонь, выбирали из среды своей старца, в качестве «царя пастухов», и чествовали его. Затем, при звуке музыки, плясали и пели песни, одну из которых приводит Нарбут. В ней Гониглис характеризуется именно как защитник стада от волков. Вот эта песня:

Гониглис, божек!

Паси мою коровку,

Паси моего бычка,

Не пускай волка вора!

Пасу, пасу моих овечек,

Тебя, волк, не боюсь;

Бог с солнечными кудрями

Верно тебя не допустит.

Ладо, ладо солнце,

Бей его деревянной ложкой (чумичкой) по голове![533]

Здесь Гониглис не только представляется защитником стада от волков, но вместе с тем прямо называется златокудрым богом, солнцем. Мало того, песня эта очень напоминает песню, которой в древней Италии чествовали Сильвана (см. ниже ст.: «св. Юрий»).

Генниль (Гонидло), покровитель пастухов и стад у западных славян, без сомнения, был такой же солнечный бог, как Гониглис, олицетворяя в себе ту сторону солнечного божества, вследствие и для обозначения которой Аполлон получил название νόμιος (пастушеский), а Марс — прозвание Silvanus (лесной, сельский, пастушеский). Родство Генниля с италийским Белбогом — Марсом проявляется, кроме того, в тождестве обращаемого к обоим молитвенного изречения: римский фециал, когда ему предстояло объявлять войну, входил в святилище Марса и, размахивая щитами и копьем, принадлежавшими идолу Марса, восклицал: «Марс, бди (Mars vigila!)»[534], т. е. буквально те же слова, которые произносили пастухи у Титмара и зебенские поселяне, обращаясь в первом случае к шесту, а во втором — к дереву Геннилю: «Бди, Генниль, бди!»

* * *

Не раз уже мне приходилось указывать на близкое сходство, существующее между божествами древних, особенно балтийских, славян и древних италийцев, именно племен умбро-сабинских. Богом солнца у древних италийцев был Марс. Имя Марса, известного в древние времена также под названиями Marmar, Mamers, Mavors, производится от корня mar или mas, заключающего в себе понятие о блеске, также о мужской производительной силе[535], — понятия, соответствующие основному смыслу славянских богов Белбога, Ясоня, Сварожича (Радегаста), Руиевита, Яровита. Замечательно, что тот же корень лежит в основе южно — и западно-славянских слов, выражающих блеск и ярость, напр., мама (серб.) = ярость, mam (чеш.) = ослепление, mamič (польск.), mamiti (чеш.) = ослеплять, также в переносном смысле = обманывать, мамж (болг.) = обманываю и т. п. У сабинов Марс назывался Mamers[536].

Марс — светлый, сияющий бог находит себе аналогию в Белбоге, Ясоне, Сварожиче; Марс — воитель — в Святовите, Сварожиче (Радегасте), Руиевите, Яровите; Марс — оракул — в Святовите, Сварожиче (Радегасте); Марс — плододавец — в Радегасте, Яровите, покровитель скота — в Генниле[537]. Заключая обзор божественных представителей солнца балтийских славян, не могу не коснуться германо-скандинавского бога-воителя, Tyr (сканд.) или Ziu, Ziо (герман.), которого древние писатели называли латинским именем Марс, точно так, как Герборд называет этим именем Яровита (см. выше стр. 195). Tyr, по скандинавскому сказанию, вступив в борьбу с чудовищем Fenrir, всунул ему в пасть свою руку; он победил чудовище, но лишился руки, вследствие чего получил прозвание «Однорукий».

Замечательно, что между упомянутыми выше (стр. 31, пр. 6) древними статуэтками, найденными в разных местах Балтийского побережья, видим несколько одноруких божков. Стóит только взглянуть на изображения этих статуэток, чтобы убедиться в том, что у них одна из рук не случайно обломана, но с намерением представлена отсеченной или искалеченной. Статуэтки эти (обозначенные на таблице у Гаммерштейна под №№ 1, 2, 3 и 6) найдены: две близ Старограда (Oldenburg) в Вагрии, третья близ Гримма (в Новой Померании Neu-Vorpommern), четвертая (вероятно) близ Варена в Мекленбурге. Из этого видно, что скандинавское сказание о подвиге божественного витязя Tyr’a было известно и усвоено и балтийскими славянами, вероятно, связавшими это предание с каким-либо из своих богов, которого они и стали изображать одноруким; бог этот, может быть, был Яровит. На эту мысль наводит то обстоятельство, что германский Ziu назывался также Ear, Eo, Eor, Aer (Гримм сближает его с Аресом, Άρης, ср. Еро- или Яро-вит), и третий день недели (вторник), называвшийся на юге и западе по имени Марса (dies Martis, Mardi), на севере по имени Tyr'a [Tysdagr (скан.), Tives däg (англ. — сакс), Tiestag, Diestag = Dienstag (герм.)], в Баварии, Австрии и Тироли получил наименование Ertag, Jertag, Eritag[538], т. е. Еров или Яров день. Считаю нелишним заметить, что сказание об «одноруком» боге, победителе злой силы, достигло и латышей, оставив по себе след в одном из заговоров «на удой», в котором «однорукий» бог призывается на помощь против ведьм, отнимающих молоко у коров: «Однорукий, однорукий, — восклицает латышский заклинатель, — стой на перекрестках и поджидай тех, кто туда придет, кто прибежит… это ведьмы, ряганы!»[539]

Восточные славяне

У восточных славян бог солнца носил также различные названия и проявлялся в разных видах. Ныне народ местами представляет себе божество солнца в виде женщины, которая в середине зимы, при «повороте солнца на лето», наряжается в праздничное платье — в сарафан и кокошник, садится в телегу и едет в теплые страны, а на Иванов день, при «повороте солнца на зиму», выезжает из своего чертога на трех конях — серебряном, золотом и алмазном[540]. Нельзя не обратить внимания на то, что в песнях и заговорах русского народа солнцу чаще приписывается женская природа, в противоположность месяцу, которому предпочтительно приписывается мужская. Так, напр., в колядках, при величании хозяина и хозяйки дома, первого обыкновенно сравнивают с месяцем, а вторую — с солнцем (иногда, впрочем, хотя в более редких случаях, и наоборот). «Буде к вам трое гостей: первый гость — ясен Месячка, другой гость — ясная Сонейка» ит.д. поют в Черниговской губ.[541] В свадебных песнях мать невесты называется нередко красным солнышком или сравнивается с ним, напр.:

— Не красен день без красного солнышка,

Не красна свадьба без родимой маменьки…

— Ты красное мое солнышко,

Ты родная моя матушка…[542]

словом, точно как у народов литовского племени. В одной латышской загадке солнце и месяц сравниваются: первое с коровой, а второй — с быком: «Корова ложится, а бык встает» (= солнце и месяц)[543]. К вопросу об олицетворении солнца в женском образе я возвращусь ниже.

У балтийских славян мы встретили бога солнца Сварожича. Имя это мы встретили и в известном «Слове Христолюбца», где оно означает, однако, не солнце, а огонь: «Молятся под овином огневи, зовут его Сварожичем». С другой стороны, однако, слова Ипатьевской летописи: «Солнце царь сын Сварогов» позволяют до некоторой степени предполагать возможность существования в народном представлении и русского народа Сварожича или сына Сварогова, в качестве бога солнца; однако, главная точка опоры при поддерживании этого мнения будет находиться вне пределов России, — в Ретре, где существование солнечного бога Сварожича, несомненно, засвидетельствовано письменными памятниками. Словам же Ипатьевской летописи о сыновнем отношении Дажьбога к Сварогу нельзя придавать решающего значения по отношению к восточным славянам, так как все место, говорящее о Свароге и Дажьбоге, представляет перевод отрывка из хроники Малалы, где Гелиос назван сыном Феосты, следовательно, и у русского переводчика Дажьбог (Гелиос) невольно должен был оказаться «сыном Свароговым» (Феостовым). Отчасти говорит в пользу признавания и в России солнца — Сварожича, не имевшего, однако, здесь популярности, так как о нем умалчивают наши письменные памятники, — только одно место апокрифа, приписываемого Иоанну Златоустому, где, между прочим, читаем: «Ини в Сварожитца вероуют и в Артемиду»[544]. Это сопоставление с Артемидой, богиней луны, позволяет предполагать, в данном случае, под именем «Сварожитца» — бога солнца. Впрочем, от упоминания имени его в апокрифе до существования в народном сознании еще слишком далеко, чтобы придавать этим словам характер исторической достоверности и признавать, на основании их, существование Сварожича — бога солнца — в России.

Наиболее часто упоминаемым названием бога солнца было иноземное имя ХОРС, также: Харc, Хоурс, Хърс, Хръс, Хрос, встречающееся в многочисленных памятниках, обыкновенно рядом с Перуном (см. стр. 36), что несомненно свидетельствует о высоком значении этого бога. Доказательством тому, что под именем Хорса следует понимать именно бога солнца, служит, кроме указанного важного места, уделяемого ему в перечислениях русских богов, еще то обстоятельство, что к этому имени, в смысле его пояснения, иногда прибавляется в памятниках название Дажьбога, именем которого, несомненно, назывался представитель солнца.

В древней умбрийской надписи (на Игувинских таблицах) встречается эпитет Марса Hurio, или новее: Hоrsо, именно в дательном падеже: Marte Horse[545], представляющий разительное сходство со славянским названием Хорс Дажьбог. Не входя пока в рассмотрение значения этого загадочного слова, попытаемся проследить, не оставило ли оно о себе следов в названиях географических, в именах собственных и нарицательных. Исходной точкой будет служить нам Умбрия, где имя Хорса, притом как эпитета Марса, засвидетельствовано древней надписью. Затем, прежде всего, разумеется, обращаем наши взоры к Киеву, где имя Хорса Дажьбога засвидетельствовано летописью. Не только в окрестностях Киева, но и вообще в России, следов этого имени мы почти не встречаем. Мало того, на всем протяжении от Киева, на юго-западе, до Хорватии, встречаем только одно название, происходящее от хоре (хръс), — название городка Хръсова в Болгарии, на правом берегу Дуная[546]. Наоборот, направляясь от Адриатического моря на север, к Скандинавии, встречаем многочисленные названия деревень, местечек, округов, рек, гор, производные от Hors (š) (Hörs [š]), Hers (Hirs) или Hros (Hras[š], Hrus[š]). Таковы, напр.: Hersina (селение и округ), Hersovo, Hersenica, Hersenki, Hersibotia, также Hrašca, Hraščan, Hraščani (= Raščane), Hraščica, Hrašcina, Hruševec (5 селен.) и др. — в Хорватии; Hersin (Herszeni) — B Семиградии; Hirsdorf — в Штирии; Horschau (Horschow), Hörsin (Hörschin), Horschitz, Herscheditz, Herslack, Horsehowitz, Horsowitz, Hrusowa, Hroznietitz, Hrozniowitz, Hroznits — в Чехии; Herspitz, Hrosinkau (2 селен), Hrozinko (горн. проход в Карпатах) — в Моравии; Hroschowa — в Австр. Галиции; Horscha — в Силезии; Hörsching, Hörschlag (2 селен.), Hörsdorf (3 селен.) — в Австрии; Horschlitt, Horsdorf, Hörsel (река), Hörselgau, Hörsingen, Horsmar, Herschdorf или Hersdorf, Hersztopowo — в Саксонии, Ангальте Дессау и Пруссии; Hörsum, Herssum — в бывш. королевстве Ганноверском; Horsbüll (Horsäby), Horsbyk (Horsbygge) — в Шлезвиге; Horsdorf — в Голштинии. Независимо от этого, имя Хорса распространяется в географических названиях от пройденной нами только что полосы средней Европы, в старину заселенной славянами, еще на запад и север, а именно в Баварию, Виртемберг, западную Пруссию, Данию, Нидерланды и Бельгию, на острова Северного моря, достигая Англии и Шотландии и даже заходя во Францию (напр., Herserance в Мозельск. деп.)[547]. Кроме того, в Тюрингии, близ Эйзенаха, известна была гора Hörseiberg, славившаяся в средние века тем, что служила местопребыванием Гольды или германской Венеры. Гора эта с 14-го столетия стала называться Venusberg (в ней находилась известная, по сказанию о Тангейзере, Венерина пещера).

Сюда же следует, быть может, отнести и имя нижнесаксонской писательницы X века, черницы Hrotsvith, Hrotsvitha или Hroswita. В англосаксонском дворянском роде Kent, который, подобно многим другим знатным родам, производил себя от бога Водена (Вотана), правнук Водена назывался Hors или Horsus. Вещая птица — кулик (Scolopax gallinago), первый (в году) крик которой, по германскому верованию, указывает человеку будущую судьбу его (ср. вещий дятел Марса), называется Horsgjök (швед.), Hrossagaukr (исланд.). Под именем Horsgök подразумевался в старину конь. Буквальный смысл только что приведенных скандинавских названий кулика Гримм передает словом «Pferdeguguk», конская кукушка[548]. На английском языке конь и ныне называется horse. Следовательно, слово хорс, столь распространенное между юго-западными и западными славянскими народами и германцами, скандинавами, англосаксами и др., значит конь; отсюда заключаем, что Хорс Mapс = Конь Марс[549]. Такое значение этого прозвища совершенно совпадает с культом Марса, которому, как солнечному божеству, ежегодно приносился в жертву конь, и к эмблемам которого принадлежал конь, точно так же, как и бык, волк и дятел. «Мы знаем из Риг-Веды, — замечает Ефименко, — что первоначальной зооморфической формой утреннего или весеннего солнца были конь и конская голова, как символ быстроты, с которою распространяется свет… Представление солнца в виде коня обще многим народам: так, у персов оно представлялось в образе белого, быстро бегущего коня, у скандинавов — в виде светлогривого коня»[550].

О подобном же представлении «солнцева» коня у западных славян я говорил выше (стр. 180–181). Не отсюда ли и название одного из поколений сербского народа — коновляне? Конской голове народом приписывалось, как в Германии, так и повсеместно у славян, особенное значение. Доказательством тому служит еще и в наше время не забытый во многих местах обычай — украшать крыши домов коньками, т. е. изображениями одной или двух конских головок[551]. В Риме голова коня, принесенного в жертву Марсу (во время октябрьского праздника в честь этого бога), прикреплялась к башне или к стене[552], очевидно, с целью предохранить соответствующую часть города от невзгод. Конский череп, воткнутый на шест, на месте ночлега табуна, по верованию белоруссов, защищает его от опасности[553]; головы лошадей (и коров), насаженные на заборах вокруг конюшен и хлевов, охраняют стада от моровой язвы, а положенные в ясли — отгоняют злых духов из конюшен у вендов. В Поднестровье втыкают кобылью голову на кол плетня в огороде, «чтоб все родило». Конская голова играет в разных местах России важную роль как предохранительное от всяких бед и недугов средство: ее зарывают в плотине, чтобы последнюю не размыло в половодье (на Украине), конскую голову бросают на Ивановский костер, чтобы отогнать нечистую силу, конский череп кладут под изголовье страдающего лихорадкой т. п.[554] В Ефремовском уезде (Тульск. губ.) находится Конь-камень, вокруг которого совершается обряд «опахивания» во время скотского падежа; у другого Коня-камня, на острове Коневце (на Ладожском озере), еще в XV веке приносили в жертву коня[555].

Ввиду столь важного, повсеместно распространенного мифологического значения коня, можно заключить, что слово Hors или Hros, тем более сопоставленное с Марсом (Horse Marte), действительно означало коня.

Если бы можно было указать естественный путь проникновения этого слова под видом Хорс, Хърс или Хръс на киевский Олимп, то сопоставление его с Дажьбогом, — Хорс Дажьбог — вполне соответствующее древнеумбрийскому «Horse Marte», окончательно разъяснило бы смысл киевского божества. Хорс-Дажьбог = Конь-Дажьбог. О солнечной природе Хорса несомненно свидетельствует следующее обстоятельство: в извлеченном Срезневским отрывке из одного древнего памятника речь идет об Аполлоне; между тем в соответствующих местах других памятников имя Аполлона, бога солнца, является замененным именем Хрьс[556]. В «Слове о полку Игореве» Хорс называется великим: «Великому Хръсови (т. е. великому Коню-Солнцу) влъкмь поуть прерыскаше». (Ср. также ниже стр. 214, славянское название селения Hirsdorf в Штирии).

Гедеонов, доказывающий многими весьма вескими данными, что варяги, призванные управлять восточными славянами, были не норманны, а единоплеменные восточным славянам венды, т. е. балтийские славяне, пишет между прочим следующее: «Начальная летопись (русская) сохранила память о факте, уже не раз обращавшем на себя внимание исследователей, — а именно о перевороте, происшедшем в русском язычестве, в первые годы княжения Владимира. Г-н Соловьев толкует поведение Владимира, в эти первые годы, торжеством языческой стороны над христианскою; объяснение, представляющее все признаки исторической вероятности. Но проявление этого торжества, постановление новых кумиров на холме в Киеве, идола Перунова в Новгороде, едва ли не окажется прямым следствием трехгодичного пребывания Владимира в земле варяжской, т. е. в Балтийском поморий… Что у нас были кумиры и до Владимира, нам известно по летописи и из Ибн-фадлана; но сохранившееся и до Нестеровых времен предание о невиданном дотоле великолепии Перунова идола («постави… Перуна древяна, а главу его сребрену, а ус злат»), напоминает об изваяниях вендских богов у Масуди, Дитмара, Сефрида, Саксона Грамматика и других[557]. Как у нашего Перуна серебряная, так у вендского Сатурна голова золотая (Charmoy. Relat. de Mas. 320); идол Черноглава в Книтлингсаге является «Argenteo mustace insignis»; y нашего Перуна «ус злат». Не наводит ли это на мысль, что Владимир вывез из Поморья или готовые уже изображения богов, или, по крайней мере, вендских художников? — О присутствии вендского начала в нашем идолопоклонении свидетельствует и другое любопытное обстоятельство. В истории изящных искусств Аженкура (Storia dell'arte D'Agincourt, Prato, 1829. VI. 380. Atl. tav. CXX), приводится русская икона (XIV века?), на которой, между прочим, изображены, под видом попираемых крестом и изгоняемых в преисподнюю демонов, древнеславянские, вендские божества, в чем меня преимущественно убеждает сходство иконы с описанием Поренутова идола у Саксона Грамматика[558]; о включении в грудь или чрево идола добавочной головы (как у двух из изображаемых на нашей иконе демонов)[559], мне неизвестно никакое другое свидетельство, кроме Саксона о Поренуте… Каким путем, если не варяжским, могло перейти на Русь одним только вендам известное изображение языческих идолов? — прибавляет Гедеонов. — И не доказывает ли сохранившаяся до XIV столетия память об этом нерусском языческом представлении, что дело идет здесь о факте, когда-то сильно взволновавшем народное воображение?»[560]

Итак, заимствование Владимиром идола с иноземным именем Хорс от балтийских славян не выходило бы из пределов возможности; балтийские же славяне знали это имя — на это указывают географические названия, производные от Hors, в Полабской области. Его знали здесь, как и в землях других славянских народов, где еще более многочисленные названия местностей, несомненно, свидетельствуют о том, что имя Хорса пользовалось в среде прочих западных славян большой распространенностью.

Слово hors (hros), y англичан и ныне еще означающее «конь» (Horse), на немецком языке получило форму Ross, с тем же значением: в Германии, в том числе и во многих местах, в старину заселенных славянами, встречаем массу географических названий, произведенных от этого последнего слова, в форме Ros(ss,š) и Rus(ss,š), причем следует обратить предпочтительно внимание на названия, пишущиеся через одно s, разумеется, не имеющие ничего общего с позднейшим германским нарицательным Ross. Не нахожу возможным дать здесь место этой массе названий, тем более, что многие из них могут происходить и от других слов, напр. от «роса» — слова, имеющего на всех славянских языках то же значение, что и в русском, но укажу только на некоторые, представляющие наиболее вероятное происхождение от Hors, Hros, без начального h, напр.: Rusdorf в Альтенбурге, Rosdorf в Ганновере и Мейнингене (ср. выше: Horsdorf в разных местах), Rosenow (3 селен.), Rosnow (3 селен.) в Пруссии, Ruschowa или Hrusovany, Rusowitz или Rosejowitz (ср. Horsehowitz) в Чехии, Roseg в Штирии, Rosek в Каринтии, Rusan, Ruševica или Hrušvica в Далмации и т. п. Как Hros естественно превращается в Ros(š), так Hors — в Ors(š): названия Орс или Орск, Орса, Орша, Оршица, Орсова и т. п. (стр. 207 пр. 2) могут быть отнесены сюда же.

Известно, что в древние времена многие роды, поколения и даже народы охотно производили себя от богов, иногда даже называли себя по имени того или другого, наиболее чествуемого ими, бога или боготворимого предмета, таковы, напр., гирпины, пиценты, марсы (от Hirpus, Picus, Mars) в древней Италии, герминоны и гермундуры (от Hermes) в древней Германии, славянские народы: вильцы (хорутане?), враны, велеты (от волка [хорта?], вóрона, Велеса) на Балтийском поморье; в «Слове о полку Игореве» русская рать называется «Дажьбожьим внуком».

Предположим, что поставленная мною выше гипотеза доказана, что Хорс-Дажьбог значит Конь-Дажьбог и что название это перешло в Киев вследствие заимствования его Владимиром от балтийских славян; представим себе, что варяги, более чем за сто лет до Владимира призванные в Новгород, принесли с собою сознание высокого своего происхождения от бога солнца; в таком случае они естественно могли бы называть себя по богу солнца, Хорсу, именем Hors или Hros, или же в видоизмененной, свойственной как славянам, так и германцам форме этого имени: Ros или Rus, т. е. росами или русами, русью (греч. ΄Ρώς), что соответствовало бы названию «Дажьбожий внук». Должно заметить, что в Скандинавии (откуда привыкли производить варяго-русов норманнов) в географических названиях форма Ros почти не встречается, напротив того, мы очень часто находим ее в названиях местностей славяногерманских, в том числе и на Балтийском поморье, где прежде жили славяне. Так, напр., в нынешнем герцогстве Мекленбургеком, возникшем на месте прежних поселений бодричей, встречаем в разных местах названия: Rosenow (в актах XIII века: Rosenowe, Rosenow), именно в округах, носящих мифические названия: 1) Гадебушском (Gadebusch = «Божья роща»), 2) Штернбергском (Stemberg = «Звездная гора») и 3) Ставенгагенском; Kirch-Rosin и Mühlen-Rosin (в акт. XIII в.: Versus Ressin, Villa Resin, ср. Hersin в Семиградии, Horsin в Богемии, Herszina в Хорватии) в Гюстровском округе; Rossewitz (в актах XIV в.: Rossewitze, ср. Horsehowitz в Богемии) там же; Rossow (в акт. XIV в.: Rossouw, Rossowe, ср. Орсова или Оршова (Стар. и Нов.) в бывшей Военной Границе): 1) в Плаунском и 2) в Стрелицком округах; Russow (в акт. XIV в.: Rossow, Russowe, ср. опять Хърсово, Орсова) в Буковском округе[561]. Замечательно еще, что в герцогстве Мекленбургеком, т. е. в стране, где жили бодричи, изобилующей, как видно, названиями местностей, производными от Ros и Rus, неизвестно названий, произведенных от имени Hors или Hros, в этом первоначальном его виде, вследствие чего можно сделать предположение, что здесь имя это очень рано стало выговариваться Ros или Rus. К западу же, в Шлезвиге и Голштинии, а также далее на юге, именно на широкой полосе, начиная от герцогства Мекленбургского вплоть до Адриатического моря и потом на восток, по течению Дуная, как видно из вышеприведенных многочисленных географических названий, оно сохранилось до сих пор как в форме Ros и Rus, так и преимущественно в форме Hors, Hörs, Hers, Hirs, хърс, орс (орш).

Как я раньше (стр. 95–97, 203) высказал предположение о связи названий некоторых народов славянских с названиями и мифологическим значением священных солнцевых зверей: волка (вильцы, хорутане [?], сербы [?]), вóрона (враны или варны), коня (коновляне), так и теперь позволяю себе высказать предположение, не происходит ли от названия Hors (Hers) или Hros имя хорватов или хроватов (hrvati, hervati, horvati, χροβάτοι)[562]. Эмблемой бога солнца повсеместно служил белый конь, ему повсеместно приносились в жертву кони белой (светлой) масти. Не отсюда ли особенное поколение бело-хорватов, т. е. как бы бело-коновлян? Не происходит ли точно так же от видоизмененной формы Хорса: Ros или Rus — название россы или Русь? Что слово Hors (Hers, Hirs и т. п.) действительно имеет в географических названиях мифологическое значение, подтверждается тем, что, напр., Hersibotia называется также Poganac veliki[563], разумеется в смысле языческого, нечестивого, безбожного места; гора Hörseiberg непосредственно связана с языческим сказанием о Венере-Гольде; что иногда коренной слог Hors (или производный от него) имеет действительно значение солнца, притом преимущественно в смысле восходящего или возрождающегося светила, можно заключить и из того, что, напр., находящееся в Штирии село Hirsdorf носит также название Proseniško[564].1 «Просинец» называется у хорватов, болгар и чехов — декабрь, у словинов — январь, т. е. месяц, в который солнце возрождается, просиявает.

Гедеонов, доказывая вендское происхождение варяго-русов, между прочим обращает внимание на то, что в старину многие славянские вожди и князья, подобно целым народам, назывались именами животных (вероятно, при таких наименованиях имелось в виду мифологическое значение этих зверей), напр., брат Рогволода назывался Тур, в Ипатьевской летописи под 1208 г. упоминается Петр Туpович. Другие славянские вожди называются Волками, имя Сокол встречается между чешскими дворянскими родами, также Дятел (Dietel de Schalitz) и т. п. Точно так и имя Рюрик или Rerik значит Сокол[565]. Достойно внимания, что бодричи, называвшие местности свои по имени Ros или Rus (a не Hors или Hros), сами, по свидетельствам Адама Бременского и Саксона, носили прозвище: Pерики (Reregi) или Соколы. Если призванный в Новгород варяжский князь действительно был князь бодричский, то ему более всего приличествовало называться прозвищем своего народа «Сокол» = Рерик или Рюрик, и если он считал род или народ свой происходящим от солнца — Хорса, то, ввиду вышеизложенного, опять самым естественным родовым наименованием должно было быть Ros или Rus (греч. ΄Ρώς). Может быть, русские купцы, в начале X в. приносившие, по словам ИбнФадлана, жертвы истуканам на берегу Волги, и были такие вендо-русы, т. е. бодричи. С мифологической точки зрения, с которой исключительно я касаюсь этого вопроса, предположение мое находит себе некоторое подтверждение: вспомним сообщенные Ибн-Фадланом слова «русского купца», когда он приносил жертву большому и малым идолам. Большой идол он называл владыкою, господином, о малых же говорил, что это жены и дочери владыки. Такой взгляд на божества вполне совпадает с тем, что сообщает Гельмольд о религиозном мировоззрении балтийских славян: «При всем разнообразии богов, — говорит Гельмольд, — они признают одного небесного бога, властвующего над прочими… (= господин, владыка). Прочие боги происходят из его крови и почитаются тем выше, чем ближе они стоят к этому богу богов (= дочери, жены и пр.)»[566].

Обращаюсь к названиям местностей: Орс, Орша, Оршица, Орсова и т. п. Имена эти на Руси возвращают нас к имени Рос или Рус: в древней Руси село Оршанское именовалось также Ршанское или Pша; в то же самое время одноименная этому селу река Pша (Киевск. губ.) называлась также Рось или Русь, окрестности этой реки назывались Поpосье или Порусье, а жители этой области — Поршане[567]. Соответственно тому, немецкое и мадьярское название Орсова (Старая и Новая) у сербов произносится Ршава[568], т. е. тем же почти именем, как в древней Руси река Рось или Русь (Рша). Тесное родство между названиями Рось (s = Рша) и Ршава или Орсова очевидно[569]. Прибавлю еще, что мадьяры слово русский называют Орос (Orosz), напр., Orosz-Var = «русский город» (таких «русских» местностей в Венгрии насчитывается большое число)[570]: Орос = Хрос (Хръс). Отсюда можно было бы вывести, что «орос» (= хръс) или «русский» имеет значение «конский», вероятно, в смысле «солнечный».

Достойно внимания, что «русские» (орос) местности, по словам Головацкого, в большом числе встречаются не только в северных, но и в средних и южных уездах Венгрии, где русских вовсе нет, да и вообще в западно- и южно-славянских местах, даже вовсе не принимая во внимание Галиции и Венгрии, где живут русские, в местах, где влияние русского имени, как названия народа, немыслимо, — встречаем массу «русских» мест, напр., Russichi в Далмации, Ruschowa, Ruszinocz в Австр. Сербии, Rüss (Reussen, Rusch), Russdorf в Семиградии, Russane, Russev в Словении, Russbach в Крайне (1 селен.) и в Австрии (4 селен.), Rousinow в Моравии, Rusko в Чехии, Russdorf (несколько селен.), Rüssdorf, или Rüsdorf Russeina в Саксонии, Rüssen в Ганновере, Russen, Russenau, Rusiec, Rusko, Ruszkowo, Russoczyn в Пруссии и многое др. Это еще более убеждает нас в том, что под именем Рус или Рос скрывается какое-то древнее общеславянское слово, в основании которого, после всего вышесказанного, можно, кажется, с некоторою вероятностью предположить слово хръс или хърс, как эпитет бога солнца.

Итак, не выходя из пределов славянских земель, мы можем с убедительною наглядностью проследить весь цикл постепенных видоизменений свойственного всем, преимущественно же западным и юго-западным, славянам названия бога солнца, т. е. коня или Хорса — солнца (Хърс, Хорс, Херс, Хирс, Хръс, Хрос, Рос, Рус, Орс, Орш, Рш), оставившего глубокие следы в многочисленных географических названиях, которые (вместе с производными от того же корня названиями народов: хорватов и руси) находятся, следовательно, в теснейшей связи с наиболее распространенным в среде западных (и юго-западных) и восточных славян культом солнца, в образе быстрого, как солнечный свет, светлогривого коня — Хорса. Вспомним о сохранившемся до сих пор в народных преданиях южных и западных славян представлении о белых солнцевых конях, о светлом коне с солнцем во лбу, о солнцевых двенадцати сивках златогривках, вспомним, что в Арконе и Ретре, в святилищах солнцеподобных божественных витязей, Святовита и Радегаста Сварожича, оракулом служил конь, представитель солнца, вспомним о Конях-камнях, почитавшихся в древней Руси, о величании белоруссами Юря-коника, о приписываемой русским народом конскому черепу силе отвращать всякие невзгоды, о повсеместно распространенном обычае украшать крыши домов коньками, вспомним, наконец, о великом Хорсе, которому Всеслав волком перебегал путь (в «Слове о полку Игореве»), и поставленная мною гипотеза, что Хорс — Дажьбог, соответствующий буквально Хорсу — Марсу, есть Конь — Дажьбог, должна получить историческую достоверность. (Ср. ниже Phol — Balder = Конь — Белбог древних германцев).

В дополнение ко всему вышесказанному о мифологическом значении коня у славян, и в подтверждение того, что под именем Хорса действительно следует понимать солнцева коня, укажу еще на древнерусский обычай «водить кобылку» на святках, — обычай, против которого ратовал верхотурский воевода Раф Всеволожский в «памяти прикащику Ирбитской слободы Григорью Барыбину» 1649 г.: «В навечерье Рождества Христова и Васильева дня и Богоявления Господня, — говорится в этом памятнике, — накладывают на себя личины и платье скоморожское, меж себя нарядя бесовскую кобылку водят»[571].

В одной из дополнительных статей к судебнику (от 24 декаб. 1636 г.) приказывается: «Кликать бирючто по рядам, и по улицам, и по слободам, и в сотнях, чтоб с кобылками не ходили и на игрища б мирские люди не сходилися, тем бы смуты православным крестьянам не было», и тут же запрещается кликать Коледу, Овсеня и пр.[572] Следовательно, хождение с «кобылками» причислялось к святочным игрищам. Вождение в маскарадном шествии коня («кобылки») на святках, т. е. в праздник возрождения солнца, тесно связано с мифологическим значением коня, представителя быстро несущегося по небесному своду солнца. В Каринтии, в Зильской долине, заселенной словинами, где сохранилось наибольшее количество старинных словинских обычаев и обрядов, главнейшую фигуру масляничного маскарада составляет всадник на белом коне (Schimmelreiter). Конь этот сооружается из белой холстины, под которою скрываются два парня, приводящие фигуру в движение. Голова коня украшается большими колокольчиками. На коня садится всадник, одетый в военное платье. Его окружает толпа ряженых. Шествие направляется по селению, посещая каждый дом, где разыгрываются забавные сцены и собираются ряжеными подачки. В заключение происходит общественное пирование в сельском шинке[573]. Сходный обычай встречаем в графстве Руппине (в Альт-Марке, в Пруссии): там за неделю до рождества ходит маскарадное шествие, в котором видную роль играет всадник на белом коне (Schimmelreiter)[574].

В Пензенской губернии, в последний день весны, в Духов день, трое или четверо молодых ребят, покрывшись пологами, образуют из себя подобие лошади. Одна из женщин, наряженная в солдатский мундир, «командует тремя (?) лошадями». Все девицы провожают их за село и прощаются с ними — это называется «проводами весны». Всю ночь идет веселье и пляска[575]. В Саратовской губ., во время проводов весны (по словам Сахарова, провожание весны бывает там 30 июня), народ собирается за городом; там приготовляют чучело лошади «с разными грубыми атрибутами» и носят его взад и вперед по лугу в сопровождении огромной толпы[576]. Мы видим в описанных обрядах две главные фазы чествования коня — или Хорса — солнца: встреча при наступлении нового года, на святках и на масленице, и проводы — в конце весны[577]. В некоторых местностях России, по словам Афанасьева, совершается следующий обряд: в заговенье перед Петровками два или три человека, избранные представлять русалку, покрываются парусом, и передний держит перед собой лошадиный череп, на который надета упряжная сбруя, а кто-нибудь идет сзади и погоняет эту так называемую русалку[578]. Это название, которого, конечно, нельзя в данном случае понимать в обыкновенном, новейшем его значении, в смысле водной нимфы, есть не что иное, как женская форма от Хрс = хрсалка, русалка, т. е. та самая кобылка, которую водили у нас в старину на святках, встречая и чествуя возрождение солнца. Ср. ниже сербскую маскарадную фигуру, именуемую «турицей».

Не может, однако, не показаться странным, что представителем солнечного бога, Хорса, в русском народном маскараде является не конь (жеребец), а «кобылка». Мы увидим ниже, что действительно «кобылка», вероятно, служила эмблемой не самого солнца, Хорса, а солнцевой сестры (солнцевой девы), Хрсалки или Русалки (см. ниже).

Еще в XV веке летописи русские (Соф. временник) упоминают о воеводе Русалке[579]. Воевода, разумеется, мог именоваться Русалкой только в смысле Коня (а никак не водной нимфы, что не имело бы смысла), как нередко славянские князья и воеводы назывались именами животных, имеющих мифологическое значение: Тур, Сокол, Дятел и т. п. (см. выше стр. 214). Даже и название уже столько раз упомянутой мною горы в Тюрингии — Hörselberg, намекает на русалку. Мы встречали названия Horsdorf, Horsmar, Horsowits и т. п. буквально Хорсовых местностей; название же Hörsel, Hörselberg, Hörselgau и т. п. представляют уменьшительную форму от Hors, в которой нельзя не узнать древнеславянской Хрсалки или Русалки, разумеется, уже в смысле солнцевой «кобылки» или солнцевой сестры. Буквальный перевод названия Hörselberg будет, следовательно, не Хорсова гора, а Хрсалчина или Русалчина гора (соответственно малорусскому названию «Семика» — «Русалчин (= Хрсалчин) Велик-день»).

Конь, называемый русалкой, озаряет новым светом значение известных в старину, в среде славян южных, западных и восточных, народных игр, называвшихся русалиями. Игры эти отправлялись перед праздником пятидесятницы: и доныне праздник этот называется во многих местах русалье, а предшествующая ему неделя — русальною, русальными святками. Подробнее я буду говорить об этом предмете в другом месте, теперь же касаюсь его лишь настолько, насколько он может служить для окончательного разъяснения вопроса о значении Хорса — и тесно связанной с ним «кобылки», «русалки»[580]. Приведу несколько старинных свидетельств о русалиях: Кирилл Туровский называет под одной категорией: «разбой, чародейство, волхвование, науз ношение, кощюны, бесовские песни, плясанье, бубны, сопели, гусли, пискове, играния неподобные, pусалья». Нестор выражается так: «Пребавляя (диавол) ны от Бога трубами и скомрахы, гусльми и русалья». В «Изборнике» (XIII в.) читаем: «Егда играют русалия, ли скомороси, ли пьянице кличтот, или како сборище идольских игр». В одной рукописи Пролога XV века читаем, что бесы в виде человеческом, «овы бьяху в бубны, друзии же в козице и в сопели сопяху, инии же возложивше на лица скураты, идяху на глумленье человеком и многий, оставивше церковь, на позор (т. е. на зрелище) течаху и нарекоша те игры русальи»[581]. В Златоструе (по списку XVI в.) говорится: «Да убо о скомрасех и о русалиях, ни покрову надлежащу, многажды и дожду идущу трьпите», — здесь, по замечанию Востокова, известным в России словом русалия переведено неизвестное греческое Ίποδρομία, т. е. конские ристалища, посещение которых также запрещалось христианам соборными постановлениями. В Стоглаве (1551 г.) запрещаются «русалия о Иоаннове дьни и навечерии рожьства Христова», причем они характеризуются как сходбища «на бесовские песни и на плясание и на скакание и на богомерзкие дела». В сербско-словинском Номоканоне XVII в., заимствованном из русского источника, говорится о творящих «плясания… или русалки». Старинный русский азбуковник объясняет русалия, как «игры скоморошския». Все эти свидетельства с наглядностью доказывают, что русалия не находятся в непосредственном отношении ни к русалкам, в обычном значении этого слова, ни тем более к предполагаемому Миклошичем, но не подтвержденному еще латинскому названию пятидесятницы — Rosalia («aus einem allerdings noch nicht nachgewiesenen lateinischen Rosalia fur Pfingsten»). Русалия несомненно представляют, как справедливо объясняет азбуковник, — игры скоморошские, выражение «творящие русалки» очевидно совпадает с вышеописанным, ныне еще местами соблюдаемым обычаем в конце, т. е. при проводах весны «водить русалку», что, в свою очередь, совпадает с вышеупомянутым обычаем, также несомненно засвидетельствованным, «водить кобылку». Вышеуказанное замещение в Златоструе слова конское ристалище (ίπποδρομία) словом русалия было бы немыслимо, если бы слово русалия не заключало в себе понятия, сродного с конским ристанием. Кроме того, святочные маскарадные игры в Стоглаве, как мы только что видели, также названы словом русалия, а в этих играх именно очень важную роль играли ряженые в звериные образы, в том числе и вышеназванная «бесовская кобылка»[582].

Сопоставляя эту кобылку с русалкой (хрсалкой), получаем естественное объяснение названия русалий или хрсалий как праздника, имеющего близкое отношение к солнцу — Хръсу (коню), подобно тому, как тот же самый праздник в других местах носит название «туры» или «турицы», также в связи с солнцем — Туром (быком). В Муранских статутах 1585 г. праздник этот называется «Rusadly» (также rusadelnè svàtky) т. е. Руса[д]лы (руса[де]льные святки), также во множ. числе, как Туры или Турицы (Tuřice). Коллар называет его Rusadla. В Далмации пятидесятница называется Rusaljе (сред. рода един. чис.), Rusalji (муж. р. множ. ч.) или Rusаljе (жен. р. множ. ч.), в Румынии — Pусале, Русали. В старословинской (сербо-словинской) рукописи встречается слово «на русалию», на новословинском языке пятидесятница называется Rusale, и май месяц — Risalček, Risalsček, Risalsčak. В греческих памятниках название Русалии до сих пор найдено не раньше конца XII в., именно в комментарии Вальсамана к 62 прав. Трулльского Собора, где оно пишется ΄Ρουσάλια: здесь русалия обозначена, как праздник, запрещенный церковью, совершавшийся после Пасхи в чужих странах. Греческий писатель начала XIII в., Дмитрий Хоматиан, в статье о Русалиях (περί τών Ρουσαλίων) рассказывает о шествовании молодых людей из дома в дом за получением подачек (ср. выше шествование со всадником на белом коне [Schunmelreiter] в Зильской долине), о плясках и скачках, о маскарадных шествиях, указывая на присущий этим обрядам вакхический элемент. В вышеприведенных русских и сербских памятниках встречаем форму «роусалия», тождественную с греческою. В заключение укажу еще на албанское название этого праздника: Ršai, по Миклошичу — вместо Ršаli. Вспомним, что Орсова (= Хърсова или Хръсова) у сербов называется Ршава, а река Русь, в России, в старину называлась Рша: по аналогии, названию Ršali соответствовало бы Орсали (= Хърсали или Хръсали) или Русали, т. е. название, каким пятидесятница ныне именуется в Румынии[583]. Из всего сказанного, а также приняв во внимание, что главный день женского весеннего праздника, отправляемого на Русальной неделе, называется в Малой Руси «Русалчин Велик-день» (см. выше стр. 218), заключаем, что «Русалье» или «Русалия» было общеславянское название праздника, состоявшего из ряжения и связанных с ним увеселений: плясок, шествий и т. п., в которых чествовалась «русалка» (хрсалка), солнцева сестра.

Для окончательного подтверждения высказанного предположения, что имя киевского бога Хорса заимствовано от балтийских славян (вероятнее всего от вагров или соседей их, бодричей), необходимо рассмотреть одновременно и значение другого, нередко связанного с Хорсом, имени бога солнца, ДАЖЬБОГ.

В Ипатьевской летописи читаем: «Солнце царь, сын Сварогов еже есть Дажь-бог», «Солнце его же наричтоть Дажь-б о г»[584]. В «Слове о полку Игореве» русская рать называется «Дажьбожьим внуком», — обычай производить от богов роды, поколения или целые народы встречаем, как уже замечено было выше, у всех древних народов, тем более в поэтических произведениях. Ввиду этого, а также ввиду положительного свидетельства летописи, можно считать не подлежащим сомнению, что Дажьбог был — бог солнца.

Имя это, в данной, очевидно древнейшей, форме, точно так же, как и имя Хорса, нередко с ним связанного, вероятно, не пользовалось на Руси большой популярностью, оставив по себе, сколько известно, лишь незначительный след в искаженном уже географическом названии Даждьбог (Калуж. губ. Мосальс. уезда). В Мазовше, а также в Цехановской земле, в Венгрии, по свидетельству Ходаковского, находим урочища под названием Даць-Боги[585]. Это последнее название уже значительно продвигает нас на запад. Иречек называет только русского Дажьбога и прибавляет, однако, не совсем справедливо, что бог этот (равно как и Хорс) вовсе не известен ни в Чехии, ни в Польше, ни у южных, ни у полабских славян[586]. О том, что Хорс, несомненно, в древние времена был очень известен у западных и юго-западных славян, довольно красноречиво свидетельствуют приведенные мною выше географические названия, произведенные от его имени, равно как и повсеместно распространенное название праздника русалий (хрсалий). Что же касается Дажьбога, то в сербском и сродном с ним болгарском сказаниях встречается Дабог, но уже в качестве сатаны, могучего врага христианского Небесного Бога, — сатаны, побеждаемого, наконец, Сыном Божьим. Ни форма имени Дабога, ни содержание этих сказаний, по замечанию проф. Ягича, не исключают возможности видеть в Дабоге позднейший отголосок древнего языческого Дажьбога[587]. В христианском сказании он, как вообще все языческие божества, получил значение злой силы или дьявола. — Итак, мы находим, кроме России, где почитание Дажьбога несомненно засвидетельствовано летописью Нестора, следы этого бога на западе — в Мазовше и в Венгрии, на юге — у сербов и болгар. Но во всех этих случаях звучит не древнейшее, засвидетельствованное летописями, иноземное имя Дажьбог, а переделанное на славянский лад «Даждьбог» (= Дабог), соответствующее известному, повсеместно распространенному выражению Богдай, Бодай, т. е. дал бы Бог, но в обратной форме: «Дай-» или «Даждь-бог». В последней форме имя рассматриваемого нами бога местами употреблено и автором «Слова о полку Игореве», употребляющего, впрочем, и форму «Дажьбог». Некоторые, в том числе и проф. Ягич, склонны видеть в этой позднейшей, видоизмененной форме настоящее наименование Дажьбога: «Весьма неудачной следует признать попытку объяснить имя Даждьбога, усматривая в даждь или дажь корень dagh гореть, лит. degù — dégti, — говорит г. Ягич. — При этом поступали под неверным предположением, что в названии солнца должно заключаться какое-либо понятие, относящееся до горения или жара. Крек — быть может, уже и другие до него — справедливо выдвинул форму Даждьбог с д (Einleitung. S. 103. Anm. 4); ему следовало бы обратить внимание и на гласную а и возразить, что древ. — инд. глаголу dahati, лит. dègti, латыш, degt, в славянском языке едва ли может соответствовать иной глагол, чем degti(= dešti) — dega, или, быть может, dogti(= došti) — doga… производство имени Даждьбог, даже исходя из формы Дажьбог, от корня dagh раз навсегда оказывается невозможным. Напротив того, несомненно правильным будет производство данного имени от повелительного даждь и существительного бог», — заключает проф. Ягич[588]. — А между тем, все-таки остался неразрешенным вопрос, почему в летописях стоит форма «Дажьбог», без д?

Для разрешения этого вопроса обратимся не к азиатским древностям, а к тем же европейским источникам, которые помогли нам открыть значение двойника Дажьбога, Хорса. Мы встречаем название острова Daghо, или Dagеп, с городом Dagerort на нем, в Балтийском море, к северу от Эзеля, Daglösen в Швеции, Dagenham в Англии, Dagland во Франции и т. д., но всего важнее для нас то, что в германской мифологии Tag, сканд. Dag или Dagг, был богом дня, которого всевышний отец (Allvater) посадил на небо, дав ему светлогривого коня. Следовательно, Tag или Dag был богом солнца. «So wahr und gewiss der Tag am Himmel steht», — клянутся немцы. «De heilic tac», «Heill Dagr, heilir Dags synir» — выражения, встречающиеся в средневековых германских и скандинавских памятниках. «Awake the godofday!» («Hamlet»)[589]. От Dag = собственно день, естественно может произойти Дажий бог (дневной бог, бог дня) или сокращенно — Дажьбог. Но каким образом это скандинавское имя попало на киевский Олимп? Я думаю, не иначе, как через посредство балтийских славян, и даже позволю себе указать место, откуда мог перейти в Киев Дажьбог. О существовании Дажьбога у балтийских славян летописцы молчат, хотя это далеко не исключает возможности такого факта. Гельмольд говорит, что славяне, имея многочисленных богов, почитают их частью без идолов, частью же воздвигая им истуканы, каковы, напр., такие-то и такие боги и богини; приведенными у Гельмольда именами далеко, следовательно, не исчерпывается состав балтийско-славянских божеств: в числе неназванных мог находиться и Дажьбог. Известно, что славяне, как и другие языческие народы, иногда почитали богов своих парами, четами, каковы, напр.: Лад и Лада, Faunus и Fauna, Freyr и Freya и т. п. Между богинями балтийских славян мы находим одну, которая может служить самой подходящей дамой для кавалера Дажьбога (не Даждьбога), — это плунская богиня Подага, названная Гельмольдом. Частица «По» нередко приставляется к именам божеств, преимущественно западных славян, напр., По-лель, По-свист, По-года; точно так можно рассматривать имя плунской богини, как составленное из «По» и «Дага», и, следовательно, вполне подходящей парой к Дажью богу или Дажьбогу. На основании всего сказанного, я позволю себе сделать предположение, что Дажьбог перешел к нам из Плуна или ближайших его окрестностей. Даже исключительное положение города Плуна в земле вагров, на самом крайнем западе занимаемой балтийскими славянами территории, т. е. близ самой границы с Германией и Данией, где германоскандинавское влияние естественно могло оказаться наиболее сильным, говорит в пользу высказанного мною предположения.

Разумеется, один только факт почитания богини Подаги в Плуне (в земле вагров) не может служить доказательством тому, что здесь же почитался и Дажьбог, но присутствие в данном месте одноименной Дажьбогу богини невольно останавливает на себе наше внимание, и мы невольно начинаем свои поиски для открытия Дажьбога с Плуна или ближайших его окрестностей. Опять обращаемся к географическим названиям. И что же, в соседнем с землей вагров, герцогстве Мекленбургском, неподалеку от Балтийского моря, находим не какую-нибудь деревню, село или местечко под именем искомого бога, а целую Дажью область, Дажье озеро, Дажий лес и еще ряд менее важных Дажьих мест. Названные местности, на немецком языке, не имеющем букв для выражения славянского ж, пишутся так: Daschow, Dassow, Dassow Land, Dassower See, Dersenow, Datze, Datzebach. Все эти названия упоминаются уже в XII, XIII и XIV веках, следовательно, существовали, несомненно, еще гораздо ранее этого времени, т. е. в эпоху, когда в упомянутых местностях жили бодричи.

Занимательно проследить, как писатели минувших веков, записавшие вышепоименованные названия, тщетно изощрялись в составлении из латинских букв славянского звука ж, для выражения слов: Дажь, Дажий, Дажев: нынешний Daschow и Dassow записаны в 1219 г. — Dartsowe, в 1220 г. — Dartschowe, в 1235 г. — Darsekow; название Дажья земля, Dassow Land, изображалось так: в 1158 г. — Dartsowe, 1163 — Darsowe, 1164 — Darzowe или Darxsowe, 1174 — Dartzowe, 1202 — Dartzchowe; Дажий лес, в 1188 г. — Silva Dartzchowe; Дажье озеро в 1336 — Stagnum Dartzowense, in stagno Dartzowe. Кроме того, встречаем название Dersenow, писавшееся в 1230 г. Darsenowe, 1320 — Dersenow; наконец, Datze, Datzebach, писавшееся в 1552 г. — Dartze или Dassebek[590]. В этом последнем названии можно даже узнать самое имя Дажьбог, точно так, как, напр., имя Třibog, Трибог пишется иногда: Тrzуbеk. После всего изложенного можно, кажется, с достаточною достоверностью утверждать: а) что Хорс-Дажьбог значит Конь-Дневной бог, т. е. Конь-Белбог или Конь-Солнце, б) что божество это заимствовано Владимиром, вероятно, из земли вагров, где почиталась одноименная с ним Подага, или от соседей вагров — бодричей, где целая область, озеро, лес и другие места носили название Дажьего Бога, и в) что из обоих названий первое — Хорс, оставившее следы в бесчисленных названиях местностей во всей центральной Европе, которые в старину служили обиталищем славян, могло принадлежать первоначально богу солнца юго-западных и западных славян, которые, как было показано выше, до сих пор не забыли о солнцевом коне со звездой во лбу, о блестящих конях, на которых ездит солнце; что же касается второго — Дажьбог, то оно, так же как и имя Подаги, очевидно, заимствовано балтийскими славянами от соседних германцев, или вернее скандинавов, так как славяне приняли скандинавскую форму Dag[591].

В заключение не могу не отметить для Хорса-Дажьбога, кроме умбрийского Хорса Марса, еще такую же аналогию, представляемую германской мифологией: Бальдер, называемый также Baldäg (это последнее имя напоминает Дата [Tag, Dag]), т. е. германский Белбог или Дажьбог, в древних сказаниях иногда носит название Phol. Это последнее имя, по объяснению Вахтера, значит Pullus equi, жеребенок (немец. Fohlen), т. е. молодой конь. Phol-Balder соответствует буквально Коню-Белбогу или Хорсу-Дажьбогу.

Имена Бальдер и Фоль (Phol), обозначающие одного бога, встречаются в древнегерманской заклинательной песне против вывиха: по словам этой песни, Фоль и Водан ехали однажды верхами в лес; конь Бальдера, «demo Balderes Volon», при этом вывихнул себе ногу, и все небожители стали тщетно употреблять возможные усилия, чтобы вправить ее. Один лишь Водан нашел для того действительное средство. Всеобщая забота небожителей об излечении Бальдерова коня подтверждает высокое значение этого солнечного бога, приостановка движения которого должна была бы иметь пагубное влияние на течение жизни всего мира[592]. «Культ этого бога, — говорит Гримм, — вероятно, был весьма распространен в народе, так как упомянутая песня называет его разными именами (Phol и Balder), без опасения быть непонятою… Еще более требует тождества Бальдера и Фоля и самый смысл песни, так как в противном случае было бы весьма странным, что имя Фоля, названное в начале песни, впоследствии более не упоминается»[593]. В старинных русских памятниках имена «Хорс» и «Дажьбог» встречаются нередко рядом, взаимно объясняя друг друга, но иногда также являются отдельно, что неоднократно подавало повод к заподозреванию тождества обоих названий. Так, автор «Слова о полку Игореве» то упоминает о великом Хорсе, то о «Дажьбожьем внуке». Впрочем, после всего вышеизложенного, тождество Хорса и Дажьбога (ср. «Horse Marte», «Phol — Balder») не может подлежать сомнению. Следует еще обратить внимание на то, что Phol, как бог, почитался особенно в Баварии и Тюрингии[594]. Вспомним, что в Тюрингии же находилась знаменитая, по языческим сказаниям, «Хрсалчина» гора — Hörselberg.

К циклу божеств солнечных следует отнести также божество, по общему мнению, не засвидетельствованное летописью Нестора и другими древними памятниками (насколько мнение это справедливо, увидим ниже), но глубоко коренящееся в религиозном сознании русского народа, — божество, как по названию, так и по смыслу своему представляющее близкое сходство с Яровитом (также Радегастом) балтийских славян, — русского ЯРИЛА. «Подобно санскритскому корню ar, — замечает Ефименко, — славянский корень яр также сохранил значение стремительности, быстроты, пылкости, силы, света, весеннего или восходящего солнца… Весенний и утренний солнечный свет возбуждает во всей природе силу возрождающую; поэтому корень яр употребляется в значении плодотворной силы весеннего и утреннего солнечного света. Что именно под корнем яр надобно понимать свет весеннего или восходящего солнца, видно из названий весны: малорус. ярь[595] и чеш. garo. Отсюда название хлеба, сеемого весной: малорус. ярыня, великорус. ярица, чеш. gar, словен. garice, польск. jarzyna, и прилагательные: яровой, jary, ярый… Весна и утро — время появления света и теплоты солнца, возбуждающих похоть в человеке и животных и стремление к оплодотворению в растениях. Отсюда новое значение корня яp — животная похоть, плотская любовь и оплодотворяющая сила. Яриться — иметь похоть. Кроме похоти весенний свет возбуждает силу, мужество; поэтому корень яр у нас, как и в санскрите, означает силу, мужество, ярый — сильный, мужественный, чеш. jarоst — свежесть, юношеская сила. Судя по вышеизложенному словопроизводству, — прибавляет Ефименко, — слово Ярило будет обозначать быстрораспространяющийся весенний свет[596] или утренний солнечный свет, возбуждающий растительную силу в травах и деревах, и плотскую любовь в людях и животных, потом юношескую свежесть, силу и храбрость в человеке. Отсюда следует, что Ярило, как божество, должно быть богом восходящего или весеннего солнца, богом похоти и любви, богом произрастителем и покровителем животных, производителем растений, богом силы и храбрости. В таком смысле наш Ярило тождествен с Яровитом гаволян»[597].

Ярило или Ярыло, в смысле бога весеннего солнца, до сих пор живет в сознании белоруссов, вообще сохранивших в обрядах и верованиях своих множество весьма древних черт и мотивов. Белоруссы представляют себе «Ярылу» молодым, красивым, разъезжающим на белом коне, в белой мантии, с венком из цветов на голове; в правой руке он держит человеческую голову, а в левой — маленький снопок ржаных колосьев. В честь его белорусские девушки около времени первых яровых посевов (27 апреля, т. е. приблизительно в то же время, как отправлялось торжество в честь Яровита в Гавельберге) устраивают праздник. Нарядив одну из своих подруг «Ярылом», в белую мантию, и украсив ее венком из полевых цветов, ее сажают на белого коня, привязанного к столбу. Вокруг Ярыла девицы, также украшенные венками, водят хоровод, пляшут и поют. В случае благоприятной погоды обряд этот совершается на посеянных нивах. Во время пляски девушки поют в честь Ярила песню, в которой он изображается шествующим по земле и приносящим с собою плодородие нив и полей. Песня эта начинается так:

А гдзе ж ион нагою —

Там жито капóю,

А гдзе ж ион ни зырне (т. е. взглянет),

Там колас зацьвицé.

По свидетельству Древлянского, она очень длинна, но приведена им только эта строфа[598]. Все признаки белорусского Ярила требуют включения его в ряд божеств солнца, притом как представителя весеннего солнца: 1) ему дается белый конь — обычный характерный атрибут бога солнца, 2) праздник в честь его происходит в начале весны, 3) он, как по имени, так и по свойствам своим, сходен с Яровитом балтийских славян, имеющим, правда, кроме мирного характера оживителя природы и плододавца (каковыми свойствами исчерпывается природа белорусского Ярила), еще характер южного палящего солнца, представителя бога войны, отождествляясь в этом отношении с Аресом и Марсом. В этом последнем отношении имя Яровита балтийских славян принимает в себя еще и хорошо известное также в русском языке значение корня яp в смысле гнева, запальчивости, воинственности: ярью называется на народном языке, напр., укус змеи[599], ярым называется человек сердитый, вспыльчивый, сильный, распаленный гневом, жестокий[600], ярость, по объяснению Берынды — синоним рети (см. выше стр. 193), по толкованию Л. Зизания = сердитость, запальчивость[601].

В Великой Руси имя и культ Ярила, несомненно, были очень распространены, в особенности в средних и восточных губерниях, оставив по себе неизгладимые следы в названиях местностей, ярмарок, игрищ и гуляний (см. ниже стр. 230). Но здесь Ярило хотя и является представителем весеннего солнца, как и в Белоруссии, однако имеет совершенно иной характер: в нем чествуется по преимуществу жарко, и притом плодотворно, полезно греющая, «припекающая», похотливая, фаллическая сторона божества, сходного с греческим Приапом (с южно-славянским Бронтоном-Анксуром [?]), с балтийско-славянским Припекалом. Ярилины игрища и гуляния происходят, вследствие того, не в начале, а в конце весны, или даже летом, т. е. при проводах отходящей весны, именно в конце мая или в июне, непосредственно перед началом и в первый день Петрова поста, в более редких случаях — даже тотчас после поста. Само игрище ныне местами (в старину, быть может, повсеместно) заключается обрядом погребения отживающего свой век, вместе с весною, бога. Служа исключительно олицетворением «припекающей» стороны солнца, вызывающей в природе похоть (ярь), сочетание полов и обильное плодородие, великорусский, одряхлевший к концу весны, Ярило изображался стариком или куклой с непомерно большим фаллосом: любезного бога чествовали, носили процессией, пели во хвалу его песни и в заключение, с причитаниями, плачем и завываниями, хоронили. В Ярилиных игрищах воспроизводится в драматической, хотя, разумеется, более первобытно-деревенской форме, чем в древней Греции, та же самая идея кончины представителя весеннего плодородия, возвратившего всю природу к новой жизни после зимнего сна, а затем, с наступлением высшего солнцестояния, удаляющегося, умирающего, уступая место возвращающейся зиме. Вспомним мифы о Персефоне, Адонисе, Аттисе, Дионисе, во цвете лет умирающих с окончанием весны. И по русскому народному представлению, матушка-солнце, в праздник Коляды (Рождество) направляющая коней своих на лето, в Иванов день поворачивает их обратно на зиму. Причиной тому, что Ярилин погребальный праздник отправляется не в самое время высшего солнцестояния, как бы можно было ожидать, служит, без сомнения, препятствующий такому игрищу Петровский пост. От этого Ярилины игрища обыкновенно отправляются на Всесвятской неделе, т. е. перед самым Петровским постом, и кончаются в первый день поста, если же отправляются позже, то уже тотчас после Петрова дня, т. е. по окончании неудобного для игрища времени поста.

Ярило, как миф, известен, кроме Белоруссии, в Тверской, Костромской, Владимирской, Нижегородской, Рязанской, Тамбовской и Воронежской губерниях. Кроме того, от имени Ярила произошли многочисленные названия местностей и в других губерниях: Яриловичи в Тихвинском и Валдайском уездах, также в Черниговской губернии, Ярилово поле в Костроме, Ярилова роща под Кинешмою, Ерилово в Дорогобужском уезде, Ериловый овраг в Переяславль-Залесском уезде, Ярилова долина около Владимира. На Яриловой долине, по словам г. Буслаева, бывает ежегодно, в день сошествия Св. Духа, простонародное гулянье (носящее, по свидетельству Снегирева, название «на Ярилову») с хороводами, в которых, особенно в этот день, поется языческая песня: «А мы просо сеяли, сеяли — Ой, Дид Ладо! Сеяли, сеяли!..» Ярилом или Ерилом слывут ярмарки в Оренбургской и Пензенской губерниях, Ярилин день сопровождается торгами и ярмарками в губерниях Тамбовской, Рязанской и Московской (Можайском уезде); торги эти слывут под именем на Ярилину[602]. Глубокие корни, которые, как видно, пустило в разных местах России имя Ярила, и воспоминание о его чествовании, несомненно свидетельствуют в пользу большой известности и популярности его в языческой Руси.

Еще в весьма недавнее время в некоторых из вышепоименованных мест совершался ежегодно обряд погребения Ярила. В Костроме в этот день народ собирался на площадь после обедни. Из среды толпы избирался старик, одевали его в лохмотья и давали ему в руки гроб с чучелом — Ярилою, представлявшим мужчину с его естественными принадлежностями. После того начиналось шествие из города в поле. Женщины в это время завываниями и причитаниями выражали скорбь и отчаяние; мужчины пели песни и плясали; дети бегали взад и вперед. В поле вырывали палками могилу и гроб, заключавший в себе Ярила, закапывали в землю, с плачем и воплем. Игрище оканчивалось плясками и играми. Всесвятское заговенье (и гулянье) и по уничтожении описанного обряда сохранило название Ярило. Подобный же обряд совершался еще в начале нынешнего столетия в Калязинском уезде (Тверской губ.) под старой сосной, куда и впоследствии, когда обряд уже исчез, народ собирался по привычке, для гуляния. В Галиче (Костромск. губ.) в начале нынешнего столетия напаивали какого-нибудь старика, шутили над ним и забавлялись, как над представителем Ярила. Его водили на луг, где устраивались хороводы и игры. Каждая молодица или девушка, принимавшая участие в хороводе, предварительно кланялась «Яриле» в пояс. По старинному преданию близ города Галича, на поклонной горе, стоял идол Ярила, куда галичане продолжали ежегодно собираться в неделю всех Святых, для отправления трехдневного празднества. То же самое игрище происходило и в Кинешме.

«В Воронеже, — читаем в жизнеописании преосв. Тихона, епископа Воронежского, — исстари и, вероятно, последуя еще древнему какому-нибудь языческому славянскому празднеству, был некоторый праздник, называвшийся Ярило и отправлявшийся ежегодно перед заговеньем Петрова поста до вторника самого поста. В сии дни весь городской, а также и окрестный сельский народ съезжался на прежде бывшую за старыми московскими воротами в Воронеже площадь, составлял род ярмарки, и в домах по городу делалось приуготовление к сим дням, как бы к какому-нибудь знаменитому празднеству. На сборище сие избирался человек, которого обвязывали всякими цветами, разными лентами и колокольчиками; на голову надевали высокий колпак, сделанный из бумаги, раскрашенный и развязанный также лентами; лицо ему намазывали румянами; в руки давали позвонки. В таком наряде ходил он пляшучи по площади, сопровождаемый толпами народа обоего пола, и назывался Ярилом. Повсюду видимы были также игры, пляски, лакомство и пьянство и страшные кулачные бои, от коих часто праздник сей ознаменуем бывал смертоубийствами и увечьями людей». Сам преосв. Тихон, уничтоживший этот праздник в Воронеже, в «увещании» своем к жителям названного города представляет картину бесчинного, разгульного веселья народа во время празднования Ярила и прибавляет: «Из всех обстоятельств праздника сего видно, что древний некий был идол, называемый именем Ярило, который в сих странах за бога почитаем был, пока еще не было христианского благочестия. А иные праздник сей, как я от здешних людей слышу, называют игрищем. А давно ль праздник сей начался, спрашивал я у тех же стариков? Они мне на то объявили, что он еще издавна; а потом примолвили, что от году в год умножается, и так де люди его ожидают, как годового торжества, и как он приспеет, убираются празднующие его в самое лучшее платье, и помалу в нем начинают беситися, куда и малые дети с великим усилием у своих отцов и матерей испрашиваются. Начинается он, как тыяжде мне люди объявляют, в среду или четверток по сошествии Св. Духа и умножается через следующие дни. А в понедельник, первый поста сего (Петровского) день, и скончается; только с великим бесчинием и умножением нечестия, как я сам приметил с сожалением». Оба последние автора умалчивают о заключительном действии этого праздника, именно об акте погребения Ярила. Впрочем, быть может, в то время уже исчез обычай хоронить Ярила, точно так же, как во многих других местах исчезла из празднества даже самая фигура Ярила, хотя отправляемые до сего времени, в соответствующие дни, гуляния все еще называются его именем: Ярило, на Ярилину и т. п. На этих позднейших гуляньях, нередко продолжавшихся целую ночь, иногда еще сохранялся обычай плясать и петь песни в честь Ярила, как, напр., в Чистопольском уезде (Казан, губ.). В Твери старинное празднество Яриле или Яруле, уничтоженное в XIX веке, начиналось с первого воскресенья после Петрова дня. Впоследствии в этот так называемый «Ярилин день» молодежь из мещан и слободчиков собиралась вечером плясать и веселиться. На это веселье местные мещане посылали дочерей «поневеститься»[603].

В Тульской губернии в это же время отправлялись «проводы весны» в лице мужика, которому надевали березовый венок на голову, нашивали ленты на кафтан, давали в руки древесные ветви и цветы; его угощали и провожали с песнями и плясками[604]. Мужик этот, вероятно, и здесь служил представителем Ярила, на это указывает, независимо от сходства его с только что описанными стариками — главными участниками Ярилина празднества в Костроме, Галиче и Калязинском уезде, — народная песня, записанная в Тульской губернии, показывающая, что Ярилино игрище не совсем безызвестно было и в Тульской губернии:

Уж как звали молодца,

Позывали удальца,

На игрище поглядеть,

На Ярилу посмотреть и т. д.[605]

Вариант этой же песни записан был в начале нынешнего столетия Макаровым в Рязанской губ.[606] В селениях Рязанской и Тамбовской губ. в Ярилиных игрищах, по словам Сахарова, всегда первенствовал избранный міром человек, как в Воронеже. Погребение чучела, одетого, подобно Яриле, в мужское платье, известно и в Малой Руси. После всесвятского заговенья, по словам Терещенко, бывшего очевидцем описанного ниже обряда, сходились пополудни женщины и казаки, чтобы погулять у шинка. Там пели и плясали до вечера, по захождении же солнца выносили на улицу мужское соломенное чучело, со всеми его естественными частями и клали в гроб. Подпившие женщины подходили к нему и рыдали: «Помер он, помер!» Мужчины поднимали и трясли куклу, как бы стараясь разбудить усопшего Ярила. Бабы продолжали горевать и причитать: «Який же вин быв хороший! Не встане вин билыпе! О як же нам расставаться с тобою? И що за жизнь, коли нема тебе! Приподнимись хошь на часочек! Но вин не встае и не встане!» После продолжительных и многообразных причитываний уносили чучело и хоронили. Погребение заключалось закуской и попойкой. Максимович называет соломенное чучело это кострубоньком и прибавляет, что похороны его происходили в старину на Украине при пении песни, в которой заунывный напев перемежался с веселым. Песня эта начиналась так:

Помер, помер Кострубонько,

Сивый, милый голубонько![607]

Вышеописанного полубога Ярила, представителя весеннего солнечного тепла, вызывающего в природе похоть и плодородие, несомненно, имел в виду Нестор, когда, рядом с Перуном, Хорсом Дажьбогом и Стрибогом, он назвал Симарьгла. Это странно звучащее название, несомненно, состоит из двух слов, слитых в одно переписчиком летописи. Христолюбец, повторяя в «Слове» своем известие Нестора о богах языческих, разделил упомянутое название так: «Верують, — пишет он, — в перуна… и в сима, и въ рьгла» (по списку XIV века).

Сопоставим имя этого бога, над которым тщетно так долго и так много ломали себе голову, в тех формах, в коих оно встречается в летописях и других старинных памятниках. Не следует при этом упускать из виду винительный падеж, в котором имя это приведено в большинстве случаев. Мы встречаем следующие формы: Симарьгла, Семаргла, Сима Рьгла, Сима Регла, Симаергля, Simaergla и т. п. Непонятое, неверно написанное в древнейших из дошедших до нас списков летописи, имя это, у позднейших переписчиков, подвергалось естественным дальнейшим искажениям.

Полагаю, наиболее правильным из всех чтений этого загадочного имени будет Сима Ерьгла (или Сема Ерьгла). Заменив ьг буквой ы — а замещение, при переписке, буквы ы двумя буквами ьг, очевидно, весьма легко могло случиться — мы получим Сима Ерыла (или Сема Ерыла), т. е. винит, пад. от Сим (или Сем) Ерыл или Ерыло.

Имя Ерыло, Ерило, Ярыло, Ярило до сих пор живет в устах народа и звучит, как было показано выше, в многочисленных названиях местностей, игрищ, гуляний, ярмарок в России. Слово же Сим (или Сем) может быть объяснено древнесабинским Semо, что означало гения или полубога[608], каковым действительно и является приапообразный Ярило в вышеописанных, сохранявшихся еще до недавнего времени культах его в средних и восточных великорусских губерниях. Употребление здесь древнеиталийского термина не должно удивлять нас, если принять в расчет уже не раз указанное мною выше близкое соотношение славянской мифологии вообще с древнеиталийскою, которое подтвердится ниже еще целым рядом поразительных аналогий; пока же достаточно вспомнить встретившиеся уже выше случаи подобного сходства: Святовит = Semo Sanсus (Jupiter Sancus, Hercules sanctus), Дый (Дий) = Diespiter, Сварожич = Apollo Soranus (= Sauranus), Яровиг = Garanus, Хорс = Horso, точно так и Сим (Сем) = Semo.

Итак, несправедливо заподозренный, отрицаемый, коренной русский бог Ярило спасен для славянской мифологии!

Но что скажут отрицатели его, когда вспомнят, что имя Ярила, буквально в той форме, как называет его Нестор, именно Herilus или Etilus, за много веков до христианства известно было в Италии, а в Сицилии Геркулес именовался Ήρυλλος, опять буквально как Несторов Ерыл? Я говорил о приапической природе великорусского Ярила, совпадающей с природой балтийско-славянского Припекала, который в окружных посланиях полабских епископов XII в. сравнивается с Приапом. Но кто был Приап? — Сын Диониса и Афродиты, он служил представителем животной похоти и плодородия, а потому принадлежал к вакхическому культу, и, как Ярило, изображался обязательно с выдающимися половыми частями. В древней Италии известен был Herilus или Erilus, сын Феронии (богини весны, подобно Афродите), в свою очередь сочетавшейся или с Аполлоном Соранским, или с солнечным богом — Юпитером Анксуром; следовательно, италийский Herilus, по своему происхождению, соответствовал греческому Приапу, тождественному с нашим Ярилом. Но о нем сохранилось в Италии еще меньше определенных воспоминаний, чем о самой Феронии и ее названных супругах. Упоминается же Herilus «царь», получивший от матери своей, Феронии, «три души», у Вергилия[609], который сохранил какое-то смутное воспоминание об этом, быть может, славянском витязе. У Вергилия он, несмотря на сходную с Приапом генеалогию, имеет совершенно иной характер и погибает от руки Эвандра. Но кто же была сама Ферония? Варрон прямо называет ее сабинской богиней[610]. Имя «Ферония» может быть производимо от одного корня с Here, Hersilia, Herentas (Herentas, как и Feronia, отождествляются с Венерой)[611]: буквы f и h нередко взаимно замещаются (напр., fircus и hircus, foedus и hoedus и т. п.) — в таком случае богиня называлась бы Heronia, в пользу чего даже говорит имя сына ее Herilus[612]. Если признать такую форму имени богини, то на горе Соракте (Сваракте) и в связи с ней окажется целая колония богов, тождественных со славянскими: Аполлон Соранский = Сварожич, Юпитер Анксур = Припекала, Ферония (Heronia) = Герунья или Ярунья (ср. Геровит или Яровит: богини Яруньи мы не знаем в славянской мифологии, но именем Ярун называется в Переяславской летописи бог, несомненно тождественный с Ярилом), и, наконец, сын Феронии — Herilus = Ярило. Я уже заметил выше, что именем Ήρυλλος (= Ерыл) назывался в Сицилии Геракл, который, по весьма распространенному во всем древнем мире сказанию, как представитель солнечного тепла и света, является победоносным поборником чудовищ, приносящих мрак и стужу, каковы Герион и Алкион, словом, Геракл — Солнце, побеждающий зиму. В древней Италии Геркулес, в первоначальном, сельском представлении, почитался как благой гений, приносящий довольство и благосостояние, а потому сопоставлялся с Церерой и Сильваном[613], причем, разумеется, чествовалась и прославлялась прежде всего его солнечная природа. Итак, древнеиталийский Garanus-Hercules и тождественный с ним древнесицилийский Ήρυλλος — Геркулес в основном значении своем, и по имени, и по существу, совпадают со славянским Ерылом — Припекалом. Теперь еще более правдоподобным является предположение, что Владимир привез истуканы богов, воздвигнутые им в Киеве, из балтийско-славянского помория. Упоминаемый Нестором Сим Ерыл (пресловутый Симарьгль) был не кто иной, как один из славянских Геркулесов, один из солнцеподобных обожествленных витязей: Святовит, Сварожич (Радегаст), Руиевит, Яровит, вероятно — последний, или, и это еще вероятнее — Радегаст бодричей, имя которого, если понимать его в смысле ратного или ретивого, т. е. ярого витязя, даже совпадает с именем Яровита (Ср. стр. 194–195). Впрочем, ниже предложено будет еще другое объяснение этого названия (См. «Купало»). Вспомним, что Святовит соответствовал, и по имени, и по значению своему, сабинскому Semo Sancus = Сим Свят; по аналогии и Яровит, или Геровит = Сим Яр, Сим Гер или Сим Ep. При перенесении Яровита или Сима Яра, Сима Ера в Киев, Владимиру невольно должна была подвернуться и даже напроситься форма этого имени: Сим Ярыл или Ерыл, тождественная с названиями: древнеиталийским — Herilus или Erilus и древнесицилийским — Ήρυλλος, которые, в свою очередь, звучат столь знакомо русскому слуху. В России, привезенный издалека Владимиром, Сим Ерыл, соответственно мирному нраву русского народа, его исключительно земледельческому образу жизни, соответственно присущему вообще народам средних и северных широт взгляду на солнце не как на кровожадного воителя, а как на доброго, благодетельного бога, попечителя и радетеля о народном благосостоянии, — в России Сим Ерыл удержал только значение доброго гения сельского населения; он естественно, непринужденно слился с народным представлением о греющем, припекающем и вызывающем во всей природе похоть и плодородие весеннем солнце, которое и олицетворяется народом в Белой Руси, как недавно возродившееся, вступающее в свои права светило, в образе Ярыла — девушки на белом (солнцевом) коне, а в Великой Руси в смысле совершившего свое назначение, отживающего свой век, одряхлевшего, готового вновь удалиться, — в образе пестро убранного и разукрашенного, снабженного большим фаллосом старика — Ярыла, чествуемых первый в начале, а последний — в конце весны[614]. Впрочем, быть может, имя Ярила было известно на Руси и до Владимира; в таком случае этому богу естественно мог быть воздвигнут Владимиром в Киеве истукан, сооруженный по образцу одного из наиболее близких к нему богов балтийско-славянских, а таковыми были: Яровит, Радегаст, Припекало.

По времени отправления торжество в честь Ярила в Белой Руси (27 апреля) почти совпадает с праздником Яровита Гавельбергского, которого чествовали около 15 апреля (см. выше стр. 195). Ярилины же торжества, приуроченные в Великой Руси ко времени, непосредственно предшествующему Петровскому посту или следующему за ним (стр. 229–230), с поразительною точностью совпадают с праздниками в честь Геркулеса по римскому календарю. Для наглядности представлю сравнительную таблицу праздников в честь Геркулеса и соответствующих празднеств славянских народов.

4-го июня чествовался Hercules Gustos (Г. страж). В Нижегородской губ. 4-го июня происходило празднование Ярила, соединенное с ярмаркой[615].

4-го июня в 1121 г. на Балтийском поморий, близ Пирица, происходил языческий праздник, на котором собиралось до 4000 человек: опьяненные напитками и праздничным веселием, они справляли праздник «играми, сладострастными телодвижениями, песнями и громким криком» (см. выше стр. 55). Ввиду разгульного характера этого празднества и точного совпадения дня его отправления с днем праздника Геркулеса в Италии и Ярила в Нижегородской губ., нельзя не признать в нем праздника балтийского Геркулеса — Ярила, т. е. Припекала, которого современные христианские писатели сравнивали с «Приапом и бесстыдным Ваалом Фегорским» (см. выше стр. 31, 196). — Может быть, таким же празднеством в честь Ярила-Припекала было и упомянутое выше (стр. 56) торжество в поморской Волыни, которое, по свидетельству Эбона, «народ имел обычай праздновать в начале лета в честь какого-то божества»; на этот праздник «для игр и плясок сходилось множество народа».

30 июня праздновался Hercules Musarum (Г. предводитель муз). В селениях Рязанской и Тамбовской губ. Ярилин праздник отправлялся или в день Всех Святых, или на другой день после Петрова поста, т. е. именно: 30 июня

Около того же времени, а именно 24 июня происходит почти повсеместно торжество Святоянское или Ивана-Купала (см. ниже), связанное местами с началом жатвы, называемым на Руси «зажинками».

12 августа чествовался Hercules Invictus (Г. непобедимый). Около того же времени происходило знаменитое послежатвенное торжество у храма Святовита Арконского (стр. 52).

10 августа чехи празднуют память св. Лаврентия, пользующегося в народе большим почетом. Св. Лаврентий в старину считался патроном цеха «мастеров и поваров всех трех городов пражских» (mistrův a kucharů všech tři měst Pražských) или «братства св. Лаврентия» (bratrstv Sv. Lavřince)[616]. В этом своеобразном почитании очевидно проглядывает воспоминание о Геркулесе — Ерыле, к культу которого, как было указано выше (стр. 54), обязательно принадлежали пиры с обрядным, если можно так выразиться, объеданием. Вспомним эпитет Геракла: βουφάγο (съедающий быка), вспомним вошедшие в поговорку Лукулловские пиры в честь Геркулеса, вспомним, наконец, послежертвенные пиры у святилища арконского Геркулеса — Святовита, в которых, по словам Саксона Грамматика, «неумеренность была добродетелью, а воздержание — стыдом». Лучшего патрона повара не могли себе избрать. Между христианскими святыми, память которых празднуется около 12 августа, наиболее популярным был ев. Лаврентий, которым и завладели пражские «мастера и повара», избрав его своим патроном.

21 декабря происходили жертвоприношения в честь Геркулеса и Цереры. Болгары 20 декабрябьют свиней, приготовляемых к рождественской трапезе[617]. — В Черногории то же происходит 23 декабря; день этот носит там название «Тучин дан»[618]. — В Белой Руси (Виленс. губ.) всякий зажиточный хозяин к Рождеству режет откормленного кабана, что на местном говоре значит: «забиць коляду»[619]. — У словаков забивание свиней («svinské kary») происходит в течение времени от последних чисел ноября до Рождества, а с 21 декабря начинают приготовлять к празднику Рождества обрядные печения: колачи, опеканцы и пр.[620]

Эта таблица, ввиду всего раньше изложенного, несомненно доказывает, что в основе своей Святовит, великорусский Ярил (Несторов Сим Ерыл) и сицилийский Ерыл (Ήρυλλος) — одно и то же мифологическое лицо, получившее, под влиянием различных местных условий, различное своеобразное развитие и характер, причем нельзя однако не заметить, что Святовит сближается с Геркулесом — воинственным, прославленным на весь мир героем, а Ярило с Гараном — Геркулесом, мирным, добрым гением сельского населения.

В то время, как в лице Святовита народный герой в своем апофеозе является возведенным в достоинство высшего, небесного бога, в Яриле белорусском и великорусском мы видим только полубога, представителя весеннего плодородия, вроде Приапа, что даже вполне подтверждается и словами Нестора, называющего Ерыла «Симом», т. е. гением, полубогом. С наступлением момента высшего солнцестояния Ярило естественно умирает до будущей весны.

Близкородственным Яриле божеством был на Руси (и несомненно также у южных и западных славян) ТУР, имя которого в первоначальном смысле означало быка, представителя бога солнца и обусловливаемого сим последним плодородия.

Русские летописи упоминают о Туровой божнице близ Киева. Что под именем божницы у нас разумелась в древности церковь или храм, видно, по замечанию Макария, из летописи (ПСРЛ I, 138: II, 34 и др.) и еще яснее из известных ответов новг. еписк. Нифонта Кирику, где читаем к концу: «А крест достоит целовати всем, кто влазит в божницу или церковь и евангелие целует»[621]. Название Турова божница находит себе аналогию в приведенных раньше наименованиях церквей и монастырей, по имени чествовавшихся в старину в данных местностях языческих богов, напр.: Перыньский или Перунский монастырь, Волотов монастырь, Никольский на Волосове монастырь и т. п. Кроме того, известны были в старину и существуют еще и в наше время многочисленные города и селения, реки, озера, под названиями: Тура (приток Тобола), Тура, Туринск, Нижне- и Верхне-Туринск, Туринская, Турушево (города и селения Тобольск, губ.), Турухан (приток Енисея), Туруханск (Енисейск. губ.), Туринская (Иркут. губ.), Турьинские рудники. Турья река, Верхотурие (Пермс. губ.), Тура-тау (Уфимс. губ.), Турий (полуостр, в Бел. море), Турейск (погост Новг. губ.), Турский погост (Петербургск. губ.), Турово (Ворон. губ.), село Туровское (Костромск. губ.), Турово, Турыгино (Московск. губ.), озеро Воротур (Тулье, губ.; Афанасьев называет еще озера: Воловье, Воловье око, Турово, Тур-озеро), Туровская лесная пуща. Туров, Турья река, Турец (с. и мест. Минс. губ.). Тури я (Киев. губ.), Турийск (Волынс. губ.), Туря (приток Прилети, Волынс. губ.), Турен (Варшав. губ.), Туробин (Люблине, губ.), Турон, Турек (Калиш. губ.), Турец (Гродн. губ.), Турова гора (на которой построена Вильна), Турейка (Виден, губ.), Туров (Минск, губ.), Тауроген = Туроген (Ковенск. губ.), Туровля (Витебс. губ.) на реке Туровке[622].

Обозревая приведенный список названий местностей, мы замечаем, что наиболее часто названия, производные от «Тур», встречаются 1) в восточной, северной и северо-восточной России, и 2) преимущественно в западных и юго-западных губерниях. Последние же местности составляют восточную и северо-восточную окраину пространной области, в которой имя Тура увековечилось в бесчисленном множестве географических названий, свидетельствующих о чрезвычайной популярности в ней этого божества. Центральную часть этой области составляют нынешние Венгрия, заключающая в себе все нынешние поселения словаков и Угорскую Русь, в старину же сплошь заселенная славянами, и Галиция, в которых встречаем следующие названия: в Венгрии — Tura (2 селен.), Stara Tura, Mezö-Tur, Turaluka, Turan, Turany, Turbek, Mala — и Welka-Tura, Mala- и Welka-Tureczka, Turesanka, Turia, Turia Bisztra, Turiczka, Malaи Welka-Turica, Turje, Turo, Turowka, Turony, Turopolya, Turova, Turssok, Turzowka, Thur (приток Тейсы), Horne-, Male-, Stredne Turowcze, Thurau, Thurany, Thyrdesin, Thuring, Thurocz (жупанство и река), Thyrovce, Thurul, Thurzowka, Torna, Torun и др., в Галиции — Turady, Turaczowka, Nyzna — и Wysna-Tureczka, Turowka, Turska, Turylcze, Turynka, Turza (5 селен.), Turzansk, Turze, Turzez, Turzepole; кроме того, находим множество подобных же названий в Чехии и Моравии: Turas (Turzan), Turove, Turro, Turovec, Turowitz, Turovka, Tursko, Turec, Turz (Turzi), Turzany, Turice; в Прусской Силезии: Turawa, Thurze, Thurze (Велик, и Мал.), Thurzy; в Познани: Turew, Turowo, Turskow, Turze (2 селен.); в северной Германии (кроме Мекленбурга): Turoschlen, Turostowo, Turow, Turowitz, Tursnitz, Turza, Turzany, Turznitz, Turzno, Tursonka, Turzyn, Thurau, Thuorike, Thuritz, Thuren, Thurow, Thyrowen (2 селен), Thurowkin, Thurowangen; в Мекленбурге: Ture (область, «terrae Thure» в акт. 1247 г.), Turinitz («villa Т.» в акт. 1216 г.), Turow (Dorff Thurow в акт. 1330 г.), Thurow (Thyrowe в акт. 1343 г.), Klein-Thurow (Slavicum Turowe в акт. 1277 г.), Torgelow («Turreglaue» в акт. 1350 г.); Тюрингия (область, в которой тянется хребет гор Hörselberg и высшая между ними вершина, большая гора — Hörselberg). Немало подобных же имен встречаем и в южной полосе славянских земель, таковы: в Хорватии и Словении: Turan, Turanovac, Turinovo selo, Turjanski, Turopolje, Turen; в Далмации: Turini (Mali и Veliki), Turanj, Turic, Turjake; в Истрии: Turavical, Tureich; в Штирии: Turiska, Turrach при озере Turrachersee, Thurje[623]. Имя Тура звучит и в некоторых названиях немногочисленных, впрочем, местностей в Австрии, Тироли, Баварии, Швейцарии, Италии, даже достигает Франции, Испании и Великобритании. Несомненно, однако, судя по степени скученности «Турьих» местностей, центральную область поклонения Туру составляет Венгрия и Галиция (сюда же может быть причислена и Пруссия с Познанью и Силезией).

В «Слове о полку Игореве» Всеволод величается эпитетами: «яр-тур», «буй-тур». Сравнение витязей с ярым туром, в смысле воинственности, храбрости (вспомним, что Apec y Гомера называется Θϋρος = стремительный, буйный, ярый), встречается нередко в славянской литературе: «храбр бо бе (Роман) яко и тур»[624], «Tu Vratislav jak tur jary skoči»[625] и т. п. Слово: ярый (буйный) и тур служили и эпитетами бога солнца (и войны) и весеннего плодородия, воспоминание о котором ныне в народной памяти сохранилось, между прочим, и под именем «Тура — удалого молодца». В честь Тура поются весенние песни, по уверению Снегирева, в местах, прежде заселенных народом мерею, а именно на протяжении от Ростова и Переяславля-Залесского, до Нижнего Новгорода[626]. В Костромской губ. поется следующая весенняя, «семицкая» песня:

Ой Тур, молодец удалой!

Он из города большого,

Вызывал красну девицу

С ним на травке побороться,

Ой, Дид-Ладо! побороться и т. д.[627]

В этом вызове Туром красной девицы — «на травке побороться» несомненно проявляется похотливая природа весеннего бога. В Галиции Туpицы, стоящие в близком отношении к Туру, празднуются в начале мая, соответствуя «семику» великоруссов[628]. В львовском Номоканоне XVII века упоминаются, в числе языческих игрищ, Туpы[629]. «О Туpах… вы попове уимаете детей своих», — говорится в одном из поучений XVI века[630]. У западных словаков один из важнейших весенних праздников — Троицын день — носит название Letnice или Тuřiсе[631]. На праздниках, в которых чествовалось весеннее солнце, оно почиталось под именем, а иногда даже в образе тура или быка (действительного или ряженого). Вспомним, что у греков Дионис, который, с одной стороны, как божество солнца, с другой — как представитель похоти, плодородия и растительной силы земли, имел, как римский uber и русский Ярило, символом фаллос, иногда не только назывался быком, т. е. туром, но даже изображался в виде быка[632]. Символом Марса, между прочим, также служил и бык. Толпа самнитов, отправляясь на юг для основания колонии, по словам древней легенды (см. выше стр. 94), шествовала с быком во главе. В честь сего последнего, считавшегося проводником, ниспосланным Марсом, основанный переселенцами город получил название Bovianum (соответствующее славянскому — Волынь, также: Тура, Туров, Турец и т. п.).

На Руси празднование Тура весною ныне оставило только незначительные следы, именно в Костромской губернии, где поется вышеприведенная песня о «Type — удалом молодце». Замечательно, что в Костромской же губ., в селе Туровском, близ Галича, в 1836 г. найден небольшой идол, вылитый из красной меди. По преданию, на горе над Галицким озером существовало капище Турово[633]. Тура чествовали в России не только весною, но и зимою, на это прямо указывает свидетельство Гизеля, который, описывая праздник Коляды (т. е. рождественский), прибавляет: «К сему на тех же своих законопротивных сборищах и некоего Тура сатану и прочие богомерзкия скареды премышляюще вспоминают»[634]. Во все святые вечера (т. е. святки), говорит Чулков, начиная от Рождества до Крещения, в честь тех же идолов Коляды и Тура, поют так называемые подблюдные песни, делают игрища, наряжаются в хари и т. д.[635] В Малой и Галицкой Руси на рождество и в новый год водят по селу бычка-полазника и произносят при этом поздравления и добрые пожелания. На новый год ходят около Днестра с быком, припевая: «Ой Type! Type! небоже — Ой обернися тай поклонися», и также высказывают при этом всякие добрые пожеления хозяину дома[636]. Итак, мы имеем положительные сведения о чествовании в России Тура на святках и о призывании имени его весною, во время празднования Семика, т. е. на неделе Всех Святых, называемой семицкой и совпадающей со временем, когда на западе отправляются «Туры» или «Турицы».

Достойно внимания, что в областных говорах, нередко сохраняющих древнейшие значения слов, — слова, производные от «Тура», заключают в себе предпочтительно понятие о быстроте, скорости, поспешности: турить = ехать или бежать скоро (Курск. губ.), туриться = спешить (Костромской губ.), туровить = торопить (Вологод., Псков, губ.), вытуряць (белорусс.) = высылать скоро с понуждением, туровый, туркий = скорый, поспешный (Новгор. губ.)[637]. Это доказывает, что в песнях и обрядах Тур является в смысле не тяжеловесного, неповоротливого быка, но, сохраняя силу и ярость, свойственные этому животному, в то же время, как представитель быстроты, он должен быть понимаем в качестве олицетворения сильного, ярого и быстрого солнца. Солнечная природа Тура проявляется и в том, что в малорусских и галицко-русских, также в польских колядках, нередко встречается многорогий тур, или тур-олень с золотыми рогами, т. е. сияющий, как солнце (см. ниже стр. 246).

Значение бога Тура может быть, впрочем, окончательно разъяснено только посредством сравнения уцелевших до нашего времени, хотя и скудных, традиций о его культе у разных славянских народов. О почитании Тура балтийскими славянами заключаем по найденным в земле редарей маленьким изображениям быков, служившим, вероятно, в качестве идолов[638]. Кроме того, бычья голова, изображенная на груди истукана Радегаста у бодричей и признававшаяся за народный герб (и ныне бычья голова составляет одну из важнейших частей мекленбургского герба), несомненно имела в народном сознании важное религиозное значение. В пользу того же предположения говорят и приведенные выше (стр. 241) многочисленные на Балтийском помории названия «Турьих» мест, в. том числе и целая «Турья Земля» (Terra Thure).

Название праздника «Туры» или «Турицы» у галичан и словаков, даже независимо от многочисленных географических названий, произведенных от имени Тур, в занимаемых теми и другими местностях, свидетельствует о почитании Тура как божества. Вышеприведенное запрещение принимать участие в этих праздниках и причисление их к празднествам языческим, подтверждают то же. Название местности Turbek (в Венгрии) позволяет угадывать в нем «Тура бога» (Ср. выше стр. 225: Trzybek = Třibog, Dassebek = Дажьбог).

У сербов существует предание о ратном (т. е. соответствующем Аресу, Марсу, Яровиту) боге Type[639]. По словам старинного русского азбуковника (по спис. XVI и XVII в.), Турас значит март, т. е. Марсов месяц. Воинственный, ярый, буйный характер Тура доказывается и тем, что имя его Яр-Тур, Буй-Тур, как было замечено выше, нередко служило эпитетом храбрых, доблестных воевод и князей. В святочном маскарадном шествии, обычном в Дубровнике (в Далмации), важную роль играет фигура, называемая «Тура» или «Турица». Аппендини, писавший о ней в 1802 г., сравнивает ее с Марсом[640].2 Обычай этот заключается в следующем: в течение всего времени от Сретения до Великого поста, в каждый праздник, ходят маскарадным шествием, состоящим из трех лиц: Чороже, Вилы и Турицы, причем, однако, Турица изображает не корову, как можно было бы ожидать, а коня — символ быстроты солнца: у нее лошадиная голова[641]. В этом отношении описанное маскарадное шествие совпадает, вероятно, с вышеупомянутым русским обычаем водить «кобылку» на святках. По поводу «Турицы», я должен сказать то же, что заметил выше о русской маскарадной «кобылке». Турица относится к Туру-солнцу, как «русалка» (ss хръсалка) к коню (хръсу) — солнцу; «Турица», вероятно, служила представительницей не самого солнца, а солнцевой сестры (небесной девы), в честь которой повсеместно отправляется большое сельское весеннее торжество, именуемое в Галиции и у западных словаков — «Турицы», а у большинства прочих славян — «Русалья» (= ръсалья), у великоруссов — Семик. Я вскоре возвращусь к вопросу о солнцевой сестре. Во всяком случае, однако, и теперь уже вышеупомянутое изображение Турицы с лошадиной головой позволяет сделать заключение о характере в народном сознании сербо-хорватов и самого Тура. Последний очевидно уподобляется коню, главному зооморфическому представителю солнца, и служит олицетворением не только силы и ярости, но и быстроты возрождающегося весеннего солнца, что, в свою очередь, объясняет вышеуказанное значение в областных наших говорах слов: туровый, туркий (= скорый, поспешный) и пр. «Турнца» с конской головой позволяет предполагать и представление самого Тура в образе солнцева коня-тура. Такое понимание божества Тура славянами и на Балтийском поморий обнаруживается в названиях двух селений в Шлезвиге, граничащем с землею, ще некоща жили вагры. Селения эти называются Horsbyk и Horsbüll (см. выше стр. 207), т. е. буквально «Конь-бык» или «Конь-тур».

Тур олицетворяет собой и свет возрождающегося на Коляду солнца. Это выражается в колядках мало- и галицко-русских и близко сходных с ними польских, где речь идет о «чудном» или «дивном», «многорогом или златорогом», т. е. сияющем, звере туре, или туре-олене.

Из галицко-русской колядки:

Ой шумью, шумью (говорит дубрава), бо в собе чую,

Бо в собе чую дивное зверя,

Дивное зверя Тура-оленя,

Шо на головце девять рожечков,

А на десятом терем збудован…[642]

Из польской колядки: («Хозяйка взглянула на поле»)

J zobaczyła źwiérza tura,

Zwiérza tura, со złote rozki ma.[643]

(И увидела зверя тура,

Зверя тура, имеющего золотые рога.)

В сербской колядке св. Петр изображается едущим «на јелену (олене) златорогу и парогу» (т. е. сугуборогом, многорогом)[644].

Что в данных случаях золотые рога действительно имеют значение света или солнечных лучей, доказывается наглядно нижеследующим отрывком из великорусской свадебной песни, где речь идет о таком же златорогом или белом олене, освещающем весь двор своими рогами:

В тех ли лугах ходит олень,

Ходит олень — золотые рога.

Тут ишел пришел Андрей господин,

Встречю ему белой олень…

(Олень говорит:) Станешь жениться, я на свадьбу приду,

Золотые рога я с собой принесу,

Золотыми рогами весь двор освещу[645].

То же самое подтверждается и сербской песней:

Што ce сиј крај горе зелене:

Да љје сунце, даљје мјесечина?

Нит'је сунце, Нит'је мјесечина,

Ве два златна рога од јелене[646]

(Что блестит у зеленого леса:

Солнце это, или месяц?

Это не солнце, это не месяц,

А два золотые рога оленя.)

Такое же значение следует приписывать вышеупомянутому чествованию Тура на святках или накануне нового года, в Великой, Малой и Галицкой Руси, также в Польше, гце рождественские колядники ходили в старину, местами с набитой волчьей шкурой, местами же с «Туром». Замечу, что в святочных маскарадах и в Червонной Руси ходила фигура, именовавшаяся «Туром»[647]. Обычай вводить в хату настоящего быка, в первый день рождества, соблюдается, кроме Поднестровья, еще в Сербии, в Старом Влахе[648]. В Болгарии существует предание о совершавшихся в старину жертвоприношениях богу Торку[649]. Мы видели (прим. 647), что Тур фигурирует у румын в святочных маскарадах под именем «Турка». Ввиду этого, естественно сделать предложение, что под именем Торка у болгар понимался Тур, солнечный бог, почитавшийся, как мы видели, повсеместно в среде славян.

Наконец, похотливая природа Тура, как олицетворения обусловливаемой в природе припекающею силою солнца похоти и плодородия, выражается наглядно в вышеприведенной семицкой песне о «Type — удалом молодце», вызывающем девицу «на травке побороться»; песня эта поется в Великой Руси в праздник «Семика», т. е. в то самое время, когда на западе празднуются «Туры» и «Турицы», а на юге (также в восточной части области, занимаемой словаками, и в Белой и Малой Руси) — «Русалия».

На следующей за Русальной, «Всесвятской» неделе, чествовалось в россии проводами и погребением отживающее свой век солнце, в лице старика-Ярила, главным атрибутом которого, как мы видели, был фаллос, — атрибут, свойственный Дионису, Приапу, Либеру.

Кроме быка и фаллоса, в процессиях, совершавшихся в честь Диониса (и Либера), наиболее важную роль играл еще козел, обычное жертвенное животное в честь бога весеннего плодородия и вина. Известно, что Дионис в разных греческих культах воображался и изображался в виде молодого козла, эмблемы похоти и плодородия[650]. Козел и баран издревле в этом смысле играли важную роль и в культах Гермеса и Афродиты у греков, Фавна и Юноны Люцины — у римлян. В Риме, в середине февраля, следовательно, перед наступлением нового года, отправлялось торжество Lupercalia, в честь волчьего пастыря Фавна, названного Lupercus (от lupus — волк). Празднество начиналось жертвоприношением козла и жертвенной трапезой, после которой Luperci, служители Фавна, называвшиеся также Creppi, т. е. козлы, опоясывали обнаженное тело свое шкурами убитых жертвенных козлов, брали в руки ремни, вырезанные из прочих таковых же шкур, и в таком виде бегали по улицам Рима. Римские женщины толпились на пути бежавших «козлов», которые ударяли их ремнями своими по ладоням. Это должно было способствовать плодородию ударяемых. Известна древняя легенда о том, что бесплодные сабинянки, впоследствии сделавшиеся родоначальницами римского населения, обратившись с мольбою к Юноне Люцине, в посвященной ей роще, услышали голос оракула из вершины деревьев: козел должен был коснуться спины бесплодных жен. Тогда прорицатель заколол козла, нарезал ремни из его шкуры и ударял ими по спинам женщин, которые затем, с помощью Юноны, и забеременели[651]. Легенда эта вполне разъясняет оплодотворяющее значение ударов, которыми римские «козлы», во время обрядного бега своего, наделяли встречавшихся им на пути женщин. Сходное значение имел козел (и коза) и в святочных обрядах славян. Козел (или коза) принадлежит к главнейшим фигурам нашего народного святочного маскарада, в чем нельзя не видеть остатка его обрядного значения. И действительно, во многих местах до нашего времени соблюдается обычай, на святках (в день Рождества, преимущественно же накануне или в день нового года) водить по селению и даже вводить в хаты козла или козу (подобно тому, как водят быка — тура). В Галицкой Руси на первый день Рождества гадают по первому пришедшему в дом гостю о будущем счастье или несчастье всего дома, а потому стараются, еще до прихода гостей, ввести в избу какую-нибудь скотину, которая, по народному поверию, приносит с собой счастье[652]. В Сербии, в Банате, в первый день Рождества входит в хозяйский дом пастух с овцой. Его, как приятного гостя, хозяйка дома посыпает хлебными зернами и наделяет подарками[653]. Обхождение домов и селений с домашними животными местами заменилось шествием одного пастуха, поющего обрядные песни, высказывающего при этом добрые пожелания и за то щедро награждаемого хозяевами домов, как, напр., у чехов и словаков; местами оно заменилось маскарадными шествиями с козлом или козой, в честь которых поются обрядные песни, как, напр., в Белой и Малой Руси: в западной Болгарии также существует обычай водить наряженного козой[654]. В Чехии (Böhmerwald) 12 декабря, в день св. Лючии (ср. lux = свет), соответствующий нашему празднику Спиридона Солнцеворота, св. Лючия шествует по домам, наряженная козой[655]. В поучении митрополита Даниила, между прочим, говорится о необходимости запрещения водить «медведи или иные некие таковые животные», и далее: «но ниже в обличие игрецев и ликствеников или козлогласовая ходити»[656]. В русских колядках из юго-западного края встречаются колядующая теличка, колядующий баран[657]. Местами, как, напр., в некоторых великорусских губерниях, песни о святочном козле или козе поются колядовщиками даже вовсе без козла, свидетельствуя о древнем, ныне уже утратившемся обряде водить приносящую обилие и счастье в дом скотину. Наконец, тот же обряд оставил следы в распространенном повсеместно у славян обычае к Рождеству и новому году приготовлять обрядные печения в образе домашних животных. — Баран с золотыми рогами (ср. выше златорогий тур), появляющийся на небе, накануне рождества, и видимый тем, кто в этот день постился, известен словакам[658]. Златорогий баран упоминается и в моравских песнях[659]. Обо всем этом я подробнее буду говорить в другом месте.

В грамоте царя Алексея Михайловича 1649 г., направленной против святочных игрищ, называемых в грамоте «сборищами бесовскими», читаем: «В навечерие Рождества Христова (в Москве) кликали многие люди Каледу и Усень»[660]. В другом памятнике от того же года («Память верхотурского воеводы Всеволожского») упоминается не Усень, а Таусень[661]. В Муромском уезде, в святочных песнях также припевали: «Коляда Таусень»[662]. Припев этот соответствует общеупотребительному припеву «Коляда Овсень» и, вероятно, произошел из слития старинного названия «Усень» с союзом та, означающим и: «Коляда та Усень», а затем, когда утратилось первоначальное значение Усеня, имя это удержалось в искаженной форме Таусень. В дополнении к Судебнику (см. стр. 217) читаем о запрещении сходиться на мирские игрища: «Коледы бы и Овсеня… не кликали». Мы увидим далее, что слово это в форме Усинь было известно на Руси уже в XI столетии и в том же самом виде до сих пор живет в устах латышей. Усень (Таусень) несомненно то же, что наш современный ABСЕНЬ, встречающийся в святочных песнях под разными названиями: Авсень, Овсень, Говсень, Тоусень, Баусим и т. п.[663] Авсень же, как тотчас увидим, ныне есть не что иное, как святочный (точнее новогодний) козел (или коза), представитель возрождающегося весеннего солнца, подателя плодородия: его водят по селу на святках, подобно тому, как в древние времена водили козла при чествовании Диониса. Козел в торжестве в честь Диониса носил на себе виноград и смоквы, наши же новогодние «посыпальщики», ныне обыкновенно являющиеся уже без козла, приносят и рассыпают по полу хаты хлебные зерна. Впрочем, в Малой Руси иногда еще один из посыпальщиков бывает наряжен козой. Овсень, по словам святочных песен, ходит, гуляет по веселым теремам, он торжественно въезжает вместе с новым годом:

Ой Овсень! Ой Овсень!

Походи, погуляй

По святым вечерам,

По веселым теремам.

Ой Овсень! Ой Овсень!

Посмотри, погляди,

Ты взойди, посети

К Филимону на двор…

В другой песне:

…Бояре,

Сосну срубили,

Дощечки пилили,

Мосточки мостили,

Сукном устилали,

Гвоздьми убивали.

Ой Овсень! Ой Овсень!

Кому ж, кому ехать

По тому мосточку?

Ехать там Овсеню

Да новому году[664].

В Рязанской губернии хозяин дома, услышав под окном, накануне нового года, голоса колядовщиков, поющих «авсеневые» песни, открывает окно и приглашает их в дом следующими словами: «Милости просим, милости просим, мы ради Овсеню, гостю жданому»[665].

Во Владимирской губ. накануне нового года поют:

Ой Овсень, ой Овсень!

— Чего козел хочет?

«Долотичка ищет».

— На что ему додотичко?

«Косу долбити» и т. д.…[666]

В Рязанской и соседних с нею губерниях девушки и парни, колядуя накануне нового года, поют в честь Авсеня песни, из которых заключительная обращается прямо к виновнику торжества и начинает так:

Ах, бяшка, барашка,

Ты козья бородка,

Весенняя шерстка…[667]

Или:

Ах бяшка, ты бяшка, ты козья бородка,

Кудрявая шерстка, пуховая спинка!

Люди, люли!

Ты подал нам, бяшка, на песни кусочек!

Не малый, не больший, с коровий носочек.

Люли, люли!..[668]

В приведенных «авсеневых» песнях уже прямо идет речь о козле, о барашке и козьей бородке, о весенней шерстке, т. е. о козле и козе — представителях весеннего плодородия. Мысль эта окончательно подтверждается следующими отрывками из белорусской и малорусской песен, коими сопровождается шествие со святочной козой, т. е. наряженным козою парнем:

Белорусс.:

Где Коза тупою (ступою),

Там жито хулою;

Где коза рогом,

Там жито стогом;

Где коза ходит,

Там жито родит…[669]

Малорусс.:

Де Коза туп, туп,

Там жита семь куп;

Де коза рогом,

Там жито стогом;

Де коза хвостом,

Там жито кустом…[670]

Песни эти очень сходны с приведенным выше белорусским гимном в честь Ярила: «А гдзеж ион (Ярило) нагою — там жито капою, — А гдзеж ион ни зырне, — там колас зацьвице»; напоминают они и известную новогоднюю песню: «Шов Илья на Василия — в его пужечка (плеть) житяночка, — куда ею махнеть, там жито ростеть»[671]. Святочный Тур и святочный козел (или коза), т. е. Авсень, имеют сходное, почти тождественное значение. Это подтверждается, независимо от однородности смысла обоих святочных обрядов, самих по себе, еще и теми приемами, с которыми вожаки этих зверей или изображающих их ряженых парней, вводят их к хозяину дома, высказывая ему добрые пожелания по случаю наступающего нового года: и тура, и козу заставляют кланяться хозяину дома и приветствовать его: «Ой Type, Type! небоже, — обращаются к бычку, — ой обернися тай поклонися!…» К козе же поют так: «Гогого козынька, — гогого сера, — гогого бела, — ой разходися, — развеселися, — ой поклонися!..» Раскланявшись и расшаркавшись перед «господарем», коза (козел) желает ему:

Щоб сему господину и коровки були,

И неврочливии, и молочливии,

И овес самосий, и ячмень колосий и т. д.[672]

В основе Авсеня, как и Тура, представителя весеннего плодородия, лежит солнечная природа. По отношению к Авсеню или Усеню это подтверждается его именем, которое представляет близкое, очевидное родство с древнеиталийским, собственно сабинским, названием солнца — Ausel (этрусс. Usil)[673], с изменением только окнчания l на нь. В средней полосе России, где овес составляет один из наиболее распространенных хлебов, новогодние посыпальщики преимущественно рассыпают овес по хатам, — вероятно, в связи с этим обычаем и воспеваемый при этом Авсень в устах народа превратился в Овсеня; форма этого названия представляет разительную аналогию с именем полевого житного духа — белорусского Жыценя или Житеня. Овсень в таком случае получает как бы значение «овсяного духа» или «демона», как жыцень — дух житный.

В предыдущей характеристике чествуемого в некоторых великорусских губерниях, на святках, божества, эмблемою которого служит святочный козел (или коза), я имел в виду современного Авсеня или Овсеня. Но очень может быть, и даже весьма вероятно, что современный Овсень есть только отчасти померкший, сузившийся в новейшем народном представлении образ древнего, более общего, более широкого представления солнечного божества. На это указывают, впрочем, уже и самые авсеневые песни. В одной из них Овсень выезжает на свинье:

На чем ему ехати?

На сивинькой свинке.

Чем погоняти?

Живым поросенком[674].

Вариант этой песни замещает Овсеня, приезжающего накануне Васильева дня, самим Василием:

…Василию ездить. Таусинь!

На чем ему ездить? Таусинь!

На сивинькой свинке. Таусинь!

Чем ее погонять-то? Таусинь!

Цуцким поросенком. Таусинь!

А чем ему взнуздать-то? Таусинь!

Жирною кишкою. Таусинь![675]

Выше (стр. 181, пр. 2) я упомянул о включении кабана (свиньи) в культ солнца, находящемся в связи с древней иранской легендой о божественном витязе Верефрагне, открывавшем, в образе кабана, проезд бога солнца. Митры. Сказание о вещем вепре, в случае грозившего междоусобия появлявшемся из морских волн, было связано с Ретрским святилищем, где первенствовал бог солнца Сварожич (см. выше стр. 181). Существующее у чехов поверье о появлении накануне Рождества золотого поросенка на небе[676], повсеместно распространенный между славянами обычай бить свиней на Рождество (у сербов обрядный поросенок, приготовляемый к Рождеству, называется «божура» или «божурица»), постоянное упоминание, вследствие того, в песнях русских колядовщиков о кишках и колбасах, — все это указывает на то, что в вышеприведенной авсеневой и других подобных ей песнях, «сивинькая свинка», поросенок, кишка и т. п. имеют не случайное, а совершенно определенное мифологическо-обрядное значение. Замечу, что св. Василий, также не случайно заместивший Авсеня в вышеприведенной песне, считается народом покровителем свиней. Авсень, едущий на свинке, вместе с тем, получает сходство со скандинавским солнечным богом Фрейром, который ездит на золотом вепре, Gullinbursti. Золотая щетина этого вепря озаряла ночь дневным светом, он мчался с быстротою коня, увлекая за собой колесницу солнечного бога. К культу Фрейра принадлежали жертвоприношения вепрей, заменявшиеся приготовлением печений в образе вепря[677].

Небезынтересно исследовать, как понимали у нас на Руси в старину упоминаемого вышеприведенными памятниками Усеня, очевидно тождественного с Овсенем, — Усеня, которого, как несомненно свидетельствуют эти памятники, призывали и чествовали на святках, подобно тому, как величают современного Авсеня или Овсеня. Прямых указаний на то, что такое был Усень, мы не имеем, но весьма поучительным материалом для разрешения вопроса о значении Усеня могут служить латышские обряды, народные песни и поговорки, в которых очень часто упоминается имя бога У синя.

У синь у латышей празднуется в день св. Георгия, т. е. 23 апреля; сам праздник, по смыслу вполне соответствующий дню величания новогоднего Авсеня, так как день св. Георгия образует начало сельскохозяйственного года, — носит название Усинева дня (Uhsina deena). По имени Усиня названы в разных местах, заселенных ныне или в прежние времена латышами, торги, горы, корчмы (Uhsina tirgus, Uhsina kalns, Uhsina kroghs) и т. п. Ныне Усинь признается латышами за бога-покровителя пчел и лошадей.

До начала нынешнего столетия соблюдался (а быть может местами в тайне соблюдается еще и ныне) сохранившийся из древнего культа этого бога обычай, снаряжать утром в Усинев день жертвенную трапезу, в которой принимали участие исключительно лица, принадлежавшие к соответствующему двору. Необходимую принадлежность этой трапезы составлял петух, зарезанный в конюшне. Обряд этот совершался так: рано утром в Усинев день мужчины приносили в конюшню петуха, обносили его кругом каждой лошади и затем убивали под яслями, а кровью его обрызгивали косяк двери конюшни. Мясо петуха варили и съедали без участия женщин. В тех дворах, гце имелся только один петух, отказывались поневоле от торжественной жертвенной трапезы, но окропление кровью петуха считалось необходимым. Делали острым ножом надрез в гребне петуха и истекающими из него каплями крови частью — окропляли дверной косяк в конюшне, частью — овес, лежавший в яслях. Затем петуха отпускали на волю. Иногда жертвенного петуха резали не в конюшне, а в кухне под очагом, изливая кровь его на пылающий очаг. От пива, приготовлявшегося к Усиневу дню, в некоторых местах, прежде чем приступить к питию его, делалось троекратное возлияние в огонь, после чего брали с очага самый раскаленный камень и выбрасывали его со словами: «Пусть у завистника глаза сгорят».

Ночью в первый раз выгоняли лошадей на пастбище, там зажигали огонь и угощались мясом, пивом и яйцами. Для каждой лошади отмечали особое яйцо. Если яйцо трескалось во время варки, то это служило предзнаменованием, что соответствующему коню в наступающем году грозит несчастье. Затем приготовлялся пирог и съедался вместе с мясом и пивом. К этой трапезе уже допускались и женщины и дети, но мужчины одни приготовляли кушанья. Когда стол был готов, старшина произносил обыкновенную предобеденную молитву, а вслед за тем обращался к Усиню со словами: «Пусть дедушка (wezais tehws) Усинь защитит наших коней и охранит их от всякого несчастия, от волков, болезней и пр.» После еды произносили: «Итак, пусть батюшка Усинь защитит лошадей; теперь ведь ночной сторож (т. е. Усинь) дома». Этими словами ему как бы посвящались лошади на целый год. Когда в день св. Михаила или св. Мартина прекращался выгон лошадей, опять приносился в жертву петух. Кровью петуха окропляли овес в яслях или чертили крест на дверях конюшни. По слухам, в одном дворе близ Праулена до сих пор еще приносятся жертвы Усиню. Одна старушка из этого двора, по слухам, еще недавно выразилась так: «Говорите что хотите, а с тех пор как опять стали приносить жертвы Усиню, скот и лошади гораздо здоровее, чем прежде». Кроме того, в некоторых местах (напр., в Зесвегенском приходе) существовали еще особые жертвенные алтари Усиня (таковыми служили обыкновенно древесные пни), куда ежегодно в Усинев день приносили Усиню пищу и питие, состоявшие из мяса, хлеба и пива. Пастор Аунинг, у которого заимствованы сведения наши об Усине[678], сообщил, между прочим, рецепт, по которому некоторыми приготовлялось угощение для Усиня: оно состояло из желудка, сердца, головы и ног петуха и печени, легких, языка и ног свиньи.

В коллекции приведенных Аунингом латышских песен[679], в которых упоминается Усинь, бог этот представляется:

1) В виде доброго гения, которому подобает самое почетное место за столом, которого величают богатым, сильным и прекрасным:

а) Усинь сидит у забора,

Ожидая, что его позовут в дом:

«Взойди, Усинь, в дом,

Садись за стол на первое место!» (№ 1)

б) Усинь высоко поднимается

Позади моей конюшни:

«Взойди, Усинь, в дом,

Садись за стол на первое место!» (№ 13)

«Пришел богатый Усинь», — говорится в песне № 22. Точно так в одном заговоре обращаются к Усиню со словами: «Ах ты богатый Усинь!» Другой заговор начинается так: «Ах ты сильный конский Усинь»[680]. «О Усинь, прекрасный муж!» — восклицают в песне № 8.

2) Как олицетворение весны: он приносит зелень на луга, он называется кормильцем лошадей и противопоставляется св. Мартину или св. Михаилу, представителям осени:

в) Прийди, Усинь, прийди, Усинь,

Долго мы тебя ожидали:

Кони ждут зеленой травы,

Парни веселых песен. (№ 15)

г) Прийди, Усинь, прийди Усинь!

Накорми моего конечка,

Чтобы он справился… (№ 16)

д) Усинь идет, Усинь идет,

Мартин идет, еще лучший:

Усинь приносит луг полный травы,

Мартин — закром полный ржи. (№ 3)

е) Усинь ехал через холм

На каменном коне.

Он принес деревьям листья,

Земле — зеленый покров. (№ 39)

3) Как податель золотой росы, как согреватель мира, как всадник, скачущий (на каменном коне) по холмам и горам, или стоящий или сидящий на горе или холме, высоко поднимающийся, пляшущий и скачущий позади конюшни, возвращающийся через год:

ж) … В Усиневу ночь падает золотая роса,

В ней умываются барашки. (№ 26)

з) Наложим дров на воз,

Повезем их Усиню,

Чтобы он разложил большой огонь.

Чтобы он согрел мир… (№ 38)[681]

и) Усинь плясал, Усинь скакал

Позади моей конюшни… (№ 14, ср. также б).

(Достойно внимания, что, по замечанию Аунинга, слово «скакать» (lehkt) служит у латышей постоянным термином для выражения восхода солнца).

й) Усинь стоит на горе, а Тенис в долине… (№ 37)

Или:

Усинь сидит на холме… (№ 21)

к) Усинь гонит взмыленных коней,

Отыскивая ночных сторожей (табуна).

Ночные сторожа умные люди,

Они не спят на краю дороги (№ 18)

(т. е. на открытом месте, а где-нибудь в тени, куда не проникают лучи солнца). В вариантах этой песни, вместо Усиня стоит солнце, напр.: Солнце бежит кругом горы, Отыскивая ночных сторожей. Ночные сторожа умные люди, Они не спят на вершине горы. (Из сборн. Спрогиса стр. 285).

л) Усинь вернулся через год

Навестить своих детей… (№ 28)

4) Катящимся, очевидно, в смысле солнечного колеса:

м) Усинь пришел,

Усинь прикатился,

Он повесил свой плащ

На воротный столб (т. е., вероятно, осветил ворота). (№ 24).

5) Как отец вечерней и утренней зари или даже солнца и луны, — такой смысл, очевидно, имеют следующие две песни:

н) Усинь имеет двух сыновей

С красными головами (т. е. зори);

Одного он посылает в ночное (вечерн. заря),

Другого с плугом в поле (т. е. рано утром = утр. заря). (№ 41)

о) Усинь имел двух сыновей, ровесников:

Никто не видел, когда они родились,

Видели только, когда они странствовали:

Больший, когда я работал (т. е. днем — солнце)

Меньший, когда я спал (т. е. ночью — месяц). (№ 42)

В последней песне (№ 42) Усинь, солнечный бог, отождествляется с небесным богом, творцом небесных светил.

В песне № 37 изображена победа солнца над месяцем, в лице Усинева коня (солнца) и Тенисовой[682] белой свиньи (месяца):

п) Усинь на горе, а Тенис в долине,

Хвалились друг перед другом:

Усинь хвалился (своими) гнедыми конями,

А Тенис своими белыми поросятами,

Тенис гнал свою белую свинью

(месяц) Прямо на вершину горы;

Усинь пошел к нему навстречу

Желая с ним заговорить:

«Куда ты идешь, черный кафтанчик (ночь),

С золотыми кольцами?»

«Иду к тебе, чтобы с тобой поспорить:

(Твой) конь разбил (мою) свинью».

Независимо от удержавшегося до новейшего времени обряда чествования Усиня жертвоприношением петуха — эмблемы восходящего солнца, прогоняющего сон и призывающего всю живую природу к новой деятельности и жизни, и яиц — эмблемы предстоящего развития и плодородия, — обрядов, оставивших глубокие следы в современных народных обычаях латышей, — о приношениях Усиню этих даров упоминается и во многих песнях, напр.:

р) Я зарезал Усиню петуха

С девятью хохлами,

Чтобы росла рожь, рос ячмень,

Чтобы круглы были лошадки. (№ 29)

с) Я зарезал Усиню петуха,

Бросил его под порог,

Чтобы кони так плясали,

Как петушок, умирая. (№ 32)

т) Я сшил Усиню кафтан

С девятью складками на спине,

Чтобы он в будущем году

Выхолил мне добрых коней. (№ 34)

у) Сегодня вечером, сегодня вечером

Поедемте, братцы, в ночное;

Принесемте Усиню в жертву

Сотню яиц.

Жертвенные приношения Усиню и чествование его вознаграждаются, как видно, обилием хлебов, тучностью пастбищ, а главное — здоровьем и бодростью лошадей, которым специально покровительствует Усинь. Он называется иногда прямо «конским Усинем», главнейшая, обращенная к нему, молитва латыша заключается в словах: «Прийди, Усинь, накорми моего коня», «сохрани наших коней», «выхоли наших коней» и т. п., повторяющихся в разных песнях и обрядных изречениях.

В настоящее время, судя по свидетельствам писателей ближайших к нам столетий (назад, до начала XVII века), Усинь обыкновенно признается богом-покровителем лошадей. Принимая, однако, во внимание, что языческие божества нередко считались покровителями тех животных, которые предпочтительно приносились им в жертву, можно сделать заключение, что Усиню в древнейшие времена приносились в жертву лошади. А этот факт, вместе с уцелевшим еще обычаем закапать в честь Усиня петуха, в особенности же те разнообразные черты, которыми Усинь охарактеризован в вышеприведенных песнях, как божество световое, побивающее ночь, «катящееся», или скачущее по горам и холмам, согревающее мир, приносящее «золотую росу» и весеннее плодородие, производящее утреннюю и вечернюю зори, приводят нас к заключению, что Усинь в первоначальном, основном, древнейшем своем значении был божеством возрождающегося весеннего солнца. Усинь сближается с германским Бальдером — Белбогом. Бальдер, по германскому сказанию, едет на коне, который ударом ноги об землю, вызывает из нее воду, в виде источника[683]. В приведенной выше (стр. 202 пр. 3) песне Усинь приготовляет пиво в следе лошадки, — в сущности тот же мотив, лишь с замещением ключевой воды любимым напитком латышей (единственный из святых) — пивом.

Изложенная характеристика Усиня проливает свет на русское божество, носящее почти тождественное название «Усень» или «Авсень», со всеми дальнейшими его вариантами, и в свою очередь пополняется важной характерной чертой русского Усеня — Авсеня: русское божество призывается и чествуется исключительно на святках, а именно накануне нового года, т. е. при встрече возродившегося солнца. Главный Усинев праздник совпадает с главнейшим сельским весенним праздником — св. Георгия, с которого начинается новый год сельскохозяйственный. Св. Георгий же, как впоследствии увидим, заменил в христианстве божество преимущественно весеннего солнца. Характерную общую обоим черту составляет то, что оба они, и Усинь, и св. Георгий — всадники.

Световая, солнечная природа Усиня-Усеня или Авсеня проявляется и в самом названии божества: ushasa (инд.), usha (зендс.), aurora вместо ausosa (латин.), auszrâ (литов.) = заря; Ausca (жмуд.) — богиня лучей восходящего или заходящего солнца, Usil (этрус.), Ausеl (сабинск.) = солнце. Через замещение в этрусском и сабинском названиях солнца последней буквы l окончанием нь, получается латышский Усинь и русский Авсень. Слово Усинь встречается уже в изборнике Святослава (1073 г.): «'Ахатис акы iўсинь (вместо «оусинь») іесть»[684], т. е. агат подобен усиню. Имя Усеня увековечилось и в нескольких географических названиях на далеком востоке Российской империи: Усениново — село в Тобольской губ., Усель (ср. Usil, Ausel) или Усень-Ивановский медноплавительный завод в Уфимской губ., Усинская степь в Енисейской губ.[685] Кроме того, в землях западных и юго-западных славян встречается масса названий, начинающихся на Aus (авс), напр., Aus, Auspits,Aussig, Aussee и т. д. Италия в древности носила название Ausonia. Один из древнейших народов Италии назывался ausones. Ввиду, однако, общего всем арийским народам корня ush, приведенные названия, конечно, не могут быть отнесены на счет одного только славянского Усеня-Авсеня.

Вождение и чествование Тура (быка) на святках, на маслянице и в течение весны, и Авсеня (олицетворяемого в образе козла и козы) на святках, именно накануне нового года, имеет, как видно, один и тот же смысл: как представители возрождающегося солнца и связанного с его возрождением пробуждения природы, бык и козел (коза) являются в дом при наступлении нового года, празднование которого, до введения юлианского календаря, совпадало с началом весны, впоследствии же перенесено было на 1-е января. Входя в дом, вожаки Тура и Авсеня, от имени сих последних, высказывают хозяину дома всякие добрые пожелания. После всего сказанного ясно, что святочный Авсень (Усень), святочный бычок — Тур, святочный «Тур сатана», святочный и масляиичный польский и червонно-русский «Тур», весенний «Тур молодец удалой», Тур, в связи с которым находится название весеннего праздника «Тура» и «Турицы», и Ярило, бог весеннего солнца у белоруссов и бог похоти и плодородия у великоруссов (ср. Несторов Сим Ерыл, стр. 234), Ярило, виновник праздника «Ярила» и «Ярилины», Ярило, чествуемый перед началом или вообще около времени Петрова поста (т. е. в конце весны), — суть лишь разные наименования или эпитеты одного, именно солнечного, бога, с торжеством и радостью встречаемого в новый год или при начале весны, высоко восхваляемого и чествуемого в течение весны и, местами, с воплями и рыданиями погребаемого в конце весны, — бога, сходного по характеру своему с древнегреческим Дионисом, родственным ему Приапом, с древнеиталийскими Марсом и Либером.

К циклу солнечных божеств следует причислить и ЛАДА, имя /которого, незасвидетельствованное древними памятниками, оставило однако глубокие следы в географических названиях местностей всех славянских земель, преимущественно же в Хорватии, Венгрии и в средних и северных губерниях России, таковы, напр.: Ladjevd, Ladara в Далмации, Ladanje (Dolnje и Gomje), Ladešičdraga, Ladina, Ladinec, Ladišic selo, Ladjevac (Dolnji и Gomji), Laduč (Dolnji и Gornji) в Хорватии, Ladendorf, Ladia в Крайне, Ladstadt, Lading в Каринтии, Ladenbecher в Штирии, Ladin (Hiladin) в Моравии, Laden, Laaden, Ladowitz (Ladvice), Laduny в Чехии, Ladamas (Ladendorf) в Семиградии, Ladany в Австр. Сербии, Ladjarak в Среме, Ladjevac в Словении, Lad (Kari-L., Magyar-L. и т. п. 5 селен.), Ladany, Lodany, Ladanye (6 сел.), Lad-Rezsenyö, Ladhaza, Ladiskocz (Also- и Felsö), Ladna (Kis- и Nagy-), Lando, Ladomany, Ladony (2 сел.) в Венгрии, Ladanec, Ladyczyn в Галиции, Ladenberg в Познани, Lady, Lady-many в Мазовше, Ladtkeim (Gross- и Klein-), Ladekopp, Ladekoth, Ladenthin в Прусии, Ladebow в Померании, Ladecop (Oster- и Wester-), Laderholz в Ганновере, Ladegaard, Ladelund в Шлезвиге; кроме того: Laderbergen, Westladerbergen в Вестфалии, Ladau в Зальцбурге, Laadendorf в Австрии, Ladis в Тироли[686] и т. п.

Массу названий, производных от «Лад», встречаем в России, напр.: по словам Ходаковского, Ладо, река в Люблинском воеводстве, в Островском уезде, Ладище в Вышневолоцк. у., Ладога — гор. на Волхове,?? же — пустошь в Гдовск. у… Ладожское в Бежецк, у., Ладуга — ручей в Осташковск у., то же пустошь в Юрьеве — Польск. у., то же Владимирск. губ., Ладино Новоржевск. у., то же Буйс. у., Ладельникова Пскове, у., Ладожка Новгородск. у. и др., то же сложные названия, напр: Безладова, Оладино, Переладово, Розладино, Заладье, Великие Лады и т. п. в разных местах. У Семенова названы: Лада — село Пензенск. губ… Ладейное поле, гор. Олонецк. губ., Ладинский Покровский монастырь на речке Ладинке, при с. Ладине, Ладовская столица Кубанск. казач. войска, Ладовская балка, при реке того же имени, в Ставропольск. губ.[687]

Имя Лада ныне возглашается преимущественно в припевах весенних и свадебных песен восточных и южных славян. В народных песнях слово «лад» до сих пор означает нежно любимого друга, мужа, любовника, а в женской форме: «лада» — подругу, жену, любовницу. Ссылаясь на целый ряд примеров применения этого слова в указанном значении в разных народных песнях, приведенный Афанасьевым[688], укажу на употребление его в «Слове о полку Игореве»: «Чему мычеши хановския стрелы, — обращается Ярославна к ветру, — на моея лады (т. е. моего мужа) вои»? Там русские жены плачут: «Уж нам своих милых лад (мужей) ни мыслию смыслити, ни думою думати». Ладовать, ладковать во Владимире на Волыне значит славить свадьбу; ладковать в Рязанской и Тульской губерниях значит сватать, лады в Калужской губ. — помолвка[689], ладины в Вышневолоцком и Осташковском уездах — сговор, сватовство[690], ладканя в Галицкой Руси — свадебная песня. Не з ладом муж, не з ладом жена, — говорят белоруссы, выражая тем муха или жену не по любви[691]. В одной болгарской песне невеста зовет своего милого: «Дуни, ми, дуни, Ладяне, — Дойди, ми, дойди, Драгане» (Дохни, дохни. Ладо [мое], — прийди, прийди, Драган)[692]. Наиболее распространенное значение слова лад — согласие. Взглянув на список древнеиталийских божеств, между которыми мы привыкли уже находить столь близкие аналогии с божествами славянскими, мы находим там богиню Concordia, имя которой точно так же значит согласие. Concordia, как видовое название Венеры, сближается с Воna Dеа (добрая, благая, ладная богиня), тождественной с Maia, в свою очередь сочетающейся с богом Maius (тускуланским Deus Mains, Jupiter Maius), который, следовательно, сближается с Ладом[693].

По свидетельству Стрыйковского, Дидис Ладо (Dzidzis Lado) был великий бог, которому приносили в жертву белоснежного петуха, которого чествовали с 25 мая по 25 июня: мужчины в корчмах, а девушки и женщины — на лугах и на улицах, вде устраивали пляски и, взявшись за руки и став в кружок, жалобно припевали: «Lado, Lado, Didis musu Dewie, т. е. Ладо, Ладо, Ладо, великий наш боже!» Это и ныне еще исполняется в Литве, Жмуди, в Лифляндии и на Руси, прибавляет Стрыйковский[694]. У латышей припеву «Ладо» соответствует припев Lighо. Лито, бог или богиня любви и радости, по словам Крузе, и ныне еще призывается латышами, в особенности в Ивановскую ночь. Имя этого бога сотни раз возглашается латышами в песнях радости (Freudenlieder), литвины, по словам Крузе, вместо «Лиго», припевают Лодо[695].

В старинной приписке на экземпляре Кромеровой летописи, хранящейся в Рижской публичной библиотеке, между прочим, значится: «И в наше время литовцы, равно как и летты и куры, призывают Ледо или Ладо около Иванова дня». По свидетельству Резы (Rhesa), старопруссы и литовцы, в честь Лиго, бога весны и веселья, накануне Иванова же дня, под липами зажигали огни и всю ночь плясали, припевая в песнях: «Лиго, Лиго!»[696]

Жмудью, по свидетельству Лазиция, почитался бог Ligiczus, создающий и поддерживающий в среде людей согласие. Тождество его с Лито латышей, старопруссов и литовцев очевидно. Итак, Лад, Лиго, Лодо, Лигичус, все эти однородные божества согласия, весны, радости и любви соответствуют, по значению своего имени, древнеиталийской Concordia, а отсюда и сближающимся с нею божествам: Bona Dea, Maius и Maia, Faunus и Fauna, и чествование их, начинаясь с наступлением весны, кончается праздником Иванова или Петрова дня, словом, во время высшего солнцестояния.

В Хорватии в конце прошедшего столетия записана была песня, которую во время высшего солнцестояния пели хором девушки, пляшучи вокруг Ивановского костра; здесь обращаются к «святому богу» Ладу:

Lepi Jve terga rože

Tebi, Lado, szeli bože,

Lado, slušaj nas, Lado!

Pewke, Lado, pewamo ti,

Sedca naše wklaniamo ti,

Lado, slušaj nas, Lado![697]

(Прекрасный Иван срывает розы

Тебе, Ладо, святый боже,

Ладо, слушай нас. Ладо!

Песни, Ладо, поем тебе,

Сердца наши преклоняем пред тобою, (посвящаем тебе),

Ладо, слушай нас, Ладо!)

В других песнях встречаем имя Лада только в форме припевов, не имеющих непосредственного отношения к тексту данной песни, напр., в вышеприведенной (стр. 157) хорватской колядке, где имя его повторяется в конце первого стиха каждого двустишия, а также в следующем за каждым двустишием припеве: «Oj, Lado, Oj!»

В Славонии в прошедшем столетии пели также песню, в которой взывали к «милому Ладу»:

Tri devojke žito žele,

Lade mi Lade, mile Lade moj!

Jedna dnigoj govorila,

Lade mi Lade, mile Lade moj!..[698]

(Три девицы жито жали,

Ладе, Ладе, милый Ладе мой!

Одна другой говорила,

Ладе, Ладе, милый Ладе мой!…)

В Загребе еще недавно девушки, расхаживая толпами по городу, от одного дома к другому, пели песни, в которых особенно часто повторялись слова:

Lado, Lado, lepojeLado.[699]

(Ладо, Ладо, прекрасен (или прекрасна) Ладо.)

По словам Чаиловича, имя Лада известно в Хорватии, Далмации и Словении. Антон удостоверяет, что Лада знают, кроме России и Польши, также молдаване и валахи[700]. Не менее популярно имя его и среди болгар и сербов.

В Болгарии взывают к «богине Ладе»[701].

У карпато-руссов празднуют Ладо утром в Иванов день, в честь его поют ладовые песни[702]. По вышеприведенному свидетельству Стрыйковского, на Руси (как и в Литве, Жмуди и в Лифляндии) прославляли «великого бога Лада» (также Ладу, величавшуюся, по свидетельству Нарбута, в Литве «великой богиней»; «великую Ладу» чествовали в песнях и в Межибожье по Бугу[703] с 25 мая до 25 июня. Вообще же в настоящее время в России главное чествование Лада (и Лады) происходит раньше, а именно преимущественно во время празднования «красной горки», напр., в песне, сопровождающей игру «сеяние проса», известную в Великой, Малой и Червонной Руси; также в Семик и Троицу (в «семицких» и «троицких» песнях); встречается, впрочем, припев «Ой Ладо» иногда и позже, напр. в «петровских» песнях[704].

В праздновании же Иванова дня, в Малой и Белой Руси место Лада заступил Купало (См. ниже). Значение Лада, как весеннего божества, несомненно доказывается не только повсеместно распространенным в среде южных и восточных славян обычаем призывать имя его в припевах весенних песен, но главным образом тем, что пение весенних песен носит название ладования, и самые певицы этих песен именуются ладовицами. Так, в Славонии пение песен на Юрьев день называется ладованием[705]; в Хорватии, в окрестностях Вараждина, около Карловца и др., девушки, поющие особенные песни накануне Юрьева дня и в самый Юрьев день, называются ладовицами, а петь эти песни, снабженные припевом «Ладо» — ладати[706]. В Болгарии весенние песни, которые поются девушками в вербное воскресенье, называются л адины ми, сами певицы ладовицами, а петь эти песни — называется ладувать. Припев «Ладе, Ладо!» встречается в болгарских песнях, поющихся уже в воскресенье перед Великим постом, т. е. в самых ранних весенних песнях[707]. В Чехии, где имя Ладо ныне уже исчезло, певицы весенних песен, в период времени от Троицына до Иванова дня, носили в старину название ладариц[708].

И карпато-руссы, как замечено было выше, поют в Иванов день ладовые песни. Как божество согласия, весны и любви. Лад (и Лада, о которой будет речь позже) естественно призывается преимущественно в весенних и свадебных песнях, главнейшим мотивом которых служит любовь. Утратив ныне для народа первоначальное свое значение, имя Лада (или Лады), возглашаемое в припевах песен разными придаточными словами или слогами, ныне также уже непонятными для народа, а потому им произвольно искажаемыми, видоизменяемыми, напр.: Ладо (форма эта встречается чаще всего). Лада, Ладе, Ладу, Ледо, Ладо-ле, Ладо-люди, Дид Ладо, Дид и Ладо, Дед Ладо, Диво Ладо, Лелю-Ладо и т. п. Приведу несколько примеров полных припевов песен:

болгар.:

— Ладе, Ладо!

— Ой Ладо, Ладо![709]

сербс.:

— Ладо, Ладо!

— Ладо-ле, миле,

Ој Ладо Ој![710]

хорват.:

Lado-le mile, oj Ljeljo, oj![711]

великорусс.:

— Ой лелю Ладо![712]

— О Ладо мое![713]

— Ладу, Ладу, Ладу![714]

— Диво Ладо![715]

белорусс.:

— Ладо-люди![716]

Мало- и галицко-pycc.

— Ой Дид Ладо!

— Ой Дид и Ладо!

— Та владу Ладом!

— Дид Дид и Ладо![717]

Тот же припев, иногда с замещением в слове Дид буквы и буквой е, встречается и в великорусских песнях. Слово Дид, очевидно заимствовано из литовского didis = великий. (Ср. выше стр. 263, свидетельство Стрыйковского, который сообщает значение припева Didis Lado.) Из «Дидис» в устах русского народа произошли варианты: Дид, Дед, Диво, Диди и т. п.

Я уже упоминал о том, что имя Ладо, как бога любви и веселья, встречается и в припевах свадебных песен. Примерами могут служить сообщенные Войцицким и Голембиовским свадебные песни с припевами: «Ladо, Lado!»[718] В Густинской летописи Лад характеризуется так: «Ладо — бог женитвы, веселия, утешения и всякого благополучия; сему жертвы приношаху хотящие женитися, дабы его помощью брак добрый и любовный был»[719]. Гизель, определяя Лада почти теми же словами, прибавляет: «такожде и матерь Лелеву и Полелеву Ладу поюще, Ладо Ладо, и того идола ветхую прелесть диавольскую на брачных веселиях руками плещуще, и о стол биюще, воспевают»[720]. Подтверждением тому, что Лад (и Лада) был божеством брака, может служить, между прочим, и селение Псковской губернии Ладельникова, называемое также Весельникова[721]: веселье на разных славянских наречиях (малорусском, сербском, польском, чешском) значит свадьба.

Общеславянскому Ладу соответствует белорусский бог брака — Любмел (от любить — ладить, ср. выше: быть «з ладом»). На брачных торжествах его изображает красивый мальчик от 10 до 12-летнего возраста, нарядно одетый в белую рубашку с красивым кушаком, в красные сапоги или башмаки, с венком из красных цветов на голове. «Весь на Любмела», — говорят белоруссы, т. е. красив как Любмел. Молодые кланяются Любмелу в ноги, его сажают на почетное место, близ молодых, которых он потчует. Он же кладет в башмак молодой деньги — «Любмелевы гроши», которые должны принести дому молодых счастье. В честь молодых поют песню, в которой обращаются и к Любмелу:

Да дай же-ж им счасьце — долю,

Любмел ты наш, а больше ничий.

Кали ты их насадзив з сабою,

Не кинь же их, не набратуючи (т. е. не исполнив их просьбы).

Любмел, Любмел!

Да Любмел же-ж, Любмел!

«Любмел не дав счасьця — долю», — говорят о доме, где нет счастья[722].

Литовские русины обращаются в свадебной песне к брачному божку Любичу или Любчику:

О ty Lubicu!

Wwedi w loznicu,

Zapaliwszy swicu

Maju holubicu.[723]

В «боге женитвы и веселия» Ладе мы узнаем божество, близкородственное великорусскому Яриле, представителю весеннего плодородия и похоти. Мысль эта подтверждается параллелью, которая естественно может быть проведена между Ладом, Ярилом и скандинавским богом Фрейром. Последний в древнейшем народном представлении скандинавов олицетворял солнце[724]. По свидетельству Адама Бременского[725], Фрикко (этим именем он называет Фрейра) был богом, «доставлявшим людям мир и веселие», как Лад, и изображался «с громадным фаллосом», как Ярило. Богу Фрикко «приносились жертвы на брачных празднествах», как Ладу, которому, как мы только что видели, «жертву приношаху хотящие женитися», имя которого возглашалось и до нашего времени возглашается «на брачных веселиях». Близкое родство между Ладом, Ярилом и Фрейром подтверждается и сходством культа этих богов. Независимо от молитв о счастье в брачной жизни, возносившихся, как мы только что заметили, к Ладу и фрейру, само имя последнего тождественно с италийским Liber, в культе которого, как у фрейра и Ярила, главную роль играл фаллос — эмблема оплодотворения и плодородия. Вольф упоминает об изображениях на древних памятниках в Антверпене, Гельдерне, Брабанте, Брюсселе, Виртемберге и др. приапообразного бога, несомненно близкородственного или тождественного с Фрейром, и приводит некоторые из этих изображений. Фаллос каждый раз играет главную роль: в Антверпене бесплодные женщины приносили этому богу в жертву венки и цветы и молились о том, чтобы сделаться матерями. В Брабанте бесплодные женщины с той же целью отскабливали кусочки от фаллоса идола и проглатывали их с водой. В Брюсселе изображение названного бога украшалось женщинами в праздники цветами и венками[726]. Все это совершенно совпадает с общим характером вышеописанного обряда погребения Ярила, сопровождаемого причитаниями и воплями женщин и циничными прибаутками мужчин: в то время как бабы (в Малой Руси) подходили ко гробу ярилоподобной куклы, плакали и печально повторяли: «Помер он, помер!», мужчины подымали и трясли куклу, как бы стараясь разбудить усопшего, и потом замечали: «Эге, баба, не бреше! Вона знае, що јій солодче меду»[727].

Лад сближается и с Туром. Припев в песне о Type «удалом молодце», приведенной выше (стр. 242), в одном из вариантов своих отождествляет оба божества: «Ой, Тур, Дид Ладо!» Здесь Тур прямо называется «великим Ладом». Кроме того, вспомним, что, по свидетельству старинного «Русского азбуковника», март месяц назывался турас; а май — месяц, преимущественно посвященный на Руси Ладу и Ладе, а у древних италийцев соответствующим им божествам — Maius и Maia, у малоруссов иногда называется ярец[728]. Май месяц, как мы видели выше, называется у словинов risalcek (русальным). Это сближение и сплетение в народном языке названий Тур, Лад, Ярило (ярец), Хорс (в лице хръсалки и отправляемых в честь ее «русалий», во время «русального» месяца или «ярця») показывает, что все они служат к обозначению различных сторон одного светлого, благодетельного, плодоносного божества, все представляют эпитеты одного бога солнца, осветителя, согревателя, плододавца, представителя похоти и плодородия, любви и брака, а вместе с тем и согласия и веселья. Древнесербское предание говорит о Type как о ратном боге, т. е. сходном с Mapсом. Замечательно, что точно так же Длугош признает Ляда (Lyadam) за бога войны, Странский и Стредовский переводят имя Ладоня (Ladoň), бога мораван и чехов, именем Марс[729].

В скандинавской саге описывается разрушение королем Олафом истукана Фрейра. Узнав, что жители Дронтгейма (в Норвегии) возвратились к боготворению Фрейра, король, по словам саги, отправился к святилищу истукана. В окрестностях храма паслись священные кони. Король сел на жеребца, а сопровождавшая его свита на кобыл, и все отправились к храму. Вошедши во храм, Олаф разбил находившиеся в нем истуканы, кроме изображения Фрейра, которое взял с собой. Народ, узнав о случившемся, собрался для совещания. Тогда Олаф велел выставить идол Фрейра и обратился к народу с вопросом: «Знаете вы этого мужа?» — «Это Фрейр, наш бог», — отвечал народ. — «Чем он доказал вам свое могущество?» — спросил король. — «Он часто беседовал с нами, — отвечали собравшиеся, — предсказывал будущее, даровал нам мир и плодородие». В доказательство ничтожества языческого бога, Олаф, на глазах народа, собственноручно разбил его истукан. Рассказ этот, по замечанию Гримма, носит новейший отпечаток, но несомненно основан на древнем предании[730]. В приведенном рассказе Фрейр представляет некоторые черты, весьма напоминающие Радегаста балтийских славян. Радегаст-Сварожич стоял в Ретрском храме, окруженный множеством других богов, как Фрейр в Дронтгейме. Радегасту-Сварожичу в Ретре (вероятно, и в земле бодричей) посвящен был конь, как Фрейру — целый табун. К Радегасту народ приходил за советом, следовательно, бог беседовал с народом, как Фрейр; его вопрошали о будущем, и он предвещал будущее, как Фрейр; Радегаст был добрый бог (вспомним сравнение его с божественным благодетелем людей Меркурием-Добропаном, в глоссах к Mater verborum), он даровал плодородие, как Фрейр, что доказывается обнаженными половыми частями истукана Радегаста в земле бодричей, подобно изображению Фрейра (Фрикко Адама Бременского) в Упсальском храме, и приапообразным истуканом, почитавшимся, как мы видели выше, преимущественно бесплодными женщинами, которые желали сделаться матерями, в Антверпене, Гельдерне, Брюсселе и др. местах.

Наконец, в пользу близкого родства Радегаста славян с Фрейром скандинавов говорит и самое имя первого. Германские мифологи из скандинавского Фрейра создали, по аналогии, германского, не подтвержденного памятниками, бога Фро, в смысле вольного, радостного бога веселия и плодородия. Такого бога радости и веселия, радетеля о благополучии людей, я узнаю в Радегасте: нам нет нужды создавать его, как германским мифологам своего Фро. Он несомненно подтвержден письменными памятниками для земли редарей и бодричей, но он отличается от Фрейра тем, что, подобно древнеиталийскому Гарану-Геркулесу, он не только благой, добрый сельский бог плодородия, но и воинственный витязь. Оттого и кажется возможным производить имя его от «рат» или «реть» (ср. выше стр. 193); но, ввиду проведенной только что параллели между Радегастом и Фрейром, а также ввиду некоторых соображений, которые будут изложены ниже, следует, по моему мнению, отдать предпочтение производству имени славянского бога от рад в смысле света[731], радости и веселья[732], представителем которых на Руси был Лад, охарактеризованный в Густинской летописи как «бог женитвы, веселия, утешения и всякого благополучия». Нельзя не обратить внимания на то, что веселие, синоним радости, на разных славянских наречиях значит — свадьба, т. е. именно брачное веселие: Радегаст-фрейр (freien = свататься) со стороны радости и веселия совпадает, следовательно, с Ладом, «богом женитвы». С другой стороны, как бог плодородия, снабженный фаллосом, олицетворяя собою плодоносную, припекающую силу солнца, он сближается с богом плодородия, Яровитом, а также с приапообразным Припекалом, которые вместе с Радегастом представляют близкое родство с русским Симом Ерылом. Под именем Нестерова Сима Ерыла, идол которого поставлен был Владимиром в Киеве, несомненно следует понимать заимствованное от балтийских славян изображение Яровита (Сима Яра), или близкородственного ему Радегаста. Склоняюсь даже скорее в сторону последнего, на основании следующих соображений: Владимир в одно и то же время поставил истуканы Хорса-Дажьбога, Перуна, Мокоши и Сима Ерыла. Как изображение, так и имя Хорса-Дажьбога, вероятно, заимствованы им из земли вагров, где почиталась Подага (в Плуне), или из соседней с нею Дажьей земли, а Дажья земля принадлежала бодричам, которые почитали и снабженного фаллосом Радегаста. Естественнее всего предположить, что истукан Сима Ерыла заимствован был от истукана Радегаста, стоявшего в области бодричей. Неподалеку отсюда же, в земле вагров, в Старограде (Aldbenburg), на берегу Балтийского моря, по словам Гельмольда, почитался Проне, т. е. Перун, от которого Владимир мог заимствовать фигуру великолепного идола Перуна (с серебренной головой и золотым усом), сооруженного наподобие истуканов балтийских славян и, как можно заключить из слов нашего летописца, первенствовавшего на киевском Олимпе. Здесь же, наконец, в земле вагров и в среде соседних с ними полабских славян, Владимир мог найти и без сомнения нашел образец для истукана богини Мокоши, которая, как увидим ниже, почиталась ваграми в лице плунской богини Подаги, а у полабских славян — в лице Сивы[733].

Итак, северо-западный уголок славянско-балтийского помория служил связующим звеном мифологические представлений, или по крайней мере пластических изображений этих представлений, между славянством западным и восточным. Центром вышеназванной общей мифологической группы служил Радегаст-Сваражич, который точно так же непосредственно связывает западное славянство (а посредственно и восточное) с юго-западным. Радегаст, солнечный бог, плододавец, добый бог греющего и припекающего солнечного тепла (Припекала), находит на юге аналогичное божество в лице «доброго бога Бронтона» (ср. выше стр. 20), представителя припекающего солнечного зноя — «врућина»; он же сходствует с древнеиталийским Припекалом — Анксуром, наконец, с близкородственным последнему Аполлоном Соранским, с которым непосредственно связывает Радегаста его прозвище, или точнее отчество: Soranus (= Sauranus = Suranus) тождественно с именем Свaражич. Оба они названы так по отцу Сварагу (Сварогу), в честь которого носила несомненно название свое гора Соракта (Сваракта), Soracte, т. е. Сварогова гора (ср. выше Saurachberg, Saureggen и пр.).

Мы видели, что к «священной» горе Соракте, в день празднества древнеиталийского Сваражича — Аполлона Соранского, со всех сторон стекалась бесчисленная толпа народа, зажигались костры, и жрецы Аполлона, во славу его, ходили босыми ногами по пылающим угольям. Что в это время возглашали или пели собравшиеся на празднество, — неизвестно, но известно, что в совершенно аналогичном случае, а именно при праздновании высшего солнцестояния, в ночь на Иванов день (местами на Петров день), возглашают славяне, также массами стекающиеся на это празднество, также возжигающие костры, также прыгающие через костры, вообще соблюдая при этом торжестве целый ряд древнейших, унаследованных из времен язычества, суеверных обрядов. Рассмотрим по порядку, какие божества преимущественно чествовались в это время в разных местах, заселенных славянами.

В Хорватии еще в прошедшем столетии девушки, пляшучи кругом Ивановского костра, призывали «святого бога Лада». На Руси, в Литве, Жмуди и в Лифляндии в старину, с 25 мая до 25 июня (т. е. около времени празднования Русалий и высшего солнцестояния), взывали к «великому богу Ладу» (стр. 264, 265). У карпато-руссов в Иванов день утром празднуют Ладо и поют в честь его ладовые песни (стр. 266). Выше же было указано, что и летты и куры около Иванова дня призывали Ледо и Ладо, преимущественно же Лиго, который, по значению своему (как сокращенное имя бога согласия), буквально соответствует Ладу, литвины же призывали Лодо. Наконец, при проводах весны, также совпадающих со временем высшего солнцестояния, а именно отправляемых в Петров день (или 30 июня), также поют (напр., в Тульской губ.) песни с припевом: «Ой, Лад, ой Лад!»[734] Вслед же за тем имя Лада исчезает из песен (кроме свадебных) до будущей весны. Итак, судя по сохранившимся песням и преданиям, празднование торжества высшего солнцестояния, т. е. праздник проводов отжившего весеннего солнца, в указанных местах, а именно в Хорватии, в Карпатской Руси, на остзейских окраинах России и частью в средних великорусских губерниях (быть может, и в некоторых других местах) происходит в честь бога Лада, заступающего, следовательно, здесь место Радегаста-Сваражича или Аполлона Соранскаго.

В великорусских же губерниях, расположенных почти сплошной полосой к северо-западу, северу, востоку и юго-востоку от Москвы (от Новгородской до Воронежской губ.), состарившееся и отходящее с наступлением момента высшего своего стояния солнце чествовалось, как мы видели, в образе Ярила (Сима Ерыла), которого оплакивали и погребали, или непосредственно перед Петровским постом, или тотчас после Петрова дня. Кроме того, в губерниях Тверской, Ярославской и Рязанской праздник Иванова дня называется в простонародье Ярилою[735]. Вне названной области, ни в России, ни у западных и южных славян, мы имени Ярила не встречаем, но невольно вспоминаем о Гаране, Ериле и Ерыле древних италийцев (см. выше стр. 235–236). Erilus находится в близком родственном отношении к Феронии, а через нее, следовательно, к Юпитеру Анксуру и Аполлону Соранскому. Древнейший Гаран (gary — ярый, италийский Ярило) переименовался с течением времени в Геркулес, который у сицилийцев назывался Ήρυλλος, Ерыл. Взглянув на римский календарь праздников (ср. выше стр. 238–239), замечаем, что во время, соответствующее высшему солнцестоянию, а именно 30 июня, т. е. в тот самый день, в который в некоторых местах России (напр., в Рязанской и Тамбовской губ.) чествовали Ярила, — в Риме отправлялось торжество в честь Геркулеса, предводителя муз, или Мусагета, веселого гения пиров. Изображения этого Геркулеса снабжались надписями, в которых он назывался «миротворцем, непобедимым, святым» (Herculi Pacifero, Invicto, Sancto)[736]. Геркулес, веселый гений пиров и миротворец, совпадает с Фрейром — Радегастом — Ладом, представителями радости и веселья, подателями мира, согласия и благополучия (см. выше стр. 268, 271). Итак, в то самое время, т. е. в пору высшего солнцестояния, когда в Хорватии, в Карпатской Руси, на западных окраинах, а частью и в центральной Руси около Ивановских костров или вообще при проводах весны, приуроченных к Петрову дню, возглашалось имя Лада, а у латышей и литвинов — имена Лито, Ладо, Ледо, Лодо, в указанной полосе великорусских губерний, огибающей дугой с северо-запада на юговосток Московскую губернию, возглашалось имя провожаемого и погребаемого Ярила; в то же самое время в Италии отправлялось празднество в честь родственного Ладу и Ярилу, Геркулеса (Ерыла) Мусагета.

У чехов, словаков и мораван праздник высшего солнцестояния отправляется в Ивановскую ночь и сопровождается возглашениями к Яну (Иоанну): «Velký Bože! Svatý Jene!», «Jane, Jane svatý Jane!»,«Jano Jano Wajanuo!»,«Jano mily Jano!» и т. п. — вот обычные возгласы и припевы песен[737], которые даже получили название «святоянских», как и возжигаемые в эту ночь «святоянские» огни. Накануне Иванова дня собирают «Иванов цвет» (Sv. Jana květ), чернобыльник называется «Ивановым поясом», или «Ивановой былиной» (sy. Jana pás čili bylina)[738]. Здесь св. Иоанн Креститель несомненно заместил божество солнца. Нельзя не обратить внимания на интересное совпадение эпитетов, даваемых Яну и Ладу: оба называются в песнях «великим», «святым», «милым» (ср. выше стр. 264, 265); «святым», как мы только что видели, называется и миротворец Геркулес-Мусагет. К числу обрядов Ивановского торжества принадлежало у чехов сжигание на каком-нибудь возвышении воздвигнутого там дерева (сосны или ели), которое для этой цели парии привозили из леса[739]. Поляки, называющие Иванов праздник и Ивановы огни «Соботками» (ср. выше стр. 190 пр. 1), также взывают в «соботских» песнях своих к Яну: «Janie, Janie! Swięty Janie!» — «О Janie, Janie, Janie zelony!» — «O moj bialy Janie!» и т. п.[740] В Силезии в Иванов день предлагают в дар солнцу особенные печения, «slonczęta» (см. выше стр. 166).

В сербо-хорватских песнях, которые поются на Иванов день, также упоминается об «Иване», собираемые в Ивановскую ночь цветы, которым приписывается чудодейственная сила, называются Ивановскими цветами, «Иваньско цвијеhе»[741]. В Болгарии также собирают в ночь на Иванов день (Енюв день) цветы и травы, называемые Ивановскими: «Енювец цветие», «Енювы билкы», в Ивановских песнях речь идет о св. Иоанне: «Кто погрешил против св. Иоанна, — говорится в одной из этих песен, — тот пусть бросится в пылающее пламя»; в другой песне говорится о людях, «которые не праздновали Иванова дня и оттого сгорели дотла»[742]. Очевидно, и у сербов, и у болгар, солнечного бога, чествуемого в пору высшего солнцестояния, у болгар, кроме того, с плачем и причитаниями погребаемого в образе куклы или чучела (как на Руси Ярило)[743], заместил в песнях, как и у западных славян, св. Иоанн Креститель. Словины также в Иванов день в песнях обращаются к св. Яну. В Граце, в Штирии, существовал обычай, в этот день носить чучело, насаженное на высокий шест. Его, однако, не хоронили, но закидывали горящими метлами, пока оно не сгорало[744].

Остается еще бросить взгляд на Малую и Белую Русь. Здесь в Ивановскую ночь также возглашается в песнях имя Ивана, но, особенно в малорусских песенных припевах, Иван соединяется обыкновенно с именем КУПАЛО. Самый праздник носит название праздника Ивана-Купала; под этим именем он известен и в некоторых местах Великой Руси, но в великорусских песнях имя Купала не встречается. Достаточно взглянуть на только что представленный мною перечень божеств, чествуемых народом в пору высшего солнцестояния, чтобы убедиться, что Купало есть бело — и малорусское наименование того же божества, которое в других вышеупомянутых местах называлось Ладом (Лиго, Лодо), Ярилом, Яном, Иваном. Между тем название Купало не только почти не встречается в географических названиях[745], но даже упоминается в письменных памятниках не раньше XVI столетия (в летописи Стрыйковского). Это позволяет делать предположение о довольно позднем его возникновении; тем не менее, однако, ввиду сохранившихся до нашего времени и у мало — и белоруссов несомненно древних, характерных, связанных с празднованием Иванова дня (точнее — Ивановской ночи) обрядов, весьма вероятно, что имя Купала, возглашаемое при совершении этих обрядов, заместило собою более древнее имя другого какого-либо языческого солнечного бога, быть может — Ярыла (Тура?), уцелевшего до сих пор не только в Великой, но даже в Белой Руси; здесь (в Белой Руси), впрочем, Ярило, как мы видели раньше, чествуется только в пору ранней весны. — Родство или тождество Купала и Ярила подтверждается следующими данными: по объяснению проф. Буслаева, корень куп совмещает в себе те же понятия, что и корни яp и буй: во-первых, куп имеет значение белого, ярого, а также буйного в смысле роскошно растущего, откуда в нашем языке употребительны: купáвый — белый, купáва — белый цветок, купавка — цветочная почка и особенно белых цветов[746]. Так как у и ы в известных случаях чередуются, то корень куп может иметь и другую форму — кып[747],3 отсюда кыпеть и кипень (кыпень) — в значении белой накипи и вообще белизны («бел как кипень»). Во-вторых, «ярый» и «буйный» заключают в себе понятие кипучего, неукротимого, бешенного, раздраженного; соответственно этому в санскрите kup — не только блистать, но и яриться, гневаться, слав. кыпети, кыпати, кипятиться — горячиться, сердиться. Наконец, в-третьих, как со словом «ярый», «ярость» нераздельно понятие желания, похоти, так при нашем «кипети» находим лат. cupio. Отсюда Куп-ало и Яри-ло обозначали бы одно и то же плодотворящее божество лета[748]. И в Малой и Белой Руси Купальское торжество, независимо от возжигания костров, связано с сожигаиием или потоплением чучела и дерева, называемых первое Купалом, второе — Мареною (иногда и наоборот) — обрядом, имеющим очевидно сходное значение с проводами весны. Русалки, или погребением Ярила в Великой Руси, с той только разницей, что купальское чучело обыкновенно одето бывает в женское платье, да и вообще имя «Купало» преимущественно возглашается в песнях в женской форме: «Купала», «Купалка», равно как и в самом Купальском празднике преобладает женский элемент. Мы видели выше, что Ярилино празднество приурочено к Петрову дню и совершается непосредственно перед или непосредственно же после Петровского поста (около того же времени происходят и проводы весны и Русалки), минуя неудобное для разгульных игрищ время поста. Купальский же праздник приурочен к Иванову дню. Это различие естественно вызвано местными условиями: у южных и западных славян, также в Галицкой, Малой и Белой Руси, Иванов день вообще в обрядном отношении имеет положительно первенствующее значение перед Петровым днем, в праздновании которого лишь местами встречается как бы слабый отблеск купальских обрядов. Напротив того, во многих местах Великой Руси перевес на стороне Петрова дня, в который местами, по народному поверию, солнце при восходе «играет», как у южных славян и в Малой и Белой Руси — в Иванов день. Впрочем, как уже было замечено раньше, и в некоторых великорусских губерниях (Ярославской, Тверской и Рязанской), по словам Снегирева, простой народ праздник «Ивана Купала» называет Ярилою.

Купало, по толкованиям Густинской летописи и Гизеля, признается богом плодородия и сравнивается с Церерой. В этом отношении он опять отождествляется с Ярилом-Припекалом и древнеиталийским Геркулесом (сицилийским Ерылом), которого, как доброго гения сельского населения, почитали, между прочим, рядом с Церерой[749]. Купалу, по словам Густинской летописи, «безумнии за обилие благодарение приношаху в то время, егда имяша настати жатва. Сему Купалу-бесу еще и доныне по некоих странах безумные память совершают наченше июня 23 дня, в навечерие Рождества Иоанна Предтечи, даже до жатвы и далее сицевым образом: с вечера собираются простая чадь обоего пола и сплетают себе венцы из ядомаго зелия или кореиия, и препоясавшеся былием, возгнетают огнь; индеже поставляют зеленую ветвь, и емшеся за руле около, обращаются окрест онаго огня, поюще свои песни, преплетающе Купалом; потом чрез оный огнь прескакуют»[750].

«Идол Купало, — пишет Гизеяь, — его же бога плодов земных быта мняху, и ему прелести» бесовскою омраченнии благодарение и жертвы в начале жнив приношаху. Тогожде Купала бога, или истиннее беса, и доселе по некиим странам Российским еще память держится, наипаче в навечерии рождества святого Иоанна Крестителя, собравшеся к вечеру юноши мужска, девическа и женска поду, соплетают себе венцы от зелия некоего и возлагают на голову и опоясаются ими. Еще же на том бесовстем игралищи кладут и огонь, и окрест его, емшеся за руце, нечестиво ходят и скачут, и песни поют, сквернаго Купала часто повторяюще, и через огонь прискакуще, самих себе тому же бесу Купалу в жертву приносят и иных действ дьявольских много на скверных соборищах творят, их же и писати нелепо есть»[751]. Что речь в обоих этих свидетельствах идет о южных и западных местностях России, т. е. о Малой и Белой Руси, можно с достоверностью заключить из того, что оба автора считают Иванов день совпадающим с началом жатвы. Ни в средних, ни тем более в северных и восточных губерниях России, словом в Великой Руси, с Иванова дня немыслимо начинать жать, так как в это время хлеб здесь еще совсем бывает зелен.

В песнях, как уже замечено мною раньше, имя Купала преимущественно употребляется в женской форме, но нередко встречается оно и в мужском роде, напр.:

малорусс.:

Ой на Купайла вогонь горить…[752]

Идя с «Мареной» и «Купалом» на избранное место, поют песню со следующим припевом, в котором с Мареной сопоставляется Купало:

Коло воды-моря ходили дивочки,

Коло Мариночки Купало!

Гратеме (будет играть) сонечко

На Ивана.

Во время прыганья через зажженные костры, поют:

Ходили дивочки коло Мариночки,

Коло мого Вудола (или: дива) — Купала!..

(или: Коло Володимера Купала!)[753]

Белорусс.:

А на Ивана Купалу

Пойдуць дзевки траву рваць.[754]

Из многочисленных обрядов, совершаемых во время купальского торжества и которые будут ближе мною рассмотрены в другом месте, явствует, что радом с богом солнца, и даже предпочтительно, чествуется божество женского пола, именно Купала, Купалка или Марена, причем и многие из этих обрядов исполняются женщинами: это видно уже и из приведенных отрывков купальских песен, где речь идет о «дивочках», совершающих обрядное обхождение кругом Марены и Купала. Эта черта опять возвращает нас к обрядам, совершавшимся у горы Соракты.

Вот что пишет о Сорактском святилище Страбон: «У подножья горы Соракты лежит город ферония, носящий название местной, высокопочитаемой окрестными жителями, богини; в посвященной ей роще отправляется священнодействие; вдохновленные богиней шествуют невредимо босыми ногами по кучам пылающих огней и пепла, и сюда стекаются многочисленные толпы народа, как ради этого ежегодного народного торжества, так и ради упомянутого зрелища»[755]. Выше (стр. 186) приведены были мною слова Вергилия, относящиеся к Аполлону Соранскому, которые считаю нужным здесь повторить: «Высший из богов, — обращается к нему Аррунс, — ты, которого мы прежде всех призываем, которому возжигаем костры из соснового дерева, ради которого мы, служащие тебе, в уповании на благочестие, твердо ступаем через огонь по пылающим угольям!»[756]. Эти древние свидетельства о почитании возжжением костров и прочими обрядами Аполлона Соранского и сочетавшейся с ним богини Феронии, совпадают с приведенными выше (стр. 279) свидетельствами о нашем Купальском торжестве.

Должно ли считать простой случайностью, что непосредственно за Ивановым днем (24 июня) у нас празднуется носящая сходное с Феронией имя св. Феврония (25 июня)? В Великой Руси св. Аграфена, чествуемая 23 июня, получила в народе прозвище «Купальница».

Опять возвращаюсь к названию горы Соракты. Плииий, говоря об огнедышащих горах в разных странах, между прочим упоминает о Гефестовых горах в Ликии[757]; огнедышащие горы вообще У римлян получили название «Вулкан» от италийского Гефеста — Вулкана. Гора Соракта, как замечено было раньше, вулканического происхождения. И она, очевидно, получила свое название (Зт бога первобытного огня, но уже славянского Гефеста — Феоста — Фта — Сварога. Соракта = Сварогова гора (ср. Saurachberg, Saureggen, Soroga и др. названия местностей, приведенные мною раньше). Аполлон же Соранский очевидно не кто иной, как «Солнце царь, сын Сварогов, еже есть Дажьбог», по выражению Ипатьевской летописи, — солнечный бог, известный и почитавшийся в разных видах и под разными названиями во всв^ славянских землях. Аполлону Соранскому (совпадающему с «припекающим» Юпитером Анксуром) более всего соответствуют добрили бог Бронтон, представитель припекающего зноя — «врућина» — У италийских энетов, Радегаст-Сварожич и Припекало балтийских славян, Сим Ерыл (Ярило) — Лад — Купало восточных славян и сицилийский Ерыл. Аполлон Соранский (и близко сходный с нам Юпитер Анксур) сочетается с Феронией — Геруньей — Яруньей, относящейся к Ерылу (Ярилу — Яруну), как Лада к Ладу, как Купала и Марена — к Купалу. О точном, многостороннем совпадении Феронии с Ладой — Купалой я буду говорить позже, пока же ограничусь сказанным, так как я здесь имею в виду только определение значения и характера солнечного бога Ярила — Лада — Купала. Свяэ» ь Феронии — Еруньи с Ярилом — Ерилом (Erilus, Herilus) выражается в том, что, по древнему преданию, сообщенному Вергилием, Ерил был сыном Феронии. Представление о сыновнем отношении Ярила к Феронии, очевидно, навеяно греческим мифом о Приапе, который был сыном Афродиты, вполне соответствующей Феронии — Ладе — Купале. Настоящее же значение Ерила у италийцев уже во время Вергилия, без сомнения, было забыто, как вообще в римской мифологии оказываются забытыми, искаженными и заслоненными позднейшими латано-греческими мифами и представлениями весьма многие древнейшие мифологические представления народов сабинского племени, отрывочно или группами, неожиданно для исследователя славянских древностей, всплывающие в среде славянских народов, на всем необъятном пространстве ими занимаемом, от Адриатики до Камчатки. И до наших дней, несмотря на истекшие со времени возникновения этих представлений в народном сознании тысячелетия, многие из древнеязыческих понятий, несомненно засвидетельствованные у древних италийцев, продолжают с необычайной стойкостью существовать и проявляться в сознании славянских народов, мирно уживаясь с догматами христианского вероучения, малопонятного и плохо усвоенного и даже нередко обратно применяемого, приводимого в соответствие с языческим миросозерцанием народа. Не одна только сила привычки к древнему мировоззрению, к древним обычаям и обрядам, служит причиной непоколебимой стойкости их в народном обиходе: эта стойкость обусловливается глубокими корнями, которые языческие религиозные представления успели пустить в народном сознании, а это, в свою очередь, обусловливается естественной простотой основ религиозного мировоззрения языческого славянства, находящихся в теснейшей связи с материальным бытом земледельца и скотовода. Вся жизнь сельского жителя, все его благосостояние непосредственно зависит от соразмерного количества исходящих с высоты небес тепла и света, с одной стороны, и влаги — с другой. Оттого он естественно, прежде всего, боготворит источник света и влаги — небо (или первобытный, несозданный, но все создавший огонь), а затем, самым искренним, задушевным культом чествует изливающиеся с неба свет и влагу, в лице светлого, сияющего царя-солнца и точно так же светлой, сияющей солнцевой сестры, царицы-воды. Как на горе Соракте соединилось в одно торжество чествование Аполлона Соранского и Феронии, так и во всех главнейших солнечных празднествах славян повсеместно чествуются одновременно и солнце, и вода, как физические явления, а равно и в лице божественных их представителей.

Обратим внимание на то, что зимний праздник низшего солнцестояния, т. е. рождения солнца, сопровождается освящением воды, связанным с окроплением, обливанием водою или купанием в прорубях. Весенние солнечные праздники св. Георгия и Пасхи везде связаны: 1-ый — с катанием по росе, которой в этот день приписывается повсеместно чудодейственная сила, и купанием, 2-ой — с обрядным взаимным обливанием на второй и третий день святой недели, вследствие чего вторник на этой неделе в Тульской губ. называется «купальницей»[758]. Наконец, празднование высшего солнцестояния (Иванов день) также сопровождается разными обрядами у воды, собиранием росы и купанием в речных водах, которым приписывается не менее целебное и предохряняющее от недугов и всяких зол свойство, чем возжигаемым накануне Иванова дня, в честь бога солнца, огням.

Представителем солнца, как мужского элемента купальского празднества, в белорусских обрядах (память о которых сохранилась, впрочем, ныне только в купальских песнях) является Купалиш, — парень, которого другие парни избирали главой плясок и игр во время отправления купальского торжества. Купалиш, как и подобает представителю солнца, являлся на коне:

— Ай нету, нету Купалиша

Як над нашего Миколая,

Ён на конику выезджаець,

Себе дзевоньку выгледаець.[759]

— Немам купальника

Як наш Ян,

Он не ходзи пешо,

Едзе яко пан.

Едзе на конику,

А туж в сляд

Везе на возику

Дзевчу гдыбы квят (т. е. красивую как цветок)…[760]

Купало (см. выше стр. 279) почитался за бога плодов земных. Понятно, что и заместивший его св. Иоанн Креститель в народном представлении сделался покровителем полей. По словам купальских песен, солнце в Иванов день восходит «играючи» и «Яна звеличаючи»; оно приносит урожай на хлеба. Сам св. Ян (Иоанн), в качестве радетеля о плодах земных и охранителя посевов, ходит по межам и присматривает за житом. Несколько примеров таких песен приведены мною выше (стр. 280, 281, прим.).

Мы с наглядностью проследили, под какими именами в среде разных славянских народов почитается летнее солнце, с момента высшего своего стояния удаляющееся, а потому в эту пору с почестями провожаемое известными, более или менее однородными повсеместно, обрядами. Мы убедились, что божество солнца в данную пору чествуется под именами: Лада, Ярила, Купала, преимущественно же в лице св. Иоанна Крестителя (св. Яна, Ивана-Купала).

Выше я сделал сближение между Радегастом, Ладом и Ярилом; теперь к этому же ряду присоединился, следовательно, еще Купало.

Сравнение Радегаста с Ладом-Ярилом-Купалом невольно наводит нас на весьма близкую параллель между древнеиталийскими богами Picus, Faunus и Liber, в свою очередь, во многих отношениях совпадающими с только что названными славянскими божествами. Выше (стр. 192) я уже указал на сходство Радегаста с Пикусом. Остановлюсь теперь на этом вопросе несколько долее: вещая Марсова птица, дятел (Picus), — говорит Преллер, — «с течением времени сделался лесным демоном и сельским духом-покровителем, а в сказаниях лаврентов — даже царем и воинственным витязем. В качестве силеноподобного лесного демона, любящего источники и одаренного вещим духом, он у Овидия (Fast. III, 291 и сл.) выводится рядом с однородным с ним Фавном… В других сказаниях он является в виде гения земледелия»[761], сближаясь в таком случае с Либером. Приведу здесь интересную параллель между описаниями храма и статуи Пикуса у Вергилия и Овидия и святилища и истукана Радегаста-Сварожича у германских летописцев. Для большей наглядности сравнения мне придется повторить здесь некоторые уже раньше приведенные свидетельства о Радегасте.

Пикус.

— Полный величья, огромный дворец был построен в высокой

Города части, высокие своды его упирались

На сто колонн, то были чертоги лаврентова Пика,

Славные святостью леса и верою набожных предков.

Здесь, по обычаю предков, цари принимали корону,

Скипетр и первую власть; здесь было место сената,

Место священных пиршеств; здесь, овна заклав для трапезы,

Члены сената часто садились к столам бесконечным;

Там же в предверьи рядом стояли из старого кедра

Все изваяния предков: там прадед Сабин — виноградарь,

Серп свой кривой в изваяньи носящий, там Итал,

Там и старец Сатурн, и Януса образ двуличный;

Там и другие цари в порядке стройном стояли,

Все от смертельных ран за отечество, павшие в брани.

Много оружья при том висит у священных порогов;

Там колесницы, плененные в битве, кривые секиры

Всюду висят, и гребни шеломов и много громадных

Видно замкóв от ворот, и щиты и острые копья,

И корабельные снасти.

Сам в изваяньи прекрасном

Пик, укротитель коней, с жезлом в деснице квиринским,

В трабее царской, и в левой руке со щитом полукруглым.

Изображение Пика, по описанию Овидия, представляло «статую юноши из белого мрамора, наверху головы носил он дятла; эта статуя, убранная множеством венков, стояла в священной храмине»[762].

Радегаст-Сварожич.

«В земле редарей, — пишет Титмар, — находится город по имени Ридегост, треугольной формы, снабженный тремя воротами и со всех сторон окруженный тщательно сберегаемой местными жителями священной рощей… У ворот (обращенных к морю) стоит искусно построенное из дерева святилище, покоящееся, вместо фундамента, на рогах зверей. Сюда народ сходился для молитв, жертвоприношений и гаданий. Здесь же, несомненно, происходили народные совещания и пиршества, как то имело место у других знаменитых святилищ и храмов балтийских славян[763].

Наружные стены храма украшены чудесной резьбой, представляющей изображения различных богов и богинь; внутри же храма стоят истуканы богов, страшные на вид, так как они снабжены полным вооружением и одеты в шлемы и латы»… «Город их (редарей) — знаменитая на весь мир Ретра, — пишет Адам Бременский, — средоточие языческого богослужения, где воздвигнут большой храм в честь демонов».

«Здесь же и знамена, которые выносятся из храма только в крайнем случае, когда народ отправляется в битву», — говорит Титмар, он же упоминает о дарах, приносимых богам Ретрского святилища, по возвращении из похода. В состав этих даров несомненно входила, между прочим, и часть военной добычи, как то положительно засвидетельствовано Саксоном по отношению к Святовиту Арконскому. «Главнейший из богов (Ретрского храма), по имени Сварожич пользуется между всеми язычниками особенным обожанием и уважением» (Титмар).

Первое место (в Ретрском храме, по свидетельству Адама Бременского) занимает Редигаст. Истукан его сделан из золота, а ложе из пурпуровой ткани. — Голова Радегаста бодричей, по позднейшим преданиям, украшена была сидевшей на ней птицей с распростертыми крыльями, в левой руке он держал секиру о двух лезвиях, а в правой — изображение бычьей головы: народного герба, вероятно, в форме щита[764].

Несмотря, однако, на всю воинственность описанной обстановки, по словам древних писателей, в образе Пикуса (птицы или царя) преимущественно выдавалась его вещая природа[765]. Точно так и Радегаст, соединивший в себе черты бога плодородия, как Дионис, бога войны, как Марс, и в этом отношении сходный с Гараном-Геркулесом, кроме того, бога предвещателя, как Пикус, — Радегаст славился во всем славянском мире преимущественно своим знаменитым оракулом.

Пикус сближается с Фавном, который в лаврентском сказании даже называется сыном Пикуса. Фавн, заслоненный греческим Паном, с которым он впоследствии отождествился, по самому значению своего имени (faveo = благоприятствую, радею), есть бог добрый, благосклонный, радетель (ср. Радегаст) о благе людей, благой гений гор и долин, оплодотворитель нив, скота и людей, основатель добрых нравов. Гораций называет его «товарищем богини любви». Пастухи почитали его как бога оплодотворителя скота (Inuus). Он сочетался с Фавной, тождественной с Bona dea, благой, доброй богиней, или италийской Ладой. Перечисленные качества Фавна, которыми, впрочем, далеко еще не исчерпывается многосторонняя его природа, сближают его с Ладом — Ярилом — Купалом, насколько характер этого божества выражается в скудных остатках славянских песен, связанных с его культом. Отмечу еще интересную черту: в одном из сказаний Фавн сочетается с нимфой Марикой (Marica)[766], которая, как будет показано ниже, по имени своему сходствует с белорусской Mарысей, часто встречаемой в народных песнях, а равно и с малорусской купальской Мареной или Мариночкой, чествуемой одновременно с Купалом (ср. вышеприведенные (стр. 281) отрывки из малорусских купальских песен).

Специальным богом-оплодотворителем всей живой природы у древних италийцев признавался бог веселья и радости Liber, совпадающий со скандинавским фрейром и великорусским Ладом — Ярилом — Купалом. Имя liber тождественно с именем Фрейр. Эмблемой его был фаллос, в образе которого бог-оплодотворитель чествовался в обрядных шествиях и песнях; фаллос первенствовал и в культах Фрейра и Ярила. Главный праздник в честь Либера отправлялся при снятии винограда, как праздник Купала — при начале жатвы. Либер сочетается с Либерой, обыкновенно отождествляемой с Венерой. Под влиянием греческой культуры чета Либер и Либера слилась с четой Дионис и Персефона. Либеру и Либере соответствуют у славян — Лад и Лада, Купало и Купала (Марена), Ярило — Ярун и древнеиталийская Ферония — Ярунья, которая, так же как и Либера, отождествляется с Персефоной. Повторяю здесь, относительно названных славянских божеств, то же, что уже замечено было мною раньше 'по отношению к божествам древнеиталийским, представителям весны и весеннего плодородия: при своей отвлеченности, безличности и бесплотности, Лад — Ярило — Купало с одной стороны и соответствующие им женские божества — с другой, отличаются друг от друга не столько присущим каждому из них, в общем близко сходным, внутренним значением, сколько особенностями установившихся в честь их обрядов и обычаев.

После сделанного мною отступления, с целью выяснения тесного соотношения, существующего между Ладом — Ярилом — Купалом и Радегастом-Сварожичем (Припекалом), а, через посредство его, и с древнеиталийскими солнечными божествами: Аполлоном Соранским, Юпитером-Анксуром, Марсовым Пиком, Фавном и Либером, возвращаюсь к восточным славянам. Сопоставляя все вышеприведенные факты, относящиеся к боготворению солнца у русских, находим следующую характеристическую черту: за исключением Ярила — Лада — Купала, все прочие представления о божестве солнца не выходят из пределов зооморфизма: ХорсДажьбог, Тур, Авсень чествуются в образах коня (хорса), быка, козла (или барана), точно так, как в самых древнейших культах италийских. Даже и Ярило не представляется образом в полном смысле слова антропоморфическим: в Белоруссии главную роль играет не столько девушка — Ярило, сколько белый конь, на котором она едет. Мы увидим ниже, что даже св. Георгий, заместивший в христианстве бога солнца, в Белоруссии иногда величается «конем», подобно тому как и у чехов волшебный (солнечный) конь назван в честь св. Иоанна Крестителя — Янеком (стр. 280, пр. 2). В великорусском Яриле главную роль играет опять не столько образ старика-Ярила, сколько неизбежный фаллос, как эмблема возбуждаемой солнечным теплом похоти и обусловливаемого им плодородия. Единственным, вполне антропоморфическим может быть названо представление солнца в виде бога согласия, брака и веселья. Лада — Купала, настолько, впрочем, неопределенного, непластичного в народном сознании, что даже пол его часто является сомнительным: в песнях обыкновенно преобладает женская форма (Лада, Купала) перед мужской (Лад, Купало), вследствие чего можно даже предположить, что оба эти названия первоначально возникли в женской форме, и из них уже сложилась мужская, подобно соответствующему италийскому богу Majus, как бы пристегнутому к богине Maja.

Наконец, как уже было замечено раньше, солнце почитают на Руси в виде доброй, заботливой женщины, бабы — МАТУШКИ КРАСНОГО СОЛНЦА, образ которой, однако, не. воплощается в народных обрядах.

В этом моменте обнаруживается совершенно новая, самостоятельная черта, перелом в мифологических воззрениях русского народа, вызванный более суровыми климатическими условиями занимаемой им страны; под влиянием последних, на севере, порывается, в известных пределах, связь с древнейшими южными преданиями: солнце в образе женщины, «Матушка солнце» — представление, вовсе неизвестное в южных широтах, где палящее светило олицетворяется преимущественно в образе победоносного, яркого воителя. До сих пор в среде южно-славянских народов поются песни о «женитьбе» солнца; у славян восточных, так же как у народов литовских (и у германцев) ныне солнце предпочтительно представляется в виде женщины. В русских колядках, в которых прославляемая хозяйская семья уподобляется небесным светилам, хозяйка обыкновенно сравнивается с солнцем, а хозяин — с месяцем; в малорусских и белорусских колядках встречается еще иногда обратное сравнение, в великорусских же песнях, а также в великорусских заклинаниях солнце обыкновенно обнаруживает женскую природу. Может быть, это подало повод и к переименованию в великорусском святочном маскараде фигуры коня — эмблемы солнца — в «кобылку» (см. выше стр. 217), хотя вероятнее высказанное мною раньше предположение, что в лице святочной «кобылки» и весенней кобылки — «русалки» (см. стр. 218) чествуется солнцева сестра,

Царица-вода

Не входя теперь в ближайшее рассмотрение природы последней, я укажу только на чрезвычайно важную, знаменательную черту, дающую ключ к уразумению целого ряда мифологических фигур и представлений. Небесная влага, по древнейшему народному представлению, нашедшему себе полное и пространное выражение уже в гимнах Авесты, обыкновенно приводилась народом в соотношение с каким-либо светлым, сияющим явлением небесным. Вспомним описанные раньше (стр. 71–72) светлые образы сверкающей золотом и звездами иранской Анагиты, подательницы влаги и плодородия, благодетеля человечества «Пупа вод», обитателя небесного озера, наконец, блестящей звезды Тистрии, подательницы дождя. В Ведах заря, выезжающая на блестящей колеснице, запряженной быстрыми багровыми конями или коровами, «выпускает небесных коров» (т. е. облака, заключающие в себе дождевую влагу), она же приносит с собой росу, а потому и признается подательницей плодородия и благополучия: «Услышь нашу молитву, подательница всяких благ, — обращаются к ней в ведийских гимнах, — умножай наше потомство»[767]. У греков образ иранской Анагиты раздвоился: с одной стороны, является рождающаяся из пены морской, т. е. из влаги, Афродита, богиня весны и любви, с другой — светоносная Селена. Афродита сочетается с солнечным богом Аресом, как у римлян Венера с Марсом. Селена-Луна сочетается с Гелиосом-Солнцем; подобно тому и слившаяся с Селеной Артемида есть сестра солнечного бога Аполлона, а у римлян Диана сочетается с Янусом, богом небесным, в котором, однако, преобладает солнечная природа. Совершенно аналогичное явление представляет и древнейшая, возникшая на юге, славянская мифология: рядом с Солнцем, в разнообразнейших его видовых проявлениях и наименованиях, обыкновенно является одноименная с ним или носящая сходное, соответствующее имя женская фигура Солнцевой Сестры, в основании своем представляющей олицетворение небесной влаги, как женского элемента, по отношению к мужскому явлению тепла и света. Под этими многоразличными, аналогичными названиям солнца именами женского божества, народ, сообразно с местными условиями, а равно с мифологическими представлениями влиявших на него соседних народов, представляет то утреннюю зарю, то утреннюю звезду или группу звезд, то луну, то какую-то светлую, сияющую красотой, небесную, горную или водную деву — словом, какое-либо яркое, предпочтительно небесное, явление, с которым, притом, обыкновенно соединяется присущая ему, как представителю небесной влаги, основная идея плодородия, целительности и зависящей от того и другого будущей судьбы человека, наблюдающего явление. Список этих названий я приведу ниже, предварительно же укажу на присущую народу привычку, с понятием о солнце обыкновенно связывать представление о влаге. Вспомним упомянутые выше (стр. 284–285) обряды окропления, обливания водой, купания в воде, собирания росы и т. п., входящие как непременное условие в отправление главнейших солнечных праздников, зимнего, весеннего и летнего. Непосредственное связывание явлений света и влаги отражается и в песнях славян. Так в хорватской колядке, рядом с солнцем, воспевается роса и дождь, напр.:

Danak svanu, koledo!

Sunce granu, koledo! basja, koledo!

I obasja, koledo!

Naše gore, koledo!

Plodne, njtve, koledo!

I livade, koledo!..

Sunce zadje, koledo!

Rosa pada, koledo!

I natopi, koledo!

Naše gore, koledo!

Plodnje nive, koledo!

I livade, koledo! и т. д.

(День рассветает, коледо!

Солнце сияет, коледо!

И освещает, коледо!

Наши леса, коледо!

Плодородные нивы, коледо!

И луга, коледо!

Солнце заходит, коледо!

Роса падает, коледо!

И увлажает, коледо!

Наши леса, коледо!

Плодородные нивы, коледо!

И луга, коледо!)

В заключение поется о грозовом ливне, орошающем сады и напояющем нивы[768].

В сербо-хорватских же и западно-болгарских колядках упоминается о купании «молодого [или „малого"] бога»[769], под именем которого, очевидно, понимается новорожденное солнце. Малорусская колядка говорит о купании новорожденного Бога в море: Божья Мать «Сына вродила, в море скупала»[770].

Что солнце в день Рождества или нового года в глазах народа действительно является обновленным или новым, свидетельствует, напр., малорусская щедривка, начинающаяся словами:

Под синцем под новим.[771]

Словацкие девушки, при вскрытии рек, припадают к воде, приговаривая:

Vodo, vodo, ćо ti kaže sinecko?[772]

(Вода, вода, что наказывает тебе солнышко?)

В малорусских щедривках встречаются подобные же сопоставления солнца и влаги, напр.:

— На водах на Иорданьских

Пливе листок буковенной,

На том листку написано

Ясне сонце сам.

— У в нашего господара

Стоить яворь середь двора,

На явори золота кора (солнечный свет)

Золота кора, а срибна роса (небесная влага).

А вскочила красна панна

Золоту кору обстругала,

Срибну росу обтрусила…[773]

В карпато-русских и малорусских колядках поется о божественных гостях, посещающих хозяйский дом; гости эти — солнце, месяц и дождь:

За твоим столом три гостейки,

Гостейки трои, не еднакии:

Еден гостейко — светле сонейко,

Другий гостейко — ясен месячок,

Третий гостейко — дробен дожджейко.[774]

Кроме колядок, и в «ивановских» («купальских», «соботских», «святоянских») песнях весьма часто упоминается о влаге: о росе и воде, о купании и потоплении, напр.: в хорватской «ивановской» песне солнце жалуется на то, что вила не хочет услужить ему в о д о и. В словацкой «святоянскон» песне св. Анна купается и просит Яна дать ей руку, чтобы ей не утонуть в реке. В польской «соботке» св. Ян приносит «росу, девушкам для красы»[775]. В белорусской «купальской» песне «стояла верба, на вербе горили свечки, с той вербы капля упала, озеро стало. В озере сам Бог купауся»[776]. В малорусских «купальских» песнях: «коло воды-моря ходили дивочки», или «купався Иван та в воду упав», или описывается, как в Дунае «Ганна втонула»[777] и т. п. Здесь, в отличие от колядок, преимущественно говорится уже не о дожде, а о речной или морской воде, в которую в Иванов день погружают «Купалу» или «Марену», изображающую отходящую вместе с солнцем спутницу его Весну, представительницу весеннего плодородия; последняя, по народному представлению, подобно греческой Афродите, рождается из влаги (ср. ниже 3, б), а затем, с наступлением высшего солнцестояния, в образе Купалы, Марены, Костромы и т. п., вновь удаляется, погружаясь обратно в свою стихию, которая и воспевается с такой настойчивостью и постоянством в ивановских песнях.

Теперь приведу названия, под которыми в славянской мифологии встречается божественная представительница небесной влаги. Мы увидим, что, как уже замечено было выше, почти весь ряд видовых наименований божества солнца находит себе аналогичные названия женского рода, служащие для обозначения верной, постоянной спутницы царя-солнца, — царицы-воды.

1) Как БЕЛБОГА мы встретили выше солнце под нижеследующими видовыми названиями, которые все почти повторяются в наименованиях соответствующих женских божеств влаги:

а) Белену соответствуют болгарская Самодива или Сaмовила и сербская Вила, обыкновенно называемая «белой Вилой» (вид, видјело, видјелица [серб.] = свет, ясность).

Как болгарская Самодива, так и сербская «белая Вила» строят свои замки на небесной высоте, именно «в темной туче» (болг.)[778] или «на краю облака» (серб.)[779]; и та и другая обыкновенно являются людям, или у вод, или на горных вершинах. В одной хорватской песне (из Словении), которая поется у Ивановского костра, «палящее солнце жалуется Ивану, что Вила не хочет прислужить ему холодною водою»[780]. Понятие о Виде и Самодиве обыкновенно связано с представлением о воде, о горных высотах и воздушных явлениях (тучах, бурях и т. п.). Болгарские песни упоминают о «горной» и «морской» Самодиве. «Я не Вила, собирающие тучи», — говорит девушка в сербской песне[781], «горная» — обычный эпитет сербской Вилы.

На Руси, где гор почти нет, соответствующая Самодиве и Виде, Русалка (см. ниже: 1, е: «Хорс») — светлая, сияющая представительница вод является только как водная богиня. Как Русалка, так и Вила (солнцева сестра) отличаются ослепительной красотой, вошедшей в поговорку. Тождество названных богинь подтверждается и тем, что праздник «Русалия» у болгар называется также «Самовилскы праздницы»[782]. Подробнее об этих богинях, встречающихся, как в единственном, так и во множественном числе, и о разностороннем их значении я буду говорить впоследствии. Пока достаточно было указать только на основную, непосредственную связь их с умеряющей солнечный зной водной стихией, представительницами которой они являются, в качестве солнцевой сестры, получающей у разных славянских народов разные названия. Нестор, в числе божеств, которым Владимир воздвиг в Киеве идолы, называет Mокошь. Под характеристическим именем этим, заключающим в себе понятие о влаге и несомненно обозначавшем божество женского рода, нетрудно узнать небесную деву, солнцеву сестру, богиню небесной влаги. Стредовский объясняет богиню Macosla (Макошь, Мокошь) именем: Pluvia, т. е. дождевая или дождница[783].

б) Ясоню — отвечает Jeseň (= Jasni), по объяснению глоссов к Mater verborum = Jsis (автор глоссов толкует это название как «земля», но Изиду, спутницу Озириса, древние авторы нередко принимали и за луну). У Апулея (Metam. XI, р. 275) луна говорит: «Жители восточной Эфиопии, арийцы и египтяне, наученные мудростью старины… приветствуют меня как царицу Изиду»[784]. В славянском переводе Георга Амартола (по списку 1389 г.) читаем: «Нарекоша убо (египтяне) солнце Осирин, луну же Изин»[785]. О чрезвычайной популярности имен Ясоня и Есени в среде западных и юго-западных славян свидетельствуют приведенные мною (стр. 179) многочисленные, встречающиеся в землях их, географические названия, производные от упомянутых имен. Замечательно, что в Гродненской губ., в среде белоруссов, мы встречаем в целой серии песен имя Ясенька в сочетании с Марысей, подобно тому, как в Малой Руси и других местах Белоруссии с Иваном-Купалом постоянно сочетается Марена. Мало того, в этих песнях Ясеныса и Марыся сравниваются с месяцем и солнцем, или наоборот, так что Ясенька в первом случае соответствует названию Jasni, приведенному в чешских глоссах. Вот отрывки из этих песен:

— Ой за лјесом, за бором,

Ой за синим озиором,

Ой там соунычко йграе,

З мјесяцом размоуляе…

Ой у туом новом селје

Марыся з Ясном размоуляе…

— Полецеу соколик на сини ознора.

Соколик лецит, утоньку несе.

Појехау Ясенько я у чужые людзи.

Ясенько јездзе, Марысю везе…

В первой песне Марыся сравнивается с солнцем, а Ясий с месяцем, во второй — наоборот. Сокол[786], с быстротой несущийся по небу, вероятно, заместил собой солнце, а «утонька», как водная птица, является представительницей водной царицы. Ясенька является и как всадник, совпадая в этом случае со всадником Купалишем или Купальником, фигурирующим в белорусских купальских песнях (см. выше стр. 285), напр.:

— Есть на мору hрудочок, hрудочок,

Вила Maрися веночок, веночок,

Вила, вила й-заснула, й-заснула,

Приехау Ясенько неучула, неучула.

Трейчы (трижды) коником окружыу, окружыу,

Пуоки Марысю незбудзиу, незбудзиу…[787]

Ясенько является, очевидно, в приведенной песне, в качестве «купальника», представителя самого Купала, в свою очередь в большинстве белорусских и малорусских песен именуемого уже просто Иваном. В одной из дальнейших белорусских песен Ясенько изображается бегущим за сивым конем, т. е. сивкой-златогривкой или солнцевым конем:

Бежит коничок, сиу — невеличок

Калина!

Калина моя, тобою вода лелјэе.

За тым коником Ясенько бежит

Калино!

Калина моя и т. д.

Наупротиу jotio Марыся joho —

Калино! и т. д.[788]

Тождество Ивана-Купалы и Ясеньки подтверждается и тождеством сопоставляющихся с ними дев: Марыси или Марены, или Купалки. Если принять в соображение, что именем Ясонь действительно называлось у западных славян солнце, как Белбог (ясный, светлый бог), то нельзя не узнать в имени белорусского Ясенька именно этого солнечного бога Ясоня, в неприкосновенности сохранившегося до наших дней в Белоруссии, где вообще уцелело, едва ли не в большей степени, чем где-либо между славянами, множество древнейших черт и преданий из языческой жизни. Итак, Ясонь, оставивший по себе, преимущественно в землях западных славян, неизгладимое воспоминание в массе географических названий (см. выше стр. 179), Ясонь, о котором сохранилось предание, как о боге тепла и света, подобном Фебу Аполлону или светящему Юпитеру (Jupiter lucetius, Diespiter = Дый или Дий, польс. Jesse), продолжает и поныне жить в народных песнях, в деревенской глуши Гродненской губернии. Быть может, скажут, что совпадение солнца — Ясоня с белорусским парнем — «Ясиом» или «Ясенькой» случайное; но едва ли возможно будет признать справедливость такого возражения, если принять во внимание, что тот же Ясии или Ясион, заключающий в жаркие объятия свои и оплодотворяющий мать землю, — Ясий, расточающий дары, которыми обусловливается благосостояние человечества, известен был около 3000 лет до нашего времени на острове Крите. У Гомера Я с и о н, а у Гесиода Ясий, шествующий над поверхностью моря и суши, вступает в любовный союз с богиней земли Деметрой, производящей от него на свет Плутоса, представителя изобилия и богатства:

Гомер (Одисс. V, 125–127): Когда леповласая Деметра, предавшись влечению своему, разделила любовь и ложе с Иасионом (Ίασίωνι) на трикраты вспаханной ниве.

Гесиод (Теог. 969–973): Деметра родила Плутоса, вкусив сладкую любовь героя Ясия (Ίασίψ), на возделанной троекратно паровой земле, среди тучного критского народа, (Ясия) шествующего по лицу земли, равно и по широким хребтам моря.

Не может быть сомнения, что в обоих случаях речь вдет здесь ни о ком другом, как о почитавшемся на острове Крите солнечном боге, с высоты небес освещающем воды и сушу, припекающем мать землю и порождающем с нею изобилие и богатство. Имя славянского бога «Ясонь», уцелевшее до наших дней, оказывается, следовательно, не менее древним, чем имя Ерыла, и, вероятно, служило именем или эпитетом какого-нибудь критского солнечного героя, быть может, совпадавшего с финикийским Гераклом — Меликартом (или Макером), культ которого оставил, между прочим, следы и на острове Крите. Меликарт же считался основателем города Тира, финикийской метрополии. Царь Гирам, современник Соломона, возобновив в Тире храм Меликарта, установил в честь пробуждающегося от зимнего сна героя ежегодное торжество, отправлявшееся в кратчайший день, словом, зимний праздник, отправляемый и у нас, только уже под названием праздника Рождества Христова или Коляды. Достойно внимания, что имя Ясиона связывается со сказаниями местностей, издревле служивших жилищем пелазгов, а именно: Крита, Аркадии, Самофракии[789]. В вышеприведенной белорусской песне Ясенько трижды объезжает кругом заснувшей Марыси, «поуки Марысю незбудзиу». Этот мотив как будто находится в связи с древнегреческим преданием о любовном союзе Ясиона с Деметрой, после троекратной пахоты, пробуждающей землю от зимнего сна и делающей ее способной к восприятию благотворного влияния тепла и света, изливаемых весенним солнцем — Ясионом.

Ясонь — Ясенько сочетается с Марысей, имя которой (Марена, Мариночка) и в Белой, и в Малой Руси с необыкновенным постоянством является рядом с Купалом или заместившим его Иваном. Этой Марысе — Марене соответствует у поляков Marzana или Marzena, которую писатели минувших веков сопоставляют с Церерой, богиней плодородия (Длугош), или с Дианой (Френцелъ). Замечательно, что то же имя, Maricа, встречается в связи с Иваном и в хорватской песне, которую поют при перескакивании через ивановские костры[790]. Marina упоминается и в моравской «святоянсжой» песне, поющейся у ивановского костра. К Марии, в смысле весны, мораване обращаются в весенних песнях, напр.:

Ej Maria, ej Maria, kdes tek dlouho byla?

— U studánky u ruděnky jsemseumyvala[791].

(Эй Мария, эй Мария, где ты так долuj была?

— У студенца, на лугу (?), я умывалась).

Ответ этот, очевидно, намекает на миф о возникновении весны, или представительницы ее, из влаги (ср. ниже подобное же обращение к Весне (lito), стр. 306).

Наконец, между божествами, почитавшимися в Коренице, на острове Руяне, в Книтлинг-саге упоминается Piza-mara (см. выше стр. 29). Словом, мифологическое имя Marica, Maria, Марена, Марыся, Pizamara известно в народных песнях на протяжении от Адриатического до Балтийского моря, а отсюда на восток, в области Польши и Белой и Малой Руси, повторяясь ныне, именно в песнях белорусских и малорусских, с особенным постоянством, рядом с Ясонем, Купалом и Иваном. Именем Marica называлась и древнеиталийская богиня, сочетавшаяся с Фавном, оставившая, однако, по себе, как и многие другие древнеиталийские божества, лишь смутное воспоминание в римской мифологии. Известно, впрочем, что она отождествлялась с Цирцеей и принадлежала к числу богинь, почитавшихся женщинами[792]. (Ср. выше (стр. 280) начало малорусской купальской песни: «Ходили дивочки коло Мариночки»), Обо всем этом подробнее буду говорить в другом месте.

в) Дажьбогу или Дневному богу, засвидетельствованному Нестором, в числе киевских богов, и предполагаемому в земле вагров и бодричей, соответствует засвидетельствованная Гельмольдом плунская богиня Подага. — С солнцем, дневным богом, сопоставляется в многочисленных сербских песнях солнцева сестра — Денница (Даница), которая может быть понимаема или в смысле утренней звезды, или в смысле зари (в чешских глоссах читаем: «denice — aurora»):

Жарко сунце cbojoj секи каже:

«О данице, премили сестрице!»[793]

Жаркое солнце говорит своей сестре:

«О денница, милая сестрица!»

В другой песне она называется звездой-переходницей (звезда-преодница)[794]. В одной хорватской песне Денница называется солнцевой дочерью, владеющей многими дарами: красотою весны и лета, богатством богатой осени, белизной белой зимы[795]. Солнцева сестра рисуется в блестящих красках, подобно вышеприведенному (стр. 296 пр. 1) описанию Солнца-сокола в болгарской песне, она сидит на серебрёном престоле, на студеной воде:

Извирала студена водица.

На водицу сребрна столица.

На столицу лијепа ћевојка,

Жуте су joj ноге до кољенах,

А злаћене руке до раменах.

Коса jojjeкита ибришима.

(Истекала студеная вода,

На воде серебреный престол,

На престоле красавица-девица:

По колена ноги ее в сиянии (желтые),

По локоть руки в золоте,

Коса шелками увита…)

Прислал паша сватать эту девицу, она отвечает сватам:

Фала Богу, чуда великога!

Да ли je ce наша помамио?

Кога хоће да узме за љубу,

Да он узме Сунчеву сестрицу

Мјесечеву првобратучеду,

Даничину Богом посестриму![796]

(Хвала Богу, чудо великое!

Или паша с ума сошел?

Кого хочет за любу взять,

Взять Солнцеву сестрицу,

Месяцеву племянницу,

Денницыну по Богу посестриму!)

Здесь под солнцевой сестрой, вероятно, следует понимать зарю. В Каринтии утреннюю зарю называют дъжница[797], словом, заключающим в себе понятие о дожде и в то же время близко сходным с именем звезды денницы. «Джъница», следовательно, выражает собой понятие о плодоносной влаге, подобно заре, «выпускающей небесных коров» в ведийских гимнах (см. выше стр. 291), и в этом отношении может быть приравнена киевской богине Mокоши (см. выше стр. 295). В русских заговорах обращение к заре или звезде (утренней или вечерней) встречается весьма часто. «Заря заряница, заря красная девица!» — восклицают в заговоре[798]. «Заря красная девица» здесь, без сомнения, есть солнцева сестра. В таком смысле встречаем зарю в великорусской же песне:

Заря ль моя, зоренька,

Заря, Солнцева сестрица![799]

г) Авсень, Усень (латыш. Усинь), в народных обрядах непосредственно связывается с Колядой, под иноземным именем которой, как наиболее подходящая пара к возрождающемуся, весеннему солнцу — Авсеню, вероятно, скрывается, как увидим впоследствии, возрождающаяся же, с наступлением нового года, луна, издревле служившая мерилом времени (ср. mensio = мера, mensis = месяц). В святочных маскарадах мы встречаем фигуру коня или всадника (Солнце) и кобылку (Русалку), точно так зооморфическими представителями Авсеня и Коляды, как мужского и женского элементов колядского празднества, являются святочные козел и коза, баран и овца. Впрочем, Коляда представлялась и в образе одетой в белую сорочку девушки. В таком виде в старину возили «Коляду» в санях по Москве с песней: «Уродилась Коляда накануне Рождества». Колядские песни изображают ее «прилетающею свысока», едущей «на сивом конечку», «у малёванном возочку», подобно тому, как в купальских песнях всадник Купальник везет «на возику» свою красавицу «дзеву кыбы квят» (см. выше стр. 285).

д) Купало сочетается с Купалой и Мареной. О Марене (Марице, Марии, Марысе, Марзане и пр.) и сходстве ее с древнеиталийской Marica было говорено выше. И Купала находит себе двойничку в земле пицентов, народа сабинского племени. «На Пиценском берегу (и в Умбрии), — говорит Преллер, — почиталась богиня по имени Cupra… Имя ее, вероятно, объясняется сабинским словом cuprus, т. е. добрый, отсюда vicus (улица) Cuprius в Риме и Mars Cuprius (как бы Белбог — Купало [?] Ф.) в Умбрии, так что эта богиня скорее может быть отождествлена с Bona Dea или с Feronia»[800]. обратил уже выше внимание на близкое родство или даже тождество между богинями Bona Dea (добрая) и Fauna (благосклонная, благая), с этими двумя отождествляется и Marica, также сочетающаяся с Фавном; Ферония же, как мы видели выше, сочеталась с италийским Припекалом — Анксуром и, в форме «Ярунья», сближается с Купалой, так как Купало-плододавец и Ярило-(Ярун) — Припекало — виды божества солнца тождественные. Таким образом представляется нам цикл видовых названий италийско-славянских для царя-солнца и царицы-воды, свидетельствующий опять о тесном родстве мифологии древнеиталийской и славянской.

Прибавлю еще, что в славянских «соботских», а также в мало — и белорусских «купальских» песнях нередко является, рядом с Яном (Иваном), еще женское имя Анна (Гануля). Ввиду всего вышеизложенного, можно, не без основания, предположить в этой Анне отголосок имени древнеиталийской лунной богини, Anna Perennа, также сочетавшейся с солнцем-Марсом, — богини, исчезнувшей в pеке Нумиции и почитавшейся у рек и источников[801], подобно погружаемой в воду, купаемой или потопляемой, во время купальского праздника, Купалы или Марены, подобно тонущей в реке, по словам купальской песни, Ганне (Анне). Подтверждением сказанному могут служить следующие отрывки из купальских песен, в которых упоминаются в одинаковом значении Купалочка, Марья, Мареночка, Ганна и св. Анна:

— Ой! Купалочка купалася,

Та на бережку сушилася… (Харьковск. губ.)[802]

— Иван да Марья

На горе купалыся…

Где Марья купалась,

Трава расцилалась. (Витеб. губ.)[803]

— Утонула Мареночка, утонула,

Та по верх кисонька зринула… (Малорусс.)[804]

— Як пошла Ганна в Дунай по воду,

И ступила Ганна на хитку кладку.

Кладка схитнулась, Ганна втонула.

(Ганнина мать обращается к народу):

«Не берите люди у Дунае воды,

В Дунай вода — Ганнина слеза». (Малорусс.)[805]

— Jana, Jana, na Svateho Jana,

Kupala se svatá Ana…

«Jane, Jane, daj mi ručku

Neb zahynem pri potočku»[806]

(Словацк.)

(Яна, Яна, на святого Яна,

Купалась св. Анна.

«Яне, Яне, дай мне ручку,

Чтоб мне не погибнуть в речке».)

е) Хорс, Сивка-златогривка находят себе аналогичные женские образы: первый — в лице Русалки (Хръсалки), в честь которой отправляется повсеместно весенний праздник «Русалия» (Турицы, Семик), и второй, приняв во внимание эпитет «сивый», т. е. седой, белый, каким величается и Кострубонько, погребаемый подобно Ярилу («Сивый, милый голубонько»), — в имени засвидетельствованной Гельмольдом, полабской богини Сивы, вероятно, служившей представительницей седой, белой луны (ср. Селена, Juno Luсinа, от σέλας = lux = свет). И само имя «Хорс» было, вероятно, только субстантивированной формой прилагательного, как Сивка и Златогривка, как Савраска, наконец, как ведийское Harî (см. выше стр. 213 пр. 2). В таком случае под именем Хорса (Хрьс, Рос, Рус) можно понимать не только сивого, златогривого коня, но и сивого, светлого, златовласого бога, а следовательно, и соответствующая ему Русалка будет не только «кобылкой», в образе которой ее несомненно чествовали на Руси на святках и при проводах весны (см. стр. 217–219), но и сивой, светлой, златовласой богиней, которая находит себе аналогичные образы в белокурой Самодиве болгар, в «белой» Виле и сияющей серебром и золотом солнцевой сестре (см. выше пункт в.) у сербов, в богине Сиве полабан, наконец, в лице Купалы, у которой, по словам белорусской песни, «голоука уся у злотя»[807]. Мы встретим позже еще Золотую Ладу, Золотую Пани (Zlota Lada, Zlota Pani) y литвинов[808].

2. Как воинственный, храбрый юнак, как божественный витязь, в лице Святовита, Радегаста — Сварожича, Руиевита, Поревита, Яровита, бог солнца может быть сопоставлен с Девой, Dzewana (Dziewanna) поляков, которую Длугош, Вольский и др. объясняют именем Дианы (см. выше стр. 22), т. e. богини луны, также с Дзевоей белоруссов[809]. Я упомянул уже выше о Деве, которая, по болгарскому представлению, в Иванов день ведет сбивающееся с пути солнце. Солнце же в этот день «держит в руках две сабли и вертит ими» — представление, соответствующее южному, палящему, воинственному характеру этого светила. Болгарская Дева в этом случае, вероятно, та же Самодива (= Самодева), о которой упомянуто выше (стр. 294).

3. Как бог похоти и плодородия, а отсюда и брака и веселья, и богатства, бог солнца принимает в народном сознании следующие образы:

а) Тур находит себе одноименную спутницу в лице Турицы.

б) Ерыл или Ярило (Ярун), Припекало (Бронтон), Купало, Радегаст, Святовит, Ясонь, специально согревающие и припекающие землю и вызывающие тем плодородие, кроме Купалы и Марены (Марыси, Марипы, Марзаны и пр.), о которых пока уже достаточно сказано выше, могут быть сопоставлены с малорусской и белорусской Лялей. В одной белорусской песне обращаются к ней в следующих выражениях:

Дай нам житцу,

Да пшаницу, Ляля, Ляля, наша Ляля!

В агародзе,

Сеножаце (т. e. на покосе), Ляля, Ляля, наша Ляля!

Ровны гряды,

Ровны зряды, Ляля, Ляля, наша Ляля!..[810]

Интересно, что у этрусков, которые вообще в области религиозных верований сделали немало заимствований от соседних народов, Луна называлась между прочим Lala[811] — именем, опять буквально соответствующим нашей Ляле.

в) Лад, «бог женитвы», «бог веселия и всякого благополучия», и Радегаст, представляющий с некоторых сторон столь близкое сходство с Фрейром, богом брака и веселья (см. выше стр. 271, 272), бог света и радости, радетель о благе человечества, как бы Радýн, находят себе точно подходящую подругу: первый — в лице Лады, имя которой возглашается на брачных весельях, второй — в лице Радуницы, сияющей радостью богини красной весны, чествуемой на «красной горке»[812]. Эту Радуницу, представительницу радостной весны, имеет несомненно в виду следующая народная песня, когда обращается к Веснe:

Весна, весна красная,

Приди весна с радостью,

С радостью, с радостью

С великой милостью.[813]

Весну закликают, к матери Ладе обращаются с просьбою благославить это закликание:

Благослави, Мати,

Ой мати Лада, мати,

Весну закликати.[814]

Чехи спрашивают у Весны (lito), где она так долго была, она отвечает, что «у воды руки и ноги мыла»:

Lito, lito, lito, kdes tak dlouho bylo?

— U vody, u vody ruke nohy mylo.[815]

И вопрос и ответ вполне соответствуют приведенному выше (стр. 299) отрывку из весенней песни, обращаемой к весенней богине, в лице Марии. Весна (Uto) рождается, следовательно, из воды, как Афродита из морской пены.

г) Из приведенных выше (стр. 298) стихов Гомера и Гесиода мы видим, что Солнце (Ясион) и Земля (Деметра) вступают в любовную связь. Плодом этой связи является богатство и изобилие (Плутос). Точно так и славянский Ясонь — Ярило — Припекало и т. д., совокупляется с матерью-землей, рождающей изобилие плодов земных, которыми обусловливается благосостояние земледельца и садовода. В северных и средних широтах главное богатство народа составляют плоды полей. Представителем изобилия полевых произведений, составляющих народное богатство, подобно Плутосу, является уцелевший до наших дней в Белоруссии Спорыш, в честь которого в пору жатвы там поются особые «Спорышевые песни».

Название «Спорыш» родственно болгарскому слову спор (прилагат.: спорен), означающему изобилие, богатство (изобильный, богатый, ср. spora (чеш.) = умножение, sporo (польс.) = изобильно, спор (белорус.) = успех)[816]. Слово «спор» соответстует греческому Πλούτος, каковым именем назывался у греков упомянутый выше сын Деметры и Ясиона, представитель богатства. Плутос и Спорыш, следовательно, суть синонимы. Это подтверждается и тем, что точно в том же смысле как Спорыш, величается в белорусских песнях и Добро (= изобилие, богатство). Привожу две песни в честь Спорыша и Добра:

а) Ходзиу Спорыш по вулице,

По вулице по широкой,

По мурауце по зеленой,

А нихто Спорыша у двор ня зовець.

Вышла, выехала Хвядориха:

«Ходзи, Спорыш, ко мне на двор,

Ко мне на двор, на чисовы стол.

Сядзь, Спорыш, на покуце (почетное место, под образом),

На покуце, да на зóлоце.

Пи, Спорыш, зялено вино.

Споры, Божа, у моем гумне,

У моем гумне, у моем дворе:

На току вмолот, а в дзяжи подходь,

А в печи рост, а на столе сыццё

(довольство)».

б) Пошло Добро дорогою,

Дорогою широкою,

А хто добро пираймець,

К себе у гумно завернець?

Андрейка добро пираняу,

К сабе у гумно завернуу:

«Ко мне, добро, у мое гумно!

Мое гумно вяликоя,

Пираплеты высокие».[817]

Спорыш и Добро в этих песнях имеют одно и то же значение, совпадающее со значением Пильвита, бога изобилия и богатства литовских народов. Пильвит же, и по значению, и по имени своему, соответствует Плутосу (Πλούτος, Plutos = Pilvitos)[818].

В других песнях, представляющих варианты только что приведенных, те же просьбы, посетить двор и гумно, обращаются к «Богу», под именем которого, несомненно, подразумевается тот же Спорыш; этого бога встречают с почтением, с обнаженной головой, просят прийти с изобильным урожаем:

Ишоу Бог дорогою,

А за ним наш пан идець,

У руках шапочку нясець

И до себе бога просиць:

«Да ко мне, божа, да ко мне,

Да з густыми снопами,

Да з частыми копами.

У мяне гумно вяликоя,

Пераплоты высокие,

Ёсь гдзе снопы стауляци,

Ёсь гдзе скирты класыи».

По словам белорусской же жатвенной песни,

Ходзил Бог по полю,

Поцерял корону.

Корону эту (очевидно, обрядный жатвенный венок, эмблему плодородия) находят и поднимают «жнейки»[819]. Соответственно тому, у латышей в песнях упоминается о боге в венке из ржаных остий:

По полю ржи идет Бог,

У него шапка из ржаных остий.[820]

«Бог» в латышских песнях прогуливается и между селянами, работающими на гумне или на мельнице, как бы радуясь плодам своих благодеяний на пользу людей:

На гумне молотят молотильщики,

В жерновой избе мелят мельники;

Богу понравилось

Прогуливаться промежу них.[821]

К тому же богу относится молитва:

Уроди, Боже, два колоса

На конце одной соломенки.[822]

На юге, где главное богатство народа составляют плодовые деревья и виноградники — словом, сады, вероятно, почитался специальный бог садов, имя которого, быть может, скрывается в известном нам ныне лишь в латинизованной форме названии древнеиталийского бога садов — Vertumnus, означающего как бы садовщика. (Ср. врт [серб.], vert [словин.], сад = вертоград русс.]).

4. Как бог-оракул, солнце олицетворяется в образах:

а) Радегаста-Сварожича и Святовита, славившихся своим оракулом в среде всех балтийских славян. Способы гадания, сходные с теми, которыми открывалась в названных святилищах воля богов (посредством жеребьев, хода коня, обрядного пирога [стр. 52–53]), до сих пор, в числе многих других, практикуются простым народом в разных славянских землях, в особенности

а) на святках, при встрече возродившегося солнца, Авсеня или Божича, и

б) во время купальского праздника, которым провожают исполнившее свое назначение и затем удаляющиееся солнце, в лице Купала (Яна-Ивана) — словом, в главнейшие моменты чествования солнечного божества.

Между многоразличными способами гадания наиболее видное место занимают гадания по искрам и пламени костров, факелов, лучин и т. п.,словом, гадания по огню, двойнику солнца, представителю его на земле, и с другой стороны — по произведениям лугов и полей (сену, соломе, хлебным зернам и пр.), в особенности гадания цветами, зеленью, венками, и притом преимущественно у колодезей, рек и источников (дома — у сосуда, наполненного водой) — одним словом, у вод, представительницей которых служит царица небесной влаги, в лице Коляды, Купалы и т. д. Я буду говорить об этих гаданиях при описании соответствующих праздников, теперь же достаточно будет назвать только несколько примеров.

Болгарские девушки, в канун нового года, гадают с песнями около медника (котла), наполненного водою, в которую бросают цветы (преимущественно васильки) и погружают ветвь грушевого дерева; весною же гадают венками, которые пускают по воде[823]. Последний способ гадания пользуется повсеместно, в среде славян, распространенностью.

У словинов старики наблюдают за скачкáми молодежи через ивановские костры и, по известным приметам, предсказывают скачущим счастье или несчастье в будущем[824].

Чешские девушки на святках приносят источникам или колодезям в дар кусочки от рождественской трапезы и вопрошают воду. о своей судьбе, или гадают посредством соломенных венков[825]. В Ивановскую же ночь в старину кидали в воздух зажженные метлы и гадали по пламени их, вопрошая при этом «великого Бога св. Яна» о сроке жизни. (Ср. выше стр. 280, прим.).

О гадании малорусских девушек, пускающих по воде венки с прикрепленной к каждому из них горящей свечой, я говорил выше (стр. 185). В Малой и Белой Руси девушка Купайло, в качестве Фортуны, с завязанными глазами, раздает пляшущим вокруг нее подругам венки, определяющие судьбу их. Как и у словинов, гадают по скачкам, совершаемым попарно через горящий костер, а также по искрам, отделяющимся в это время от костра[826] и т. п. Великорусские девушки гадают по лучинам, которые сначала мочат в реке, а потом зажигают дома на огне, или по лучине, которую зажигают обернувши ее льном; нередко орудием для гаданий служат сковороды, наполненные водой, гадают и по соломенкам и т. д.[827]

Гадания производятся главным образом молодежью, преимущественно девушками, оттого первенствующим предметом гадания служит любовь, оракулу предпочтительно задаются вопросы, касающиеся женихов и замужества.

***

Соответственно указанному параллелизму поклонения представителям солнца и небесной влаги, как мужского и женского элементов главнейших небесных явлений, и связанные с главнейшими фазами солнцестояния народные празднества нередко обнаруживают эту двойственность: солнце и двойник его на земле — огонь служат по преимуществу предметом культа мужского, — дождевая и земная влага — женского населения. Такое распадение культов на мужские и женские ведет свое начало из глубокой древности: уже римские женщины не допускались к участию в жертвоприношениях и послежертвенных пирах в честь Геркулеса, в жертвоприношениях в честь Марса Сильвана; точно так мужчины исключены были из участия в культе богини Bona Dea (= Maia, италийской Лады)[828]. Вспомним, что у латышей в Усинев день, в жертвоприношении петуха, в съедении его мяса, даже в приготовлении съедавшейся сообща, мужчинами и женщинами, в поле, трапезы принимали участие одни мужчины. При чествовании пруссами овинного огня (Gabjaugja) жертвенный петух варился хозяином дома в присутствии мужчин, по удалении женщин (см. выше стр. 118).

У западных славян распространен был обычай приносить в жертву богу солнца петухов, оставивший до недавнего времени во многих местах несомненные следы в играх мужчин, заключавшихся в посечении петуха (Hahnenschlag). «Крестовое» или «петушье» дерево в Древенском округе (см. стр. 198 и сл.), как эмблема солнца (Генниля), рубилось мужским населением; Юрьев день, праздник (солнечный) пастухов, также во многих местах имеет преимущественно характер мужского торжества. Наоборот, чествование воды и рождающейся из нее Весны и весенних богинь (Русалки, Лады, Ляли, Купалы) преимущественно предоставляется женщинам: Семик (Турипы, Русалия) — преимущественно женский праздник, женщины встречают «Матушку Весну» с жертвенным даром (пирогом у русских, круглым хлебцем у болгар), «крестовому» мужскому дереву противопоставляется в Древене «венечное» дерево, привозимое и воздвигаемое женщинами накануне Иванова дня. Девушки на Руси украшают цветами и лентами семицкую березку, угощаются под березкой яичницей и пирогами, — остаток древнего жертвоприношения, от которого уцелели воспоминания в семицких песнях:

— Ты радуйся, белая береза!

К тебе девки идут,

К тебе красные идут,

С пирогами, со яичницей,

Со драчонами.

— Береза моя, березоныса,

Береза моя белая…

Близ тебя, березоныса,

Красны девушки

В Семик поют.

Под тобой, березоныса,

Красны девушки

Венок плетут.[829]

У южных славян преимущественно девушки поют обрядные дождевые песни, исполняют «дождевые процессии».

Колядское и купальское торжества — общие, но и тут, особенно в купальских обрядах, мужчины более группируются около огня, женщины же — преимущественно у воды.

Распространенное повсеместно в среде славян, глубоко укоренившееся у них представление божества солнца в виде колеса (коло), коня, быка, козла, барана, самым наглядным образом выразилось в форме обрядных печений, приготовляемых к празднику возрождения солнца, т. е. нового года, считаемого или со времени начала прибавления дней, или со времени начала весны; празднование этих дней в христианстве перенесено главным образом на дни Рождества Христова и Пасхи. Рядом с солнцем, чествуется в виде печений и сопутствующая солнцу представительница небесной влаги. У славян южных и западных почти повсеместно пекутся к Рождеству колачи (калачи), как символическое изображение солнечного колеса, а у восточных славян, преимущественно в великорусских губерниях, пекутся, именно только перед Рождеством, козули и козурки, названные так, разумеется, в честь святочного козла (козы), а в Малой Руси: коровки (отсюда название каравай), ягнята (отсюда баранка), коники, которых дарят детям: «дядя, подавай козурку», или «тетушка, тетушка — подай нам козурку», — поют колядовщики во Владимирской губ.[830] В Болгарии (в Свищове) к Пасхе пекут кравае, которые называются козоницы[831], и соответствуют костромским козулям, изображающим ныне не коз, а коров[832]. Накануне нового года у болгар пекут короваи (кравайчета), а к Пасхе — колачи и бабы (баницы)[833]. У поляков пекутся бабы. В этих изображениях нельзя не узнать четы Солнца и Небесной Влаги: Хорса (коня) и Русалки (кобылки), Тура и Турицы, Авсеня (козла) и Коляды (козы, бабы).

Сделанный мною обзор главнейших видовых форм, в которых народная фантазия представляла себе и олицетворяла божество солнца у славян южных, западных и восточных, наглядно доказывает чрезвычайную популярность и распространенность культа солнца на всем протяжении славянских земель, преимущественно же в среде славян западных и восточных, наиболее нуждающихся в солнечном тепле и свете. Убедительным доказательством того же, по отношению к славянам западным (и юго-западным), может служить и беглый взгляд, брошенный в географический словарь Гофмана, где встречаем бесчисленные названия «солнечных» мест, ныне известных под немецкими названиями (Sonnenberg, Sonnenfeld и т. п.), в землях юго-западных и западных славян и соседних с ними. Приведу только несколько примеров. Sonnberg: в Богемии встречается 3 раза, в Каринтии — 4, в Австрии — 9, в Штирии — 8; Sonnenberg: в Богемии — 3, в Пруссии — 7, в Сакс. Мейнинге, Нассау, Тироли по l; Sonnleiten: в Австрии — 4, в Штирии — 4; Sonnenburg: в Пруссии — б, в Тироли — 2; кроме того, находим массу названий, каковы напр.: Sonnborn, Sonneberg, Sonneborn, Sonnefeld, Sonneck, Sonnecz, Sonnendorf, Sonnenfeld, Sonnencoppe, Sonnenried, Sonnenwald, Sonnenwabel, Sonnering и мног. друг., в местностях, ныне занимаемых славянами или прежде служивших им жилищем и тянущихся по направлению от Адриатического к Балтийскому морю.

Заключаю обзор свой словами, которыми Преллер в своей «Римской мифологии» начинает статью о Солнце (Sol)[834]: «Несомненные следы древнего, широко распространенного почитания солнечного бога мы встретили уже в культе Януса, также в культах Вейовиса (Vejovis), Юпитера Анксура и Аполлона Соранского (1-го, 3-го и 4-го из названных богов мне не раз уже приходилось называть, вследствие близкого сходства их с божествами славянскими. — Ф.) и, насколько позволяют судить о том имеющиеся данные, именно сабиняне были преданы этой религии света. Так, им принадлежало и само название Sol (ср. славянские названия: Solnce, Сунце, Слънце, Slunce, Солнце и т. д. — Ф.), которое Варрон (L. L. V, 68) даже склонен производить из их языка; Sol называется и в числе богов Т. Тация (ib. V, 74, Dionys. H. II, 50). И второе название, которым в Италии обозначалось солнце и его сияющий блеск, было у сабинян туземным словом. Слово это сводится к корню aus, санскр. ush, латинск. иго, обозначающему в одно и то же время гореть и блестеть, оно у сабинян звучало Ausel». (ср. русск. Авсень — Усень, латышек. Усень. — Ф.)

Приведенные слова Преллера подтверждают не раз уже высказанное мною предположение о близком соотношении славянской мифологии с древнеиталийской, именно сабинской. Возможно ли признать случайными те указанные мною, многочисленные совпадения в именах древнесабинских и славянских божеств, которые, вместе с одинаковыми именами, имеют и тождественное, во многих отношениях, значение?

Бросим взгляд на встретившиеся нам до сих пор имена богов славянских и соответствующие им названия божеств древнеиталийских. Считаю нужным заметить, что нижеследующий список, впоследствии, с дальнейшим ходом предлагаемого исследования, еще значительно возрастет. Не могу не напомнить и тождества некоторых поименованных мною раньше (стр. 95 и сл.) древнесабинских и славянских слов, в особенности же полное тождество названий народов сабинского племени с именами многих народов и поколений славянских.

Имена божеств

славянские:

Святовит, «святой витязь», 4-головый, храбрый боец, возведенный в достоинство небесного Бога.

Дый, Дий

Свара[о] г

Солнце (слънце, slunce, sunce и пр.)

Авсень, Усень (Усинь)

Белбог (Белин, Дажьбог, и пр.)

Свара[о]жич

Яровит

Припекало

Радегаст — Фрейр

Хорс (Дажьбог)

Сим (Сем)

Ярило, Ерыл

Лада (Лад), представительница согласия (= лада)

Лада, добрая, благая Купала (Купало)

Марена (Марина, Мария, Марыся, Марзана и пр.)

Анна (Ганна)

Ляля

древнеиталийские:

Semo Sancus, Janus quadrifrons;

Hercules sanctus, Jovius;

Jupiter Sancus.

Diesplter.

So[au-ua]ras(-te), Sorag(-no).

Sol.

Ausel (Usil).

Mara (от mar — блестеть, сиять, белеть).

Apollo Soranus (-Siiaranus).

Garanus (gary-ярый).

Jupiter Anxur (άνξηραίνω — иссушиваю, припекаю).

Liber.

Horse (Marte).

Semo.

Hercules, Ήρυλλος, Erilus.

Concordia.

Bona Dea, Fauna (Faunus)

Cupra (Mars Cuprius).

Marica.

Anna Perenna.

Lala.

4. Св. Юрий в простонародном сознании

К популярнейшим, наиболее распространенным (даже отчасти и между мусульманами) христианским легендам принадлежит легенда о св. Георгии Победоносце, известном у славян преимущественно под именем СВ. ЮРИЯ, у русских, кроме того, под названием ЕГОРИЯ ХРАБРОГО. Г-н Кирпичников, подробно исследовавший вопрос об этой легенде, приходит к следующему заключению: «Имя Георгия, одного из сирийских… мучеников не Диоклетианова, а, вероятно, более раннего гонения, принадлежит истории; по неизвестным нам причинам, он выдвинулся из ряда других сомучеников и во время синкретизма привлек на себя часть культа персо-римского Митры. Это обстоятельство было причиной дальнейшего распространения его славы и дало направление не только развитию его культа, но и литературной обработке легенды. Приуроченный к годовому весеннему празднику, известному по всей Римской империи, Георгий сделался одним из популярнейших святых и в сознании полуязыческого народа принял на себя атрибуты нескольких солнечных божеств. Через тот же годовой праздник стал он в связь с быком и с плодоносными растениями и, так сказать, настоятельно требовал себе легенды, в которой играли бы роль оба факта… Эту легенду составил один из представителей малоразвитой массы, на удобренной обломками всех возможных религиозных представлений почве, в конце IV или в V веке».

Рассматривая далее вопрос о том, как сказание о чудесных подвигах св. Георгия привилось к новообращенным в христианство народным массам, г. Кирпичников говорит: «Боги языческие существуют не по случаю, не по прихоти жрецов, но в силу необходимости. Они должны существовать, потому что должны нести известные функции. Жизнь народа после принятия христианства не может измениться до того, чтоб эти функции исчезли; они должны продолжать свою жизнь, но перенесенные на другие имена. Гром гремел над язычником скандинавом и требовал себе объяснения: его объяснили битвой Тора с великанами. Гром гремит над христианином и также требует объяснения. Земледелец-язычник нуждался в специальном покровителе своего труда; в таком же положении был и новообращенный, не много поумневший от малопонятного ему обряда. Если язычество выработало известный, строго определенный и необходимый в домашнем обиходе тип и сложило про него мифы, этот тип и эти мифы не могут погибнуть сразу; они должны быть приурочены и приспособлены к новым именам. Разнообразные средства приспособления указаны еще Я. Гриммом в его «Мифологии»… Не всякий святой в одинаковой степени способен опопуляризоваться и принять на себя черты сданных в архив богов, — продолжает г. Кирпичников, — для этого необходимы некоторые внешние условия, во-первых, официальный широкий культ святого (часто зависящий в свою очередь от слияния его с языческими верованиями первохристианского народа), во-вторых, специальные черты в его легенде, чудесах, изображениях, и в-третьих, весьма видную роль играет время его празднования. Во всех этих отношениях великомученик Георгий, юный воин, победитель змея, находится в самых выгодных условиях, и нет ничего удивительного, что в одной немецкой географии Бехштейн указывает 190 городов, сел, местечек и мыс, получивших от него свое имя». Но кого заменил св. Георгий? На этот вопрос г. Кирпичников отвечает:

1) весьма основательным сетованием на шаткость и произвольность толкований главнейших, основных положений славянской мифологии, лишающую нас возможности дать положительный ответ на поставленный вопрос, и

2) приведением целого ряда обрядов, поговорок, примет и т. п., связанных с празднованием Юрьева дня.

Последние приводят автора к выводу, который он сам называет «слишком общим, безымянным»: «Св. Георгий, — говорит г. Кирпичников, — стал богом весны, покровителем земледелия, и особенно скотоводства, и при этом притянул к себе черты, вероятно, нескольких светлых и благодетельных человечеству божеств, которых мы точнее определить не в состоянии»[835].

После приведенного выше очерка солнечных божеств славянских народов, нетрудно, кажется, дать на поставленный вопрос: «кого заменил св. Георгий?» несколько менее общий и уже не «безымянный» ответ.

Образ св. Георгия, издревле пользовавшегося у славян предпочтительным уважением, очевидно, соединил в себе все черты, которыми народная фантазия во времена язычества наделяла бога солнца: его чествуют как «бога с небес», как коня, как бога света или Белбога, как поборника злой силы, как бога весеннего плодородия и покровителя нив и стад, как покровителя охотников, наконец, как оракула и подателя женихов.

а) Св. Георгий — «бог с небес».

В лужицко-сербской песне к нему обращаются как к солнцу — «богу на небе» (ср. стр. 170):

Luby božo z nebes,

Luby svjaty Jurjo![836]

(Милый боже с небес,

Милый святой Юрий!)

В одном из великорусских заговоров св. Георгий рисуется в блеске сияющего золотом солнечного бога: «Сходит Егорий с небес по золотой лестнице», сносит 300 стрел златоперых, 300 луков и 300 тетив златополосных[837].

В белорусской песне читаем:

А Юрьява Мати,

Божа Милы,

По небя ходила,

З Юрьям говорила.[838]

Мораване называют Юрия «небесным ключником» (см. ниже пункт д.).

В описанном раньше (стр. 48–49) обряде болгар в честь св. Георгия, жертвенным животным служит белый ягненок. Я уже указывал раньше на то, что божественным представителям небесного света приносились у древних народов в жертву животные белой масти[839]. Накануне дня св. Георгия, как накануне главнейших праздников солнца: низшего и высшего его стояния и при встрече весны, т. е. празднования победы солнца над зимним мраком и стужей (в христианстве — дни Рождества Христова, Иоанна Крестителя и Пасхи), в некоторых местах жгут костры, что у гуцулов и подгорян называется «Юрика палити»[840]. В болгарской пасхальной песне Юрьев день называется «Великодень», т. е. именем, обозначающим обыкновенно светлое Христово воскресенье:

Де е дошел день Великден,

Ден Великден, ден Гюрговден.[841]

(Когда наступил Великий день (светлый праздник),

Великий день. Юрьев день.)

Мы видели раньше, что Юрьев день у латышей называется также Усиневым днем; Усинь же, между прочим, характеризуется в Усиневых песнях как отец утренней и вечерней зари, т. е. как солнце (см. выше стр. 260).

Считаю нелишним заметить, что Собота (Спишская) в Венгрии носит также название Georgenburg[842], в чем проявляется сближение солнечного бога Сабация со св. Георгием (ср. стр. 190 пр. 1).

б) Св. Георгий — конь (Хорс).

Почитание бога солнца в виде «солнцева коня» (стр. 182, 208), перенесенное на св. Георгия, удержалось до наших дней в Белоруссии. Девушки в день этого святого (23 апреля) пляшут около коня, которого величают золотым, т. е. сияющим, блестящим как золото, и припевают:

Розыграйся Юря коник,

Залаценьки коник.[843]

Или,

Розыграйся Юрья коник,

Разбиу камень капыцейком…[844]

Аналогичное представление святого в виде солнцева коня мы встретили раньше у чехов, именующих волшебного (солнцева) коня именем Янек, очевидно, в честь св. Иоанна Крестителя, который заменил божество летнего, одряхлевшего солнца, как св. Юрий — заместил предпочтительно солнце весеннее. Юря-коник и Янек-конь относятся, следовательно, друг к другу, как белорусский Ярило к великорусскому.

В колядках болгарских, белорусских и малорусских «добр юнак», «славное паня», «славен козак», «Васильке», «гречный пан» похваляются конем, изображаемым в блестящих чертах, вероятно, заимствованных из представления о солнцевом коне: златогривый, среброкопытый, звездоокий, златоухий и т. п. конь, прославляемый в колядках, близко сходен с золотым Юрем-коником, даже мотив «разбиу камень капыцейком» повторяется во многих колядках. Приведу несколько примеров.

Болгарс.:

Пафалил ся добр юнак…

Че са има добра коня

Та подбъерже ясно слънце.

(Похвалился добрый молодец…

Что имеет доброго коня

И перегонит ясное солнце.)

Всадник вступает в состязание с солнцем и действительно одерживает над ним победу[845].

Белорусс.:

Славное паня (панич)

Хвалился конем

Перед королем,

Же, в тебе, короля

А нема такого коня:

Золотая грива,

Срибряны копытца,

Шолковы хвостик;

Шелковы хвостик

Свит (след?) заметае,

Срибряны копытца

Камень секуць,

Золотая гривка

От сонца гляне (лоснится…).[846]

Малорусс.:

— Ой славен козак старый Павло

Хвалился конем перед королем.

Як я схочу, Дунай перескочу,

Як я схочу, весь лес потопчу,

Як я ехочу, море переплыву,

Море переплыву, ноги не вмочу,

Море переплыву, седельца не замочу,

Море переплыву, стремянечка не вмочу.[847]

— (Василько хвалится перед королем:)

У мого коня золота грива,

Золота грива, срибны копита,

Срибны копита, шовковий хвостик,

Шовковий хвостик, очи тернови,

Очи тернови, вушка листови.

Золота фива — перси покрыла,

Срибны копита — каминь лупають,

Шовковий хвостик — слид замитае…

— (Под сосной «громада людей», «гречный пан» ходит между ними и водит своего коня:)

А в того коня звиздови очи,

А в того коня золотии вушки,

А в того коня шовковий хвостик…

(Еще пример из колядки:)

А у мого коня золота грива,

Золота фива, сребраний копит,

Сребраний копит, жемчужный хвостик.

Золота грива ясно святила,

Сребраний копит камень рубае,

Жемчужний хвостик слид заметае.[848]

Блестящий, сияющий конь, воспеваемый в праздник рождения солнца, во время которого был обычай водить «бесовскую кобылку» или «всадника на белом коне», несомненно находится в связи с древним представлением о блестящем солнцевом коне — Хорсе, Сивке-златогривке, превратившемся в Булоруссии в Юря-коника, а у чехов — в коня-Янека. (Ср. также ниже, сходное изображение «храброго коня» в песне скопцов).

Прибавлю еще, что в Онеге и Онежском уезде св. Георгий называется «конским богом», и «Егорьев день» считается конским праздником. Лошадей в этот день приводят к церкви, священники служат молебны св. Георгию и кропят лошадей святой водой. Лошади пользуются в этот день самым лучшим кормом и гуляют по поскотине[849]. В день св. Георгия и мазуры дают отдых своим лошадям[850]. Св. Георгий в этом отношении совпадает с латышским Усинем (русс. Авсень), покровителем лошадей, называемым «конским Усинем», празднуемым, притом, в один день с Георгием, а именно 23 апреля (см. выше стр. 257, 259, 260).

в) Св. Георгий — Белбог или Дажьбог.

Характерным признаком св. Георгия служит, между прочим, его белый конь. Не раз было замечено выше, что белые кони посвящались именно богу солнца, как у древних азиатских ариев, так и у греков и древних славян. В одной из песен скопцов, отнесенной к лже-Христу их, «Искупителю Батюшке» (Селиванову), для изображения сего последнего автор песни, очевидно, воспользовался некоторыми чертами, которыми народная фантазия рисует св. Георгия как одного из наиболее почитаемых и популярнейших святых православной церкви. В этой песне особенно подробно описан конь, на котором едет славный всадник и которому даже дается один из главнейших эпитетов св. Георгия — «храбрый». Нельзя не узнать в нем изображения древнего «солнцева коня»:

Под ним («батюшкой») храбрый конь:

Хорошо его конь убран,

Золотыми подковами подкован;

Уж и этот конь не прост:

У добра коня жемчужный хвост,

А гривушка позолоченная,

Крупным жемчугом унизанная;

В очах его камень Маргарит,

Из уст его огонь-пламень горит.[851]

В великорусском заговоре на удачную охоту читаем: «Егорий храбрый, садись на белого коня!» «Егорий храбрый на белом коне булатным копьем подпирается» — произносят в другом заговоре[852]. «Ой ты гойеси, белой резвой конь» — восклицает сам св. Георгий в духовном стихе[853]. Но не только конь его, а и сам святой, в качестве Белбога, представляется в заговорах весь белый, и все одеяние, все атрибуты его — также белого цвета: «На синем море белый камень, на белом камне белый человек в белом платье, свет Георгий Храбрый»[854]. В малорусских заговорах встречаем подобные же описания святого: «Ехав Юрий на белом коне, белы губы, белы зубы, сам белый, в беле одягся, белым подперцався»[855], или: «Стоит храбр Егорей, на сильном коне, сам бел, и кнут бел, и рукавицы белые, и борода белая»[856]. Как Дажьбога (т. е. светлого бога), его называют «свет Георгий Храбрый» (см. выше), также «Егорий светло-храбрый»: руки у него в золоте, как у ведийского златорукого Савитара (стр. 75), как у златорукого Аполлона, он сияет, как испускающий огненные лучи Сурья, во лбу у него солнце, как у солнцева коня (стр. 180); вспомним также, что солнце называлось оком Агурамазды в Иране, оком Митры-Варуны в Индии. Светлосияющий образ св. Георгия рисуется в духовных стихах русских в следующих выражениях, напоминающих весьма сходное описание Ильи Пророка в болгарской народной песне (стр. 129):

Молодой Егорейсветло-храбрый,

По локоть руки в красном золоте,

По колена ноги в чистом серебре,

И во лбу солнце, в тылу месяц,

По косицам звезды перехожие.

Или:

По колени в него ноги в золыти,

По локоть руки в чистом серебри…[857]

Установилось мнение, переходящее от одного автора к другому, будто бы это описание образа св. Георгия внушено иконописью. Неосновательность такого мнения становится очевидной, если сравнить описанный образ св. Георгия, заменившего собою в воображении народа сияющее божество солнца, со сходными чертами ведийских богов: Сурьи и Савитара, греко-римского «золотого» Феба-Аполлона, а также с почти тождественным изображением в сербской песне солнцевой девы или солнцевой сестры: по колени ноги у нее желтые (т. е. золотые, сияющие), по локоть руки в золоте, коса увита шелками (см. выше стр. 300), или с вышеописанным, сияющим золотом и серебром, солнцем-соколом в болгарской песне (стр. 296). Неужели и образ солнцевой сестры, и солнца-сокола также внушены иконописью? (Ср. также выше [стр. 316] изображение св. Георгия, сходящего с небес по золотой лестнице, с золотоперым и золотополосным оружием).

г) Св. Георгий — победитель дракона.

Как важнейшие языческие божества небесные в древности представлялись победителями злых духов, являющихся в образе змей или драконов, так и св. Георгий, обыкновенно называемый храбрым, поражает трехглавого дракона и тем доставляет людям всякие благодеяния. В болгарской народной песне, которую поют в Юрьев день, при собирании лекарственных трав, перечисляются блага, возникающие для человека из крови умерщвленного св. Георгием дракона; кровь течет тремя ручьями из трех отсеченных голов дракона:

Текнале ся до три реки,

До три реки черни крови:

Прьва река по ораче —

Баш пшеница;

Второ река по овчере —

Пресно, млеко;

Третя река по копаче

— Руйно вино.[858]

(Хлынули три реки,

Три реки черной крови:

Первая река на пользу землепашцев ·

Лучшая пшеница;

Вторая река, на пользу пастухов —

Пресное молоко;

Третья река, на пользу землекопов (виноградарей) —

Румяное вино.

Святовит, Радегаст-Сварожич, Яровит, как мы видели, представляют обожествленных героев, сражавшихся со злыми силами и врагами своей страны, защищавших свой народ от всяких невзгод. Я упомянул выше (стр. 204) о найденных на Балтийском поморье одноруких божках древних славян. Здесь несомненно проявляется влияние скандинавской легенды о лишившемся руки во время борьбы с чудовищем Фенриром воинственном боге Тире. Из этого заключаем, что легенда о подобной борьбе богоподобного народного витязя с чудовищем была известна и балтийским славянам. О ночных поездках Святовита, поражавшего врагов своего святилища, было также говорено раньше (стр. 28). Победа Гарана-Геркулеса (Яровита-Ерыла) над чудовищем Каком и прочие подвиги этого солнцеподобного героя находят себе близкую аналогию в подвигах русских народных витязей или богатырей, во главе которых стоит Илья Муромец, в победоносной борьбе их с Соловьем-разбойником, со Змеем Горынычем, бабой Горынкиной и т. п.

Как названные божественные герои, так и св. Георгий, в качестве победителя дракона, представителя злой силы, враждебной человечеству, также как победитель всевозможных, непреодолимых для простого смертного, препятствий, является в некотором роде Геркулесом, хотя с христианской окраской. Ему нередко приписывается победа над нечистой силой, его призывают на помощь против недугов — дела рук дьявола. В разных местах России проявляется на свадьбах забота о том, чтобы охранить молодых и «поезжан» от порчи и вообще вредного действия злых сил. В Пермской губернии в таком случае обращаются к помощи св. Георгия, как поборника злых сил. Пока поезжане и жених собираются в путь, вежливец обходит лошадей, передвигает телеги, потряхивает колокольца и в то же время шепотом говорит:

Благослови меня. Пресвятая Богородица, Егорий Храбры и, со князем, со тысяцким, со большими боярами… ко княгине (т. е. невесте) ехати, княгиню получити, с княгиней в Божью церковь доехати, закон Божий принята…[859]

В числе благодеяний, оказываемых человечеству св. Георгием, признается и защита им путников от воров и разбойников. Об этом свидетельствует следующий великорусский заговор при отправлении в путь:

Едет Егорий храбрый на белом коне,

Златым венцом украшается,

Булатным копьем подпирается,

С татем ночным встречается,

Речью с ним препирается:

«Куда, тать ночной, идешь?»

— Иду я людей убивать,

Купцов проезжих добывать.

А Егорий удал

Ему дороги не дал,

Православных обороняет

В пути-дороге сохраняет (Симбир. губ.).[860]

Именем св. Георгия заклинаются змеи (гадюки), напр.:

Заклинаю вас, гадюки, именем Господа нашего Иисуса Христа и св. В еликомученика Победоносца Георгия…[861]

В качестве поборника всего злого, он побеждает и недуги, уроки и пр., удручающие человека, так, напр., в великорусском заговоре произносят:

Сходит Егорий с небес (и т. д. см. выше стр. 316)… и стреляет и отстреливает у раба божия (имярек) уроки, прикосы, грыжи м т. д.[862]

В заговорах от бельма, червей и пр. св. Георгий излечивает недуги при помощи сопровождающих его трех волков (см. ниже стр. 334).

д) Св. Георгий — бог весны («ключник») и плодородия (Яровит — Припекало — Ярило [Пергрубий, Усинь]), изобилия и богатства (Рай, Спорыш [Пильвит]).

Победа над драконом соответствует в народном сознании победе солнца над зимней стужей и мраком, тем более, что празднование дня св. Георгия совпадает с возвращением весны. Юрьев день принадлежит к важнейшим весенним праздникам православных и, частью, римско-католических славян, и приходится в апреле (23-го числа) именно около того времени, когда в старину отправлялось торжество в честь Яровита балтийских славян (стр. 195). И ныне еще чествуется белоруссами Ярило, представляемый, как и св. Георгий, на белом коне и в белой мантии, но имеющий, как уже замечено было выше (стр. 228), более ограниченный, деревенский, земледельческий характер. Такое же, приблизительно, отношение к св. Георгию-Белбогу представляет и белорусский Белун (стр. 146). «Svatý Jiři jede k nam — Po věnečku veze nam» (св. Юрий едет к нам, по веночку везет нам) — поют мораване[863]. Св. Георгий, по словам упомянутой выше (стр. 317 пр. 3) словинской песни, одной рукой зажигает обрядный костер, другой вьет венки. По народному верованию, он отмыкает скованную зимним холодом землю и, как весеннее солнце, вызывает в ней новую жизнь. «На Егория весна в разгаре» (русская поговорка)[864]. «Нет лета без Юрьева дня», — говорят сербы[865]. В Юрьев день во многих местах, заселенных славянами, устраиваются обрядные процессии, шествия вокруг полей, заказываются луга (у словаков), начинаются весенние игры, в разных местах России поются молебны на полях и устраиваются крестные ходы вокруг сел и полей. Болгары обходят каждый свою ниву, держа коровай в одной руке и баклягу с вином в другой; потом все сходятся на холме, возвышающемся среди зеленой жатвы, едят коровай, пьют вино, молясь поочередно, чтобы св. Георгий развеселил их нивы и даровал им большие колосья, полные крупного зерна[866]. В сербской песне, повествующей о женитьбе солнца, разные святые, участвующие в свадебном торжестве, отправляются к невесте и там получают подарки: св. Георгий получает в дар весну и цветы[867].

Словины в Юрьев день устраивают процессию, в которой главную роль играет парень, окутанный зеленью и называемый зеленым Юрием.

Белоруссы, обходя в Юрьев день поля, причем несут пирог, водку и другие припасы, взывают к св. Георгию:

Юрий, вставай рано,

Отмыкай землю,

Выпущай росу

На цеплое лето,

На буйное жито,

На ядронистое,

На колосистое,

Людзям на здоровье…[868]

В честь св. Георгия поют также:

— Святый Юрья,

Божий посол,

До Бога пашов,

А узяв ключи золотые,

Атамкнул землю сырусенькую,

Пусцив росу цяплюсеньку (тепленькую),

На Белую Русь и на увесь свет.[869]

— А Юрьева маци, боже милы, по небя ходзила,

З Юрьям говорила:

А Юрью мой, Юрью,

Подай Пятру ключи,

Землю адомкнуци,

Траву выпусцици.[870]

По словам белорусских песен, Юрий вместе с Николой идет в поле «жита глядзець», засевает в поле горох и пр. Он один из святых «коня мает»[871]. Эта последняя черта сближает его с богом всадником, иногда встречающимся в латышских песнях и имеющим точно такое же значение благодетельного божества, покровителя нив, напр.:

— У тебя, Боже, хороший конь,

Объезжай вокруг моего поля с рожью…[872]

— Тихо, тихо едет Бог

С горы в долину:

От него не колышется цвет ржи,

Не пугаются кони пахарей.[873]

В других латышских песнях речь идет о чудесном всаднике, одевающем деревья листвой и землю травой:

Сюда прискакал одетый в латы муж

На каменном коне:

Он принес деревьям листья,

Любезной земле — зеленую траву.

Или:

Кто прискакал сюда

На темно-сером коне:

Кто принес деревьям листву,

Земле — зеленый клевер?[874]

Этот чудный, божественный всадник не кто иной, как солнечный бог Усинь (ср. выше стр. 257), в данных случаях совпадающий со св. Георгием, покровителем нив, подателем древесной и луговой зелени. (Ср. выше стр. 120, 121, молитвы пруссов к богу весеннего плодородия Пергрубию. Близкое родство последнего со св. Георгием подтверждается и тем, что праздник его отправлялся в Юрьев день, т. е. 23 апреля, как у латышей — праздник в честь Усиня).

В буковинской рождественской песне св. Никола, св. Юрий и Господь трубят в трубы:

Як затрубив св. Юрий

Вси лиса си зазеленили.[875]

В Малой Руси говорят о св. Георгии:

Святый Юрий по полю ходить, хлиб жито родить.[876]

Там же встречаем божество, называемое Урай, — очевидно, искаженное наименование Юрия. В посвященной ему песне, он спрашивает у матери своей ключи (ср. предыдущую белорусскую песню) для отмыкания неба:

Та Урай матку кличе:

«Та подай матка ключи,

Одимкнути небе,

Выпустити росу,

Дивоцкую красу».[877]

Последние два стиха находятся в связи с весьма распространенным между всеми славянами верованием в целебную и укрепляющую силу росы, выпадающей в Юрьев день. Катаются по полю, увлажненному росой; девушки умываются юрьевской росой для сохранения красоты; малоруссы выводят ею бельмо у скотины, произнося при этом приведенный выше (стр. 321) заговор, начинающийся словами: «Ехав Юрий на белом коне» и т. д. В Червонной Руси верят, что выгон скота на Юрьеву росу предохраняет его от порчи ведьм[878]. У малоруссов, вследствие приписываемого ему свойства отмыкать весною землю или небо, св. Юрий называется ключником. В вышеупомянутой песне скопцов (стр. 320) «Батюшка Искупитель», описываемый по образцу св. Георгия, изображается так:

Уж на том ли на храбром на коне

Искупитель наш покатывает,

Он катается со златыми ключами,

По всем четырем сторонушкам.[879]

Ключником, отмыкающим землю и небо, изображается св. Георгий и в песнях западных славян; так в моравской весенней песне спрашивают Морену, богиню зимы (владевшую ключами от земли во время зимы), кому она дала ключи. Она отвечает:

Dala jsem jich, data sv. Jiřímu,

Aby nám otevřel zeienu travinu,

Aby trava rostia, trava zelená.[880]

(Далаяих, даласв. Юрию,

Чтобы он отомкнул зеленую траву,

Чтобы трава росла, трава зеленая.)

Или:

Dala jsem jich, dala svatému Jiří,

Aby otevřel do nebe aveří,

Všelijaké kvítí kde on ráěil jítí.

Дала я их, дала св. Юрию,

Чтобы он отворил двери неба,

(И даровал) всяких цветов по своему пути.

Как малоруссы, так и мораваие называют, поэтому, св. Георгия ключником:

Kličnice z nebe,

My prosím tebe,

Až budem žíti,

Otevři nám nebe!..[881]

(Ключник небесный,

Мы просим тебя,

Когда будем жать,

Отомкни нам небо!.)

Св. Георгий во всех этих случаях (кроме последнего, где речь идет о ясном небе, необходимом для успешной жатвы) является уже как бы представителем небесной влаги, но следует, кажется, видеть в акте отмыканил им земли и небес, т. е. подаяния плодоносной росы и растительной зелени, не более, как действие теплых лучей весеннего солнца, освобождающих связанные зимней стужей небо и землю от зимних оков, что именно и выражается в даваемом святому эпитете «водопас», т. е. способствующий вскрытию рек, в Пермском крае[882], «водонос» — в том же смысле у белоруссов[883], наконец, как мы видели выше, «ключник» — у малоруссов и мораван. Специальными же представителями влаги служат другие святые.

У Каченовского находим · целую серию болгарских песен на Юрьев день, в которых «света Дёрде» или «Гёрги» изображается объезжающим на коне границы полей или шествующим по межам: он с участием смотрит на поля и искренно радуется, если всходы хлеба на них хороши, или же горько опечаливается, роняет «белы сьлзи», если не видит надежды на урожай[884].

Как бог жаркого, «припекающего» солнца, способствующего созреванию плодов и обусловливаемому тем изобилию и богатству, св. Юрий является у белоруссов под названием «Рай» («Раёк»), в котором нельзя не узнать сокращенного имени названного выше (стр. 327) малорусского «Урая» (Юрия) — ключника. Его приглашают зайти в дом или на двор, взглянуть на хранящееся в нем добро, отчего ожидается счастье и обилие дому:

а) Ишоу Раёк дорогою,

Рано, рано![885]

Дорогою широкою.

Нихто Раю не просиць,

Просиць яго мой Потапочка:

«Мое гумно вяликая,

Пираплеты высокие,

Ёсь гдзе Богу посядзеци,

Мойго добра поглядзеци:

Одного житнаго,

А другого ярычнаго,

А трецяго пшаничнаго».

б) Ходзиу Раёк по улице,

Нихто Райка у двор ни зовець.

Отзвауся к нам паночик:

«Ходзи, Раёк, ко мне у двор,

Мои дворы мяценые,

Мои столы цисовые,

Мои обрусы бялевые» и т. д.

в) Ходзиу Рай по вулице,

Нихто Раю у хату ня просиць;

Просиць Раю Андрейка:

«А прошу ж. Раю, к собе у хату!

А у мяне у хаце усе приберено:

Цясовые столы позасциланы,

Золотые кубки поналиваны —

Жничик гоставаци (угощать)».

г) Ходзиу Раю коли двору,

Нихто Раю у двор не зовець.

Обозвауся наш паночик:

«Ходзи, Раю, ко мне у двор,

Мое дворы мяценые,

Мое обрусы шоуковые,

Мое кубки золотые,

Вином медом налитые».[886]

Эти песни к «Раю» как по содержанию, так и по форме своей очень похожи на приведенные раньше песни, обращаемые к Спорышу или Богу. Это сходство песен, которые могут быть рассматриваемы как довольно близкие варианты одного текста, доказывает, что в народном представлении св. Юрий, под именем Урай — Рай, служит олицетворением и изобилия и довольства, заступив место Спорыша (Пильвита — Плутоса).

Во всех приведенных песнях, св. Юрий, как под собственным именем, так и под именем Урай, Рай, Бог, Спорыш, Добро — является благодетелем рода людского, в качестве доброго гения плодородия и довольства, в том же точно смысле, как древнеиталийский Гаран — Геркулес; он отождествляется и со Святовитом Арконским, который чествовался по окончании жатвы и почитался покровителем плодов земных и богом изобилия, как Спорыш белоруссов, замещенный Раем — Юрием. Св. Георгий — Урай — Рай, как представитель изобилия и богатства, опять совпадает с Усинем, который в одном из латышских заговоров величается возгласом: «Ах ты богатый Усинь!» (См. выше стр. 257).

е) Св. Георгий — «волчий пастырь», покровитель и защитник стад от хищных зверей и недугов.

На этой характеристической черте св. Георгия следует несколько остановиться. Раньше уже обращено было внимание на то, что бог солнца, в лице Митры, был вместе и милостивым, и мстительным богом, деятельность его была и благодетельна, и разрушительна. Та же двойственность проявляется и в деятельности Аполлона: он давал тепло и свет, плодородие и обилие, но в то же время был и причиной засухи, повальных болезней, чумы, постигавшей людей в жаркое время года, когда гневался сияющий бог. Но в то время, как Аполлон насылал бедствия и в особенности заразы, он же был и могущественнейшим исцелителем от болезней. Оттого в жаркое время года в Греции, в особенности в Аттике, устраивались известные церемонии, исполнялись умилостивительные обряды и жертвоприношения, посредством которых старались успокаивать и усмирять гнев знойного, палящего солнечного бога, молились о ниспадении небесной влаги, о наступлении благодетельной прохлады. Точно так же Аполлон был покровителем и пастырем диких зверей, отважным охотником. Дикие звери, именно волки и львы, служили символами силы солнца; на всем востоке, по замечанию Преллера, борьба могучих сил природы олицетворялась борьбой диких зверей. Аполлон, как покровитель и пастырь волков, назывался λόκιος, и волк (λόκος) считался символом этого бога[887]. Волк был также посвящен древнеиталийскому Марсу и у римлян назывался Марсовым: lupus Martius; изображение волка помещалось в храме Марса, появление его в поле признавалось за выражение помощи Марса[888]. Такой взгляд на появление волка существует и ныне в Белой Руси: «Воук дорогу перебег», — говорят в Виленской губ., когда кому посчастливится[889].

Св. Георгий принял на себя вышеуказанную специальную черту Аполлона Ликейского и Марса: он у славян представляется волчьим пастырем, вообще повелителем над зверями.

В болгарском заклинании (баянии), св. Георгий, сидя на горе, собирает вокруг себя хищных зверей и сковывает их тремястами замками:

Излел е свети Герги на високу боарце, та ми е посвирил мьедена бурия, та ми е посабрал воальк с воальчетини, мечки с мечетини, лесица с лесичетини, заяк с заичетини и всичка жива дивина; та отишиоал у триста коваче, та исковал триста ключя, та заключил всичка дивина; с уста да не ядоать, с нос да не душоать, с очи да не глиодоать, с уши да не чуеть, с ноги да не ходять[890].

(Вышел св. Георгий на высокую гору и заиграл в медную трубу, и собрал волка с волчатами, медведицу с медвежатами, лисицу с лисятами, зайца с зайчатами и всякую живую дичину; и отошел к тремстам кузнецам и сковал триста замков и замкнул всякую дичину: уста, чтобы не ела, нос, чтобы не дышала, очи, чтобы не глядела, уши, чтобы не слышала, ноги, чтобы не ходила).

Волки на Украине называются хортами или хартами (т. е. собаками) св. Юрия или Юровыми собаками[891]. «Святый Юря звира (волков) пасе», — говорят на Украине[892]. По словам великорусских и малорусских заговоров, св. Юрий ходит или ездит на своем белом коне (по железному мосту, великорусс.), в сопровождении трех псов или хортов: серого или червонного, белого и черного[893]. Разъезжая по лесам, он раздает зверям наказы. По словам духовного стиха, он наезжает «на стадо звериное, — на волков на рыскучих» и повелевает им:

Вы волки, волки рыскучие?

Разойдитеся, разбредитеся

По глухим степям, по темным лесам,

А ходите вы повременно,

Пейте, ешьте поведенное

От свята Егория благословения.[894]

Или:

Разойдитеся и где один — два,

Пы чистым полям, пы темным лясам,

Да пейте, вы ешьте поведенная.[895]

Звери, по словам стиха:

…пьют, едят поведенное,

Повеленное, благословенное

От Георгия Храброго.[896]

«Для получения себе пищи, — говорит Ефименко, — волки, по малорусскому поверью, вымаливают ее воем в течение двенадцати дней, стоя на дыбах перед св. Георгием; поэтому, когда бывает слышен вой волков, то народ в Великоросс™, Малороссии и Белоруссии говорит, что они просят у Бога пищи. Животное, назначенное волкам в добычу, не может нигде укрыться от них: «хоч у печ замаж, то знайде». При приближении волка к стаду овец, роковая овца не только не уходит от него, но напротив, сама, с глазами, налившимися кровью (поэтому говорят: «волче червоне», волчье красное), бежит к нему. Животного, задушенного волками, как назначенного самим Богом, народ не употребляет в пищу — разве только в таком случае, когда священник освятит его. В Великороссии вовсе не употребляют таких животных; у белоруссов существует поверье, что если волк изранит и послюнит какую-нибудь домашнюю скотину, то она не уйдет от его зубов; отсюда произошла поговорка о таком животном: «гето уже наслюнено». Волки делятся по уездам и урочищам и, притом, так, что волки одной местности не смеют сами, без приказания св. Георгия, переходить в другую». Ефименко приводит целый ряд рассказов о том, как обреченная св. Георгием на съедение волка скотина, несмотря на всякие хитрости ее владельца, все-таки не избегает своей судьбы[897].

В Винницком уезде рассказывают: «Полисун (см. ниже 340) илисв. Юрий управляет волками. Это видел один путник, ехавший накануне Юрьева дня. Застигла его ночь под лесом. Видит он — мерцает в лесу огонек… подъезжает и что же представляется его взору? Сидит человек, убеленный сединами, перед ним горит свеча, а вокруг него волков — видимо-невидимо! Старик тот был св. Юрий… Не бойся (сказал св. Юрий), волки тебе не сделают вреда, но знай, что они собрались сюда с жалобой на тебя, что ты всегда отбиваешь у них добычу. Берегись же впредь делать это, чтобы и тебе не сделаться жертвою их кровожадности. Вот ты теперь кажешься их глазам облитым кровью (см. выше), и если бы не я, они растерзали бы тебя на месте. Знай же, что сам Бог назначает волкам, что им есть, и их жертва всегда кажется им облитая кровью»[898]. Очень сходные рассказы известны и в Великой Руси[899], также у эстов, заимствовавших многие верования у славян[900]. В связи с таким представлением об отношении св. Юрия к волкам, сложились русские поговорки: «что у волка в зубах, то Егорий дал», «обреченная (на съедение волкам) скотинка уж не животинка»[901].

«Сам Бог назначает волкам, что им есть», — сказал св. Юрий в только что приведенном рассказе из Винницкого уезда. Такой взгляд народа на волчью пищу, как на «поведенное» и «благословенное» свыше, был известен и в древней Италии. О том свидетельствует легенда, связанная с Сорактским святилищем, к которому уже так часто приходилось мне возвращаться. По словам Сервия, однажды на горе Соракте пастухи приносили жертву подземному богу Диту (Dis); внезапно появились волки и похитили жертвенное мясо из огня. Пастухи бросились преследовать волков, но на пути попали к пещере, извергавшей ядовитые испарения, от которых они заразились чумой и умерли. Всю страну постиг мор[902]. Так грозно наказал страну италийский Сварожич, Аполлон Соранский, за одно только намерение пастухов отнять у волков «поведенное, благословенное»! — Народ обратился к оракулу за советом, как отвратить постигшее его бедствие. Последовал ответ, что мор прекратится, если жители будут вести себя как волки (т. е. будут жить грабежом, очевидно, от себя уже и, вероятно, ошибочно, поясняет Сервий). Они исполнили требование оракула и с тех пор стали называться волками соранскими (Hirpi Sorani)[903]. Из других свидетельств, приведенных мною раньше (стр. 282–283), мы знаем, в чем заключались действия этих «волков»: они босыми ногами ступали по горящим угольям и пламени костров, т. е., вероятно, перепрыгивали через костры. Цель этого действия заключалась, следовательно, в охранении страны от мора (вероятно, и от всяких других болезней). Замечательно, что простой народ повсеместно у славян верит до сих пор в чудодейственную, предохраняющую от недугов, целебную силу Ивановских костров, соответствующих кострам, которые возжигались в честь Аполлона Соранского. «Соранские волки», обеспечивавшие страну от недугов, по словам Плиния, пользовались особыми льготами: они навсегда освобождались правительством от военной службы и других повинностей[904]. Это доказывает, что важные услуги, оказываемые ими на пользу народного благоденствия и здравия, высоко ценились правительством. В русских заговорах Юрьевы псы или хорты, т. е. волки, излечивают от недугов, сближаясь в этом отношении с «волками соранскими». Вот примеры таких заговоров:

Великорусс.: Ишол Снятый Егорий чрез железный мост, и за ним бегли три пса: един серый, другой белый, третий черный. Серый пес бельмо слизнул, белый пес бельмо слизнул, черный пес бельмо слизнул у рожденного, у молитвенного, у крещенного раба Божия (имярек) (Симбир. губ.)[905].

Малорусс.: (от червей) Ехав св. Юрий на белому коне через лес, а за ним бегло три псы: первый черный, другой червоный, третий белый: черный кровь облизав, червоный беле тяга, а белый червы вылизав, на язык забрав…[906]

— (от бельма) Ихав Юрий на Сияньску гору; бигли за ним три хорти: идеи черный, другий червоный, третий белый. Черный чорне бильмо засияв, билый биле бильмо засцяв, червоный червоне бильмо засцяв[907].

— (то же) Ехав Юрий на белом коню… веде за собою три харты: один белый, другой серый, третий червоный. Белый бельмо злиже, серый слезу, а червоный кровь[908].

В приведенных заговорах звучит как бы отклик древнего, ныне почти утраченного, верования в благодетельную природу волков, подчиненных непосредственному ведению св. Георгия.

Образ св. Георгия, как властителя над лесными зверями и пастыря волков, слился в воображении народа с лесным духом, носящим названия «Vučji pastir» (словин. = волчий пастырь), «леший» (великорус.), «полисун», «лисовик» (белорус., малорус.). Леший, полисун, лисовик, волчий пастырь — названия, буквально соответствующие именам древнеиталийских сельских богов: Фавна-Луперка и Сильвана. Последние, как мы видели раньше (стр. 91), первоначально были лишь эпитетами Марса. Оба названные бога считались покровителями стад, охранителями их от волков: Фавн назывался Lupercus, от lupus — волк, в смысле защитника от валков: «Весь скот радостно играет на пастбище, — восклицает Гораций, — когда наступают декабрьские ноны (праздник в честь Фавна), все село торжествует на лугах, вместе с волами, ягнята не боятся волка»[909]. (Ср. выше стр. 201–202 молитва литвинов к Гониглису.) Интересно, что латыши, как свидетельствует Эйнгорн, в декабре же приносили в жертву волкам козу, которую оставляли на перекрестке (sacrificium lupinum), в убеждении, что, вследствие того, волки не будут вредить их стадам[910]. Болгары отправляют «волчий праздник» с 10–17, местами с 11–13 ноября[911].

Понятно, что при непосредственной власти св. Георгия над волками, главным бичом стад и скотоводов, народ старается всеми силами задобрить и умилостивить этого святого, который у южных и восточных славян почитается покровителем скота. Южные славяне (болгары, сербы) в Юрьев день закалывают в честь празднуемого святого первого в году барашка (у болгар обязательно белого), с соблюдением своеобразных приемов и обрядов, несомненно, сохранившихся от времен язычества (стр. 48–49). Обрядное зарезывание живого животного в некоторых местах России и в Карпатах заменилось символическим жертвоприношением покровителю стад, а именно: главный пастух закалывает пирог, сделанный в виде овна[912]. В этот день почти повсеместно в первый раз выгоняется в поле скот.

В Вишневской парохии (в Словении) есть церковь св. Георгия, куда ежегодно на Юрьев день приходят пастухи и молятся об охранении их стад от волков[913]. Словины, в Юрьев день, во время шествия «зеленого Юрия» (см. выше стр. 325), поют:

Zeleniga Jurja vodimo,

Zeleniga Juria spramamo,

Naj naše čedepaselbo…[914]

(Зеленого Юрия водим,

Зеленого Юрия просим,

Чтобы он пас наши стада.)

Белоруссы поют в Юрьев день:

Ой, выйду я на улечку, бычки бушуюць,

Юрья, Юрья, бычки бушуюць.

Бычки бушуюць, бо весну чуюць,

Юрья, Юрья, бо весну чуюць…[915]

При «запасовании статка», т. е. при выгоне скотины в первый раз на пастбище, в Юрьев день, у белоруссов обыкновенно является нищий, провожающий стадо с причитанием:

Паси же Боже скацинку на Юрьевых росах (ср. выше стр. 327 о чудесных свойствах Юрьевой росы), на красных веснах, на Микольских травах, на ранних росах, на вечерних зорях. Борони ж. Боже, скацинку от гада пявзучаго, от зверя бегучаго, от злых людей, от напастничков, от накупничков, гдзе травы сьедаюць, гдзе воды сливаюць, суначивачок маюць, в дзень под сонцем, в ночи под месецем[916].

В белорусской «волочебной» песне, на вопрос Божьей Матери, где он был, «святы Юрий» отвечает:

У самочестнаго мужа у Романичка,

Я короу пасциу и запасау,

Я запасциуши, домой пригоню,

Домой пригоню, у хлеу загоню,

У хлеу загоню, слоуцо зговору;

Етому статку ня будзиць упадку,

Ни от мядведзя, ни от нариву,

Ни от гада бегучего,

Ни от змея литучего.[917]

В другой «волочебной» песне называются разные праздники, в том числе и Юрьев день:

Другое свято — Юрий-Егорий

В чистом поле стадок спасает,

Стадок спасает, домой гоняет.[918]

В Червонной и Белой Руси в день св. Георгия отправляется праздник пастухов. Червоннорусские пастухи встречают Юрьев день песнями, варят кашу и молят св. Георгия о предохранении скота от всякого несчастия[919]. При выгоне, в Юрьев день, стада в первый раз на пастбище, в разных местах России совершают, с помощью знахаря или без него, разные суеверные обряды: по свидетельству Барсова, в некоторых местах Великой Руси, при первом выгоне скота в Юрьев день, пастух по одну сторону от скотины кладет ключ, по другую замок, и по спине скотины водит каким-нибудь железным орудием. Он обходит скот с иконой в руках, имея при себе так называемый «божественный обход», напр.: «Пошли, всемогущий Боже, св. великомученика Георгия Победоносца с пламенным копьем, на сохранение счетного моего скота», — далее следует перечисление опасностей, они суть: звери, сглаз, колдуны, чернецы и пр.[920]

В Олонецкой и Новгородской губерниях на Егорьев день делают завет: «Егорей — свет храбрый! Дай росу тихую, да смирную и сохрани мою скотинку нынешним летом, а я завичаю тебе, в день Ильи света — преподобного, барана или корову или лошадь»[921].

В Пермском крае св. Георгий называется «скотопасом»[922]. В Чухломском и Кологривовском уездах (Костром, губ.) окликают в Юрьев день «Егория храброго» (к которому присоединяют и «преподобного Макария») следующей песней:

Мы вокруг поля ходили,

Егорья окликали,

Макарья величали:

Егорий ты наш храбрый,

Макарий преподобный!

Ты спаси нашу скотинку

В поле и за полем,

В лесу и за лесом,

Под светлым под месяцем,

Под красным солнышком,

От волка от хищного,

От медведя лютого,

От зверя лукавого.[923]

В упомянутых жертвоприношениях и обрядах нельзя не видеть действий, совершенно аналогичных умилостивительным обрядам, которые исполнялись древними греками в честь Аполлона, с целью отвращения бедствий — засухи, заразных болезней, лежавших в руках этого бога палящего солнца. Как Аполлон, насылающий эти бедствия, был вместе с тем и лучшим защитником от них для людей, умевших снискать его расположение, так и св. Георгий — «волчий пастырь», считается лучшим защитником от волков и покровителем скота, принадлежащего людям, которые сумеют угодить святому. Такое угождение и заключается в молитвах и обрядах, связанных с празднованием весеннего Юрьева дня.

Кроме защиты от диких зверей, св. Георгию приписывают власть исцелять скот от болезней и вообще предохранять его от всяких напастей. Около Солигалича и Буя (Костромск. губ.) в Юрьев день, ночью, крестьяне ходят и поют песни с припевами о сохранении стад своих, а в Тульской губ. в Юрьев день служат молебны у колодезей и окропляют скот св. водой[924]. К помощи названного святого нередко прибегают в заговорах, напр.:

— Гой еси, Георгий Храбрый! Укрепи своею силой мощною мое стадо (название его), чтобы оно от потупа не разбегалось, а ходило бы в куче смирнехонько, ело хорошенько и было глаже гладкого горностая (Южн. Сибир.).

— Гой еси, Георгий Храбрый! Исцели от недуга и всякой скорби стадо (имя) и пошли все недуги и скорби на нечистые гады (Южн. Сибир.).[925]

— Защити мою коровушку, св. Георгий, Власий и Протасий![926]

— (От «ногтя». Призываются вместе св. Георгий и Михаил Архангел)… Во еси ты, батюшка, Михаиле Архангел и Егорий Храбрый, бейте и стегайте тугими стрелами, вострыми кнутами двенадцать ногтей рыжова коня, стегайте его по ушам и по заушам, по глазам и по заглазам и т. д… «Батюшка Михаиле Архангел и Георгий Храбрый, выгоните нечистый дух, двенадцать ногтей» (Тобольск, губ.)[927].

Белоруссы поют:

Святой Ягорья коров пасець!

Пасець, пасець, да запасываиць,

З бордзым хортом, з вострым жазлом,

Пасець, пасець, да запасываиць

От того гада бягучыга,

От тэй ведьмы — чирадейницы![928]

ж) Св. Георгий — покровитель охотников (Леший — Полисун — Лисовик).

Как волчий пастырь и смелый охотник, подобно Аполлону, св. Георгий считается и покровителем охотников. В этом отношении он сближается с Сильваном, который, по представлению древних италийцев, был не только покровителем стад от волков, но, кроме того, и покровителем охотников[929]. Властитель над всеми живущими в лесах животными, св. Георгий гонит их или на охотника, или от него. В заговорах на удачную охоту призывают помощь св. Георгия:

— (Великорусс.)Георгий Храбрый, садись на белого коня, бери шелкову плетку и стегай не по пруткам, не по веткам, стегни по белым зайцам, по белой шерсти··· Побежите, белы звери, по своим тропам, по своим заповедям (Вятск. губ.)[930].

— (Малорусс.) Стоит Храбрый Егорей и на сильном коне… Залучает и загоняет в ловушки лисиц бурнастых, долгохвостых, залучает, загоняет белых пчолых ярых зайцев…[931]

Выше указано было на то, что св. Георгий, в качестве «волчьего пастыря», слился с образом лесного духа — Полисуна или Лисовика. Лисовик (— древнеиталийский Сильван, от Silva — лес) по произволу перегоняет зверей в лесу с места на место, то направляя их на зверолова, то в обратную сторону. Как южные славяне приносят св. Георгию в Юрьев день в жертву первого барашка, так восточные и северные русские охотники (также охотники на Бескидах) приносят Полисуну в жертву, т. е. оставляют, в честь его, в лесу, или режут первого пойманного зверя или птицу[932]. В заговорах на удачную звериную ловлю призывают лесных духов точно так же, как выше — св. Георгия, напр.:

Подите вы, сатанаилы, дьяволы, лешие, в такой-то остров, прогоните русаков и беляков (т. е. зайцев) на мои клети поставные, — сумеречные, вечерние, ночные, утренние и полуденные; пригоните, остановите и в моих клетях примкните.[933]

Такое слитие образов св. Георгия и Полисуна соответствует близкому родству, которое представляли в древнейшую эпоху римской жизни Фавн и Сильван с Марсом, и наводит на предположение, что в древности образ лесного духа и у славян был так же тесно связан с образом солнечного бога, как у древних италийцев; в противном случае непонятно было бы, почему черты, свойственные Полисуну, могли войти в состав свойств и качеств св. Георгия, заместившего в народном воображении божество солнца, почему в приведенном выше рассказе из Винницкого уезда волчьим пастырем называется: «Полисун или св. Юрий».

з) Св. Георгий — оракул, податель женихов.

В связи с отмыканием земли и неба и, следовательно, с открытием нового лета, нового сельскохозяйственного года, у многих славянских народов установился обычай, по которому в Юрьев день, в особенности же накануне его, происходят гадания девушек о суженых, произносятся ими молитвы о получении женихов; это, впрочем, повторяется и в другие дни года, связанные с воспоминаниями о новом годе, который в старину отправлялся, в разных местах, в разные дни, напр.: 1-го марта, 30 ноября, 25 декабря. Весенний Юрьев день начинает собой пастушеский год, как 1-е марта, у древних италийцев, праздновавшееся в честь Марса, открывало новый гражданский год. В сербской песне девушка молится Юрьеву дню:

Ђурђев данче, кад ми опет дођеш,

Код матери мене да не нађеш:

јал' удата, јали укопата;

Пре удата, него укопата.[934]

(Юрьев денек, когда опять придешь,

Не найди меня у матери:

(Найди меня) или выданной, или погребенной,

Лучше выданной, чем погребенной.)

У хорватов встречаем вариант этой песни:

Djevojka se Gjurgjevu molila:

«Gjurgjev dane, protjetna radisti!

Gjurgjev dane, kad nu opet dojdeš,

Da kod moje ne najdeš me majke,

Nego da me il' najdeš udatu,

Il' udatu ili ukopatu,

Il' kod vojna. il' u grobu ladnom».[935]

(Девушка молилась Юрьеву дню:

«Юрьев день, весенняя радость!

Юрьев день, когда опять придешь,

Не найди меня у моей матери,

Но найди меня или выданною,

Или выданною, или погребенною,

Или за воином, или в холодной могиле».)

Чешские девушки накануне Юрьева дня ходят в лес и ловят молоденького дикого голубя, которого затем несколько времени содержат в тайне; когда он бывает уже в состоянии летать, его с известными суеверными приемами выпускают на волю, через дымовую трубу. При этом ими поется заклинательная песня, которая обеспечивает получение желаемого жениха[936].

В России св. Георгию, как покровителю невест, девушки также молятся в Юрьев день о женихах и ходят в этот день особенно разубранными и разукрашенными. Отсюда поговорка: «наряжается словно баба на Юрья»[937]. Ср. выше (стр. 167–168) молитвы о суженых и вообще о предметах, касающихся девичьей красоты и любви, обращенные к солнцу. Как божество, покровительствующее любви, св. Георгий отчасти приближается и к Ладу, богу согласия, женитьбы и веселья.

Не думаю, чтобы после указанной параллели между древнеязыческим образом бога солнца, во всех разновидных его проявлениях, и св. Георгием Победоносцем, как понимает последнего простой народ, можно было сомневаться в тождестве обоих представлений в народном сознании. Народ принял из легенды о св. Георгии и сохранил в своем представлении о нем те характерные черты, которые соответствовали древним образам божества солнца, и от себя придал ему некоторые черты последнего, которых вовсе не было в легенде.

***

В заключение считаю нелишним перечислить еще раз главнейшие моменты, сближающие и отождествляющие св. Георгия с божеством солнца: св. Георгий — «бог с небес», золотой конь (Хорс). Эти два эпитета несомненно свидетельствуют в пользу солнечной природы святого. Георгий — Белбог (Дажьбог — Ясонь — Усень), всадник на белом коне, «светло-храбрый», златорукий, с солнцем во лбу, народный витязь (Святовит, Радегаст — Сварожич и пр.), победитель злого духа в виде дракона. Память св. Георгия весеннего празднуется почти одновременно с торжеством гавельбергского Яровита (около 15 апреля) и белорусского Ярила (27 апреля); «храбрый» божественный витязь, в то же время податель плодородия, изобилия и всяких благ, он, и по природе своей, совпадает с только что названными двумя представителями весеннего солнца, а также с представителями припекающего, способствующего созреванию плодов, летнего солнца: южно-славянским Бронтоном (?), балтийскими Святовитом и Припекалом, великорусским Ярилом и мало- и белорусским Купалом. В то же время, под именем Рая (Урая) он совпадает с богом богатства и изобилия — Спорышем. Как податель женихов, он совпадает с Ладом. Не менее характеристично совпадение св. Георгия, «волчьего пастыря» (Полисуна) и покровителя стад, с Аполлоном, получившим эпитет νόμιος, т. е. пастушеский, с Марсом (= Faunuss-Lupercus, Silvanus), Геннилем — Гонидлом, которым приписывалась забота о благополучии стад. Образ св. Георгия, пересаженный на народную почву, очевидно, принял в себя вышеотмеченные черты вытесненного им божества солнца, во всех разнообразных его проявлениях и олицетворениях.

Шейн. Белорусские народные песни 144 (прим. на стр. 280–282)

Божество солнца, величавшееся языческими славянами в момент высшего солнцестояния под названиями: Лад, Ярило, Купало, в христианстве уступило первенствующее место св. Иоанну Крестителю, а местами — св. Апостолу Петру или св. Виту[938]. Впрочем, как мы видели, прежние, языческие, названия не утратились из народной памяти и до наших дней.

Св. Иоанн Креститель в старинном русском сказании (см. выше стр. 164) называется пресветлым солнцем. У чехов существует предание о волшебном (конечно, солнечном) коне, именуемом Янек (Иоанн = Ян), соответствующем солнечному Юрю-конику белоруссов (см. ниже: «Св. Юрий»), Чехи в Ивановскую ночь кидают в воздух зажженные факелы и гадают по пламени их, вопрошая при этом св. Яна как оракула:

Pověz nam, Velky Bože, Svaty Jene,

Dlouho li živi budeme,

Za kolik pak let umřeme.[939].

(Поведай нам,

Великий Боже, Св. Яне!

Долго ли мы живы будем,

Через сколько лет умрем.)

Св. Иоанн, кроме того, как и двойник его Купало, считается покровителем полей, он, по словам купальских песень, ходит по межам и присматривает за житом. Его приветствует «играющее солнце». Привожу несколько примеров таких песен:

— Сонейко, чему Янова ночка не величка.

Сонейко, Сонейко, бо ты рано усходзишь,

Сонейко, Сонейко, рано усходзишь да играючи,

Сонейко, Сонейко, играючи, Яна звеличаючи…

— На Ивана рано

Солнце играло:

На жито урожай

На ярину умолот…

— Сонейко, Сонейко, Ян с Петром ходзець,

Сонейко, Сонейко, да по межам ходзець,

Сонейко, Сонейко, да жита гледзяць…[940]

Сюда же должно отнести и следующую песню, записанную в окрестностях Немана или Западной Двины. Янек целую ночь ходит по полю и охраняет его, а также коров, от козней ведьм:

— Kypalnezka wola

Na igrzysko Janka.

«Nie mam czasu, nie mam,

Do samego ranka.

Trzeba ml nie despa,

Nocy w polu calej,

Zeby wiedzmy żyta

Nie zaiamywaly

I nie odebraly

U mych krowek rnleka,

Bo one umieja

Doič i z recznika».[941]

(— Купалочка звала

Янка на игрище:

«Не имею времени, не имею,

Должно мне не слать

В поле целую ночь,

Чтобы ведьмы жита

Не заламывали,

И не отобрали

У моих коров молока,

Ибо они умеют

Доить и с ручника».)

В Штирии в Ивановскую ночь молятся св. Иоанну и «Тонату», чтобы они охранили поля и скот от грозы и ливней. Девушки, смотря на воду, просят св. Иоанна о том, чтобы увидеть в воде образ своего возлюбленного.[942]

В сербских песнях «Женитьба солнца», «Женитьба месяца» и др. св. Петр получает в дар пшеничный сноп или летний зной [љетне врућине][943]. В чешских песнях его просят о даровании вина, конечно, в смысле урожая винограда[944]. В словинской песне Иисус ставит учеников своих в разные места: св. Петра — «на прекрасное ровное поле»[945]. «Святы Петра жита спелець», — говорят белоруссы[946]. В белорусских песнях св. Петр является товарищем св. Яна (см. выше) или Ильи Пророка, оросителя полей. По словам одной белорусской купальской песни, сам Бог разложил огонь, к которому собрались все святые, «только нет Иллии с Пятром, — Пошел Иллия коло жита». Илья, вероятно, ходит по полям вместе с Петром, как в вышеприведенной песне Ян с Петром «по межам ходзець, да жито гледзяць»[947]. Во всех этих случаях св. Петр является в качестве охранителя и покровителя полей и плодов земных, соединяя в себе, впрочем, способность подавать не только летний зной иьетне вруАине), но еще и грозовые ливни, так как у чехов Петр заменил собой и громовержца Перуна. В малорусских и галицко-русских колядках встречаем ап. Петра в качестве погонщика лошади, запряженной в золотой плужок, за которым ходит сам Господь[948]. Что Петров день считался местами, как и Иванов день, самым длинным днем, а Петровская ночь — самою короткою, доказывается Петровскими песнями, начинающимися, напр., так: «Мала ночка Петровочка»[949]. (Ср. купальские песни, начинающияся словами: «Малая ночка Купалночка», или «Сонейко, чему Янова ночка не величка»[950] и т. п. В «великодной» белорусской песне Рождеству противопоставляется Петров день, как противоположный полюс годового круга (Безсонов. Белорусс. п., I, 21).

По старому чешскому календарю, день св. Вита считался днем высшего солнцестояния, согласно поговорке: «Svaty Vit den nejdelši má» (Св. Вит имеет длиннейший день). Св. Виту чехи еще в XVII столетии приносили в жертву петухов, ему же, как представителю плодородия, приносились в дар печения и вино[951].

Послесловие

Автор книги «Божества древних славян», Александр Сергеевич Фаминцын, был при жизни одним из самых известных петербургских историков музыки и музыкальных критиков. Как ученый-музыковед, он живо интересовался и историей народной музыки и песенного творчества. Именно интерес Фаминцына к истокам русского и славянского песенного фольклора заставил его обратиться к изучению славянского язычества и его следов в народных песнях, заговорах, заклинаниях и других обрядовых текстах.

А. С. Фаминцын не был профессиональным этнографом или религиоведом. Тем не менее, он добросовестно попытался свести в единую систему все доступные ему сведения о дохристианском мировосприятии и обрядности славянских народов. В ходе работы над «Божествами древних славян» ученый обращался к трудам основоположника мифологической школы в России Ф. И. Буслаева, работавших в ее русле А. Н. Афанасьева, А. А. Потебни, а также И. П. Сахарова и других отечественных и зарубежных авторов, интересовавшихся мифами древних славян. А. С. Фаминцын использовал также сочинения древних и средневековых европейских и арабских писателей.

Сам Фаминцын считал свою книгу лишь введением к капитальному труду, в котором он предполагал дать анализ народных песен и отражающихся в них обрядов и обычаев древних славян. Однако преждевременная смерть ученого не позволила ему осуществить этот замысел.

До 1917 года имя А-С.Фаминцына оставалось хорошо известным русскому читателю. Ссылки на «Божества древних славян» и другие его работы можно было встретить в сочинениях как российских, так и западных историков музыки и этнографов. В советский период отношение официальной науки к трудам Фаминцына было, особенно в первые годы, резко отрицательным. По-видимому, здесь сказались пристрастия большевистского руководства, знавшего Фаминцына понаслышке как «реакционера», осмелившегося затеять судебный процесс против «демократа» и вдохновителя «могучей кучки» В. В. Стасова.

Упоминания о фаминцыне в советской литературе, как правило, не обходились без довольно резких выражений в его адрес. К примеру, в «Театральной энциклопедии» о нем сообщалось, что он «выступал противником „могучей кучки" как традиционалист, классицист и вагнерианец»[952]. В «Музыкальной энциклопедии» Л. Ю. Малинина писала: «Музыкально-критическим взглядам Фаминцына свойственна односторонность; он был одним из противников «могучей кучки». В 1869 г. полемизировал с В. В. Стасовым по вопросам народности, национальной характерности и программности, обнаружил при этом ограниченность в оценке передовых явлений русской музыки. Полемика со Стасовым дала повод Фаминцыну затеять судебный процесс, однако выдвинутое им против Стасова обвинение в клевете судом не было признано. Самодовольство и консерватизм Фаминцына увековечены М. П. Мусоргским в музыкально-сатирических памфлетах «Классик» (1870) и «Раек» (1871)»[953]. Обзор критических сообщений о деятельности А. С. Фаминцына в этой статье начинался с фельетона Стасова «Музыкальные лгуны», опубликованного в тогдашних «Санкт-Петербургских ведомостях».

Уделивший немало внимания конфликту Фаминцына со Стасовым, советский историк музыкальной критики Ю. А. Кремлев именовал Фаминцына «ярым противником кучкистов». По словам Кремлева, Фаминцын, «спекулируя в отношении кучкистов понятиями народности и простонародности, еще более обнаруживает свою «немецкую» ориентацию, стремящуюся ввести русский реализм в рамки умеренности, аккуратности и идеальности». Кремлев с возмущением упомянул о «типично иностранной» характеристике русского народа, которую Фаминцын дал в статье «Петербургская хроника» («Мне кажется, — писал Фаминцын, — много можно насчитать характеристичных для русского человека черт, имеющих очень мало общего с простонародным трепаком: широкость характера, некоторое легкомыслие, выражающееся в русском «авось», удаль, проявляющаяся в неимоверно быстрой (неведомой в Западной Европе) езде по необозримым степям, так характерно и в чисто народном духе описанной Гоголем, притом глубина чувства, высказываемая единственными в своем роде задушевными русскими народными песнями»). Если верить Кремлеву, для Фаминцына было характерно «безыдейное профессорское гелертерство взамен целеустремленной, демократической по своим задачам критики»[954].

Ненамного объективнее выглядела характеристика А. С. Фаминцына в биобиблиографическом словаре «Славяноведение в дореволюционной России». В статье о Фаминцыне утверждалось, что «для Фаминцына-музыкального критика характерна недооценка композиторов русской национальной школы. Работы Фаминцына по изучению обрядов и верований славянских народов в значительной мере устарели». «Что касается истории славянского искусства, — писали авторы предисловия к биобиблиографическому словарю, — то во второй половине XIX в. ее изучением занимались в основном В.В.Стасов и А. С. Фаминцын. В. В. Стасов, один из наиболее ярких представителей прогрессивной части русского общества середины и второй половины XIX в., отстаивал мысль о единстве исходных начал культуры русского и всех остальных славянских народов. А. С. Фаминцын сопоставлял русскую и славянскую музыку, рассматривая их с консервативных позиций, что не находило поддержки в прогрессивных кругах русского общества»[955].

Не говоря уже о не совсем точной характеристике взглядов В. В. Стасова по «славянскому вопросу», стоит отметить, что конфликт Фаминцына со Стасовым не был непосредственно связан с их взглядами на славянскую мифологию и фольклор. Тем не менее, именно он, по-видимому, стал одной из причин, по которой в советский период имя А.С.Фаминпына не упоминалось во многих отечественных изданиях, посвященных истории фольклористики. Подробнее к этому конфликту мы еще вернемся чуть позже.

Значительно больше повезло в советскую эпоху старшему брату ученого, академику Андрею Сергеевичу Фаминцыну (1835–1918), которому была посвящена статья в «Большой советской энциклопедии». Однако и он на несколько десятилетий выпал из поля зрения советской истории науки из-за критики в его адрес со стороны Тимирязева в связи с дискуссией вокруг книги Н. Я. Данилевского «Дарвинизм. Критическое исследование». Тоща особенно резко выразился о старшем Фаминцыне В. В. Розанов: «Только правительственной терпимостью (или невежеством?) можно объяснить, что оно не прогнало давно метлой всех этих «Фаминцыных» с университетских и академических кафедр»[956].

Многое в поведении, научных интересах и пристрастиях А.С.Фаминпына можно понять, если обратиться к его биографии, особенно детству и периоду учебы в России и за рубежом. Александр Сергеевич Фаминцын родился 24 октября (5 ноября по новому стилю) 1841 года в Калуге в семье военного. Фаминцыны (другие начертания фамилии — Фоминцын, Фаминцин) происходили из старинного дворянского рода. Александр и оказавший на него сильнейшее влияние старший брат Андрей получили хорошее домашнее воспитание; еще до поступления в гимназию они изучили немецкий и французский языки. В 1847 году семья переехала в Санкт-Петербург. В 1857 году Фаминцын-старший окончил естественное отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета. В 1858–1860 гг. он находился в Германии для подготовки к профессорскому званию, с 1861 года стал читать лекции в Петербургском университете и получил степень магистра, в 1867 — доктора.

Во многом похожим был и жизненный путь Фаминцына-младшего. Окончив Третью петербургскую гимназию, он поступил в университет и в 1862 году также окончил естественное отделение; одновременно он брал уроки по музыкально-теоретическим предметам у М. Л. Сантиса и Ж. Фохта. Затем Александр Сергеевич Фаминцын тоже отправился в Германию доучиваться. Однако в «Германии туманной» он окончательно утвердился в своем интересе к музыке. В 1864 году Александр Сергеевич завершил музыкальное образование в Лейпцигской консерватории, где он учился у людей весьма известных — М. Гауптмана, Э. Ф. Рихтера, И. Мошелеса. В 1864–1865 годах А. С. Фаминцын учился композиции у М. Зейфрица в принадлежавшем тогда Австрии Лемберге (Львове). По-видимому, именно в Германии он стал активно интересоваться трудами братьев Гримм и других представителей мифологической школы, — возникшего на базе немецкого романтизма направления в фольклористике и литературоведении. Ученые мифологической школы, хорошо прижившейся и в России в 50-х — 60-х гг. XIX столетия, считали, что именно в процессе эволюции мифа из него развились другие фольклорные жанры; сходные явления в фольклоре объяснялись исходя из существования в древности общей мифологии, которую было необходимо реконструировать. Особенности концепции мифологической школы следует учитывать при чтении книги «Божества древних славян».

После своего возвращения в Россию с 1865 по 1872 гг. Александр Сергеевич Фаминцын был профессором истории музыки и эстетики Петербургской консерватории. В этот период он с интересом следил за работами, посвященными русскому песенному фольклору. После конфликта группы профессоров с директором А. Г. Рубинштейном Фаминцын в 1872 году покинул консерваторию.

А. С. Фаминцын не только преподавал в консерватории, но и сам создавал музыкальные произведения (пьесы, романсы и др.). Наиболее известны его оперы «Сарданапал» (1875), поставленная на сцене Мариинского театра, и «Уриель Акоста» (1883). Нельзя не обратить внимание на выбор тем для сочинений. Ассирийский царь Сарданапал (Ашшурбанипал) (669 — около 633 до Р.Х.) вел военную и дипломатическую борьбу за сохранение ассирийского государства, по его приказу была создана знаменитая библиотека в Ниневии. Габриель да Коста (Уриель Акоста) (около 1585–1640), происходивший из принявшей католичество португальской еврейской семьи, в 1614 г. бежал в Амстердам, где перешел в иудаизм. Потом этот вольнодумец стал критиковать существующие религии как ложные, отрицал бессмертие души и, наконец, покончил жизнь самоубийством. Очевидно, что в операх проявились политические воззрения Фаминцына как противника нигилизма.

С 1867 г. А. С. Фаминцын выступал как музыкальный критик. Он печатался в «Голосе», «Пчеле», «Музыкальном листке», «Слове», «St.Petersbwger Zeitung», «Nordische Presse», «Вестнике Европы». В 1869 г. Фаминцын основал газету «Музыкальный сезон», которой, если верить Ю. Л. Малининой, «покровительствовали официальные бюрократические круги». «Музыкальный сезон» опубликовал статью «Русская песня как предмет науки» композитора А. Н. Серова, в которой резкой критике была подвергнута обработка русских песен Балакиревым. В ответ участник «могучей кучки» известный композитор А.П.Бородин назвал газету «органом немецкой партии». Настоящая травля со стороны «кучкистов» привела к тому, что в 1871 г. газета прекратила свое существование. В 1872–1877 гг. Фаминцын сотрудничал в «мнимообъективной», по выражению Ю. Кремлева, газете «Музыкальный листок», где, в частности, выступал с критикой оперы Мусоргского «Борис Годунов».

В 1867 г. в газете «Голос» Александр Сергеевич писал, что его удивляет развившаяся в среде русской интеллигенции «какая-то ненависть к Западу и необыкновенная симпатия ко всему восточному». Выступая против «славянофилов-нигилистов», Фаминцын осуждал «желчь», «грубую брань» и «нетерпимость» сторонников новой русской школы в музыке. В ответ появился «Классик», музыкальный памфлет Мусоргского, наверху которого было напечатано «По поводу некоторых музыкальных статеек г. Фаминцына».

В первом номере «Музыкального сезона» 30 октября 1869 г. вышла статья Фаминцына «Славянофилы-нигилисты в музыке и здравая критика». В ней Фаминцын писал, «патриотизм (в нашем случае славянофильство) чувство чрезвычайно похвальное, если оно только не ведет к чудовищной односторонности». Он критиковал Ц. Кюи за отрицание последним византийского и греческого происхождения ладов русской народной песни и стремление приписать им чисто славянское происхождение[957]. В данном случае, Фаминцын показал, что ему не чуждо представление о возможности заимствований в фольклоре.

В той же статье Фаминцын критиковал оперу «Садко» Римского-Корсакова и чешскую увертюру Балакирева в связи с постоянным использованием «трепаков» (так Фаминцын именовал все «банальные простонародные плясовые песни»). Выражался он при этом достаточно определенно: «Гибель тому искусству, которое в "казачке" видит идеал музыки, в площадных шутках черни — идеал юмора, в изображении пьяного мужика — идеал для произведений живописца и скульптора». Из статей Фаминцына ясно, что, любя русский фольклор, он не был, как это часто пытались представить его критики-нигилисты и до 1917 г., и в советский период, врагом «народности»; будучи дворянином и «классицистом», он четко отделял ее от «простонародности».

С конца 1860-х годов в русской фольклористике произошла смена базовой теории. На место мифологической теории пришла миграционная, или теория заимствования. Ее основоположник, немецкий филолог Теодор Бенфей опубликовал в 1859 г. знаменитый сборник рассказов «Панчатантра» со своим изложением концепции заимствования сюжетов из одного источника (индийской литературы). В 1868 г. в «Вестнике Европы» В.В.Стасов (он же «Бах», или «генералиссимус» для его друзей-композиторов) предложил новую теорию происхождения былин, заявив, что все они — результат относительно недавнего и поверхностного заимствования с Востока. Как писал А. Н. Пыпин о Стасове и его теории, его «разнообразные вкусы были развиты впоследствии обширной начитанностью, для которой продолжительная служба в Публичной библиотеке… давала пищу и новые возбуждения»[958]. Теория заимствования была использована Стасовым, по его собственному выражению, «против московских славянофилов и петербургских русопетов»: отрицая в былинах «элемент национальный и элемент христианский», он не видел в них «ни русской истории, ни даже русской мифологии».

Концепцию Стасова критиковали многие ученые-фольклористы — Буслаев, Гильфердинг, Вс. Миллер, Веселовский и другие. В пылу дискуссии Стасова и даже «Вестник Европы», где он печатался, нередко обвиняли в чрезмерном западническом недостатке «русского чувства». Как писал Пыпин, «в конце концов, взгляды г. Стасова не были приняты наукой… Но они далеко не остались без результатов — отрицательных и положительных. Во-первых, они несомненно заставили строже оглянуться на прежние толкования нашего древнего эпоса, умерили жар мифологов, способствовали устранению сентиментальных и аллегорических теорий». В дискуссии о происхождении былин как Стасов, так и его противники показали явную тенденциозность, пытаясь связать научную проблематику со «злобой дня». Уверенности Стасову придавало то, что, несмотря на критику, Императорская Академия наук все же присудила этому, по словам М. К. Азадовского, «врагу лжепатриотизма, подлинному демократу и борцу за национальное искусство» одну из Уваровских премий[959].

А. С. Фаминцын, по-прежнему верный представлениям мифологической школы, принял во внимание некоторые положения работы Стасова. Об этом говорит то, что, по словам самого Фаминцына, он «только с крайней осторожностью и в редких случаях пользовался былинами, в особенности же сказками, в которых древние черты еще гораздо чаще, чем в песнях, являются перемешанными с новейшими наслоениями и чужеземными элементами»[960]. В to же время, А. С. Фаминцын остался убежденным противником теории заимствования в трактовке А. Н. Веселовского и его последователей с их «углублением в христианские источники» и огульным отрицанием славянских языческих традиций как якобы вторичных по отношению к христианству и, опосредованно, античному язычеству.

Одновременно с борьбой за исключение былин из русского фольклора Стасов вел борьбу «за Глинку, против Вагнера». Его раздражал и сам Вагнер, и мифологи, чьи построения были использованы в сочинениях немецкого композитора. У Вагнера, по мнению Стасова, «вечно на сцене либо дурацкие какие-то боги, никому не нужные и не интересные, либо, пожалуй, и люди какие-то все бестелесные, идеальные и выдуманные…» («Вагнер, — писал Стасов, — это настоящий немецкий славянофил по музыке»)[961]. Особенно обострился конфликт между Стасовым и «вагнеристами» в 1868 г., когда в Мариинском театре была поставлена его опера «Лоэнгрин». Вагнер приехал в Россию при содействии великой княгини Елены Павловны, покровительницы Русского музыкального общества, и композитора А. Н. Серова, хорошего знакомого Фаминцына и Вагнера. Конфликт был настолько острым, что в антракте дело доходило до стычек, а в верхних ярусах чуть было не окончилось поединком между двумя юными, говоря по-современному, «фанатами» итальянской и вагнеровской оперы. Серов и Фаминцын выступили в печати с восторженными оценками нового произведения немецкого композитора. Даргомыжский, Кюи, Стасов и другие кучкисты, напротив, крайне враждебно отнеслись к «Лоэнгрину» и вообще творчеству Вагнера (следы такого отношения были весьма заметны и после 1917 г.). В ходе дискуссии Стасов писал о попытках Вагнера и вагнеристов «бросить стремление к правде и реализму, которое составляет главную задачу нашего времени»[962].

В 1870–1880 гг. А. С. Фаминцын был секретарем главной дирекции петербургского отделения Императорского Русского музыкального общества. Еще в консерватории он начал работу по переводу на русский язык ряда немецких учебников. В 1868–1886 гг. вышли в свет его переводы «Учебника гармонии», «Учебника фуги», «Учебника простого и двойного контрапункта», «Элементарной теории музыки (с дополнениями переводчика)» Э.Ф.Рихтера, «Руководства к правильному построению модуляции» Ф. Дрезеке, «Всеобщего учебника музыки» А. Б. Маркса. Последний, как с явным одобрением писал Ю. А. Кремлев, отличался нечуждыми демократизма взглядами и «бетховенианством». Большинство переводов Фаминцына неоднократно переиздавалось и после смерти Александра Сергеевича.

С Русским музыкальным обществом для Фаминцына были связаны не только годы плодотворного труда, но и тот конфликт, в который оказались вовлеченными Стасов, Балакирев, Кюи и другие деятели «могучей кучки». Первоначально Стасов не был противником Русского музыкального общества. Даже утвержденный в 1859 г. устав общества был составлен его братом Д. В. Стасовым. Однако Владимир Стасов выступал против созданной в 1866 г. консерватории, считая необходимым только начальное музыкальное образование. В этих целях по его инициативе была учреждена Бесплатная музыкальная школа. По мнению Стасова, директор консерватории А.Рубинштейн и Русское музыкальное общество «без должного уважения относились к новой русской музыке». Еще до прихода Фаминцына в дирекцию Русского музыкального общества по настоянию Даргомыжского дирижером симфонического оркестра общества был приглашен один из «кучкистов» Балакирев. 9 января 1869 года Даргомыжский умер. Весной 1869 г. покровительница общества великая княгиня Елена Павловна добилась увольнения Балакирева. В ответ сначала П. И. Чайковский в газете «Современная летопись», а затем, ссылаясь на него, и В.В.Стасов в «Санкт-Петербургских ведомостях» осудили отстранение Балакирева. Как писал Е. Г. Салита в книге «Стасовы в Петербурге-Петрограде», «после стасовской статьи и фельетона Чайковского лагерь великой княгини двинул в атаку своих борзописцев. В их писаниях не было ни одного доброго слова о новой русской музыке, о ее творцах. Только презрение, отрицание и высокомерные поучения. Тон в этом задали небезызвестный критик Ростислав… и консерваторский профессор Фаминцын»[963].

6 июня 1869 г. в «Санкт-Петербургских ведомостях» появилась статья Стасова «Музыкальные лгуны». О содержании статьи можно судить уже по ее началу: «В музыке, как и во всяком другом деле, есть свои ретрограды. Нынешняя арена их — газета «Голос». Там они копошатся и ползают, словно какие-нибудь музыкальные Скарятины и Аскоченские: там их целое гнездо: там сидят вместе г. Фаминцын с г. Серовым и Ростислав с некиим г. И». Стасов осудил их всех «со всеми их менуэтами, со всеми их скоморошьими плясками и дураковыми сказками»[964]. В развернувшейся дискуссии Фаминцын доказывал, что в России необходимо ставить иностранные оперы, особенно Вагнера, поскольку это будет способствовать появлению не подражательного русского оперного искусства. В ответ в статье «По поводу письма г. Фаминцына» Стасов выразился весьма резко: «Значит, Фаминцын считает, что в России все еще нет национальных оперных произведений? В это трудно поверить. Такому профессору не разрешили бы преподавать в русской консерватории»[965].

Наконец, Фаминцын не выдержал. Он подал на Стасова в Петербургский окружной суд за клевету, желая смыть с себя «неприличное пятно». Процесс начался в апреле 1870 г. Это был первый «музыкальный» процесс в России. Стасов, профессиональный юрист, защищал себя сам. По мнению Е. Г. Салиты, он «превратил суд в позорище для господина профессора», доказав необъективность Фаминцына, который «с презрением относился к русской музыке, обвиняя ее в подражательности». Суд счел обвинение в клевете необоснованным, однако расценил слово «лгуны» как брань в печати и приговорил Стасова к штрафу в 25 рублей и домашнему аресту на 7 дней. Любопытно, что Балакирев, с защиты которого начался открытый конфликт Фаминцына со Стасовым, к тому времени уже успел «склониться к реакции». После пребывания в Праге у братьев-славян он писал Стасову: «Вы смотрите на все через космополитическое пенсне». Раздраженный Стасов в ответ в октябре 1869 г. назвал «славянофилом» и самого Балакирева.

Борьба продолжалась и после суда. Стасов, выпускник училища правоведения и сам юрист, сильно обиделся на юристов: «Только-то вы и поучились, широкого, светлого и глубокого в нашем училище, что, дескать, пусть только бы «слов неприятных не появлялось», а на деле пусть ты сто раз прав — это все равно, но ты должен быть наказан!»[966] Мусоргский написал посвященный Стасову «Раек», в котором высмеивался «лагерь княгини» — «клевреты Евтерпы», как их именовали «кучкисты». Ц.А.Кюи клеймил «писк г. Фаминцына», заявлял, что «характер музыки г. Фаминцына… крошечный, мелкий, лилипутский», а его опера «Сарданапал» — это «мертвая необозримая поляна, покрытая туманом». Критиковал Фаминцына и более умеренный Ларош. Этот критик осуждал Фаминцына, Серова и даже Кюи как «вагнеристов». Об опере «Сарданапал» Ларош писал как об откровенно консервативной сатире на прогрессивный лагерь. Особенно не понравился критику хор мятежников в I картине третьего действия: «Хор этот до того нестроен и нескладен, что живо изображает ту анархию, в которую мы неминуемо впадем, когда восторжествуют пагубные учения социалистов и коммунистов»[967].

Начиная с середины 1870-х гг., постоянный интерес А.С.Фаминцына к музыкальному фольклору нашел, наконец, отражение в его публикациях. В 1875 г. в Лейпциге вышло в свет подготовленное С. А. Фаминцыным первое учебное издание русских народных песен, «Русский детский песенник» (ч. 1–2). В 1876 г. А. С. Фаминцын выпустил сборник 150 несен западноевропейских народов, содержавший русские, украинские, польские, чешские песни, под названием «Баян» (второе издание вышло в соавторстве с Г. А. Дольдом в 1885 г.)

В 1870-х гг. Фаминцын продолжал интересоваться творчеством Вагнера, который заявил об отмене всех видов искусства, предлагая взамен «Gesammtkunstwerk» — «собирательное творение искусства». В 1876 г. в связи с открытием «Дома торжественных представлений» в Байрейте, построенного специально для постановки произведений Вагнера, А. С. Фаминцын присутствовал на представлениях цикла «Кольцо нибелунгов» и участвовал в дискуссии о Вагнере (одна из главных тем в русской прессе 1876 г.).

А. С. Фаминцын не был ни явным славянофилом, ни западником-"прогрессистом". В отличие от своего антагониста Стасова и многих русских ученых-фольклористов того времени, он не принимал активного участия в политической деятельности. Тем не менее, и его коснулись революционные потрясения в России конца 1870-х годов. В апреле 1879 г. после ночного обыска братья Фаминцыны были арестованы. Как писал биограф Фаминцына-старшего Б. П. Строгонов, «в тюрьме жандармы подвергли их унизительному обыску, их раздевали, измеряли рост и т. д. Затем их поместили в одиночные холодные и сырые камеры с убогой арестантской мебелью. Лишь после активного вмешательства ректора университета А. Н. Бекетова и преподавателей они были через 4 дня освобождены из-под стражи под поручительство ректора»[968]. Причины ареста остались неясными даже для министра народного просвещения, враждебно относившегося к Андрею Сергеевичу Фаминцыну (Фаминцынстарший имел репутацию демократа; в 1889 г. он ушел из университета в знак протеста против введения полицейского режима в учебных заведениях). Фаминцын-младший был, вероятно, арестован «за компанию». Интересно отметить, что в апреле были арестованы и двое братьев Стасовых — Дмитрий Васильевич, демократически настроенный присяжный поверенный, и Александр Васильевич, «благонадежный» директор пароходного общества «Кавказ и Меркурий». Последний, как признавали сами жандармы, был арестован по ошибке вместо Владимира Васильевича. Таким образом, репрессии одновременно коснулись и Стасовых, и Фаминцыных. По-видимому, аресты носили «профилактический» характер и были связаны с неудачным покушением на императора Александра II, которое совершил 2 апреля 1879 г. террорист А.К.Соловьев.

В 1881 по поручению Академии Наук А. С. Фаминцын составил рецензию на книгу С.Шафранова «О складе народно-русской песенной речи, рассматриваемой в связи с напевами». В 1881–1882 гг. Фаминцын, не будучи этнографом-практиком, использовал свой собственный способ собирания фольклора. В «Отечественных записках», «Историческом вестнике», «Журнале министерства народного просвещения», варшавском «Русском филологическом вестнике» было опубликовано письмо-обращение А. С. Фаминцына к читателям и всем любителям народной поэзии с просьбой присылать ему тексты народных песен «с мелодиями» (нотами).

К моменту выхода в свет «Божеств древних славян» Фаминцын уже был членом этнографического отдела Императорского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете. Однако все приобретенные ученым познания не спасли его от критических рецензий. Так, например, в «Вестнике Европы» редактор журнала А. Н. Пыпин ("А.В-н") писал, что автором предпринята попытка «реставрировать, хотя приблизительно, тип древнейшей общеславянской народной песни» и «труда автор действительно употребил очень много»[969]. Однако из-за игнорирования предыдущего опыта «построенная автором система древнеславянской мифологии едва ли удовлетворит специалистов», ибо Фаминцын не различает «сходства и простые созвучия». Подвергнув критике концепции автора о территории, на которой поклонялись Дажьбогу и Хорсу, сопоставление Геркулеса с Ярилою, а также ссылки на оказавшуюся подложной Краледворскую летопись, ибн Фадлана и упоминание р. Туры и Тура-Тау в Уфимской губернии в связи с культом Тура у славян, Пыпин пишет, что «трудные вопросы науки обыкновенно не кажутся такими для дилетантов». В заключение, рецензент выразился весьма сурово: «Было бы гораздо лучше, если бы автор ограничил свою задачу: не предпринимая созидания новой мифологической системы, удовольствовался основными достоверными фактами древней мифологии, направил бы свой труд на свою специальную задачу — собирание и сличение музыкальных данных и извлечение из них своего вывода».

Думается, что А. Н. Пыпин, автор «Истории русской этнографии» (1890–1892), был достаточно объективен. В 1880-х гг. Фаминцын, даже с учетом сделанных им оговорок в отношении былин и сказок, выглядел как «последний из могикан» почти вытесненной из научного обихода мифологической школы. В то же время, не исключено, что критика была связана не только с недостатками самой работы. В том же выпуске журнала была напечатана и статья В. В. Стасова «Тормозы нового русского искусства», в которой, хотя и вскользь, опять упоминался все тот же печальный инцидент, ("необыкновенный случай", по выражению самого Стасова), когда Русское музыкальное общество отказалось от услуг Балакирева, что и привело к выяснению отношений между Стасовым и Фаминцыным в суде.

Материалы книги «Божества древних славян», несмотря на критику в ее адрес, широко использовались в славистике того времени. Так, например, в «Славянских древностях» Л. Нидерле нашел отражение анализ Фаминцыным этнографических материалов, связанных с Ладой, богиней, которую Фаминцын включал в славянский пантеон. Дискуссия о Ладе продолжалась в славистике и позднее. Фаминцын предложил свою трактовку трехярусного членения знаменитого Збручского идола, исходя из древнего представления о делении мира на небо, землю и подземный мир. Эта концепция нашла поддержку у многих славистов.

В 1888–1891 годах вышли в свет еще несколько значительных работ А. С. Фаминцына. В журнале «Баян» было напечатано его сочинение «Древняя индокитайская гамма в Азии и Европе с особенным указанием на ее проявление в русских народных напевах»[970] (отдельное издание было опубликовано в 1889 г.) с многочисленными нотными примерами. В 1889 г. была издана книга Фаминцына «Скоморохи на Руси»[971], получившая массу положительных откликов в прессе. В 1890 г. в серии «Памятники древней письменности и искусства» издательством Общества любителей древней письменности (основано в 1877 г. известным любителем археологии и археографии князем П.П.Вяземским, издавало этнографически исключительно ценные и факсимильные издания древних памятников) было выпущено сочинение А. С. Фаминцына «Гусли, русский народный музыкальный инструмент: Исторический очерк с многочисленными рисунками и нотными примерами»[972]. В «Гуслях» А. С. Фаминцын анализировал упоминания о гуслях в былинах и песнях, объяснил, почему одно и то же название «гусли» имеет разный смысл у русских и сербов. Это сочинение было награждено от Императорского Русского археологического общества большой серебряной медалью. В 1891 г. увидела свет книга А. С. Фаминцына «Домра и сродные ей музыкальные инструменты русского народа: Балалайка. — Кобза. — Бандура. — Торбан. — Гитара: Исторический очерк»[973]. Фаминцын в этом сочинении показал, как на базе заимствованной с Востока домры развился такой национальный инструмент как балалайка, установил западное происхождение бандуры. Часть работы он посвятил истории проникновения в Россию семиструнной гитары.

В 1890-е годы Фаминцын вместе с братом жил на Васильевском острове (8 линия, д. 17; по данным Адресной книги Санкт-Петербурга). Незадолго до смерти он опубликовал работы «Богиня весны и смерти в песнях и обрядах славян»[974] и «Древнеарийские и древнесемитские элементы в обычаях, обрядах, верованиях и культах славян»[975] (вышла также отдельным изданием в Москве). По-видимому, эти наброски должны были составить часть второго выпуска сочинения по славянской мифологии, закончить которое Александр Сергеевич не успел.

Александр Сергеевич Фаминцын умер 6 июля (24 июня по старому стилю) 1896 г. в местечке Лигово под Петербургом. В сообщении о смерти Фаминцына, опубликованном в «Этнографическом обозрении» отмечалось, что «для нас важнее всего его труды в области этнографической, именно по исследованию нашей музыкальной старины». Говоря о «Скоморохах» и «Индокитайской гамме», автор сообщения писал, что они «заслуживают полного внимания со стороны исследователей русской бытовой старины и русской народной музыки».

После смерти Фаминцына статьи о нем были помещены в «Настольном энциклопедическом словаре» братьев Гранат, в «Энциклопедическом словаре» Ф.Павленкова (по берлинскому изданию 1924 г. упомянуты оба брата, причем Александр Сергеевич — как «композитор и писатель»), в словаре Брокгауза и Ефрона, где говорилось, что «его лекции являются первым обширным и самостоятельным трудом в области истории музыки на русском языке»[976], в дополненном издании «Музыкального словаря» Гуго Римана. Уже после смерти Фаминцына в 1901 г. был переиздан в Санкт-Петербурге составленный им «Русский детский песенник. Собрание песен с народными напевами. Часть I», в который вошли 60 песен для одного голоса.

Архив А. С. Фаминцына хранится в бывшей Государственной Публичной библиотеке (Российской национальной) имени М. Е. Салтыкова-Щедрина (фонд 805). Здесь лежат так и не опубликованный «Биографический и исторический словарь русских музыкальных деятелей» (начатый в 1880-х гг.), материалы (наброски, выписки) к словарю, а также к работам «Очерки славянской мифологии» (1895–1896) — видимо, второму выпуску сочинения о божествах славян, и к уже вышедшим сочинениям (с 1860-х гг.). В архиве находятся и письма тех, с кем он переписывался. Среди авторов писем — Г. А. Ларош, Ф. Лист, Р. Вагнер, хороший знакомый композитор А. Н. Серов, фольклорист В. Ф. Миллер и другие. С представителями «могучей кучки» связаны материалы конфликта со Стасовым из-за фельетона последнего «Музыкальные лгуны».

В советский период в статьях, посвященных славянской и балтийской мифологии, довольно часто встречались цитаты из «Божеств древних славян» и других работ А. С. Фаминцына. Особенно широко они использовались в сочинениях неославянофилов и трудах академика Б.А.Рыбакова «Язычество древних славян» и «Язычество древней Руси». Правда, Б. А. Рыбаков критикует книгу «Божества древних славян» за то, что в ней мало внимания уделено Роду и рожаницам, и «Рода нет в числе рассматриваемых божеств» (за то же он критикует и «последователей Фаминцына» — В. В. Иванова и В. Н. Топорова). Рыбаков высоко оценивает работу Фаминцына «Богиня весны и смерти в песнях и обрядах славян», в которой он «еще до Д. Фрэзера, сопоставил славянские обряды с мифом о Деметре и Персефоне». В то же время, он упрекает Фаминцына за то, что тот не включил Макошь в общий перечень славянских божеств[977].

Нередко на книгу «Божества древних славян» ссылаются как на источник цитат из других сочинений. Например, Б. А. Рыбаков использует приведенные Фаминцыным переводы отрывков из «Жития святого Отгона» Герборда, «Славянской хроники» Прокоша и др.

Разумеется, многие положения работ Фаминцына в наши дни не могут быть признаны наукой. Не будучи лингвистом, автор позволял себе чрезмерно широкие сопоставления между различными мифологемами и др. Тем не менее, нельзя не признать, что сочинения Фаминцына внесли немалый вклад в развитие славяноведения.

Издание «Божеств древних славян» — первое из серии переизданий памятников отечественной и зарубежной славистики, предпринимаемых издательством «Алетейя» в рамках новой серии «Славянские древности», которую и открывает данная книга. Все переиздания планируется снабдить указателями и отсылками к более поздним работам.

Николай Добронравин

В указатель включены основные имена языческих, а также связанных с ними христианских персонажей. Для удобства читателей приведены варианты мифологем, позволяющие найти информацию о современном этапе их изучения в «Мифологическом словаре» (Советская энциклопедия, 1991, далее —?.). Из раздела «Система славянской мифологии» отобраны только ключевые мифологемы (в указателе выделены).

Авсень 121 M

АВСЕНЬ 250

Аги (Ахи Будхнья) 74 M

Агни 69 M

Агурамазда (Ахурамазда) 68–70, 72–73, 75–76, 78, 91, 127 M

Адити 75 M

Аид 79, 80 M

Анаита (Анахит) 91 M

Анагита (Ардвисура Анахита) 71, 91 M

Аполлон 20, 78–79, 82, 84, 87, 96, 106 M

Apec 79, 82, 90, 97, 106, 118 M

Ариман (Ахриман) 71–72, 78 M

Артемида 41, 46, 79, 82, 85–87, 91 M

Артемида Этолийская 19

Артемида Эфесская 91

Арьаман (Арьяман) 73 M

Атримп (Аутримпс) 113 M

Афина 78, 87 M

Афродита 79 M

Бага (Бхага) 73 M

Белбог (Белобог) 97 M,

БЕЛБОГ 145

Белен (Белин) 20, 97

берегини 40, 58 M

Бог (языческ.) 36, 37, 46, 125 М,

БОГ 128, 145

бог-громовник 75, 105, 127 М

Божич 125 М

БОЖИЧ 177

Божья Матерь, Богородица 35, 48, 64, 103 М

Брама (Брахма) 73, 87, 111 M

Бронтон 20

Вайсгаутис 112

Вайшгант, Вайшгантос (Вайжгантас) 117 M

Варуна 73, 75, 78, 87, 91, 127 M

Велес (Волос) 10, 37–38, 40, 46 M

Венера 22, 89, 90, 92 M

Верефрагна (Веретрагна) 71 M

Веста 87–90 M

ветры 74, 76–77, 110

вилы 40, 46 M

св. Вит 50

Вишну 87, 111–112 M

св. Власий 10, 37

водяник 125 M

водяницы (русалки) 125 M

Вритра 74, 112 M

Вулкан 89–90 M

Габиаугия (Габьяуя) 117, 118 M

гарпии 78 M

Геката 85, 86, 91–92, 110 M

Гелиос 77–79, 106 M

Гелиос — Аполлон 79

Генеша (Ганеша) 87 M

гений-покровитель дома 103 M

Генниль 24, 45

ГЕННИЛЬ 197

св. Георгий 48–49, 65, 103, 115, 120, 122 M

Гера 77, 79, 81, 87 M

Гера Аргивская 19–20, 79, 91

Геракл 84 M

Геркулес 84, 118 M

Гермес 77, 79, 82–87, 92 M

Геровит (см. Яровит) 29

Гестия 87 M

Гефест 77, 79 M

Гея («Земля») 77–78, 81 M

Гимэрот 83

гиперборейские девы 57 M

Гиперион 77 M

Гониглис 117

горгоны 78 M

«Горы» 77

грей (граи) 78 M

Дажьбог 35–36, 39–41 M

ДАЖЬБОГ 222

ДЕД 147 M

Деметра 77, 79–80, 86 M

демоны 24–25, 69, 72, 74, 103, 110, 114 M

Дзевана 22

Дзидзилья (Дзидзиля, ср. Додола) 22, 45 M

Диана 22, 87, 89–92, 110 M

Див 39 M

Дива 40 M

Дий (Дый) 40–41 M, ДЫЙ 129

Диомед 19, 46 M

Диона 81 M

Дионис(ий) 21, 79, 82, 86, 90, 92 M

добрый бог 26, 45–46, 55

добрые духи 72

додонские нимфы 80

дождящие нимфы 81

дриады 21, 80 M

духи 20, 22–23, 44, 88, 103, 112, 126 M

духи тьмы 72

дэвы 70, 76 M

Жива 23, 45 M

Живье 22

Жизнь 22

Зевс 69, 71, 76–82, 85–87, 90–91, 110, 127 M

Зевс Додонский 80-81

Зевс Ликейский 81

Зевс Мессенский 80

Земилукис 112, 113

Земина (Жемина) 113 M

Земинела (Жеминеле) 112, 113, 118 M

Земенник (Земниекс) 113, 123 M

Земме 113

Земня 23, 51, 113

злой бог 26, 45–46, 55

злые духи 70–72, 103, 105, 112

Иесса 22, 44

Иима, Иама (Йима, Йама) 68 M

св. Илья, Илия 36, 51, 59, 63 M

Индра 69, 73–75, 78, 90, 111–112, 127 M

Ирис («Радуга») 77

Кастор 22 M

Квирин 89, 93 M

керы 78 M

Кибела 86 M

Коляда 41 M

Кронос 77 M

Купало, Купала 41 M

КУПАЛО 276

куреты 80 M

Лад 125 ЛАД 262

Лада, Леда 22 (ср. Лето M)

Ладо 41

лары 88 M

Лель 22

лесные девы 91

Ляда 22, 45

Ма (Беллона) 91 M

Маворс, Мамерс (Марс) 89

Маржана (Марена) 22 M

Мария Голендуха 59

Марс 22, 30, 89–91, 93–94, 96–97, 99, 106 M

маркополы 114

маруты 74 M

МАТУШКА КРАСНОЕ СОЛНЦЕ 290

Мать ларов (Акка Ларентия) 92 M

Мен 91 M

Меркурий 87, 89 M

Минерва 87, 89 M

Митра 69–71, 73, 76, 79, 82, 106, 127 M

Митра-Варуна 73 M

св. Михаил 103 M

мойры 78 M

Мокошь 36, 40, 46 M

«Мрак» (Эреб) 78 M

навьи (см. Навь — M.) 40, 41, 46

небесные добрые гении (язаты) 70

НЕБО 131

Непогода 22

Нептун 87 M

нереиды 77 M

Нерей 77 M

нимфы 20, 44, 76, 80–81 M

Ния (см. Навь — M.) 22, 45

«Ночь» (Никта) 78 M

Оккупернис 112

Окопирнос (Окопирмс) 109 M

Оне 89–90, 92 M

Ормузд (см. Агурамазда) 69

Парджанья 111 M

парстуки (барздуки) 114, 119 M

пенаты, домовые боги 21, 24, 32, 88, 103, 113 M

Пергрубий, Пергрубиос (Пергрубюс)

113, 120, 122 M

Переплут 40–41, 64 M

Перконос (Перкунас) 36

Перкун, Перкунос (Перкунас) 105–116, 121 M

Перкуна-Тете 107

Перкунс (Перкунас) 106, 112

Персефона 80, 85, 92 M

Перун 36–37, 40–41, 46, 51 M

св. Петр 59, 63 M

Пизамар 29

Пиколл, Пиколлос (Пеколс) 110–112, 114–115 M

Пиктулис 105, 112

Пильвит (Пильвитс) 113, 121 M

Пифон 78 M

Плутон 22, 79, 85 M

Подага 26 M

Погода 22

Позвизд 41

Пойколлос, Поклус (Пеколс) 110–112 M

Полель 22

Поллукс (Полидевк) 22 M

Понт («Море») 77

Поревит (см. Прове — М.) 28 ПО-

РЕВИТ 194

Поренут 28

Посейдон 79, 87 M

Потримп, Потримпос, Потримпус

(Потримпс) 109–115, 121 M

Похвист 22, 41

Похвищель 22

ПРАБОГ 145

Приап 31 M

Припег(к?)ала 31

ПРИПЕКАЛО 196

Прове 26 M

Прокопий-жатвенник 63-64

«Пуп вод» 72

Пурувит 29

Пушкайт, Пушкайтис (Пушкайтс) 114, 119–120 M

Равана 87 M

Радигаст, Редигаст (см. Сварожич — М.) 25, 26, 54

РАДЕГАСТ (РЕДИГАСТ) 191

Рея 77, 86 M

Ринвит 29

Род 40, 58 M

рожаницы 40, 58 M

Руиевит (Руевит) 28–29 М

РУИЕВИТ 194

Рьгл (неправильн.) 40

Савитар 75 M

Сатурн 31–33, 89–90, 92 M

Свайкстикс (Звайгстикс) 113, 121 M

Сварог 35, 125 М

СВАРОГ 147

Сварожич 25–26, 34–35, 40–41, 46, 125 М

СВАРОЖИЧ 180

Святовит (Свентовит) 26–29, 45, 52–55, 84 М,

СВЯТОВИТ 130

Селена 77, 79, 86, 91 M

Сива 26, 31

Сильван, сильваны 91 M

Сим (неправильн.) 40

Симарьгл (Семаргл) 36 M

Сцилла 78 M

«Солнце» (Сауле; см. Диевас — М.) 106, 113

Стрибог 36, 39, 41, 110 M

Сурья 75 M

Тартар («Преисподняя») 77 M

Таусень (Авсень) 41 M

творец молнии 20, 47, 127

Тистрия 72

титаны 77–78 M

Тихе (Тиха) 85 M

Три 22

«Трибог» пруссов 109, 112

Триглав 29, 30, 52 M

Тримпус (Тримпс) 112 M

Тримурти 87, 111 M

Трое 22

св. Троица 22 M

Трояк 22

Троян 40–41 M

Typ 41, 95 ТУР 240

Турупид 29

упыри 40, 58 M

Уран («Небо») 77–78, 91 M

Усень, Усинь (Авсень) 41, 121 M

Фавн 91, 93 M

Фавна 91

Феб 78

Ферония 92

Флора 92 M

Фортуна 20 M

фурии 84 M

Хаос 77–78 M

Хауриари 117

Хорс, Хрс 36–37, 40–41, 46 M

ХОРС 206

ЦАРИЦА-вода 291

Церера 22, 89, 92 M

циклопы (киклопы) 77

Чарноглав 29

Чернобог 26, 33 M

«Черная Деметра» 86, 87

черные духи 74

черт, чертища 125 M

Шива 87, 111 M

Эос 77 M

Эрот 77–78, 83 M

Юад 112

Юнона 20, 85, 87, 89–91, 93 M

Юпитер 22, 87, 89–90, 93 M

св. Юрий (Георгий) 10, 96; СВ.

ЮРИЙ (ЕГОРИЙ ХРАБРЫЙ) 314

св. Яков (Иаков) 51 М

Янус 89–91 М

Ярило (Ярила) 9 М ЯРИЛО 227

Яровит (Геровит) 29–30, 45, 55 M

ЯРОВИТ (ГЕРОВИТ) 194

ЯСОН (ХАСОН) 178

Добронравин H. С. — послесловие, именной указатель, 1995 г.;

«Славянские древности» — название серии;

Емельянов Ф. В. — художественное оформление, 1995 г

Директор издательства: Абышко О. Л.

Главный редактор: Савкин И. А.

Научный редактор: Добронравии Н. С.

Художественный редактор: Емельянов Ф. В.

Корректор: Абышко Л А.

Фаминцын А.С.

Божества древних славян

(из серии «Славянские древности)

ЛР № 040528 от 15. 09. 93 г.

Сдано в набор 23. 10. 94. Подписано в печать 15. 01. 95.

Гарнитура «Академическая. Печать офсетная. Бумага офсетная № 1.

Формат 60Х88/16. Объем 23 п. л… Уч. изд. л. 25. Тираж 3000 экз.

Зак. № 3275

Издательство «Алетейя»

Санкт-Петербург

Вознесенский пр., 34-6

Телефон издательства: (812) 315 7086

Санкт-Петербургская типография № 1 РАН

199034, Санкт-Петербург, 9 линия, 12

Примечания

1

Буслаев. Ист. оч. I, 598.

2

Шафарик. Слав. древн. II, I, 10 и сл.

3

Пафлагонам предшествовал вождь Палемен, храброе сердце, родом энет (έξ Ένετών). Ил. II, 851–852. — Энеты составляли самую значительную часть населения Пафлагонии. Strabo. XII, 543.

4

Шафарик. Слав. древн. I, III, 269–270.

5

См. Anton. Erste Lin. I, II. Стат.: Religion, Regierungsfonn и пр. — Суровецкий. Иссл. нач. н. слав. — Шафарик. Слав. древ. I, III, 277 и сл. — Карамзин. Ист. гос. Росс. I, III. — Соловьев. Ист. Росс. I, III. — Макушев. Сказ. иностр. II. — Гаркави. Сказ. мусульм. — Воцель. Древ. быт. ист. сл. II. — К re k. Einl. in d. si. Liter. I, 41 и сл. и др.

6

Слав. древ. II, I, 14.

7

Так делит славянское племя Шафарик (Слав. древн. II, I, 50). Некоторые причисляют поморян к отделу полабскому или балтийскому, а также рассматривают лужицких сербов как особую группу (Пыпин и Спасович. Ист. сл. лит. I, 7;? 1062).

8

См. Mакушев. Ист. задун. сл. 6–7.

9

Кrek. Einl. in d. si. Liter. I, 68 и сл

10

ПСРЛ I, 3, 5.

11

Herder. Id. z. Phil. D. Gesch. IV, 37–42.

12

Grimm. D. Myth. I, 4.

13

Полибий (во II веке до Р.Х.), рассказывая о завоевании галлами принадлежавших этрускам земель в северной Италии, замечает, что край, прилегающий к Адриатическому морю, занимает другое племя, весьма древнее, называемое венетами; обычаями и образом жизни они немного отличаются от кельтов, но употребляют другой язык. Гильфердинг. Древ. пер. ист. слав. II, 206 (прим.).

14

Strabo. V, 214–215.

15

Гильфердинг. Древ. пер. ист. слав. II, 189, 227–228, 229.

16

Штритер. Изв. Виз. ист. I, 14.

17

Кепцен. Библ. л. № 7, 88.

18

Herod. IV, 108.

19

Слав. древн. I, II, 17 и сл.

20

Cosmas. Chron. Bohem. 7, 10.

21

Изображения их см. в ст.: Hammerstein. Echte Wend. Goetz.

22

Rukop. Kraledv.: Cestmir.

23

Там же: Zaboi.

24

Срезневский. Обож. солн. 40.

25

Rukop. Kraledv.: Beneš Hermanov. См. ниже ст. «Солнце».

26

M. Bielski. Kron. I, 70.

27

Dlugosz. Hist. Pol. I, I, 47–48; II, VII, 447.

28

M. Bielskl. Kron. I, 70–71.

29

Stryikowski. Kron. Pols. I, 137.

30

Procosz. Chron. Slav. 112–113.

31

Maresch. Thurius. Annal. Henu. I, IV.

32

Chron. Slav. 113.

33

Chron. I, 3; VI, 26; VII, 44, 52.

34

Herbord. Vita S. Ott. II, 30; III, 22, 32.

35

Chron. I, 83.

36

Достойно внимания то обстоятельство, что в Староградском гербе, вошедшем, со временем, в Состав Мекленбургского герба, встречается рука, держащая кольцо. Renizmann. Num. Wappenb. Taf. 12: №№ 80, 95; Taf. 27: №№ 136, 137, 143–146. — Siebmacher. N. vollst. Wappenb. I, 34.

37

Считаю нелишним дать здесь место небольшой заметке о городах древних славян: «Все народонаселение области, — говорит Макушев, — сосредоточивалось в деревнях и селах; центром же административным и религиозным был город. Город, в противоположность деревне, означал огороженное и укрепленное место. Города были деревянные (срубить город) и земляные (сметать город). Не имея постоянного народонаселения, города служили для окрестных жителей надежным убежищем в случае неприятельского нашествия. Сюда сходились также для поклонения и жертвоприношения богам, равно как и для общественных дел. От того в городе не было других построек, кроме храма (в тех местах, где вообще сооружались храмы) и княжеского двора. В особых пригородах жило торговое сословие. Впоследствии же пригороды слились в одно с городом: таким образом произошли торговые города… Города у балтийских славян постоянно сохраняли свой древний характер, служа сборным местом для сельского народа. Значение их религиозное и административное. Даже там, где была развита обширная торговля, город оставался незастроенной крепостью, а около него лепились пригороды и слободы, населенные купцами и промышленниками. Города укреплялись деревянными стенами или земляным валом». Сказ. иностр. 112, 116.

38

На этих знаменах, по крайней мере в некоторых случаях, были написаны изображения богов. Так, по словам Титмара, на знаменах лютичей была изображена какая-то богиня (Chron. Vil, 47). В другом месте тот же автор говорит, что лютичи, идя войной, следовали за богами, им предшествовавшими (Chron. VI, 16.). Это, разумеется, следует понимать в том смысле, что впереди войска несли военные знамена или значки с изображениями на них богов.

39

Chron. VI, 17, 18; VII, 50.

40

Adam Brem. Hist. ecel. II, 18. Здесь речь идет, очевидно, о том же истукане, который Титмаром назван Сварожичем. Может быть, это последнее имя было только эпитетом Редигаста, именем которого Титмар называет, как мы видели выше, самый город Ретру. Позднейшие писатели упоминают о Редигасте, имя же Сварожича более не встречается у западных летописцев. Вообще, и в описаниях города Ретры у Титмара и Адама находим разногласия, может быть, впрочем, обусловленные некоторыми перестройками города в течение полустолетия, разделявшего обоих названных писателей.

41

Helmоld. Chron. I, 2, 6, 21, 52, 83; II, 12. Здесь и ниже, приводя переводы текстов иностранных писателей, я позволил себе пользоваться, в некоторых случаях, переводами соответствующих отрывков, встречающихся в сочинениях Касторского, Котляревского, Срезневского, Макушева, Гаркави, Афанасьева и др.

42

Saxo. Hist. Dan. 826, 830–831, 842–843.

43

Срезневский. О языческом богослужении древних славян, 53.

44

Название храма или вообще священного здания: Contina несомненно находится в связи со словами: к(Ж)т (болг.), кут (серб.), kot (словин.), kaut (чеш.), kat (польск.) = угол, кут (русск.) = задний угол в избе, к(Ж)ща (болгар.), kyha (сербск.) = дом, куща (русск.) = намет, шатер. Ср. старослав. к(Ж)тина, польск. kacina. Срезневский. О языческом богослужении древних славян, 39, прим. 3.

45

Котляревский. Сказ. об Отт. 23, 47, 49, 52, 53, 60, 61, 64, 73, 74, 75.

46

См. у Макушева. Сказ. иностр. 81.

47

Zeuss. D. Deutsch. 38

48

Chron. VII, 52.

49

Срезневский. О языческом богослужении древних славян, 42, 52.

50

Hammerstein. Echte Wend. Goetz. 178. — К этой статье приложены маленькие изображения божков, найденных в разных местах, некогда заселенных балтийскими славянами, а именно: в Вагрии, Штральзунде, Верхней Лужице и Ней-Стрелице. Все они, по характеру и одеянию своему, очень похожи друг на друга. Ушки и выступы на некоторых из них свидетельствуют о том, что идолы эти прикреплялись к чему-то. Это были, вероятно, пенаты, т. е. домовые божки, о почитании которых, как мы видели выше, неоднократно упоминается летописцами балтийскими, и в таком случае они, вероятно, прикреплялись к стенам комнат; может быть, они насаживались на шесты и служили боевыми значками, о которых пишет Титмар.

51

Близ истока реки Гаволи (Havel), в герцогстве Мекленбургском, на берегу Дамбекского озера, действительно находилось языческое святилище в Черном городе (Castrum Czarnitz). Город этот упоминается в дарственной грамоте XIII в. Beyer. D. I andw. d. Redar. 107. — Кроме того, ныне известна Черная гора (Czarna Gora) в восточных лесных Карпатах, у верховьев рек Тиссы, Прута и Черемоша. Головацкий. Геогр. слов. 349. (Ср. выше (стр. 21) о храмах Геродотовых будинов, которых Шафарик признает за славянских жителей Волыни и Белоруссии. Czarna Gora лежит несколько западнее нынешней Волынской губернии). Может быть, упоминаемое Масуди священное здание славян находилось в вышеназванном «Черном городе», или на «Черной горе» в Карпатах.

52

Гаркави. Сказ. мусульм. 125, 139–140.

53

О языческом богослужении 38. — Маку ш ев, между прочим, так выражается о приведенном свидетельстве Масуди: «Сравнивая описания Масуди и немецких летописцев, мы должны согласиться, что в существенном они сходны: все три храма, по показанию Масуди, были пострены на горе, и кроме того, один из них, при море. Что славяне любили строить свои храмы на возвышении и у моря или озера, свидетельствуют Титмар, Адам Бременский, Гельмольд, Саксон Грамматик, Сефрид и другие. Славянские храмы отличались великолепием и искусством… В храмах ставили изображения богов»… Существующее у балтийских славян поклонение идолу, которого называли Сатурном, подтверждается свидетельством Видукинда. В описании Масуди, по мнению Макушева, остаются необъяснимыми и потому сомнительными следующие места: 1) известие об отверстиях, вделанных в крыше первого из вышеописанных храмов, для наблюдения за восходом солнца, 2) о звуках, исходящих из вершины этого здания, и 3) об изображениях абиссинцев и эфиопов во втором храме. Сказ. иностр. 98–99. — Попытка к объяснению 1-го и 3-го из этих пунктов, а также вообще характера и значения идола Сатурна, сделана мною ниже. (См. стат.: «Звезды и Зори и т. д.», «Чернобог».)

54

Штритер. Изв. Виз. ист. III, 39.

55

Голубинский. Ист. р. церк. I, 533.

56

Буслаев. Ист. христ. 519, 522.

57

Тихонравов. Лет. р. Лит. IV. 3: 99, 108.

58

Рус. Достоп. I, 94.

59

Калайдович. Пам. XII в. 19.

60

ПСРЛ II, 234. — Ср. там же: V, 84.

61

Москвит. 1844. I, 243.

62

ПСРЛ V, 73.

63

Костомаров. Памятники старинной русской литературы. III, 118.

64

Голубинский. Ист. р. церк. I, 521.

65

Тихонравов. Лет. р. лит. IV, 3: 107–108 — Срезневский. Обож. солн.

66

ПСРЛ II. 5.

67

Charmoy. Rel. de Mas. 325, 340, 367.

68

По свидетельству Густинской летописи, «Перконос, си есть Перун, бяше у них (русских) старейший бог, создан на подобие человече, ему же в руках бяше камень многоценный аки огнь, ему же яко Богу жертву приношаху и огнь неугасающий з дубового древия непрестанно поляху». ПСРЛ II, 257. Паление неугасающего огня было, кажется, в обычае только у литовцев. Нестор, по крайней мере, о таком обычае у русских умалчивает.

69

ПСРЛ I, 22–23, 34, 50.

70

Голубинский. Ист. р. церк. I, 209.

71

ПСРЛ I, 31.

72

Голубинский. Ист. р. церк. 200. — Почайна — ныне маленькая речка, текущая вне города Киева, к северу, и впадающая в Днепр. Карамзин. Ист. Гос. Рос. I, прим. 383.

73

ПСРЛ I, 34; V, 121. -Ср. там же: IX, 64, 65.

74

Карамзин. Ист. Гос. Рос. I, прим. 463.

75

Погодин. Древ. р. ист. II, 637. — Ср. также Карамзин. Ист. Гос. Рос. II, прим. 414.

76

Карамзин. Ист. Гос. Рос. V, прим. 107, 137.

77

Там же. I, прим. 225. — M а к арий. Ист. р. церк. II, 29., пр. 60.

78

Карамзин. Ист. Гос. Рос. I, прим. 463.

79

Костомаров. Памятники старинной русской литературы. I, 221–222, 225.

80

Мест. сказ. 8–9.

81

Гаркави. Сказ. мусульм. 95–96.

82

Костомаров. Памятники старинной русской литературы. III, 119.

83

Тихонравов. Лет. р. лит. IV. 3: 89. — Буслаев. Ист. христ. 522.

84

Тихонравов. Лет. р. лит. IV. 3: 97, 98, 99, 102.

85

Тихонравов. Лет. р. лит. III, 2: 5. Божества, упоминаемые в этом памятнике, — замечает Гихонравов, — принадлежат именно русской мифологии, т. е. Перун, Хорс и Троян; но и письмо и произношение обнаруживают в памятнике болгарское происхождение. Отсюда, как и из нескольких других свидетельств, с вероятностью можно заключить, что древнейшие мифические основы были общи у славян восточных, т. е. у русских, болгар и сербов. Там же. III. 2: 3.

86

Kron. Pols. I, 137.

87

ПСРЛ II, 257.

88

Рус. ист. сбор. IV, 46–47.

89

Голубинский. Ист. р. церк. I, 210, 211.

90

Ист. Росс. I, 88.

91

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу II, 269.

92

Гаркави. Сказ. мусульм. 265.

93

Chron. Bohem. 10.

94

Cestmir. Zaboj.

95

Dlugosz. Hist. Pol. I, 74 — Procosz. Chron. Slav. 112–113.

96

Thietmar. Chron. VII, 50.

97

Saxo. His. Dan. 824, 826.

98

Thietmar. Chron. VI, 18.

99

Thietmar. Chron. VI, 17. — Adam Brem. Hist. eccl. IV, S. — Helmold. Chron. I, 51. -Herbord. Vita S. Ott. III, 4.

100

Thielmar. Chron. VI, 17.

101

Chron. I, 52.

102

ПСРЛ I, 22–23, 31, 34.

103

Strabo. V, 215

104

Гильфердинг. Древ. пер. ист. слав. II, 187.

105

Штритер. Изв. Виз. ист. I, 14.

106

Раковский. Показал. I, 13.

107

Чолаков. Българ. н. сб. 29.

108

Караџuћ. Срп. рjечн. Сл. «варица»

109

Чолаков. Българ. н. сб. 35.

110

Березин. Хорват. II, 508.

111

Канитц. Дун. болг. 81.

112

Чолаков. Българ. н. сб. 46.

113

Пам. болг. I, 211–212. — Ср. также Ефименко. О Яриле, 102 и сл.

114

Cosmas. Chrom. Bohem. 197.

115

Древн. быт. ист. слав. 188–189. — Подобное же отношение большинства средневековых писателей к остаткам ненавистного им язычества послужило причиною тому, что многие черты языческого богослужения, не успевшие сохраниться в направленных против язычества и его обрядов пастырских посланиях или соборных постановлениях, для нас остаются неизвестными. Еще в XVII столетии Павел Эйнгорн, писавший о курляндских латышах, в главе о языческих их празденствах, указав на то, что о праздниках этих почти накаких известий не имеется, прибавляет: «Лучше ничего не знать о таких бесовских делах, чем иметь о них какие-либо сведения». (Einhorn. Reform, g. Lett. IV.) — Если так могли выражаться писатели XVII века, то понятно, что с неменьшею брезгливостью отворачивались от всего языческого христианские писатели более ранних столетий, которые могли бы, в качестве очевидцев, изобразить в своих сочинениях многие интересные черты языческого быта европейских народов. Отсюда чрезвычайная скудость познаний наших о языческом богослужении древних славян.

116

Cestmir. Zaboj.

117

Grohmann. Albergl. a. Böhm. 41, 75, 103.

118

Relnsb. Düringsfeld. Pestkai. 300–301, 363–365.

119

Dlugosz. Hist. Pol. I, 48. — Ср. выше стр. 41. — Prokosz. Chron. Slav. 113.

120

Chron. VI. 18.

121

Chron. I, 52; II, 12.

122

Chron. VI, 17.

123

Herb or d. Vita. S. Ott.? 32. См. ниже ст.: «Олицетворение месяца» (Триглав).

124

Saxo. Hist. Dan. 824–827.

125

Herbord. Vita. S. Ott. II, 32.

126

Saxo. Hist. Dan. 827.

127

Chom. I, 52.

128

Chorn. VI, 18. — Рассказывая об обезглавлении лютичами начальника взятого ими города Nimci, Титмар называет этот акт жертвою богам. Там же. IV, 9.

129

Hist. eccl. II, 50.

130

Chron. I, 52.

131

Herbord. Vita. S. Ott. II, 32.

132

Hist. Dan. 825. — Мясо жертвенных животных съедалось жертвователями, кости же, вероятно, зарывались в землю: лужицкие сербы еще в прошедшем столетии зарывали косточки от телячьей головы, составлявшей обрядное пасхальное кушанье, под воротами хлева, как средство, ограждающее от колдовства. (Prov. -blatter d. berlaus. G. d. Wiss. 1783. 72.) Обязательное зарывание в землю костей животных, составляющих в некоторые праздничные дни обрядную трапезу, наблюдается нередко в числе обычаев разных славянских народов. Народы литовского племени, во времена язычества, также зарывали обыкновенно кости жертвенных животных, дабы они не сделались добычей зверей и тем не подверглись осквернению. — Что же касается неумеренности за праздничным пиром, то до настоящего времени словаки в годовой зимний (рождественский) праздник считают необходимым за обрядной трапезой наедаться до изнеможения, или, как они выражаются, «do rozpuku», вследствии чего и самый св. вечер получил у них, на народном языке, название «обжорного». (Sbor. Mat. Slov. 167.) — Малоруссы при том же случае считают долгом насыщаться взваром и кутьей до крайней возможности, последствием чего обыкновенно бывает боль в животе. (Терещенко. Быт русского народа. VII, 63.) — Народы литовские, как увидим ниже, за обрядной трапезой наедались «до рвоты».

133

Vita. S. Ott. II, 14.

134

Vita. S. Ott. III, 4.

135

См. у Котляровского. Сказ. об Отт. 60.

136

Hist. eccl. II, 18

137

Chron. I, 83.

138

Hist. Dan. 825. — К жертвенным обрядам следует отнести и характерный обычай лютичей, упоминаемый Титмаром: «При заключении мира, — говорит он, — лютичи отрезают у себя волосы с макушки и передают их другой, договаривающейся с ними стороне, правой рукой, вместе с пучком травы» (Chron. VI, 18). Замечательно, что, по свидетельству Геродота, сходным образом чествовались на острове Делосе умершие гиперборейские девы: местные девушки и юноши, в виде чествования умерших дев, приносили на могилу свои волосы, намотанные на прялки (девушки) или на какое-либо растение (юноши). (IV, 34). — Бельский рассказывает, что чехи в 734 году, оплакивая смерть Любуши, бросали в возженный у ее могилы огонь обрезанные волосы и ногти (M. Bielski. Kron. ws. sw. L. 220). — До сего времени в Черногории матери и сестры умершего отрезают свои косы и кладут их в могилу вместе с дорогим покойником. (Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 117.)

139

Штритер. Изв. Виз. ист. III, 39.

140

Срезневский. О языческом богослужении древних славян, 21.

141

ПСРЛ I, 34.

142

Костомаров. Памятники старинной русской литературы. I, 235.

143

Сага Олаф. Тригвес. Рус. Ист. Сбор. IV, 47.

144

Доп. к акт. ист. I, 27–28.

145

Сахаров. Сказ. р. нар. II, VII, 22.

146

Этн. Сбор. V, 68–72.

147

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу III, 770–771.

148

Тр: Яросл. ст. ком. V, 160.

149

Сахаров. Сказ. р. нар. II, VII, 21. — Терещенко. Быт русского народа. VI, 11–12.

150

Тихонравов. Лет. р. лит. IV, 3: 89, 92, 93.

151

Перм. Сбор. II, 30.

152

Гаркави. Сказ. мусульм. 269.

153

ПСРЛ I, 35.

154

Чт. Об. ист. и др. 1848. VII, II, 32.

155

Костомаров. Бунт. Ст. Раз. 94.

156

К. Данилов. Др. р. ст. 235.

157

Чт. Об. ист. и др. 1848. VII. II, 32.

158

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу II, 259; III, 424. — Абевега р. суев. 152.

159

ПСРЛ I, 35.

160

К. Данилов. Др. р. ст. 234.

161

Абевега р. суев. 153. — Сахаров. Сказ. р. нар. I, II, 67.

162

Костомаров. Слав. миф. 97. — Совершенно сходный святочный обычай встречается и у южных славян. Так, в Герцеговине, на рождественский праздник, берут двое «чесницу» (хлеб) и ставят между собою. Один спрашивает другого: «Виден ли я из-за хлеба?» Другой отвечает: «Немного виден». Тогда первый говорит: «Нынче немного, пусть же в будущем году совсем не буду виден». (Караџuћ. Срп. рjечн. 356.) — Тот же мотив повторяется и в болгарском рассказе. Пришел поп в село за получением обычного праздничного сбора с поселян съестных продуктов. Сложив свою добычу в кучу, он скрылся за нее и спросил:. «Видите ли меня, селяне?» — «Видим тебя, видим», — сказали селяне. — «Дай Бог, чтоб в будущем году не видели!» — воскликнул поп. (Чолаков. Болгар, н. сб. 133.).

163

Сахаров. Сказ. р. нар. II, VII, 13.

164

Сахаров. Сказ. р. нар. I, III, 16.

165

Терещенко. Быт. р. нар. V, 34–35.

166

Петрушевич. Общер. днев. 61.

167

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 187; II, 253–254, 258.

168

Филарет. Обз. дух. лит. I, 17.

169

ПСРЛ I, 6.

170

Тихонравов. Лет. р. лит. IV. 3: 90, 94.

171

Доп. к акт. ист. I, 18.

172

Duncker. G. d. Alt. Ill, 29. Величайшая масса света проявлялась в том блаженном саду, у горы богов (т. е. на небе), куда, по верованию иранцев, когда кончился золотой век, удалился Иима (индийский Иама), где одновременно светили солнце, луна и звезды, где царил вечный свет и никогда не наступало мрака. Может быть, воспоминание об этом светлом жилище Иимы сохранилось в наших колядках, где очень часто, в форме, сделавшейся почти стереотипною, говорится о тереме, в который через три его окошечка в одно и тоже время светят солнце, луна и звезды.

173

Vend. I, 9, 10, 12.

174

We1сker. Gr. Götterl. I, 135.

175

Duncker. G. d. Alt. IV, 66.

176

Herod. I, 131.

177

Spiegel. Avesta III, V–VII; Ormazd-yast; Jaçna XXXVII, 1–3; Mihr-yast. 73–74.

178

Vend. XXI, 20, 22.

179

Spiegel. Avesta III, XX; Qarahét-yast 1–3; Jaçna. I, 35.

180

Spiegel. Avesta III, XXV–XXVI; Mihr-yast. l, 3, 28, 33, 36, 65, 70, 96, 97, 100, 101, 125, 127, 132.

181

Duncker. G. d. Alt. IV, 126.

182

Herod. VII, 40, 55.

183

Spiegel. Avesta. III, XVU — XIX; Abân-yast.

184

Yaçna. LXIX, 19; Zamâd-yast. 51–52.

185

Tistar-yast. Cv. также ниже ст.: «Духи тьмы и пр.».

186

Spiegel. Avesta. Ill, XLVII. -Duncker. G. d. A. IV, 129. — Herod. I, 140.

187

Впоследствии идея высшего божества и всемогущества выразилась у индусов в лице Брамы — «души мира», источника всего бытия. Брама изображался с четырьмя лицами, обращенными на четыре стороны света.

188

Duncker. G. d. Alt. Ill, 36 и сл.; IV, 88, 89, 168. -Ludwig. D. phil-rellg. Ansch. d. Veda. 29, 54. — Mihr-yast. 50; Yaçna. XXXVII, l, 2; XU, 19–25; Vend. XIX, 56, 62. — Herod. I, 131. — Подробнее о поклонении древними ариями Ирана и Индии стихийным божествам будет говорено позже, в соответствующих статьях.

189

Источниками для нижеследующего краткого очерка религиозного мировоззрения греков служили мне, кроме цитируемых мест из эпоса Гомера, Истории Геродота, Описания Греции Павсания, еще соотвествующие места из Теогонии Гесиода, Гимнов Гомера, также из сочинений: Curtius. Gr. Gesch., Weber. Allg. Weltg., Weicker. Gr. Götterl., Preller. Gr. Myth. и др.

190

Отношение неба к земле, как типа мужского к женскому, выразилось в греческой мифологии в сочетаниях Урана и Геи, Кроноса и Реи, Зевса и Геры, также Деметры.

191

Независимо от Аполлона, почитание солнца, как светила дня, у греков подтверждается многими свидетельствами древних писателей: в клятвах, вместе с реками и землей, призывалось в свидетели и солнце — Гелиос (Ил. III, 277 и ел); ему приносились жертвы (Гомер, Атеней); у Эсхила — Прометей призывает «всевидящий круг солнца»; Пифагор признавал солнце за бога, и вообще философы охотно называли солнце, луну и звезды богами (Цицерон); Сократ, проведя целую ночь, до утренней зари, в размышлении, помолился солнцу и пошел; греки у Лукиана приветствуют восходящее солнце движением руки. Солнцу приписывалось, как и У древних ариев, очистительная сила: в честь Гелиоса-Аполлона с древнейших времен устраиваемы были очистительные и умилостивительные торжества, для отвращения голода, болезней, чумы. We Icke r. Fr. Götterl. I, 402, 412–413, 459–460.

192

Herod. II, 52.

193

Pausan. IV, 33.

194

Одисс. XIV, 327–328.

195

Pausan. I, 17; VII, 21.

196

Одисс. XII, 62–63.

197

Pausan. X, 12.

198

Pausan. VIII, 38.

199

Фригийцы, по словам Плутарха, верили, что бог солнца зимою спит, а летом бодрствует, а потому весною шумным торжеством встречали его пробуждение от сна. Пафлагоняне же представляли себе, что он зимою бывает скован, а весною освобождается от оков. Welcker. Gr. Götterl. I, 430.

200

Herod. V, 7.

201

В Элиде, по словам Макробия, представителями солнца служили Аполлон и Дионис: первый — в светлой, летней половине года, второй — в темной, зимней. На монетах в Митилене вместе изображались Аполлон и Дионис. В Дельфах, по свидетельству Плутарха, четыре зимних месяца посвящены были Дионису. Wе1сker. Gr. Götterl. I, 431, 432.

202

Herod. II, 51.

203

Pausan. VI, 26: «В Келлене (в Аркадии)… — говорит Павсаний, — Гермес, пользующийся там высоким уважением, изображен в виде детородного уда, стоящего на пьедестале».

204

«На острове Имбросе называли Гермеса Ίμβραμος, — название это, кажется, тождественно с Ίμερος». (Preller. Gr. Myth. I, 297.) — «Эрот — есть другой Гермес, вариант его», — говорит Велькер: Ίμβρος = Ίμερος, Έρως. (Welcker. Gr. Götterl. I, 349.)

205

См. Welcker. Gr. Götterl. I, 334.

206

Сын мой, Гермес, (говорит Зевс) тебе от богов наипаче приятно с сыном Земли сообщаться; ты внемлешь, кому пожелаешь. Гомер. Ил. XXIV, 333–335.

207

См. гимн Гомера в честь Гермеса, где в весьма забавной форме изложены похождения и проделки хитрого и умного новорожденного бога. — О Геракле, в некотором отношении сродном с Гермесом, упомяну ниже, когда буду говорить о римском Геркулесе. (См. ниже ст.: «Единый верховный небесный бог» — Святовит.)

208

Плутарх, в «Вопросах о римских обычаях» (77), замечает, что у римлян способность помогать родам приписывалась светящейся Юноне (Juno Lucina) и луне, так как, по народному поверию, роды совершаются легче всего во время полнолуния.

209

Pausan. Ill, 14.

210

Ср. Theocr. Id. II, 12 и сл.

211

Theog. 411 и сл.

212

Voss. Myth. Br. Ill, 190 и сл.

213

VIII, 42.

214

Pausаn. II, 24. — Самое широкое развитие получили фантастические изображения богов у индусов: «Божества (в Индии) противопоставляются простым смертным посредством противоестественного нагромождения членов: голов, рук и ног, — говорит Любке. — Так, бог Равана имеет 4 головы и 20 рук; Брама и Вишну изображаются с 4-мя, Шива с 4-мя или 5-ю головами, последний иногда с одной головой, но с 3-мя глазами (ср. выше: 3-х и 4-х головые Гермы, 3-х годовая Геката, 3-х окий Зевес). Иногда Вишну получает львиную или кабанью голову, Генеша — даже слоновью голову (ср. выше Геката с 3-мя или 4-мя звериными головами, “Черная Деметра” с конской головой); наконец, встречаются трехголовые фигуры, изображающие не что иное, как индийскую Троицу (Тримурти): Брама, Шива и Вишну». Lübcke. Gesch. d. Plast. I, 10–11.

215

Ludwig. D. phil.-rel. Ansch. d. Veda. 49.

216

Mommsen. Röm. Gesch. I, 161 и сл.

217

Preller. Röm. Mylh. I, 166 и сл.

218

Müller. D. Etrusk. II, 58 — В гимнах Вед Варуна восхваляется в выражениях, почти буквально совпадающих с приведенной только что характеристикой древнейшего Януса: «Я, царь Варуна…, воле Варуны подчиняются все боги», — ив другом месте: «Он (Варуна) распростер землю пред солнцем, он устроил весь мир, он владыка вселенной, он распределил времена, дни, месяцы, годы, священные обряды. По его законам текут реки и наполняют море, которое, однако, не выходит из берегов; в водах его золотой чертог». Мы видели выше, что Варуна называется «четырехлицым» (ср. Janus quadrifrons). Ludwig. D. phil. -rel. Ansch. d. Veda. 48, 50, 54.

219

В Греции божество луны почиталось в лице Артемиды, Селены, Гекаты, отчасти — Геры Аргивской; в Малой Азии — в лице Анаиты (в Армении, в Цели Понтийской), Мена (Μήν), бога луны (в Кабире Понтийской, во Фригии), Ma (Μά), богини луны (в Каппадокии), и т. д. Strabo. XI, 532; XII, 535, 557, 559, 577.

220

Mommsen. Röm. Gesch. I, 233.

221

Statius. Theb. IV, 514.

222

Lucanus. Phrasal. VI, 743.

223

Mommsen. Röm. Gesch. I, 233, прим. — В открытых в долине реки По многочисленных свайных постройках древних италийцев, при новейших раскопках не найдено ни одного предмета, который бы имел соотношение с культом богов, а равно и ни одного идола. Heibig. Die Ital. 24.

224

Mommsen. Röm. Gesch. I, 115 и сл.

225

ПСРЛ 1, 3, 12.

226

Лютичи и велеты обыкновенно признаются за разные названия одного и того же племени.

227

Kühnel. D. Sl. Ortsnam. 155–156.

228

Эрбен. О сл. мифол. 112, пр. 1.

229

Эрбен. О сл. мифол. 121.

230

С о s m a s. Chron. Bohem. 10.

231

Virgil. Aen. VII, 170 и сл. — Ovid. Metam. XIV, 313 и сл.

232

Вильцы — третье название, дававшееся поколению велетов. Вероятно, однако, лютичи, вильцы и велеты были разными ветвями одного поколения.

233

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. II, 44. — Вспомним, что Аресу, близкородственному Марсу, приносились в жертву собаки (Preller. Gr. Myth. I, 257). He произошло ли и название сербов (Serbi, Sirbi, ίρβοι древних писателей): срб, србин от одного корня с сабинским hirpus, hirpinus? В таком случае, имена славянских народов: вильцев, хорутан и сербов были бы синонимами и находились бы, подобно названию италийских гирпинов, в ближайшем соотношении с культом божества солнца, одним из главнейших символов которого, у большинства древних народов, был волк. Вспомним стоявшее во служении Марса древнее товарищество или братство «Волков» (Luperci) в Риме, святилище этих «Волков» находилось на Палатине CLupercal); рядом с ним существовало еще другое товарищество «Волков» (Фабийское), имевшее свое святилище, вероятно, на Квиринале (Momrnsen. Röm. Gesch. I, 50, 53). Достойно внимания, что в Этрурии, при слиянии рек Тибра и Пара, на сабинской границе, стоял город Horta или Horlanum, ныне Orti (Мasselin. Diet. gen. de geogr. I, 628).

234

Festus. De verb. sign. 342.

235

См. у Гильфердинга. Древ. пер. ист. сл. II, 156, 157, прим. 14 и 15.

236

Mоmmsen. Röm. Gesch. I, 25. — Deecke. Etr. Stud. III, 367.

237

Bréal. Les tab. Eugub. XXVI.

238

Перечень сабинских слов см. у Henop. De ling. Sab. 52–54; Müller. D. Etrusk. I, 34–35. пр. 97.

239

Kühnel. D. Sl. Ortsnam. 78.

240

Hомис. Укр. приказ. 3689.

241

Голевацкий. Геогр. слов. 39–43. — Кн. больш. черт. 61.

242

Следует, однако, заметить, что слово «белый» в старину не только служило обозначением белого цвета, но выражало приблизительно то, что ныне означает «красный» т. е. красивый, прекрасный. Титмар (Chron. VIII, 3) пишет: «Beleknegini, id est pulehra domina slavonice dicta». В жизнеописании Отгона Бамбергского (S. Crue.? 20) читаем: «ad… civitatem, quae a pulehrо loci illius in barbara locutione vocabulum trahens, Belgrod nuncupatur». См. у Гильфердинга. Ист. балт. слав. I, 233.

243

Впрочем, чесница может быть называется так потому, что в нее запекается монета: кому достанется кусок печения, заключающий в себе монету, тот считается счастливым — «честит». В Свищове, в Болгарии, подобный же хлеб с запеченной монетой называется «бугувица» (боговица), там его разрезают и едят 20 декабря. Ч о лаков. Българ. н. сб. 56.

244

Должно ли считать простой случайностью совпадение имен некоторых древнеиталийских городов с названиями древних городов и поселений преимущественно западнославянских, напр: Taete, Cures, Bovianum (ныне Bojano) в Самнии, и Тетин (Tetin), Курим (Kourim) — древнейшие чешские городища (Воцель. Древ. быт. ист. слав. 239, 244), Bojaneviz (в акт. XIII в., ныне — Jennewitz) в герц. Мекленбургском (Кühnеl. D. si. Ortsnam. 62), ср. также местечки: Бояново в Познан, обл., Боянов в Чехии, Бояны в Буковине (Го левацки и. Геогр. слов. 29). — Vulсi (— Wici), в южной Этрурии (прежде занятой народами умбрийского или сабинского племени), и Vičin (чеш.), Вучин (серб.) и т. п. Ср. Vuilci (Вильцы или Лютичи) у Гельмольда. — Luna, Luca на северо-западной, Perusia — на восточной окраине Этрурии (последняя — на умбрийской границе), и древнеславянский город Луна (ныне Люнебург, в бывш. корол. Ганноверском: «castrum Luna, quod hactenus Lumbork vocitatur», — говорит Длугош, причем прибавляет, что славяне называли лунный свет, сияющий в ночную пору, «lunam vocant». Hist. Pol. I, 84 (Ср. древнеслав. лоунь, рус. лунь); Лукф, Лукавец, Лукавицы — многочисленный ряд названий местностей в землях западных и южных славян (Головацкий. Геогр. слов. 191–192), Кривая Лука, Турьи Луки, Великие Луки и т. п. в России (Кн. больш. черт. 22, 234, 266); Perun. Peron (в акт. XIII в., позже Pron, Prohnstorf) в Балтийском Поморье, Перан в Истрии, Перущица в Болгарии, Перун, Перуново и т. п. в разных местах России (см. ниже ст.: «Перун»). — Buxenthuin, Velia в Лукании, и Буконец (ныне Любек. «Castrum et civitatem Bukowyec, quam Almanni Lubyk appellant», — говорит Длугош. Hist. Pol. I, 84); Головацкий (Геогр. слов. 35–36) называет еще 9 местечек этого имени в Лужицах, Чехии, Галиции; кроме того Буковина, также Бук, Букова, Буково, Буковско и пр.; Буки в Киевской губ.; Вилия, деревня на реке того же имени в Волынской губ. (Welija польс.). В Ипат. летоп. упоминается Велия (Головацкий. Геогр. слов. 56); в Воскрес. летоп., в списке городов литовских, называется река Велия (ПСРЛ VII, 240). — Croton в Бреттии, Crotona в Этрурии, и Krtov, Krteň, Krtenoy и т. п. в Чехии (См. у Эрбена. О слав. миф. 96). — Очевидно, римское влияние в названиях городов в славянских землях, каковы, напр… VillaRome, Roma (в акт. XIV в.) в герц. Мекленбургском (Roma, река в Венгрии); Mamerow (в акт. XVII в.), Marsowe (в акт. XVIII в.) в герц. Мекленбургском, Mar-marušska stolice — уезд в Венгрии (Головацкий. Геогр. слов. и Кühnеl. D. si. Ortsnam. См. соответствующие названия). Ср. Mamertium в Бреттии.

245

Mommsen. Röm. Gesch. I, 45.

246

Röm. Myth. I, 7.

247

Русс. инор. I, 6.

248

Petrus de Dusburg. Chron. Pruss. V, 78–79. — Adam Brem. Hist. eccl. IV. 18.

249

Grunau. Preuss. Chron. I, 63.

250

Hartknoch Sel. diss. VIII, 144.

251

L. David. Preuss. Chron. 108, 134.

252

Kruse. Urgesch. d. Esthn. V. 48.

253

Einhorn. Hist. Lett. Ill, 584.

254

Kruse. Urgesch. d. Esthn. V. 48–49, 52. — «13 мая, — пишет еще в 1836 г. пастор Карлблом, — я предпринял первый крестовый поход против Mahjas-Kungi или домовых богов, которые у латышей этого (эрмесского) прихода отчасти пользуются еще большим уважением и которым два раза в год, в праздники св. Георгия и св. Михаила, хозяева, в ночную пору, приносят жертвы. Эти Mahjas-Kungi считаются злыми духами (разумеется, это уже позднейшее, искаженное представление), которых можно такими дарами умилостивлять и делать безвредными» («Inland» 1836, № 39: Heidn. Opferd. in Uvl.). — Почитание змей, по замечанию Костомарова, сохранялось в силе до XVI века, и следы его остаются до сих пор. Домашний уж был гений — покровитель дома. Почитание домашних ужей перешло к кривичам и сохраняется до сих пор в народных обычаях белоруссов. Русс. инор. I, 20. (Ср. тоже у римлян, стр. 93).

255

Русс. инор. I, 14.

256

Kruse. Urgesch. d. Esthn. V. 51. прим.

257

Более всего находим сходных имен в списках богов прусских и латышских, несколько общих имен встречаем между богами жмудскими (и собственно литовскими) и латышскими; меньше общих имен встречаем между богами прусскими и жмудскими (и собственно литовскими).

258

Einhorn. Ilist. Lett. III, 583.

259

Reform, g. Lett. I, 614.

260

Мат. для этн. Лат.: загов. № 526.

261

Kruse. Urgesch. d. Esthn. V. 49.

262

Мат. для этн. Лат.: загов. № 192, 258, 339, 55, 60, 369, 453, 501, 526. Благодетельная, разящая врага сила Перкуна выражалась и в поговорке: «боится как черт Перкуна». Там же. Стр. 33.

263

Сбор. антроп. II, 27 — Спрогис. Пам. латыш. 316.

264

Шеппинг. Мифы слав. яз. 119.

265

Картина эта дышит глубокой древностью: по древнему греческому представлению, заимствованному с востока, Гелиос ежедневно, выспавшись на западе, переносится быстрым течением океана на восток в солнцевой чаше, или солнцевом челноке, который носил названия то чаши, то фиала, то котла. Preller. Gr. Myth. I, 339.

266

Сбор. антроп. II, 30, 31, 32, 48. — Спрогис. Пам. латыш. 309, 310. — Мат. для эти. Лат.: загов. № 382.

267

(Mannh.) Lasicius. De diis Samog. 10, 11.

268

Rhesa. Dainos. 94, 242. — Ср. Nesselmann. Lit. Volksl. № 47. — В поговорках и заклинаниях литвинов Перкун имеет совершенно тот же характер, как у латышей, — он разит и побеждает злых демонов и врагов; «бояться как черт Перкуна», говорят литвины (буквально, как у латышей). «Дай Бог, чтобы тебя Перкун (гром), святой Перкун, Deiwaias (божество, т. е. тот же Перкун), священный Deiwaitts убил, разгромил!» — или: «дай Бог, чтобы Перкун поднялся и вбил тебя на десять сажен в землю!» Schleicher. Lit. March. 182, 189.

269

Siript. rer. Uvon. I, 547.

270

Черты из ист. Лит. 127–128. (Заимств. из сборн. Rhesa. Dainos. 215–216.)

271

Юшкевич. Лит. н. пес. 5, 6. — Schleichtr. Lit. Volksl. 275.

272

Karol M. Br… Pies. I. Nadniem. 56.

273

Черты из ист. Лит. 68.

274

По преданию, истуканы этих трех богов принесены были из Скандинавии. Черты из ист. Лит. 80.

275

Что касается Поклуса, то известия о нем у разных авторов весьма сбивчивы: бог бурь и бог пекла то называются как одно божество, то как два — со сходными названиями, напр. первый Pecullus, а второй — Pocullus; Стрыйковский принимает одного бога Poclus.

276

Так Нарбут переводит оригинальный текст: «Dewas Perkunas absolo mus!» Narbutt. Mit. Lit. 10.

277

Изложенная характеристика Перкуна у латышей, жмуди и литвы, и пруссов, чрезвычайно сближает его с Индрою, громовержцем, оросителем земли, милостивым победителем злых демонов. Одним из эпитетов Индры служит название Парджанья (Parjanya), очевидно, родственное Перкуну, называемому в перечне прусских богов 1530 г. Паркуном (Hartknoch. Sel. diss. VII): «Бушует ветер, блистает молния, распускаются злаки, — говорится в Риг-Веде, — небо изливается, вся тварь получает подкрепление, когда Парджанья оплодотворяет землю своим семенем». «Пусть поднимутся страны света, облеченные в темные тучи, — читаем в Атхарва-Веде, — пусть пригоняются ветром тучи, обильные водою; пусть бушующие воды скрытого во тьме туч, гремящего исполина-быка, насытят землю… Пусть дождевые потоки принесут земле благословение, во всех местах пусть возникнут всякие травы. Гоните, о Маруты, воздымайте из моря тучи… Возопи, возгреми, потрясай вместилище вод, пропитай, Парджанья, водою землю; пусть обильный исходит от тебя дождь, пусть преисполнится доброй надеждой владелец истощенного скота… Пусть по всем сторонам сверкает молния, пусть со всех сторон дует ветер… Пусть вода, молния, тучи и дождь будут к вам благосклонны, пусть будут благосклонны криницы с добрыми духами». — Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 136. — Ludwig. D. phil. -rel. Ansch. d. Veda. 44–45.

278

Hartknoch. Sel. diss. VI, VII, X: 161–163. — L. David. Preuss. Chron. I, 25 и сл., 89. — Stryikowski. Kron. I. IV, 144, 147. — Давид, а иногда и Стрыйковский называют Пиколлоса именем Patollo или Patello. Rhesa. Dainos. 242. — Перкун, Поклус и Потримп невольно заставляют нас вспомнить о позднейшем тройственном союзе богов у древних индусов, носившем название Trimurti. Членами этого союза были Брама, Шива и Вишну. Брама, вышний владыка, «основатель и руководитель мира», по учению, признававшему божественную троицу (тримурти), должен был заместить небесного бога Индру, которому, как мы только что видели (стр. 110, прим. 2), в особенности с эпитетом «Парджанья», весьма близкородствен Перкун литовских народов. Шива (Рудра) является представителем преимущественно разрушительного принципа, врагом всего живого в природе; он — бог бури и вихря: самое имя его означает мычащего, воющего бога, — бог истребитель, бог смерти: большие зубы, три глаза и ожерелье из человеческих черепов придавали образу его подобающий ему характер, наводя на людей страх и ужас. В прусском «Трибоге» сходную роль играл Поклус, который, по определению Стрыйковского (ср. выше стр. 110), был богом пекла, туч, затмения и летающих духов, богом разрушителем, эмблемою которого, как было сказано выше, служили чеpепа человека, быка и коня. (У латышей богом бурь был Оккупернис, имя которого соответствует небесному богу пруссов — kopimos.) Наконец В ишну, «друг и товарищ» Индры, помогающий ему возвратить похищенную Вритрою влагу, почитавшийся преимущественно в долинах Ганга, был представителем плодоносной влаги, но не той, которую проливают грозовые тучи, а речных вод, орошающих землю во время разлива рек, в пору дождливого времени года. Вот почему он, сохраняя характер светлого небесного бога, был вместе с тем богом плодородия, напояющим землю речными, т. е. проточными водами. Точно таким является и бог Потримп, по вышеприведенному определению, бог проточных вод и земного плодородия. Вишну, обитающий на светлой высоте, в жилище, где течет мед, кроме того, изображался покоющимся на змее, — Потримпу посвящен был змей, которого кормили молоко M. Duncke г. Gesch. d. Alt. Ill, 249 и сл. — Weber. Allg. Weltg. I, 272 и сл.

279

Preuss. Chron. I, 25, 34.

280

(Mannh.) Lasicius. De bus Samog. 33–34.

281

Сбор. антроп. II, 221–222, прим. — В вышеприведенном заговоре от бешенства (стр. 105) упоминается родственный Поклусу или Пиколлосу злой дух — Пиктулис. Главным представителем ада и вообще мрачного подземного царства у латышей, т. е. чертом, называется ныне Юад (Johd).

282

Мат. для эти. Лат. 173.

283

Menetius. De sacrif. 390. — Stryikowski. Kron. Pols. 147. — L. David. Preuss. Chron. 89–90, 91. — (Mannh). Lasicius. De dus Samag. 13, 15, 39–40, 41.

284

L. David. Preuss. Chron. I, 126–127, 150. — Hartknoch. Sel. dis. X, 164. — Stryikwski. Kron. Pols. I. IV, 146.

285

Einhorn. Hist. Lett. Ill, 583.

286

Merkel. Die Lett. 49, 50.

287

«Inland» 1836. № 39: Heidn. Opferd. in uvl.

288

Stryikowski. Kron. Pols. I, 373. — Костомаров. Русс. инор. 55.

289

Chron. Pruss, V, 78. — Издатель летописи Л. Давида название Криве Кривейто переводит: «судья судей». Там же. I, 17, прим.

290

Hartknoch. Sel. diss. X, 162.

291

Русс. инор. I, 23

292

Hartknoch. Sel. diss. IX.

293

Hist. eccl. IV, 16.

294

L. David. Preuss. Chron. I, 37–38.

295

Grunau. Preuss. Chron. 94. — Впоследствии, по утверждении в народе христианства, независимо от колдунов и колдуний (Zobern und Hexen), которых было очень много в среде пруссов, еще долгое время в деревнях существовали вайдлы (мужского и женского пола), унаследовавшие свои познания от вайделотов: они благословляли больных людей и скотину, давали помощь селянам в разных невзгодах. Это были большею частью бедные люди, а именно: нищие, пастухи, прядильщицы и т. п. L. David. Preuss. Chron. I, 37–38.

296

Schleicher. Lit. March. 162.

297

Stryikowski. Kron. Pols. I, IV, 145, 146.

298

(Mannh.) Lasicius. De diis Samog. 14.

299

Gabie называлось жмудью божество огня ([Mannh.] Lasicius. De diis Samog. 15); laugie — рига или овин. Gabjaugja или Gabjaugis — божество овинного огня у пруссов (Там же. 39, 40).

300

Исключение женщин из участия в служении некоторым богам (в данном случае — богу огня) — черта весьма древняя. Известно, что на торжество в честь Ареса, Геркулеса и др. женщины обыкновенно не допускались; зато, в свою очередь, они имели свои праздники и служения, из которых исключены были мужчины.

301

(Mannh.) Lasicius. De diis Samog. 39–40.

302

Петух называется у сербов кур, у чехов — kurek, y поморских (балтийских) славян у поляков — kur.

303

Рус. пр. праз. I, 49.

304

(Mannh.) Lasicius. De diis Samog. 40.

305

(Mannh.) Lasicius. De diis Samog. 22.

306

L. David. Preuss. Chron. 134.

307

L. David. Preuss. Chron. 108-109

308

L. David. Preuss. Chron. 112.

309

Menecius. De sacrif. 390. — Sirytkowskl. Kron. Pols. I. IV, 146. — L. David. Preuss. Chron. I, 127–128.

310

См. у Гаркави. Сказ. мусульм. 114.

311

Menecius. De sacrtf. 389.

312

Kron. Pols. I. IV, 148. — Ср. также описание этого празднества у L. David. Preuss. Chron. I, 89–91. — О жертвоприношениях, совершавшихся латышами в честь бога У синя, см. ниже в ст.: «Олицетворения солнца» — Авсень.

313

De sacrif. 390.

314

Ср. выше стр. 48, описание обряда заклания ягненка у болгар, в честь св. Георгия: старец-жертвователь поднимает его кверху со словами: «Св. Гёрги, на ти егне», кровь ягненка собирается к чашку и употребляется на лечение людей и животных.

315

Preuss. Chron. I, 103.

316

Kron. Pols. I. IV, 149.

317

Grunau. Preuss. Chron. 90, 91.

318

L. David. Preuss. Chron. I, 92, 104.

319

Kron. Pols. I, IV, 147.

320

Кто были варяги, вопрос до сего времени неразрешенный. Гедеонов, в интересной книге своей «Варяги и Русь», доказывает, что варягами были не норманны, как привыкли думать, а венды, т. е. балтийские славяне.

321

Ист. балт. слав. I, 209–210.

322

Montenegro. 108.

323

Hanuš. Bajesl. Kai. 21.

324

Веркович. Нар. п. Макед. Буг, I, 232.

325

Ludwig. D. rel-phil. Ansch. d. Weda. 30.

326

Preller. Röm. Myth. I, 188, 245. — В Моравии течет река Дыя (Dyje, немец. Thaja). Головацкий. Геогр. слов. 109.

327

Карамзин. Ист. Гос. Рос. IX, пр. 117.

328

Кепен. Библ. лис. 88.

329

Сахаров. Сказ. р. нар. II, V, 45, 154, 159.

330

Preller. Röm. Myth. I, 156.

331

Тихонравов. Лет. р. Лит. IV, 3: 98, 102.

332

Helmold. I, 52, 83; II, 12.

333

Preller. Röm. Myth. II, 271–272, пр. 1. — Deecke. Etr. Forach. IV, 68.

334

Чернобог вполне соответствует Angromainyu или Ариману, т. е. злое мыслящему, Авесты, подземному Зевсу (Плутону) греков, также древнеиталийскому Dispater, подземному богу, владыке преисподней, с которым иногда сопоставляется Vejovis, Vedius или вредоносный Юпитер. De ecke. Etr. Forsch. IV, 69 и сл.

335

Iagič. Myth. Skizz. II, 3.

336

Срезневский. О языческом богослужении древних славян, 13.

337

Beyer. D. Hauptgotth. d. Westwend. 154, 155.

338

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 93; III, 777.

339

Müller. D. Etnisk.? 58. -Augustlnus. De Clv. Del. Vn. 8, 28. -Preller. Röm. Myth. I, 176.

340

Montfaucon. L'ant. expl. I, PI. VI, Fig. 18, 19.

341

Vend. III, 12.

342

VIII, 38.

343

Возложение жрецом и участниками торжества лавровых венков на голову составляло непременное условие при чествовании Геркулеса (Preller. Röm. Mylh. II, 293). Ср. выше, стр. 122: прусский жрец, вуршкайт, чествовал богов в весенний, Пергрубиев, праздник, «по языческому обычаю, надев на голову свой венок».

344

Preller. Gr. Myth. II, 157 и сл. — Его же: Röm. Myth. II, 278 и сл.; I, 187, лр. 3.

345

Chron. II, 12.

346

См. у Hanua. 1). Wtes. d. si. Mith. 154, 171.

347

Гильфердинг рисует картину враждебного положения балтийских славян между соседними народами, немцами и датчанами, и объясняет этим тот факт, что главною чертою в их характере была воинственность. «Действительно, — прибавляет он, — все писавшие о них иностранцы представляют их народом самым воинственным и храбрым, нередко изображая их свирепыми и лютыми. В этом отношении все, и свои, и чужие, отдавали почет и преимущество лютичам (велетам)… Другие балтийские славяне, впрочем, немногим, кажется, уступали лютичам в воинской доблести, как и в жестокости. Земля Вагорская, по свидетельству Гельмольда, была в старину населена народом храбрейшим, воспитанным в борьбе с саксами и датчанами. Бодричи в своем четырехвековом бою с Германией и Данией показали себя не хуже вагров. Ран (руян) называют народом жестоким и кровожадным. Наконец поморяне, по словам немецкого писателя, были люди опытные в войне на суше и на море, привыкшие жить грабежом и добычей, неукротимые по врожденной свирепости… Вот какое действие могут на народ иметь обстоятельства! — заключает Гильфердинг. — Славянское племя, вообще такое миролюбивое и кроткое, занесенное на Балтийское поморье, между враждебных ему, воинственных немцев и датчан, сделалось само чуть ли не воинственнее и свирепее своих противников». Ист. балт. слав. I, 37–38.

348

Varro, De ling. lat V, 66.

349

Beyer. D. Hauptgotth. d. Westwend. 148, 150. — Гильфердинг. Ист. балт. слав. I, 254. — Hoffmann. Encykl. d. Erdk. 2518.

350

Beyer. D. Hauptgotth. d. Westwend. 150.

351

Kühnel. D. Sl. Ortsnam. 34, 78.

352

Одна из окрестных деревень называлась Swantowitz. Frencel. De diis Surab. 107–108, 210.

353

Срезневский в 1850 г. писал об этом истукане следующее: «К числу любопытных явлений в области археологии русской и вообще славянской принадлежит камень, хранящийся теперь в музее общества наук при Краковском университете и известный под именем Святовида. Это четырехгранный кусок твердого известняка, проникнутого кремнеземом, длиною в У/? футов, шириною в 1 фут, весом до 10 центнеров. Верхняя часть истукана представляет изображение человеческой головы в шапке, о четырех лицах, из которых каждое обращено к одной из четырех граней камня. Каждая из граней осталась плоской; изображения, сделанные на них, вырезаны барельефом, едва выдающимся, и с небольшими отменами повторяют на каждой из граней одно и то же. Ниже головы следует стан человека в довольно длинной одежде, с поясом. Под этим четырехлицым истуканом находится на каждой из четырех граней камня изображение женщины, в самом низу — изображение мужчины на коленях, подпирающего руками и головой верхнюю часть изваяния. Четырехлицый истукан считается Святовидом потому, что он четырехлицый и что на одной из граней виден у пояса меч, а близ него на одежде рисунок чего-то вроде лошади, на другой же грани в руке — рог. Камень этот найден в августе 1848 г., в реке Збруче, близ деревни Лишковца, что у Гусятина (Подольской губ.). Владетель этой местности М. Потоцкий донес об этом Краковскому обществу наук, в ноябре 1850 года, упомянув о следующих подробностях: в августе 1848 года, когда воды Збруча от долгой засухи очень опали, пограничные сторожа, проходя однажды по его берегу, увидели выдающуюся из-под воды шапку. Думая, что это голова утопленника, они вскочили в воду и с удивлением заметили, что шапка эта каменная, что под шапкой такая же каменная голова, и ниже все камень. Они дали об этом знать управителю имения; а он велел отправить на указанное место три лары волов, чтобы вывести из воды этот камень. Глубина воды не допустила увериться, стоял ли этот истукан на каком-нибудь пьедестале или просто на земле. Заметили, впрочем, на дне реки следы больших камней, которые могли быть основанием истукана; но они были так занесены наносом, что вытащить их было невозможно. И только подробное рассмотрение вытянутого камня дало право заключать, что он — верхняя часть столба, который, конечно, утвержден был на прочном основании… В мае (1851 г.) камень (пожертвованный Потоцким вышеназванному ученому обществу) был уже в Кракове. Далее Срезневский, указывая на то, что ни на острове Руяне — главном месте поклонения Святовиту, ни в других местах до 1850 года не найдено никакого остатка поклонения этому богу, замечает, что всего менее можно было ожидать такого открытия в земле русской, где не только не сохранилось в сказаниях или суевериях предков наших никакого воспоминания о каком-либо четырехголовом или вообще неодноголовом божестве, но даже и имя Святовита вовсе неизвестно. Находя приводимые в пользу признавания найденного столба за идол Святовита доводы слишком общими и даже далеко не совпадающими с описанием (у Саксона Грамматика) Святовита Арконского, Срезневский высказывает сомнение, действительно ли это идол Святовита, а не какого-либо другого бога, даже действительно ли это славянский идол:

«1) Все известные описания истуканов славянских сходны в одном: это были статуи, может быть и грубо сделанные, но настоящие статуи, даже иногда в подлинной одежде, а не обелиски, или что бы то ни было удаляющееся от формы статуи. Истукан збручский — не статуя, а обелиск с головою и разными изображениями на гранях, вырезанными барельефом. Вспомним и статую Святовида Арконского: в ней при 4-х головах одно тело; а в збручском истукане четыре головы, четыре и стана, соединенные вместе.

2) Все известные истуканы славянских божеств были или выбиты из металла. или же большею частью вырезаны из дерева: таков был и Святовид Арконский, и все идолы Руяны, подобно Перуну Киевскому и Новгородскому, Триглаву Штетинскому и т. д. О каменных истуканах славянских нет никаких верных известий… Если бы у славян был обычай вытесывать идолов из камня, то, конечно, не один из них сохранился бы до нашего времени. При этом можем вспомнить, что славяне, будучи славны как “древодели”, удивлявшие всех своею резьбою на дереве, были вовсе неизвестны как каменотесы… Если же истукан збручский не принадлежит к числу древностей славянских, то что же он такое? — спрашивает Срезневский. — Он не похож ни на одну из каменных баб. Он не похож ни на что до сих пор открытое в России и в других окрестных землях. Что же он такое? Я позволю себе высказать этот вопрос, — продолжает Срезневский, — не с тем, однако, чтобы дать на него хоть какой-нибудь ответ. Напротив того, думаю, что возможны или даже необходимы еще некоторые вопросы:

— Нет ли на камне каких-нибудь примет древности, влияния воды, или воздуха и земли и т. п. Нет ли следов разрушения состава камня или мастерства рук человеческих, трудившихся над его обделкой?

— Если есть, то какое и в каких местах?

— Туземный ли этот камень или завозный? Нет ли особенных примет резного мастерства, по которым можно было бы судить, чем резано было и чем обделываемо? и т. п.

Некоторые из этих вопросов могут быть разрешены только ученым скульптором, а другие — только знатоком минералогии и геологии» (Зап. Сиб. Арх. Об. V, 163 и сл.)

Я привел эти слова Срезневского, так как поставленные им вопросы, сколько мне известно, до сего времени остались открытыми, и збручский истукан продолжает оставаться загадкой.

Со своей стороны, считаю нелишним обратить внимание на следующие обстоятельства, способные несколько смягчить возражения Срезневского против славянского происхождения збручского истукана в том случае, если бы ближайшее, намеченное Срезневским, исследование оригинала привело к заключению о несомненной древности и подлинности этого памятника:

1) На берегу Волги, в начале 10-го века, стояли почитавшиеся русскими купцами истуканы, из которых главный, по словам очевидца, Ибн-Фадлана (см. выше стр. 38), представлял «высокий столб, имеющий лицо, похожее на человеческое», кругом его стояли не описанные автором подробнее «малые изображения» богов, позади которых были «вставлены в землю высокие столбы». Очевидно, следовательно, что идолы в форме столба с насаженной на нем головой, или с прислоненным к нему изображением божества, известны были в древней Руси. Нельзя не заметить, что упомянутые столбовидные русские идолы очевидно заимствованы были русскими от народов чудского племени: у лапландцев и других сродных с ними народов и ныне еще встречаются точно такие идолы богов-покровителей, называемые «сейды». Они сооружались из ствола дерева, поставленного корнями вверх, причем последние обрубались и обделывались так, чтобы образовалось из них нечто похожее на голову. Ствол дерева, соответствовавший туловищу идола, оставляем был в первобытном своем виде. Некоторые «сейды» представляют даже просто столбы, вбитые в землю. Такие идолы ставились под открытым небом или в горных ущельях, на вершинах гор или у водопадов. Иногда они воздвигались в большом числе, и притом разной величины, на одном месте. В таком случае они представляли божескую семью: самый большой из них назывался отцом, прочие признавались женой, сыновьями, дочерьми, слугами и служанками главы семьи (Gastrén. Vori. üb. d. Finn. Myth. 203 и сл.). Русский купец, когда приносил дары столбовидным истуканам, стоявшим на берегу Волги, большой идол называл «господином», о малых же говорил: «Эти суть жены господина нашего и его дочери». У остяков изображения богов разной величины также иногда ставятся группами, причем каждый вдоль прислоняется к дереву (там же. 219). Позади маленьких русских истуканов на берегу Волги, по словам Ибн-Фадлана, стояли столбы, т. е. они прислонялись к столбам, как идолы остяков — к стволам деревьев.

Сходным четырехгранным столбом, увенчанным четырехлицей головой под высокой шапкой, является и збручский истукан, с той только разницей, что грани столба не оставлены гладкими, но каждая из них рассечена поперечными поясами на три поля, и каждое поле украшено барельефными фигурами. В верхнем поле каждой грани изображено тело бога, примыкающее к соответствующему лицу его.

2) Русским преданиям не совсем безызвестны представления о богах, снабженных более чем одною головой, как утверждает Срезневский: в Галиции, непосредственно граничащей с Подольской губернией — местом открытия збручского истукана, — по словам Афанасьева, — житного деда представляют себе стариком с тремя длиннобородыми головами и тремя огненными языками (Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу III, 773, прим.). Такое представление могло сложиться под влиянием рассказов и преданий, шедших из Польши, где сохранилось воспоминание о трехголовом боге Trzy (см. выше стр. 22), особенно же от балтийских славян, где поликефализм составлял, как мы видели раньше, отличительную черту многих идолов.

3) Под влиянием таких рассказов и личного знакомства художника, создавшего збручский истукан, с изображениями идолов балтийских славян, именно с изображением Святовита, главными признаками и атрибутами были: 4 головы, смотревшие на все страны света, рог, служивший для ежегодного гадания о плодородии, меч и священный конь, вещавший, ходом своим, волю всевышнего бога, — могла сложиться в художнике идея воспроизвести фигуру Святовита, но не в виде свободно стоящей статуи, а в известной в древней Руси форме столба, грани которого он украсил рельефными изображениями тела главного бога и фигурами еще других богов. Образцами ему могли служить известные у балтийских славян рельефные изображения богов на стенах их храмов. Разгадать смысл этих побочных фигур збручского идола довольно трудно, но нельзя не заметить в них большого внешнего сходства с теми, не менее грубо высеченными на камне рельефными фигурами богов, которые встречаются в разных местах Бельгии, Голландии и Германии и до сих пор местами пользуются суеверным уважением народа (Wolf. Beitr. z. D. Myth. I, 117 и сл.). Вспомним, кроме того, что в Волыне (Юдине) особенным почетом, как народная святыня, пользовался огромной величины столб, «Юл», с воткнутым в него копьем. Вместо копья, художник мог увенчать столб 4-лицей головой Святовита, отметив атрибуты его рельефом на гранях столба и украсив, при этом, последние еще другими фигурами.

4) Все лица, изображенные на збручском истукане, безбородные, лица двух из изображенных в нижних полях столба фигур снабжены усами. Это обстоятельство совпадает со сведениями, которые мы имеем о лицах больших идолов славянских богов: у Святовита Арконского борода и волосы были коротко подстрижены, «по руянскому обычаю», киевскому Перуну Нестор приписывает «ус злат», Черноглав Книтлинг-саги украшен серебренным усом (см. выше стр. 27, 29 и 36). О древнем всеславянском обычае бритья и пострижения бороды и волос подробно говорит Гедеонов, подтверждая это положение многими древними свидетельствами (Варяги и Русь. I, 306 и сл.). Лица некоторых из маленьких божков, найденных в землях балтийских славян и в Чехии (см. выше стр. 21 и 31, прим. 6), также почти все безбородые: из шести изображенных при вышеозначенной статье Гаммерштейна божков, только один, найденный в Чехии, имеет длинную бороду, а другой, найденный близ Варена, снабжен коротко подстриженной бородкой. Прочие четыре божка совсем безбородые.

5) Высокие шапки, напоминающие шапку рассматриваемого нами истукана, носились в древней Руси членами великокняжеской семьи (Карамзин. Ист. Гос. Рос. II, пр. 132). Изображения многолицых истуканов под общей шапкой известны были у балтийских славян (см. ниже об изображениях Триглава в ст.: «Олицетворения месяца»), след., и форма шапки збручского истукана, и прикрывание ею четырехлицей головы говорят в пользу древнеславянского его характера.

6) Взглядываясь ближе в смысл представленных на столбе фигур, мы узнаем в них аллегорическое выражение идеи разделения всего мира на три области, в данном случае: небо, землю и преисподнюю, — идеи, которая, как мы видели раньше, нашла себе выражение и олицетворение в образах «черной Деметры», «трехвидной Гекаты», «трехвидной Дианы», Суммуса — властителя над тремя царствами мира, Перкуна-Потримпа-Пиколлоса в Ромовском святилище (ср. Тримурти позднейших индусов), Триглава у балтийских славян (см. ниже ст.: «Олицетворения месяца»). Столб, на котором покоится четырехлицая голова нашего истукана, разделен на три поля или яруса; на каждой грани столба, в соответствующем ярусе, повторяется соответствующая барельефная фигура, почти каждый раз с некоторыми изменениями своего положения или атрибутов. Верхний, сравнительно значительнейший по величине, ярус занят изображением тела, примыкающего к четырехлицей голове, которой венчается столб. В среднем ярусе помещается фигура в одеянии, вроде рубашки, спускающемся до колен, — фигура, на двух гранях несомненно изображающая женщину, что доказывают сильно выдающияся из-под одеяния женские груди. В нижнем ярусе изображена мужская фигура — на двух гранях лицо ее снабжено усами — на одной из граней фигура эта совсем стерта. Руки нижней фигуры подняты вверх и как будто с большим усилием поддерживают разделяющий ее от второго яруса поперечный пояс.

В верхней, четырехлицей фигуре следует, кажется, видеть небесного бога, бога богов Святовита, четырехлицего, как небесные верховые боги: Варуна, Брама, Янус. На главной грани (главной гранью следует, очевидно, считать ту, на которой фигура нижнего яруса стоит к зрителю всем телом своим совершенно en face; на других же гранях только лицо сохраняет прежнее положение, а ноги изображены уже в профиль) Святовит является подателем плодородия: он держит в руках рог, эмблему изобилия и плодородия: греческий Геракл и древнеиталийский Геркулес, с которым Святовит Арконский представляет столь близкое родство, в качестве подателей благ, изображались нередко снабженными рогом изобилия (Preller. Gr. Myth. II, 275. Его же. Röm. Myth II, 282); по содержанию вина в роге Святовита, как мы видели выше, ежегодно гадали в Арконе о плодородии будущего года. На другой грани фигура бога снабжена мечом, и тут же, на поле его платья, изображен конь — главные атрибуты Святовита, воителя и вещего бога: по ходу коня жрец гадал и узнавал волю верховного владыки. На третьей грани фигура бога держит нечто вроде кольца или цветка; на четвертой — она стоит с пустыми руками. Может быть здесь художник хотел выразить идею небесного бога летом и зимою: в первом случае он держит в руках кольцо — эмблему солнца, солнечного колеса, или цветок — эмблему жизни природы; во втором — отсутствие солнца, возрождающегося лишь с наступлением летней половины года, а вследствие того, и отсутствие атрибута в руках бога.

В фигуре среднего яруса можно узнать представительницу плодородной матери-земли. Это подтверждается не только топографическим положением этого яруса в середине, между двумя другими, т. е. между небом и преисподней, не только женским полом помещенной в этом ярусе фигуры, но в особенности тем, что на главной грани столба (на которой верхняя фигура держит в руке рог), возле женской фигуры, повыше левого ее плеча, изображена еще другая, маленькая фигурка, в миниатюре повторяющая большую, — очевидно, дитя или плод женской фигуры, т. е. матери-земли. На прочих гранях женская фигура стоит в точно таком же положении, но одна, без маленькой фигурки, и не представляет никаких особенностей, кроме разве того, что на одной из этих трех граней сильно выдаются ее груди, которые на остальных двух не отмечены вовсе.

В фигуре нижнего яруса изображен, очевидно, властитель преисподней. На главной грани лицо его, снабженное усами, скалит зубы, — представляя тем резкий контраст к спокойному выражению лиц фигур высших ярусов. Вспомним, что одною из характерных черт в фигуре Шивы (Рудры), бога смерти, служили большие зубы (см. выше стр. 111, прим. 2). (В изображении этой фигуры на прочих гранях не находим никаких достойных внимания особенностей). Эта последняя черта, а также явное усилие, с которым нижняя фигура обеими руками и головой подпирает как бы давящее на нее основание 2-го яруса, кажется, говорят в пользу моего предположения, что нижний ярус соответствует лежащей под тяжестью земли преисподней, и замкнутая в ней, скалящая зубы фигура — изображает бога преисподней, мрачного Чернобога. Наблюдая сравнительный объем, занимаемый фигурами збручского столба, а также и степень разнообразия атрибутов, которыми фигуры эти снабжены на каждой из граней, мы убеждаемся, что главную роль играет несомненно занимающий верхнюю, большую часть столба бог, на каждой грани являющийся с другими атрибутами. Он — главное лицо. Божества нижних двух ярусов представляют очень мало разнообразия в атрибутах и, по сравнительно малой величине своей, совсем стушевываются перед царящей над прочими, главной фигурой верхнего яруса. Отсюда, если признать эту верхнюю фигуру за Святовита, можно и весь столб назвать истуканом Святовита, который, в качестве «бога богов», царит и властвует над помещающимися у подножья его божествами земли и преисподней.

Вспомним, что чудские народы сооружали себе идолы из камня. Разумеется, при трудности обработки камня, в большем числе случаев довольствовались какой-нибудь гранитной глыбой; так, напр., лапландцы избирали для этой цели камни, лежавшие в воде или в каком-нибудь водопаде и имеющие какую-нибудь своеобразную форму. Впрочем, иногда встречаются у них каменные идолы, свидетельствующие о том, что над ними трудилась рука человеческая. Кастрен видел каменную фигуру, составленную из нескольких камней, ясно обозначавших различные части человеческого тела; наверху лежал большой камень, изображавший голову идола. Надо заметить, что каменные истуканы у лапландцев почитались выше, чем деревянные.

И эсты, уже гораздо ближе стоящие к месту нахождения збручского истукана, положительно имели свои идолы. Кроме идола «Тарапита», о котором свидетельствует летопись Генриха Латыша, воздвигнутого в честь верховного бога их Тара, эсты имели и другие изображения богов, сделанные рукой человеческой: «imagines el similitudines deonim», как называет их Генрих Латыш. О наружности этих изображений мы ничего не знаем, но можем судить о них, приняв во внимание известие о близкородственных эстам, ливах, по словам Генриха, почитавших дерево, на котором вырезано было изображение божества от груди до головы. Эсты положительно имели каменные истуканы, вероятно представлявшие, подобно идолу ливов, нечто вроде каменных столбов с высеченным на них рельефом изображением божества. По рассказам эстов, когда проникло в страну их христианство, каменные истуканы их, для того чтобы не осквернила их рука христиан, или зарывались глубоко в землю, или потоплялись в реках или озерах, причем лица, скрывавшие таким образом народную святыню, давали клятву не сообщать о местах сокрытия идолов даже ближайшим, кровным родственникам своим (Сastrén. Vol. ub. d. Finn. Myth. 204–205, 210–211. — Kreutzwald. D. Esth. abergl. Gebr. 13–14).

Соображая все вышесказанное и принимая во внимание чрезвычайную склонность балтийских славян к аллегорическим изображениям своих богов, которые, как и в изображениях богов у пелазгов и древнейших греков, указывают на существование в среде балтийских славян древнейших азиатских традиций; принимая далее во внимание, что ни у кого из прочих новейших народов чудских и литовских, скандинавов и германцев, не встречается вовсе поликефализма истуканов, мы можем предположить в збручском истукане произведение, созданное под впечатлением балтийских идолов, влияние которых на концепцию художника в данном случае очевидно. Может быть, збручский истукан воздвигнут был какой-нибудь колонией варяго-русов из среды балтийских славян, поселившейся в России на берегах Збруча и принесшей с собою культ Святовита, который, по словам летописцев, имел свои святилища во многих местах. О сношениях с русским народом балтийских славян мы имеем положительные сведения (Гильфердинг. Ист. балт. слав. I, 82, 85. — Гедеонов. Варяги и Русь. I, 346 и сл.). Вопрос о том, почему истукан высечен из камня, а не сделан из дерева или металла, как прочие известные нам идолы славянских богов, разрешить трудно, хотя, впрочем, художник мог следовать в этом отношении примеру как ближайших соседей, чудского племени, сооружавших идолы свои из камня, так и иноземных художников, произведения которых, высеченные рельефом на камне, по рисунку и технике очень близко подходящие к рельефным фигурам збручского истукана, до сего времени сохранились в некоторых местах Германии, Голландии и Бельгии (см. выше стр. 141, пр.). При введении христианства збручский идол мог быть ввергнут в реку или местными жителями, как то делали эсты со своими истуканами, или же — христианскими просветителями народа. — Наконец, возможно было бы сделать еще одно предположение: не есть ли збручский истукан произведение Геродотовых будинов, признаваемых Шафариком за славян — народа, жившего в ближайшем соседстве Подольской губернии, — в нынешней Волыни и Белоруссии. Как мысль, выраженная в истукане, издревле присущая всем арийским народам, так и техническая отделка его, не противоречили бы и этому предположению. Гермообразная четырехгранная форма столба даже как будто указывает на какое-то соотношение его с греческим или греческо-римским искусством.

354

Preller. Gr. Myth. I, 107.

355

См. у Котляревского. Сказ. об Отг. 61. — Аналогичное явление представляет у пруссов тройственный союз богов или «Трибог» ромовского святилища.

356

Срезневский. О языческом богослужении древних славян, 4.

357

Зап. Р. Геогр. Об. 1869. Эта. II, 237, 272.

358

Срезневский. О языческом богослужении древних славян, 13, прим. 1. — Снегирев, упоминая, очевидно, о том же урочище, говорит, что оно ныне называется Бельский стан или Белухинская роща. Здесь, по старому преданию, стояла заповедная дубрава, а в ней было капище. Русс. пр. праз. I, 14.

359

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 93.

360

Древлянский. Белорусские народные предания 7. — Сообщаемые автором в этой статье сведения о суевериях белоруссов неоднократно подвергались подозрению в их неосновательности. Знакомство с суевериями ближайших соседей белоруссов, латышей, во многих случаях сходными с описанными Древлянским, позволяет относиться к словам его с несколько большим доверием.

361

Матер, для этн. Лат.: загов. №№ 455, 638.

362

Труды этн. ст. эксп. I, 3.

363

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу II, 372.

364

Раковский. Паказал. I, 3.

365

ПСРЛ II, 5. — Ср. Шафарик. О Свароге. 31–32.

366

Jagič. Myth. Skizz. I, 419–421, 424.

367

ПСРЛ II, 5.

368

Myth. Skizz, I, 425–426. — Привожу здесь дальнейшее своеобразное объяснение г. Ягича, с которым, однако, не могу согласиться. «Следует вспомнить, — говорит г. Ягич, — что на русском языке глагол сварить, сваривать, употребляется в том же смысле, как и «сковывать», следовательно, называя Сварога, русский автор думал о «сварщике». Скажу более. «Феоста» первый основал брак, т. е. он первый сковал единую жену с единым мужем: обратим внимание на то, что сварить кого с кем также значит сковать, связать, и что выражение это употребляется именно относительно брачного союза, отсюда, вероятно, и выражение сварьба в смысле свадьбы и сваребный — вместо свадебный; замечательно, что так говорят именно в Новгородской области (по свидетельству академического словаря) <Хотя, вероятно, лишь случайно, но и нижнесербское наречие точно так же имеет форму swarba (-свадьба). Ср. С. Мае. Serb. 1879, 56: mačerka skradźu wšycko k swařbje třigotowa.>. Итак, и с этой стороны русский повествователь хорошо понимал имя «Сварог», он вложил в слово смысл: основатель союза, брачного союза, связыватсль! Так представлялось русскому глоссатору слово «Сварог» по его народно-этимологическому пониманию. Это убеждение в связи слова «Сварог» с выражениями: сварить, сварка, сварщик, сварьба и т. д., послужило, очевидно, причиной тому, что он в рассказе Малалы об египетском царе Ήφαιστος вздумал вставить глоссы. Вот к чему сводится сопоставление, которому мы старались придать глубокое мифологическое значение, — прибавляет проф Ягич, сам называющий слова свои «голосом трезвого критика» и с этой точки зрения охотно расхолаживающий пылкую фантазию мифологов-мечтателей, и в заключение восклицает: «Какое разочарование!» (Там же. 426). Отдавая полную справедливость остроумной комбинации г. Ягича, которой я и счел нужным дать здесь место, я тем не менее полагаю возможным дать вопросу о Свароге и обоих Сварожичах, балтийско-славянском и русском, иное, по-моему мнению, более естественное толкование.

369

По поводу Іессы, считаю нелишним указать еще на цитируемые Нарбутом слова из рукописной немецкой летописи, где говорится, что Перкун, литовский Юпитер, в других провинциях называется также Jeu, Jéon, а на Одере — Jessа. Narbutt. Mit. Lit. 8. — Лужицкие сербы, по свидетельству Макрелия (Pomm, Chron.), называли истинного Бога Белбогом, Beli Bogh. Ser. rer. Lusat. II, 242.

370

Herbord. Vita S. Ott. Ill, 4.

371

Chron. Boh em. 7.

372

Sušil. Mor. n. p 311.

373

Рыбников. Пес. IV, 246.

374

Сахаров. Сказ. р. нар. I, II, 24: из заговора от запоя. — Ср. также ниже стр. 154 и 155; молитвы скопцов и заговоры латышей.

375

W. Z'Oleska. P. I. Gale. 377.

376

Ефименко. Сб. малор. закл. 136. — Ср. ниже стр. 158: молитва южнослав. севца.

377

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 143.

378

Так напр. в поморском городе Волыни Оттон Бамбергский, по свидетельству Эбона, построил храм в честь св. Адальберта и Вячеслава «на месте, где прежде происходило языческое богослужение». (См. у Котляревского. Сказ, об О тт. 54). В Штетине, на холме, где стоял истукан Триглава, Оттон воздвиг христианский храм (Herbord. Vita S. Ott. II, 36). — Владимир Святой в Киеве, на холме, где стоял идол Перуна, построил церковь в честь св. Василия (ПСРЛ I, 51). Близ г. Владимира, на месте, где прежде, по преданию, было капище Волоса, построен был монастырь (Волосов), во имя св. Николая (Буслаев. Мест. сказ. 8–9). В Новгороде, где прежде стоял истукан Волоса, воздвигнут был храм в честь св. Власия (Погодин. Др. Рус. ист. II, 637.), и т. п.

379

Праздник Рождества Христова приурочен ко времени языческого празднования Сатурналий и торжества «рождения солнца», праздник Пасхи — ко времени весеннего торжества, чествование св. Иоанна Крестителя — ко времени начала жатвы (зажинки), в южных широтах, и празднования высшего солнцестояния, и т. д.

380

См. у Котляревского. Сказ. об Отт. 62

381

Chron. III, 10.

382

Надеждин. Иссл. о скоп. 223, 239

383

Головацкий. Народные песни Галицкой и Угорской Руси. II, 713.

384

Шейню Белорусские народные песни 166.

385

Ефименко. Сб. малор. закл. 155. — Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 416.

386

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. III, 117.

387

Матер, для этн. Лат.: Заг. №№ 155, 246, 250, 338.

388

Потебня. О мифическом значении некоторых поверий и обрядов. 23.

389

Доп. к Обл. Слов. 10.

390

Zienkiewicz P. gm. I. Pins. 36. — Божественное значение небесных светил доказывается и следующим отрывком из малорусского заговора, в котором солнце и месяц называются наряду с Божьею Матерью: «Сонце мыни у вичы, мисяць мыни у плечы, Матирь Божа поперед мене» (Труды этн. — ст. экс. I, 92.). В таком же смысле называются, вместо светил небесных, еще Иисус Христос, ангелы, крест и пр., напр. «Matka Boska za mna, Pan Jesus przede mna, Stróz Anlol przy mnie, Krsyz sw. na mnle» (польск.) (Крушевский Загов. 66.), или: «Крест надо мной, крест предо мной, крест креста ублажает, ангел меня сохраняет»(Майков. Великорусские заклинания 102.).

391

Петрановић, Срн. н. п. Босн. I, 81.

392

Stojanovič. Sl. iz. živ. Нгѵ. п. 246. — Березин. Хорват. II, 556.

393

Срезневский. О языческом богослужении древних славян, 19.

394

Stojanovič. Sl. iz živ. Hrv. n. 214, 245.—Вторая из этих песен очень похожа на известные «пожлевые» песни южных славян.

395

Березин. Хорват. II, 443. Обращая взоры на солнце (вероятно, на небо), поселянин, очевидно, молится всемогущему небесному (а не солнечному) богу, что подтверждается выраженным в молитве сравнением посева с «солнцем». — Ср. стр. 152, молитвенное изречение малорусского севца.

396

Срезневский. Об обож. солн. 44. — Ср. также: Koritko. Slov. p. I, 19.

397

Erben. P. n. v. Čech. II, 228; III, 151.

398

Sušil. Mor. n. p. 328, 530.

399

Roger. P. 1. Pols. 218

400

Сахаров. Сказания русского народа. II, VII, 3.

401

Щанов. Ист. оч. н. миросоз. I, 54. — Имя Бога (и святых), разумеется, встречается в большинстве заговоров, представляющих нередко продукты творчества новейших грамотеев. Приводя здесь и ниже примеры из заговоров, я почти исключительно выбирал лишь те из них, в которых отражается языческое мировоззрение народа, сохранились древние, языческие черты.

402

Шейн. Белорусские народные песни 177, 180, 212.

403

Гул-Артемовский. Н. укр. п. 28.

404

Труды этн. — ст. эксп. IV, 315.

405

Головацкий. Народные песни Галицкой и Угорской Руси. II, 8, 16.

406

Петрушевич Общер. днев. 90.

407

Головацкий. Народные песни Галицкой и Угорской Руси. II, 35.

408

Потебня. О мифическом значении некоторых поверий и обрядов. 32. — Матер, для этн. Лат.: заг. № 228. — Зап. Р. Георг. Об.: Этн. 1869, II, 335.

409

Срезневский. Об обож. солн. 44

410

Петрановић. Срн. н. п. Босн. I, 1 — Ср. вышеприведенные песни к солнцу латышей и литвинов (стр. 106, 108).

411

Труды этн. — ст. эксп. I, 3, 14.

412

Narbutt. Mit. Lit. 126.

413

Зап. Р. Геогр. Об.: этн. 1869.? 263.

414

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу 1, 67. — Носович. Словарь белорусского наречия 64. — «Быть заглянет солнце и к нам в окно», — говорят литвины. Schleicher. Lit. Märch.

415

Надеждин. Иссл. о скоп. 73, 81.

416

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 66.

417

Петрановић. Срн. н. п. Босн. I, 42. Ср. также 44.

418

Труды этн. — ст. эксп. III, 219 — Потебня. О куп. огн. 101.

419

Шейн. Белорусские народные песни 170.

420

Czeczot. Pios. wiesn. 4. — См. также Шейн. Белорусские народные песни 153, 154.

421

Срезневский. Об обож. солн. 42.

422

Петроновић, Ср. н. п. Босн. I, 81.

423

Каравелов. Пам. Болт. 214. — Веркович. II. н. Мак. Буг. I, 178.

424

Сахаров. Сказания русского народа. I, 23, 4

425

Рыбников. Пес. IV, 251.

426

К. Данилов. Древ. р. стих. 176.

427

ПСРЛ IX, 64.

428

Буслаев. Ист. оч. II, 14.

429

Касторский. Нач. слов. миф. 56–57. — Narbutt. Mit. Lit. 127.

430

Каравелов. Пам. болг. 242.

431

Koritko. Slov. p. II, 105.

432

Петрановић. Ср. н. п. Босн. 236. — Kubać. Juž.-slov. н. р. I, 92.

433

Sušil. Mor. n. p 723. — Ср. в русском областном говоре (Курск, губ. Обоян) «зернушко» — ласкательное слово: «Ты мое зернушко!» Доп. к Обл. слов. 67.

434

Čelakowsky. Slow. n. p. 221. — Представление о том, что солнце «колесом» идет по небу, вообще представление солнца в виде колеса, свойственно всем славянам: «Vpoledne, spoledne slunečko kоlеm jde» (Sušil. Mor. n. p. 744). «Солнце колесом у гору идзець» (Терещенко. Быт русского народа. II, 470). «Колесом — колесом сонычко в гору йде». «Солнце закатилось» — говорят о наступлении ночи. В русской загадке солнце характеризуется так: «По заре зарянской катится шар вертлянский, никому его не обойти и не объехати» (Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 207). «Вже сонечко кружком, кружком», «Уже сонце котыться» (Метлинский. Н. юж. — русс. п. 320, 321). Ср. также выше (стр. 163): «Прикатился к нам государь батюшка, только что перед тем именуемый “красное солнышко”»; (стр. 158) «Bog potoči svojo kolо» (словинс.). — Ср. также ниже (стр. 169) словацкую песню, начинающуюся словами: «kolo, slunko, kоlо». В словацкой святоянской песне упоминается о голубе, который прилетел «z červeněho kruha», т. е. с багрового (солнечного) круга (Kollar. Nar. Spiew. I, 16).

435

Pauli. P. I. Pols. 31.

436

Hanuš. Bajesl. Kai. 176.

437

Костомаров. Слав. миф. 74.

438

Сахаров. Сказания русского народа. II, VII, 75.

439

Шейн. Русские народные песни I, 55. — Ср. Там же. I, 86–87.

440

Петрушевич. Общер. днев. 7.

441

Сахаров. Сказания русского народа. I. III, 163.

442

Сахаров. Сказания русского народа. II. VII, 23.

443

Головацкий. Народные песни Галицкой и Угорской Руси. I, 229.

444

Труды этн. — ст. экс. I, 93.

445

В одной чешской сказке солнце называется златоглавым Дедом-всеведом. См. у Афанасьева. Поэтические воззрения славян на природу I, 180; III, 390–391.

446

Веркович. П. н. Мак. Буг. I, 24.

447

Караџић. Жив. н. срн. 114, 326. — Петрановић. Срн. н. п. Босн. 77.

448

Koritko. Slov. p. I, 117–118.

449

Номис. Укр. приказ. 337. — Ср. выше, вопрошения солнца об отсутствующих муже и сыне, в литовской песне (стр. 109)

450

Kuhač. Juž-sl. n. p. IV, 46.

451

Кollar. Nar. Spiew. II, 338. — Под словом «ровня» вероятно следует здесь понимать солнцева жениха — месяц.

452

Майков. Великорусские заклинания 108.

453

Гуляев. Этн. оч. 57.

454

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 417.

455

Сахаров. Сказания русского народа. I, II, 20.

456

Майков. Великорусские заклинания 17. Здесь, как и в предыдущем примере, находим не прямое молитвенное обращение к солнцу, а как бы требование по аналогии — образ выражения, весьма обыкновенный в заговорах не только славянских, но и других народов, и унаследованный народами из глубокой древности.

457

Beneš. Hermanov.

458

Sušil. Mor. n. p. 635.

459

Čelakowsky. Slov. n. p. I, 77.

460

Метлинский. Н. юж.-р. п. 57.

461

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 161. Солнце, по народному представлению, светит с неба через окошко.

462

Малорусс. думы. 89.

463

Головацкий. Народные песни Галицкой и Угорской Руси. II, 99, 102, 639, 640; III. II, 244, 370.

464

Номис. Укр. приказ. 3666, 3697. В подобного рода клятвах призываются, впрочем, по преимуществу злые демоны и силы: Пекло, Чёрт, Див, Чёрный бог и т. п.

465

Максимович. Гол. укр. н. 6.

466

Головацкий. Народные песни Галицкой и Угорской Руси. II, 6, 7. Подобные возглашения встречаются в многочисленных рождественских песнях, называемых колядками.

467

Нов. всеоб. пес. 187.

468

Roger. P. I. Pols. 109, 241.

469

Кuhač. Juž.-sl. n. p. II, 46.

470

Sušil. Mor. n. p. 224. — С молитвами о женихах и вообще о предметах любовных девушки охотно обращаются и к св. Георгию, заместившему, как увидим ниже, в народном сознании божество солнца.

471

Старинные христианские писатели сравнивали веру христианскую, праведников, святых и самого Христа с солнцем (См. выше стр. 164). Кирилл Туровский (XII в.) в поучениях своих, между прочим, выражается так: «Просветятся телеса им (праведникам) яко солнце, по добродетели их», — или: «Везиде бо нам от гроба праведное солнце Христос». Калайдович. Пам. XII в. 21, 101.

472

Preller. Röm. Myth. I. 312, пр. 2.

473

Древ. пер. ист. слав. II, 227–228.

474

Preller. Gr. Myth. I, 110. — Его же: Röm. Myth. I, 237.

475

Караџић. Срн. н. п. I, 156. — Вpучий (Волынской губ.) — название одного из древнейших городов русских, известного также под именами: Вручев и Овруч. Карамзин. Ист. Гос. Рос. см. Указат. имен геогр. 369, также III, прим. 74.

476

Preller. Röm. Myth. I, 267–268, 270.

477

Калайдович. Пам. XII в. 48.

478

Срезневский. Об обож. солн. 45–46. — Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 605.

479

Петранович. Срн. н. п. Боен. I, 41–42, 45–46.

480

Караџић. Срн. н. п. I, 117.

481

Там же. I, 115; ср. также 116. — Крек (Einl. in d. sl. Lit. 201) доказывает, что в данном случае бајати означает светить, а не творить чары, как слово это понимается в новейшее время. — Ср. об этой же песне: Потебня. О миф. знач. м.обр. 16 и сл.

482

Valvasor. D. Ehre d. Herz. Crain. VII, 382; XII, 87.

483

Jungmann. Slown. n, 571, 793. — Длугош, а за ним Бельский и др. называют верховного бога древних Поляков, соответствующего Юпитеру, именем Jessа. То же имя встречаем у Прокоша, в числе второстепенных богов (См. выше стр. 22). — Польские летописцы, без сомнения, принимали leccy за Юпитера, в смысле бога света, каковым признавался у римлян «светящий Юпитер» — Jupiter lucetius, Diespiter, Другими словами ясный, светлый, белый Юпитер или Белбог, т. е. Солнечный бог, слившийся с образом верховного небесного бога.

484

Hoffmann. Enc. d. Erdk. 1139, 1140, 1154, 1155. — Головацкий. Геогр. слов. 112, 370. — Sabljar. Miestop. rjecn. 157, 158, 161. — Masselin. Diet. univ. d. Geogr. 661, 668. — Baedecker. Sudbaiern etc. 362.

485

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 605, 606.

486

У скифов солнце представлялось светлым конем, который быстро пробегает небесные пространства, разливая из своих глаз, ноздрей, с блестящей гривы и такого же хвоста, свет и тепло. Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 607. — Римские монеты с изображением головы Марса на обороте иногда представляют конскую голову или скачущего коня. Montfancon. L'ant. Expl. I. PI. LXVII, 7, 8. — В честь Марса, в Риме, на октябрьском годовом празднестве, приносился в жертву конь, одержавший победу по бегу на Марсовом поле. Preller. Röm. Myth. I, 366.

487

Beyer. Die Hauptgotth. d. Westwend. 160.

488

Jagič. Myth. Skizz. I, 412,-Krek. Einl. in d. Sl. Lit. 105, пр. 2.

489

Chron. VI, 17. — Богу солнца, как указано было раньше, не только у азиатских ариев, но и у греков, посвящены были кони именно белой масти. Ему же у пелазгов и греков посвящались и кабаны: так, напр., Агамемнон и Ахиллес, при заключении примирения, принесли в жертву кабана в честь Зевса и Гелиоса (Ил. XIX, 196 и сл.); Павсаний упоминает о зубах кабана, хранившихся в храме Аполлона, также о жертвоприношении кабана Аполлону, — оба случая в Аркадии, древнем местопребывании пелазгов (VIII, 24, 38). Включение кабана в культ бога солнца, вероятно, связано с древним иранским преданием о страшном кабане, в образе которого божественный герой Верефрагна, победитель злого духа Верефры, открывал проезд бога солнца. Митры.

490

Preller. Röm. Myth. I, 269–270.

491

Virglllus. Aen. XI, 785 и сл.

492

Strabo. V, 226.

493

Preller. Gr. Myth. I, 136 и сл.

494

Preller. Röm. Myth.? 147 и сл.

495

Древлянский. Белорусские народные предания 93–94.

496

Метлинский. Н. юж. — русс. п. 294.

497

Яз. богосл. 23–24. — Сходный взгляд на огонь встречаем и у латышей. Вспомним молитву, обращенную к Габиаугию, богу овинного огня, которого молили об урожае, которого просили благословить, между прочим, скот и хлеба (стр. 117). Огонь и солнце отождествляются у латышей и в загадках, напр.: «Есть озеро коробка, вокруг него солнце ходит» (= котел в огне); «на конце палки солнце всходит» (= огонь при лучине); «под дубом солнце восходит» или «солнце вокруг моря бегает» (= огонь под котлом, огонь около котла) и т. п. Мат. для этн. Лат. 66, 91, 100.

498

Masselin. Diet. gen. d. geogr. См. сл.: «Aeolae insulae».

499

Grassmann. D. ital. Gottern. 164, 167.

500

Sabljar. Miestop. Riecn. 368, 485. — Головацкий. Геогр. слов. 227. — Hoffmann. Enc. d. Erdk. 2242, 2519. — Masselin. Diet. gen. d. géogr. II, 603, 814. — Krek. Einl. in d. si. Lit. 100, пр. 3. — Семенов. Геогр. стат. слов. См. соответственные названия.

501

Krek. Einl. in d. si. Lit. 100, пр. 3.

502

Приводимые мною здесь и ниже географические названия взяты из вышепоименованных географических словарей. См. соответствующие названия. — Не происходит ли и имя лужицких сербов или сорбов, которые в старинных памятниках называются, между прочим: Sorabi, Sorbii, Sworbii (Scr. rer. Lusat. II, 251), от того же корня sor, swor, (svar)?

503

Jagič. Myth. Skizz. I, 414.

504

См., кроме назв. геогр. слов., Krek. Einl. In d. si. Lit. 100, пр. 3.

505

Не следует ли сюда отнести село Сорогожское (Тверск. губ.) на реке Сорогоже. — В писцовых книгах 1582 г. село это встречается под именем Покровского погоста в Сорогошине. Семенов. Геогр. — стат. слов. См. это назв.

506

На горе Соракте, послужившей нам главной точкой опоры при восстановлении мифологического значения Сварога, в известный день в году, как мы видели выше, отправлялся обряд возжигания костров и хождения соранских жрецов по горящим углям, во славу чествуемого бога Соранского. Соответствующий тому праздник, отправляемый и до сих пор в Ивановскую ночь во многих местаостях, заселенных славянскими народами, точно так же сопровождаемый возжиганием огней и скаканием через пылающие костры, кроме того, гаданиями, а также разгульными, доходящими до вакхического исступления песнями и плясками, и пированием — носит разные названия: на юге Кpес, на востоке Купало, на западе, именно в Польше, Галиции, Силезии, Чехии — Соботка. (Сближение двух главнейших солнечных праздников, низшего и высшего солнцестояния, выражается и в том, что, напр., в Далмации праздник Иванова дня называется «колядой», а в Псковской губернии вечеринки на святках называются «субботками». Hanuš. Bajesl. Kal. 186. Оп. в. — русс. обл. слов. сл.: Субботка). Об этом празднике я подробнее буду говорить в другом месте, теперь же остановлюсь только на последнем его названии, свидетельствующем опять о тесной связи между мифологией западных славян и древних греков. Название праздника «Соботка» обнаруживает сродство его с древним фракийско-фригийским культом солнечного бога Сабация (Σάβος или Σαβάζ(δ)ιος, представляющего один из многочисленных видов вакхического Диониса; культ Сабация был в значительной степени распространен в древней Греции и достиг также древней Италии (Preller. Gr. Myth. I, 549). В Этрурии встречаем названия: tribus (триба = часть народа) Sabatina, lacus (озеро) Sabatinus; в Неаполитанской области — Sabato, в Савойе — Sabaudia, во Франции — Montsabot, Montsaboth. Имя Сабация, вероятно, чествовавшегося и юго-западными, и западными славянами, оставило по себе следы в довольно значительном числе географических названий, таковы, напр., в Штирии: Sabothe, Sabotinzen, Sobotinec; в Крайне: Sabothberg (= Bukov Verch), Sabotschevu; в Словении: Subolska (католич. и сербск.), Subotiste, Subotskigrad; в Хорватии: Sobotica, Sobocani; в Среме: Subotiste; в Албании, на Боснийской границе: Sabats (Sabatz); в Венгрии: Subotica, Subotnica (= Szent Maria Szabalka), Subotiste, Sobota((1) на реке Риме, 2) на р. Попраде), Szobotisch; в Чехии: Sobotka, Sobucice; в Моравии: Sobotowitz; в Австрии: Sobateuren; в Галиции: Sobotnik, Sobotow; в Пруссии: Sobotta, Sabatzuhnen; в Прусской Силезии: Sobotka или Zobten (город и 2 селения), наконец гора Zobtenberg или Соботка, которая, по свидетельству Титмара, высоко почиталась местными жителями вследствие совершавшегося на ней языческого богослужения (см. выше стр. 23). В западной России также встречаются названия местностей, произведенные от «Соботки», напр., Соботка (Варшавской губ.), Суботники (Виленск. губ.), Субоч (Ковенск. губ.). Субботов (Киевск. губ.) и Др. В Псковской губ., на святках, каждый вечер собираются к кому-либо в дом, где около фонаря, обставленного свечками, т. е. около огня — соботки, поют песни, которые, судя по встречающемуся в них припеву: «Дунай, мой Дунай!» свидетельствуют о каких-то смутных преданиях, принесенных из далекого юга. Вечеринки эти называются субботками (Оп. в. — русс. обл. слов. См. это слово).

507

A. Frencel. De diis. Sorad. 126 — Бычачья голова и гриф и ныне еще составляют главную часть Мекленбург-Шверинского герба.

508

Preller. Röm Myth. I, 375 и сл.

509

Metam. XIV, 313–314.

510

Gesch. v. Böhhm. I, 136.

511

Hanuš. D.Wiss. d. si. Myth. 110–111. -A. Frencel. De dus Sorad. 122–123.

512

Hanuš. D. Wiss. d. sl. Myth. 110–111. — Hoffmann. Enc. d. Erdk. 2069, 2070, 2072, 2073, 2098. — Головацкий. Геогр. слов. 256. — Beyer. D. Hauptgotth. d. West-wend. 150. — Kühnel. D. Slav. Ortsn. 114. — Кн. болып. черт. 198. — Семенов. Геогр. стат. слов. IV, 265. — Барсов. Матер. 270.

513

Сахаров. Сказ. р. нар. П. V., 89, 117, 130. — В чешских глоссах к Mater verborum читаем: Radihost vnuk Kr'tov, Mercurius a mercibus est dictus. Šafařik u. Palacky. Alt. Denkm. 223. Принимая Радигоста за бога, тождественного римскому Меркурию, автор глоссов дал ему и генеалогию Меркурия, который, будучи заимствован римлянами от греческого Гермеса, считался сыном Зевса (Юпитера), следовательно — внуком Кроноса (Сатурна). Kr't, следовательно, в данном случае есть не кто иной, как Кронос или Сатурн (= Ситиврат автора глоссов).

514

Schwenck. Myth. d. Slav. 147–148. Такого рода аллегорические выражения качеств и свойств богов известны были с древнейших времен. О чудовищных изображениях богов у индусов было говорено раньше (стр. 87, прим. 1), Аполлон έβδομβγέτης (= седминный), также Гелиос — изображались с семью лучами, по числу дней недели, или с двенадцатью — по числу месяцев в году (Welcke r. Gr. Götterl. I, 411). Серапис на римских статуях также изображался с 7 лучами на голове. Статуи Гекаты и Гермеса нередко изображались с несколькими головами (стр. 84, 86). Великаны, рожденные землею от неба, воображению греков представлялись с 50 головами, Тифей с 100 головами (Theog. 150 и сл., 821 и сл.) и т. п.

515

В Волыни, по словам Эбона, был обычай праздновать в начале лета торжество какого-то божества; на этот праздник для игр и плясок сходилось множество народа(См. у Котляревского Сказ. об Отт. 60–61). Может быть, этим божеством был Яровит или соответствующий ему бог весеннего плодородия.

516

См. у Котляревского. Сказ об Отт. 64, 73–74: Клерик Дитрих, один из спутников епископа Отгона, захваченный толпой у дверей храма Яровита, в испуге вбежал в святилище. Увидев там священный щит, он схватил его и выбежал навстречу разъяренной толпе. При виде священного вооружения жители вообразили, что это явился сам Яровит, одни в ужасе ударились в бегство, другие пали ниц на землю. Дитрих же, миновав опасность, бросил щит и присоединился к своим.

517

Preller. Röm. Myth. I, 80; II, 282–283.

518

Preller. Gr. Myth. II, 206–207. Ср. Άλκυών — зимородок, ледешник (птица).

519

Пиценская статуя (стр. 176) снабжена следующей загадочной надписью, последнее слово которой остается необъясненным: «Cais Paiz Variens (имя) Juve (т. е. Jovi) zaisesure». Поразительные аналогии между названиями и природой богов народов сабинского племени и славян западных, в особенности северо-западных (Semo Sancus и Святовит, Sauracte и Сварог, Apollo Soranus и Радегаст Сварожич, Garanus и Яровит, Jupiter Anxur и Припекало — мы найдем ниже еще много подобных аналогий), независимо от указанных мною уже раньше аналогий и в других областях народной жизни, наводят меня на несколько смелое предположение, нельзя ли объяснить загадочное слово «zaisesure» чешским глаголом zaiežeti (zaieživám), по словарю Юнгмана означающим bestehen, worauf beruhen, sich gründen, fussen (залежаць [белорусс.] = зависть, лежать на ответственности. Носович. Словарь белорусского наречия 172), т. е.: «Cais Pais Variens на Юпитера полагается или «возлагает» (на нем основывает) свои надежды» (от Юпитера зависит)?

520

Frencel. De Diis Sorab. 207.

521

Grimm. Deut. Myth. 625.

522

Keyszier. Reis. d. Deutsch!? 1377. В Италии в старину новый год считался с 25 марта, т. е. со дня Благовещения. С того же дня, до середины XVII столетия, считался новый год в Трирской области. Чехи в ночь на Благовещение наблюдают за звездами и по ним гадают о предстоящей в году погоде, как в других местах (напр., в Великой Руси) это делается на святках, т. е. при наступлении нового года. (Reinsb.-Du ringsfeld. Festkai. 113. — Петру шевич. Общер. днев. 88). Может быть, такое же значение нового года имел день Благовещения и по отношению к поставлению «крестового» дерева.

523

Illé Nar. Slav. obić. «Križari».

524

Потебня. Миф. знач. н. обр. 21.

525

Выше (стр. 24 пр. 4) я указал на то, что рука, держащая кольцо, составляет главнейшую часть Староградского герба, в который легко могло войти изображение народной святыни, каковою, без сомнения, был Геннилев шест. Нельзя, однако, не заметить, что в названном гербе рука держит не простое кольцо (circulum), как на шесте Титмарова пастуха, а перстень. Может быть, прежнее кольцо шеста в гербе заменилось перстнем, который, сохраня форму, а следовательно и значение эмблемы солнца, вместе с тем, по языческому представлению, служил и эмблемой изливающихся на человека небесных благ. Ср. ниже, в ст.: «Небесная влага», о значении перстня в дождевой «додольской» песне.

526

Ефименко. О Яриле. 98-101.

527

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. IV, 193.

528

Ефименко. О Яриле. 108.

529

Grimm. Deut. Myth. N. 223.

530

Hanuš Bajesl. Kal. 148. — И в древней Италии пастушеский праздник (Palilia) отправлялся весной, а именно 21 апреля. Preller. Röm. Myth. I. 413 и сл.

531

Kron. Pols. I, 146.

532

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. III, 72.

533

Narbutt. Mit. Lit. 303 и сл. — Не знаю, почему орудием против волка названа здесь деревянная ложка. Что это не есть случайная черта, доказывается совершенно аналогичным местом из латышской «Усиневой» песни, в двух ее вариантах (об Усине, конском боге, см. ниже ст.: «Авсень»):

Усинь приготовляет пиво

В следе лошадки;

Я побежал выпить это свежее пиво,

Меня ударяют чумичкой в спину.

Или:

Жаворонок варит пиво

В лошадином следе;

Я поспешил выпить сусло,

Получаю удар в спину чумичкой.

(Auning. Wer ist Uhszing? 20, 27.) О значении лошадиного следа см. ниже ст.: «Авсень».

534

Grimm. Deut. Myth. N.223.

535

Preller. Röm. Myth. I, 334–335.

536

Varro. De l. lat. V, 73.

537

Отождествление названных славянских богов с Марсом не противоречит сделанному мною раньше сравнению некоторых из них с Геркулесом: солнечная природа одинаково обнаруживается в них, как в солнечном боге Марсе и обожествленном солнцеподобном витязе Геркулесе.

538

Grimm. Deut. Myth. 103, 104, 166, 167. По имени этого бога назван город Eresburg или Heresburg. Там же: 168.

539

Мат. по этy. лат. Заг. № 481.

540

Сахаров. Сказания русского народа. II. VII, 68–69. — Буквально такое же представление о солнце мы встретили у литвинов (см. выше стр. 109), так что естественно заподозрить в данном случае заимствование этого представления солнца литвинами у русских, или наоборот. У латышей находим сходное, хотя в сущности иное представление солнца в Купальский праздник, т. е. в ночь на Иванов день: «Я видела, что в Ивановскую ночь взошли три солнышка: одно ржаное, другое ячменное, третье чистого серебра», — поют в деревенской простоте своей латыши (Спрогис. Пам. Лат. 292).

541

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу III, 755, пр. 1.

542

Шейн. Русские народные песни I, 445, 545.

543

Мат. по этн. Лат. 88.

544

Тихонравов. Лет. р. лит. IV, 3:108.

545

Grassmann. D. ital. Gottern. 191.

546

Головацкий. Геогр. слов. 336. — Ниже, однако, выяснится, что сюда следует причислить и немногочисленные, впрочем, местности, названия которых происходят от оpс (без начального х), каковы города: Оpс или Оpск (Оренбург, губ.), Оpса и Орша в Могилевск. губ., последняя при впадении р. Оршицы в Днепр, Оpшин — Вознесенский монастырь Тверской губ., Оpсова (Нов. и Стар.) на Дунае, в бывшей Военной границе, и некот. др.

547

Hoffmann. Enc. d. Erdk., Головацкий. Геогр. слов., Sabljar. Miestop. riečn., Masselin. Diet. Gen. d. geogr. См. соответств. названия.

548

Deut. Myth. 153, 780; N. 69. 380. — Horsho-mara (швед.) переводится Pferdemar. Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу III, 296.

549

В пользу родства между словами древней надписи «Horse Marte» и названием горы Hörselberg говорит связанное с этой горой сказание о Гольде или Венере, которая в римской мифологии сочеталась именно с Марсом.

550

О Яриле. 81–82.

551

См. статью Стасова: «Коньки на крест, крыш.» и «Коньки» — дополнение к этой статье: в Изв. Археол. Об. III, IV.

552

Preller. Röm. Myth. I, 366–367.

553

Древлянский. Белорусские народные предания 86–87.

554

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 635–637. Обычай втыкать на кол над воротами головы жертвенных животных, для защиты дома от злых духов, известен был в старину и у болгар. Раковский. Показал. 34.

555

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. I, 15–16.

556

Древности. Тр. М. Арх. Об. I. сл.: «Алешин».

557

Ср. выше, стр. 20 и сл.

558

См. выше стр. 28.

559

Интересное изображение иконы помещено на стр. 354-ой 1-го т. сочинения Гедеонова.

560

Вар. и Русь I, 350, 352–355.

561

Kühnel. Die Sl. Ortsnam. 122, 124.

562

И в Германии «конь» — Ross в географических названиях — сближается с солнцем, так, напр., на горе Rossberg (в Шварцвальдских Альпах) высшая точка называется Rossfeld, а на краю последней — скала носит название Sonnenfels. (Hoffmann. Enc. d. Erdk. 2151). — В Ведах hári = огненно-цветный, harī = огненно-цветные кони Индры; hari-vant, эпитет Индры — снабженный конями (Sonne. Charis. 112 и сл.). Не в связи ли с последним находится название horvat? Замечу, что в Игувинских таблицах Hurie (Marte) — древнейшая форма, Horse — более новая (Grassmann, d. ital. Goettem. 191).

563

Sabljar. Miertop. riečn. 134.

564

Hoffmann. Enc. d. Erdk. 1046.

565

Вар. и Русь. I, 195 и сл. Подобные прозвища встречаются в народных песнях, напр. (серб.:) «A moj синко Вујочића Туро!» (Караџић. Срн. р]ечн. Сл. «Туро»).

566

Chron. II, 83.

567

Карамзин. Ист. Гос. Рос. I, прим. 423;? прим. 290, 318, 364; III, прим. 74.

568

Головацкий. Геогр. слов. 270.

569

В России между названиями местностей, упоминаемых в летописях, в древнейшем периоде русской истории, встречаем целый ряд имен, происходящих от Рос или Рус (= Ръс, Рыл), напр.: Рось (-Ръсь, Рсь, Рша, Русь) — река Киевской области (под 980 г.), Рша, город Смоленской области (1066 г.), Ръша-Камень называется в числе древних городов литовских, Русотина Переяславской области (1147 г.), Росусь (Росуса) река в земле вятичей (1160 г.). Руса город Новгородской губ. (1167 г.), ныне Старая Руса (Барсов. Матер. 177–179). В географических словарях Щекатова и Семенова находим и многочисленные более новые названия, каковы, напр., Росова (Расова), Росоше, Русаловка Киевской губ., Русава Подольской губ., Русановка Полтавской губ., Русаново Тамбовской губ., Россиены (литовс.: Rosejnej) Ковенской губ., на реке Россиенке, Рось Гродненской губ., на реке Роси, Россасна Могилевской губ., Россошь (слобода, село) Ворон, губ., Самарс, губ., Русаново, Русиново Калужск. губ., Росо-Мох (болото) Олонецк. губ. и др. Надобно заметить, что на Руси имя Рось или Русь издревле было самым распространенным названием рек: «От Волги-Рось до Немана-Русь и до куришгавской Русны, все пространство земли, занимаемое словенскими и родственными им по языку и по вере литовскими племенами, покрыто реками, носящими названия Рось, Русь, Роса, Руса», — говорит Гедеонов и затем, насчитав таковых 14, упоминает еще о «множестве других». Гедеонов предполагает, что русский народ получил свое имя от имени боготворимых им рек Рось, Русь, как мораване — от Моравы. Полагаю, что совпадение древних названий рек в России: «Рось», «Русь» с именем солнечного бога «Хръс», в форме «Рос» или «Рус» звучащем в многочисленных географических названиях в землях западных и юго-западных славян (где это имя не служило общим названием для рек), не лишает вероятности высказанного мною предположения, что название Рос или Рус перешло к нам от балтийских славян как эпитет солнечного бога, примененный к народу. Такое толкование согласовалось бы и со свидетельством Нестора, если под именем варягов, имевших, по словам летописца, один язык со словенами, понимать, как то доказывает Гедеонов, вендов с Балтийского поморья: «А словенский язык и рускый один, — говорит Нестор, — от варяг бо прозвашася Русью, а первое беша словене» (ПСРЛ I, 12).

570

Головацкий. Геогр. слов. 137, 223.

571

Доп. к акт. ист. I, 125.

572

Акт. ист. III, 96.

573

Franciszi. Cult.-Stud. 74–75.

574

Mannhardt. W.-u. F.-Kult. I, 442.

575

Терещенко. Быт русского народа. VI, 191–192.

576

Ефименко. О Яриле. 86–87. — Сахаров. Сказания русского народа. II. VII, 42.

577

Описание подобной же маскарадной фигуры всадника на белом коне и шествий ряженых в Гланской долине (в Каринтии), в Бюле (Виртемберг.), в Мюнстертале (Эльзас.), см. Franciszi. Cult-Stud. 51 и сл.; Mannhardt. W.-U.F Kult. II, 184, пр. 1.

578

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 164.

579

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. IV, 6.

580

Нижеследующие данные заимствованы из статьи: Miklosich. Die Rusalien.

581

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. IV, 14–15.

582

Фигура коня, в связи со всадником (Schimmelreiter), в святочных и масляничных маскарадах несомненно служила олицетворением возрождающегося солнца. Фмура коня и без всадника могла иметь то же значение (ср. ниже «Юря-коник» в ст: «Св. Юрий»). «Кобылка» же или конеподобная «русалка», вероятно, олицетворяла солнцеву сестру.

583

Не в связи ли с названием «Хорс» находятся слова: хорзать, хорзаться = чваниться, важничать (Пскове, губ., Тверск.: Осташев. у.), также харзить, харзиться = гневаться, сердиться (ср. ярое, гневное солнце, Яровит) (Востоков. Опыт областного великорусского словаря 245, 293), также общеупотребительные: хорохориться = чваниться, хорошество = доброта, красота, хороший = добрый?

584

ПСРЛ II, 5.

585

Сравн. слов. 150.

586

Jreček. Stud. z myth. с. 147.

587

Myth. Skizz. II, 11 и сл.

588

Myth. Skizz. II, 2.

589

Grimm. Deut. Myth. 612, 614; N. 215, 216.

590

Kühnel. Die Sl. Ortsnam. 38–39. Кроме поименованных названий местностей в пределах герц. Мекленбургского, встречается ряд сходных наименований на Dars (-Dagr's?), лежащих почти исключительно в нынешней Пруссии, значительная часть которой служила прежним местопребыванием балтийских славян, напр.: Dars, Darsekau, Darsekow, Darsen, Darzewitz, Darsheim, Darslkow, Darsow, Darszlub — в Пруссии, Darsberg в герц. Гесс. Дармштадтском, Darsham в Англии. Сюда же могут быть причислены имена на Oas(ss, tz), также преимущественно встречающиеся в Пруссии, напр.: Dasbach (3 места), Dasbeck, Dasburg, Daseburg, Daskow, Daspig, Dassow, Dälzdorf, Datzen, Datzeroth, Datzow в Пруссии, Dasberg, Daschendorf Dasing, Dasznitz, Daszwang в Баварии, Dashof в Австрии, Dačice в Моравии, Dašice в Чехии, Daszowa, Daszowka в Галиции, Dassen в Кур-Гессене, Dassel, Dassensen в Ганновере, Dassendorf в Лауенбурге. Этим исчерпываются отмеченные в вышепоименованных географических словарях названия, в которых можно было бы подозревать связь с именем заимствованного от Dagr славянского Дажьбога. Судя по этим названиям, область Дажьбога могла простираться главным образом по Балтийскому поморью; отсюда она как будто бы распространялась на юг, достигая, как крайнего пункта, Баварии. Между названиями местностей в землях южных славян не встречается и намека на какое-либо сходство с именем Дажьбога.

591

На далеких окраинах России встречаем слово, быть может, находящееся в связи с именем Хорса-Дажьбога, т. е. Коня-солнца: «Дагáн» в Астраханск. туб. (Черноярс. у.) значит двухгодовалый жеребенок, а в Сибири — одногодовалую лошадь. Доп. к Востоков. Опыт областного великорусского словаря 39.

592

«Все это происшествие, — говорит Гримм, — чуждо как Эдде, так и другим древним северным сказаниям, но главное содержание тюрингенского языческого заговора из эпохи, предшествовавшей? веку, скрывается в заклинательных формулах, еще живущих в среде шотландского и датского простонародья, с той только разницей, что здесь отнесено к Иисусу то, что в языческом заговоре приписывалось Бальдеру и Водану» (Deut. Myth. 185–186). В русских заговорах (от руды или крови) встречаем сходный мотив, но здесь на место Бальдера и Водана, соответствующих: первый Белбогу — Дажьбогу, а второй — Волосу (о сродстве Водаиа и Волоса см. ниже в ст.· «Велес»), является одно только лицо: «мужик стар», «кузнец», «богатырь», «океанский царь» (море, океан нередко отождествляется в народном представлении с небом), или «красный пан» (Крушевский. Загов. 56 и сл.).

593

Grimm. Deut. Myth. 189, пр. 1.

594

По имени этого бога названы разные местности в Германии, напр., Pholensauwa, Pholespiunt, Pholesbrunnen, Phulsdorf, Pholenheim, Pholfels, Pholbach и др. Grimm. Deut. Myth. 185 и сл. N. 79, 80.

595

«Ярь наш отец и мати: кто не посее, не буде зберати», — говорят галицкие русины. З.Р. Геогр. О. (этн.) II. 362.

596

В Архангельской губ. яро значит: сильно, шибко, скоро. Обл. в. — рус. слов. См. это слово.

597

Ефименко. О Яриле. 80–81. — Чешское название бога солнца, Ясонь (стр. 178), происходит от другой формы того же корня яр — яс. Срезневский. Об обож. солн. 46.

598

Древлянский. Белорусские народные предания 20–21.

599

В заговоре от укуса змеи произносят: «Гад (змея) подколодный, гад подземельный, возьми свою ярь (укушение)». Майков. Великорусские заклинания 73.

600

Востоков. Опыт областного великорусского словаря См. это сл. — «Не будь ты яр, будь ты милостив», — поется в песне о свадьбе Иоанна Грозного. Буслаев. Ист. Оч. I, 428.

601

Сахаров. Сказания русского народа. II. V, 111, 134.

602

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. IV, 52, 60–61. — Сахаров. Сказания русского народа. II. VII, 91 и сл. — Шеппинг. Мифы слав. 60. — Ходаковский. Сравн. Слов. 187. — Буслаев. Местн. сказ. 8. — Востоков. Опыт областного великорусского словаря См. слова: «Ерила», «Ярило».

603

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. IV, 55, 57, 58. — Сахаров. Сказ. р. нар. П. VII, 91, 92. — Энцикл. лекс. XIII, 177. — Опис. жизни и подв. пр. Тих. 22–23. — Пр. Тихон. Остальн. соч. 55.

604

Сахаров. Сказ. р. и. П. VII, 93.

605

Шейн. Русские народные песни. I, 186.

606

О стар. р. праз. 115.

607

Терещенко. Быт русского народа. V, 100–101. — Максимович. Дни и мес. III, 105.

608

Ср. Preller. Röm. Myth. I, 90 и сл. — Сим, по толкованию Павла Берынды, означает, между прочим, «славу, достойность». Старинный азбуковник переводит Сим словом: «совершен». Сахаров. Сказ. р. нар. II. V, 92, 183.

609

Aen. VIII, 563–565.

610

De l. lat. V, 74.

611

Preller. Röm. Myth. I, 343. О всех этих божествах или полубожествах также сохранились в римской мифологии только самые темные, смутные понятия, как о чем-то стародавнем, коренящемся в глубокой древности, но утратившем точный, ясный смысл.

612

По словам Моммзена (Unterital. Dial. 262), Herius и Herennius принадлежали к наиболее любимым именам главнейшего народа сабинского племени, самнитов. Корни Her и Har у славян находят себе аналогию в Ger и Gar, и тождественных с ними Jer (Ер) и Jar(Яр), также весьма часто звучащих в славянских именах собственных и нарицательных: Gero (Ср. Herius) — имя, нередко встречавшееся у лужицких сербов (Scr. гег. Lusat.: Jndex. См. это имя); garo, jaro (чеш.), яр — весна, Яровит, называвшийся также Геровит (через Gили Н), Яpило, называемый также Ерило, Ярун (этим именем назывались в XIII в. воеводы Ржевский и Полоцкий. Карамзин. Ист. Гос. Рос. III, 144 и пр. 164. Ср. выше Herenius); Еруново, Ерищи, Еринья, Еринево и др. т. п. географические названия в разных местах России (Ходаковский. Сравн. слов. 186–187); Garany в Венгрии, Garassen в Чехии, Garaszewo в Познани, Jarušе или Jerušeв Хорватии, Jaruge и мног. др.; имена личные: Ярослав, Ярополк, Яромир и др. Интересно, что имя богини светлого неба, Геры (Ήρα, Hera — Ярь, в смысле блеска, яркости, белизны [Даль. Толковый словарь.: «Ярый»]) признается уже Геродотом за название пелазгийского происхождения (II, 50). Имя же Геракла (Ήρακλής), обыкновенно приводимое в соотношение с именем Геры, также близкородственно славянским именам на «Яр» и даже может быть приравнено Ярославу: Ήρα — ярь, κλίω — славлю, τό κλές — слава, молва. Отсюда заключаем, что тождество сицилийского названия Геракла: Ήρυλλος, со славянским Ерылом — не случайное. Напротив того, оно бросает новый свет на тесное соотношение между древнеиталийскими и славянскими народами.

613

Preller. Röm, Myth. II, 282.

614

Небезынтересно сличить внешность нашего старика — Ярила с весьма сходным изображением Приапа у греков: Приап представлялся в виде изнеженного (weichlich), одетого по-азиатски старика, с редкой бородой, с платком на голове, в пестром кафтане; в поднятых спереди полах кафтана виднелись плоды земные, а из-под них — характерный признак Приапа, непомерной величины фаллос. Preller. Gr. Myth. I, 580.

615

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. IV, 57.

616

Reinsb. -Düringsfeld. Festkal. 395.

617

Каравелов. Пам. болг. 276.

618

Montenegro. 104.

619

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу. I, 780.

620

Sbor. Mat. Slov. 210, 211.

621

Макарий. История русской церкви I, 57, прим. 107.

622

Семенов. Геогр. — стат. слов. См. соотв. назв. — Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 663. — Карамзин. Ист. Росс. Гос. см.: Указат. им. геогр. — В числе названных местностей есть многие весьма древние, упоминаемые в летописях, напр. Туров город Киевск. обл. (под 980 г.), ныне Турово с. Минс. губ., Турийск гор. Владим. обл. (п. 1097), ныне мест. Волынс. губ., на р. Турье, Тур гор., на р. Немане. упоминается в числе древних городов литовских, Турово с. Курск, обл. (п. 1283) и др. Барсов. Матер. 202 — Ср. еще длинный ряд названий, происходящих от «Тур», в Сравнительном словаре Ходаковского 342 и сл.

623

См. вышепоименованные геогр. словари Гофмана, Головацкого, Масселена, Сабляра, Кюнеля.

624

ПСРЛ II, 155.

625

Rukop. Kralodv.: Jaroslav.

626

Русс. пр. праз. III, 140.

627

Русс. пр. праз. III, 124.

628

Pauli. Pies. 1. Pols. 15.

629

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. III, 116.

630

Срезневский. Свед. и зам. 314.

631

Sbor. Mat. Slov. 197.

632

Preller. Gr. Mylh. I, 544.: «Прийди владыка, — взывали к нему, — прийди в свой священный храм, вместе с Харитами, ударяя землю своей бычачьей ногой!»

633

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. III, 216.

634

Синопсис, 49. — Ср. также Pauli. Pies. 1. Rusk. I, 1.

635

Абевега руских суеверий, 224.

636

Петрушевич. Общер. днев. 23, 88, 90. — Галька. Нар. звыч. II, 16.

637

Востоков. Опыт областного великорусского словаря; Доп. к обл. слов.; Носович. Словарь белорусского наречия См. эти слова — Даль. Толковый словарь. См. сл. «Турить».

638

Hammerstein. Echte Wend. Goetz. 178.

639

Караџић. Срп. рјечн.: «Чопоје».

640

Hanuš D. Wiss. d. sl. Myth. 196

641

Караџић. Срп. рјечн.: «Чопоје».

642

Головацкий. Народные песни Галицкой и Угорской Руси. II, 84

643

Zapа. О duś. živ. I. Pols. 46.

644

Караџић. Срп. н. п. I, 116

645

Потебня. О мифическом значении некоторых поверий и обрядов. 38.

646

Караџић. Срп. н. п. I, 166.

647

Hanuš. Bajesl. kal. 52, 162. — Потебня. О мифическом значении некоторых поверий и обрядов. 31. — Тур под именем «Turk а» фигурирует и у румын, в числе святочных маскарадных фигур. И румынам известна рождественская легенда о туре с золотыми рогами (Schmidt. I). Jahr u. s. Tage. 2–3).

648

Globus. 1876. XXX, 72.

649

Раковский. Показал. 98.

650

Preller. Gr. Myth. I, 561.

651

Preller. Röm. Myth. I, 273, 389–390.

652

Pauli. Pies. 1. Rus. I, l.

653

Rajascich. D. Leb. d. Südsl. 120–121.

654

Кочановский. Памятники болгарского народного творчества 3–4.

655

Reinsb. — Düringsfeld. Festkai. 539.

656

Костомаров. Памятники старинной русской литературы. IV, 202.

657

Труды этн. — ст. эксп. III, 429: «Бігла теличка з березняка — да в дядин двир: Я тоби, дядю заколядую». Ср. также 478 и 479. «Колядуй, баране! Не вмію пане» и т. д. Там же: III, 428.

658

Nemcov. Obr. ze živ. Slov. 510.

659

Sušil. Mor. n. p. 723.

660

Сахаров. Сказания русского народа. II. VII, 99.

661

Доп. к акт. ист. I, 125.

662

Сахаров. Сказания русского народа. II. VII, 74.

663

Именем «Авсень», «Овсень», «Говсень» в Рязанской и Тамбовской губерниях называется праздник кануна нового года. Оп. в. — русс. обл. слов. см.: «Авсень». — Доп. к обл. слов. См.: «Говсень».

664

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. II, 111.

665

Макаров. Русские предания. I, 51.

666

Владим. Губ. Вед. 1860. № 8

667

Вест. Евр. 1827. V, 41.

668

Макаров. Русские предания. I, 51.

669

Безсонов. Белорусские народные песни I, 83.

670

Труды этн. — ст. экс. III, 265.

671

Труды этн. — ст. экс. III, 452. В некоторых колядках является сам Бог и приносит обильные дары: «жито густее, коренистее, стеблистее, колосистее, ядренистее, из колосочка — жита мисочка, а з снопочка — три з верхом бочки», — или обещает: «вродити сто кип жита». Там же: III, 385.

672

Труды этн. — ст. экс. III, 266.

673

Preller. Röm. Myth. I, 324.

674

Терещенко. Быт русского народа. VII, 118.

675

Шейн. Русские народные песни I, 369.

676

Hanuš. Bajesl. Kal. 11.

677

Grimm. Deut. Myth. 176. — Wolf. Beitr. z. Deut. Myth. I, 104; II, 407.

678

Auning. Was ist Uhszing?

679

№№, под которыми песни эти стоят у Аунинга, означены мною отдельно у каждого из нижеследующих, приведенных мною в русском переводе, примеров.

680

Мат. по этн. Лат.: Загов. №№ 656, 643. Здесь латышский бог называется не Усинь, а Узинь.

681

Не сюда ли следует отнести песню о «Боге», не названном специальным именем, но также раскладывающем огонь для согревания людей:

Бог зажег большой огонь

На камне среди моря;

Он греет сеть, греет лодку,

Греет также и гребца.

(Сбор. Антроп. II, 29).

682

Тенис — св. Антоний, покровитель свиней.

683

Wolf. Beitr. z. Deut. Myth. I, 134.

684

Буслаев. Мат. для ист. письм. 10.

685

Семенов. Геогр. — стат. слов. — Щекатов. Слов. геогр. См. эти назв.

686

Sablair. Miestnp. ricen. 217–219. — Hoffman. Enc. d. Erk, 1320-1321

687

Ходаковский. Сравн. слов. 232. — Макаров. Русские предания. II, 68. — Семенов. Геогр. — стат. слов. См. соотв. назван.

688

Поэтические воззрения славян на природу. I, 227.

689

Макаров. Русские предания. II. 68. — Оп. в. — русс. обл. слов. См. эти слова.

690

Доп. к Обл. Слов. См. это слово.

691

Древлянский. Белорусские народные предания 15.

692

Каченовский. Памятники болгарского народного творчества. 131.

693

Bona Dea и Maia чествовались у римлян 1-го мая. Bona Dea в свою очередь отождествляется с Fauna (от favor), которая также значит: добрая, благосклонная. Отсюда Maia м Malus сближаются с Faunus и Fauna, а следовательно, с ними же сближаются и Лад и Лада. Ср. Preller. Röm. Myth. I, 270, 398; II, 455.

694

Kron. Pols. I, 146

695

Kruse. Gesch. d. Esthn. V. 50

696

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. IV, 21. — Различные формы имени Лада: Ладо, Ледо, Лодо проявляются и в географических названиях местностей, произведенных от имени Лада, напр. Ladovic в Чехии называется также Ledvice; в Венгрии встречаем селение, называемое Lodany и другое — Ladany; в России Ладейное поле называется также Лодейным, Ладинский Покровский монастырь — также Лодинским и т. п.

697

Коllar. Nar. Zpiew. I, 417.

698

Коllar. Nar. Zpiew. I, 417.

699

Hanuš. D. Wiss. d. Slav. Myth. 366.

700

Hanuš. D. Wiss. d. Slav. Myth. 365–366.

701

Каравелов. Пам. Болг. I, 204.

702

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. IV, 20–21.

703

Narbutt. Mit. Lit. 40. 147, — Макаров. Русские предания. II, 69.

704

См. у Снегирева Русс. пр. праз. III, 103, 117–118. 124, 147,151; IV, 67.

705

Stojanovič. Sl. ez. živ. Hry. n. 252.

706

Березин. Хорват. 372. — Караџић. Срп. рјечн. см. это слово.

707

Каравелов. Пам. болг. 190, 204. — Раковский. Показал. 7.

708

Hanuš. Bajesl. Kai. 172. — Замеченная Челяковским чешская пословица «Ach Lado Lado, srdci byva rado» доказывает, что имя Лада было известно и чехам. Срезневский. Доп. зам. к чеш. глосс. 146.

709

Каравелов. Пам. болт. 190, 204.

710

Караџић Срп. н. п. I, 198.

711

Stojanovič. Sl. iz. av. Hrv. n. 245.

712

Костомаров. Слав. миф. 77.

713

Сахаров. Сказания русского народа. II. VII, 90.

714

Студитский. Нар. п. (Волог. губ.) 42.

715

Перм. сбор. II. п, 56.

716

Е. П. Нар. белор. п. 8.

717

W. Z’oleska. P. I. — Ga1· 53·— Pauli P. I. Rus. I, 16. — Головацкий. Нар. п. II, 181; III, 163.

718

Wojcicki. P. I. Bialo-Chrob.? 72, 75. — Goleblowsky. Lud Pols. 46–48.

719

ПСРЛ II, 257.

720

Синопсис, 46.

721

Ходаковский. Срав. слов. 233.

722

Древлянский. Белорусские народные предания 10-105

723

Narbutt. Mit. Lit. 109. — В великорусских областных говорах слово «любич» означает любезного молодого человека (Рязан. губ.) или волокиту (Иркутс. губ.) Оп. в. — русс. обл. слов. См. это сл.

724

Тkany. Myth.: Freyr.

725

Hist. eccles. IV, 26, 27.

726

Wolf. Beitr. z. Deut. Myth. I, 107.

727

Терещенко. Быт русского народа. V, 101.

728

В колядке карпатских горцев «дождь» говорит: «Як я перейду три разы на ярь, три разы на ярь месяца ярця». (Потебня. О мифическом значении некоторых поверий и обрядов. 24).

729

Tkany. Myth.: Ladoň. — Hanuš D. Wiss. d. Slav. Myth. 75. — В этой последней форме (Ladon) имя Лада приведено и у Прокоша, но без определения его значения.

730

Deut. Myth. 547.

731

Корень rad означает: блестящий, просветленный, radio — блещу, radius — луч

732

Дионис, или греческий Ярило, близкородственный Ладу и Радегасту, называется у Гесиода (Theog. 941) подателем радостей, а следовательно, и связанного с ними веселья.

733

Мы видели выше (стр. 31), что Сива почиталась близ мекленбургского города Варена.

734

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. IV, 67.

735

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. I, 179.

736

Preller. Röm. Myth. II, 297–298, 456.

737

Reinsb.-Dürlngsfeld. Festkai. 311. — Kollar. Nar. Zplew. I. 16, 17, 425. Sušil. Мог. n. p. 734.

738

Grohmann. Abergl. a. Böhm. 90–91, 98.

739

Reinsb.-Düringsfeld. Festkai. 308.

740

Pauli. Pies. I. Pols. 25. — Kolberg. Lud. I, 106, 108.

741

Караџuћ. Срн. рјечи: «Иван дан».

742

Каравелов. Пам. болг. 233. — Раковский. Показал. II. Миладиновци. Бжлг. н. п. №№ 30, 43.

743

Каравелов. Пам. болг. 233. — Раковский Показал. 11

744

«Glasn. solv.» 1866. 290.-Hanuš. Bajesl. Kai. 190–191.

745

В географических словарях отмечены только следующие названия: Купавня Старая, слобода в Московской губ., на речке Купавне; Купавна (или Кипель), мест, в Волынской губ., и еще несколько названий, связь которых, однако, с именем Купала более чем сомнительна: Купин, Купишки, Купьеваха на р. Купевахе и др. — Семенов. Геогр. — стат. слов., Щекатов. Слов. геогр. См. соотв. назв.

746

Приведу еще следующие выражения: Купава (или Купавна) — женщина с гордою поступью, женщина пышно одетая [Псков., Тверс. губ.] (Доп. к Обл. слов. 96). «На нашей на вулици — все купалии молодци. — А нема, нема найкупавшего» — поется в одной малорусской купальской песне (Труды эти. — ст. эксп. III, 201). Молодцы именуются здесь «купалыми», вероятно, в том же смысле пышно, по-праздничному, разодетых парней, как только что названная Купава. В болгарской песне встречаем выражение «кюпава ракия» (Каченовский. Пам. болг. н. твор. 107), вероятно в смысле: светлая, прозрачная водка.

747

Ср. прим. 745: Купавна-Кипель.

748

См. у Афанасьева. Поэтические воззрения славян на природу III, 713.

749

Preller. Röm. Myth. II, 282.

750

ПСРЛ II, 257.

751

Синопсис, 47–48.

752

Труды этн. — ст. эксп. III, 199.

753

Пассек. Оч. Росс. I, 97, 100

754

Шейн. Белорусские народные песни 144 (см. приложение).

755

Strabo. V, 226.

756

Что упомянутый праздник происходил в честь солнечного бога Аполлона. подтверждает и Плиний: «Недалеко от Рима, — пишет он, — в области фалискв^. проживают несколько семейств, носящих название гирпинов. Они, во время ежегодного жертвоприношения в честь Аполлона на горе Соракте, ходят, не обжигаясь, по зажженным кострам».

757

Nat. Hist. VII, 2. 2 Nat. Hist. II, 110.

758

Доп. к Обл. слов. 96.

759

Носович. Словарь белорусского наречия 269–270.

760

Czeczot. Pios. wiesn. 59.

761

Röm. Myth. I, 375.

762

Вергилий. Эн. VII, 170 и сл. Перев. Шершеневича. — Ovid. Metam. XIV, 313 и сл.

763

Вспомним, что к святилищу Проне (Перуна) Староградского народ сходился на суд с жрецом и князем [Гельмольд]; у Арконского храма отправлялись, «именем веры», послежертвенные пиры [Саксон Грамматик]; в штетинских «континах» «расставлены были скамьи и столы», за которые садились граждане, сходившиеся сюда для того, чтобы «пить и играть, или рассуждать о своих делах» [Герборд].

764

Thietmar. Chron. VI, 17.-Ad. Вгеш. Hist. eccl. U, IS.-Frencel. De diis Sorab. II, 11.

765

Preller. Röm. Myth. I, 377, пр. 2.

766

Preller. Röm. Myth. I, 379 и сл.

767

Duncker. Gesch. d. Alt. III, 35.

768

Stojanovič. Sl. iz živ. Hrv. n. 243–244.

769

Stojanovič. Sl. iz živ. Hrv. n. 244. — Караџuћ. Срп. рјечн. Сл. «Коледа». — Каченовский. Пам. болг. н. твор. 81. — Бессонов. Болт.п. II, 10.

770

Костомаров. Об ист. знач. н. русс. п. 15.

771

Труды эти. — стат. эксп. III, 466.

772

Срезневский. Об обож. солн. 42.

773

Труды этн. — ст. эксп. III, 459, 471.

774

Потебня. О мифическом значении некоторых поверий и обрядов. 24. — Ср. также Труды этн. — ст. эксп. III, 409.

775

Pauli. Pies. I. Pols. 26.

776

Бессонов. Белор. п. I, 46.

777

Пассек. Оч. Росс. I, 96, 97, 108.

778

Миладиновци. Бжлг. н. п. № 10.

779

Караџuћ. Срп. н. п. I, 151.

780

Illič. Nar. Slav. obič. 162.

781

Караџuћ. Срп. н. п. I, 432.

782

Чолаков. Блг. н. сбор. I, 39

783

Hanuš. D. Wss. d. Slav. Myth. 75.

784

Voss. Myth. Br. I, 212.

785

Шафарик. О Свароге 32.

786

В одной болгарской песне изображен сокол во всем блеске солнечного божества. Сестра, которая садит ему цветок на голову и нижет бисер на шею, очевидно, солнцева сестра, небесная влага:

Сокол пие по Вардара вода:

Нодзе му у сребро укованы,

Криле му у злато позлатены,

На глáва му бел трендафиль цавти,

На гьрло му дробен бисер тренти;

Па не смее нико да то пита.

(говорит Сокол:)

«Сестра имам, та ми сади трендафиль на главá.

Та ми нижа бисер на герло».

(Сокол пьет воду на Вардаре:

Ноги его окованы серебром,

Крылья его позлащены золотом,

На главе его цветет белый розан,

На шее у него дрожит мелкий бисер

И никто не смеет вопрошать его.

«У меня есть сестра, которая садит

мне розан на главу

И нанизывает бисер на шею».)

Каченовский. Пам. болг. н. твор. 174–175

787

Этн. сбор. III, 91, 92, 96.

788

Этн. сбор. III, 98.

789

Preller. Gr. Myth. I, 606;? 168–169.

790

Stojanovlc. Sl. iz zhr. Hrv. n. 255.

791

Hanuš. Bajesl. kal. 127.

792

Preller. Röm. Myth. I, 412.

793

Петрановић. Срп. н. п. Босн. I, 45.

794

Караџuћ. Срп. н. п. I, 305.

795

Stojanovič. Sl. iz živ. Hrv. n. 252.

796

Караџuћ. Срп. н. п. I, 157 и сл.

797

Срезневский. Об обож. солн. 52. — Макушев приводит следующие родственные дъжнице слова: а) старо-хорватские: дажь (imber), дажьити (pluere), дажьило (ср. Ярило), дажан (imbricus, pluvius); б) хорутанско-словенские: дъжь (Regen), дъжити (regnen), дъжевен илидъжовен (regnerisch), дъжница (Regenwasser). На основании этих слов, Макушев и в Дажьбоге склонен видеть не солнечного, а дождевого бога, соответствующего италийскому Jupiter pluvius. О происх. сл. «Дажьбог». 71.

798

Майков. Великорусские заклинания 32.

799

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 85.

800

Preller. Röm. Myth. I, 280.

801

Preller. Röm. Myth. I, 346.

802

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. IV, 48.

803

Терещенко. Быт русского народа. V, 78. — В этой песне Марья прямо изображается подательницей луговой зелени.

804

Труды этн. — ст. эксп. III, 195.

805

Пассек. Оч. Росс. I, 108. — В других песнях изображается несчастная судьба бедной Анны. Ср. также Труды этн. — ст. эксп. III, 195 о несчастной доле Ганны.

806

Kollar. Nar. Zpiew. I, 424. — Нельзя не принять во внимание, что у западных славян, особенно у чехов, возник даже особенный, весьма распространенный водный культ св. Анны, почитаемой преимущественно как покровительница многочисленных в Чехии целебных (против разных болезней) источников, и вместе с тем как подательница плодородия, почему к ее помощи обращаются бесплодные женщины, а также беременные женщины, просящие о легкости родов. Reinsb. — Düringsfeld. Festkai. 368 и сл.

807

Бессонов. Белор. п. I, 29. — Теперь понятно, почему с древнейших времен воды рек, орошавших Россию, назывались именами Рос или Русь, именно в смысле светлых, белых (в обширном смысле этого слова) вод, подобно тому, как бесчисленное множество мест во всех славянских землях называются белыми (см. выше стр. 98–99), в том числе и Эльба-Лаба (= белая, alpa [сабинск.]), отсюда, без сомнения, и общепринятое на всем востоке наименование русского царя — белым царем; «светлыми», «белыми» следует, на том же основании, переводить имена «русских» мест в западных и южных славянских землях (см. выше стр. 216), и само название Руси, по словам Нестора, заимствованное от варягов, т. e. (вендов), можно, следовательно, рассматривать, как происшедшее от Хръс, только не в субстантивированной форме (в значение Хръса, Сивки-златогривки), но и в буквальном смысле, как белый, златовласый или русовласый народ.

808

Narbutt. Myth. Lit. 40.

809

Древлянский. Белорусские народные предания 88–89.

810

Древлянский. Белорусские народные предания 105.

811

Preller. Röm. Myth. I, 327.

812

«Красная горка» празднуется в Фомин понедельник, т. е. непосредственно после светлой недели (Пасхи), или в Юрьев день, один из важнейших народных весенних праздников. Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. I, 47, 48.

813

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. IV, 194.

814

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу III, 600.

815

Hanuš. Bajesl. kal. 127.

816

He из того же ли корня произошло древнее название сербов — споры (Σπόροι у Прокопия)? Аналогичное название народа встречаем опять в древней Италии: название «оски» производится от opes ~ богатство, opici или opsci = osci. Preller. Röm. Myth. II, 21.

817

Шейн. Белорусские народные песни 209-210

818

Нарбут сообщил литовскую песню, обращенную к Пильвит е, богине изобилия и богатства; привожу последние стихи этой песни:

О Пильвита! Кто имеет твою

Дорогую для человека милость,

Тот имеет столько золота, сколько камней,

Житницу полную хлеба,

И в чести у всего света!

Mit. Lit. 51.

В одной белорусской песне просят о даровании богатства Купалу:

Купала наша. Купала!

Дай нам котлы золота.

Буду богач — богатырь,

Закуплю я весь свет.

Бессонов. Белор. п. I, 45.

819

Шейн. Белорусские народные песни 210–211. — Ср. также Zienklewicz. P. l. Pinsk.: P. Znlwiarskie, № 5.

820

Сбор. антропол. II, 29. — Ср. также Спрогис. Пам. латыш. 307.

821

Сбор. антропол. II, 29.

822

Спрогис. Пам. латыш. 298.

823

Каравелов. Пам. болг. I, 204, 282.

824

Glasn. Slov. 1865: 182.

825

Reinsb.-Düringsfeld. Festkai. 573, 575.

826

Труды этн. — ст. эксп. III, 195–196.

827

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. II, 46 и сл.

828

Preller. Röm. Myth. II, 293.

829

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. III, 105, 118.

830

Владим. губ. вед. 1860. №№ 8 и 27.

831

Чолаков. Българ. н. сб. 55.

832

Потебня. О мифическом значении некоторых поверий и обрядов. 50.

833

Чолаков. Българ. н. сбор. 29 и 109.

834

Röm. myth. I, 324.

835

Св. Георгий. III, 202–203, 210 и сл., 238.

836

Hanuš. Bajesl. Kal. 137.

837

Майков. Великорусские заклинания 86. — Вспомним небесную колесницу Митры, защищаемую 1000 луками, 1000 златоносными стрелами и т. д. (стр. 71). — Ср. Απόλλωνχρυσάωρ, Аполлон с золотым мечом. (Ср. также ниже пункт в.).

838

Бессонов. Белор. п. I, 22.

839

У абхазцев св. Георгию посвящался белый конь, который сжигался на костре при ружейных выстрелах и пении молодых джигитов. Веселовский. Розыск. II, III, 59.

840

Ефименко. О Яриле. 100. — «Юрик нам огонь разложил, — поют словины на Юрьев день, — Одной рукой огонек (kresek) жег, — Другой рукой венок вил». Glasn. Slov. 1866: 290.

841

Веркович. Н. п. Мак. Буг. I, 22.

842

Головацкий. Геогр. слов. 293.

843

Петрушевич. Общер. днев. 42–43.

844

Шейн. Белорусские народные песни 125.

845

Бессонов. Болг. н. п. II, 5–6.

846

Бессонов: Белор. п. I, 75.

847

Пассек. Оч. Росс. III, 89.

848

Труды этн. — ст. эксп. III, 285, 288–289, 309.

849

В других местах России (кроме Онежского уезда) конский праздник отправляется в день св. Флора и Лавра, специальных покровителей лошадей, между тем как св. Георгию посвящается крупный рогатый скот. Ефименко. О Яриле. 96, 98, 99.

850

Toeppen. Abergl. a. Maz. 70.

851

Надеждин. Иссл. о скоп. Прилож. 47. — В одной болгарской песне Георгий подковывает своего коня серебряными подковами, прибивает их золотыми гвоздями. Чолаков. Българ. н. сбор. I, 340.

852

Майков. Великорусские заклинания 124

853

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 701.

854

Майков. Великорусские заклинания 86.

855

Ефименко. Сборник малороссийских заклинаний 29. — Вспомним Бога в белом кафтане, с белой палочкой в руках, также белую бабу, в заговорах латышей (см. выше стр. 146).

856

Ефименко. О Яриле. 90.

857

Якушкин. Народные русские песни 15, 18–19.

858

Каравелов. Пам. болг. I, 213.

859

Майков. Великорусские заклинания 26.

860

Майков. Великорусские заклинания 104.

861

Ефименко. Сборник малороссийских заклинаний 19.

862

Майков. Великорусские заклинания 86.

863

Sušil. Mor. n. p. 769.

864

Петрушевич. Общер. днев. 41.

865

Сахаров. Сказания русского народа. II. VII, 26.

866

Ефименко. О Яриле. 100.

867

Караџuћ. Срп. н. п. Герц. 304.

868

Зап. Геогр. Об. (эта.) VII, 390.

869

Петрушевич. Общер. днев. 42.

870

Буслаев. Ист. Христ. 1623.

871

Шейн. Белорусские народные песни №№ 144, 147, 150.

872

Сбор. антропол. II, 28.

873

Спрогис. Пам. латыш. 299.

874

Auning. Wer ist Uhszing? 32.

875

Кирпичников. Св. Георгий. III, 228.

876

Номис. Укр. приказ. 433.

877

Труды этн. — ст. экс. III, 30.

878

Ефименко. О Яриле. 100.

879

Надеждин. Иссл. о скоп. Прилож. 47.

880

Hanuš. Bajesl. Kai. 137.

881

Sušil. Mor. n. p. 769. (Ср. также 770, 773).

882

Перм. сбор. II, 31.

883

Кирпичников. Св. Георг. III, 222.

884

Памятники болгарского народного творчества. 101 и сл.

885

Припев после каждого стиха.

886

Шейн. Белор н. п. 210–211.

887

Preller. Gr. Myth. I, 162.

888

Preller. Röm. Myth., I, 336.

889

Этн. сбор. III, 234.

890

Чолаков. Бълг. н. сбор. I, 115.

891

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 710, 763.

892

Номис. Укр. приказ. 434.

893

Майков. Великорусские заклинания 39. — Ефименко. Сборник малороссийских заклинаний 19–20. — Труды этн. — ст. эксп. III, 139.

894

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 702.

895

Якушкин. Народные русские песни 22.

896

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. III, 78.

897

О Яриле. 91 и сл. — Ср. подобные рассказы в Труд. этн. — ет. эксп. III, 51–52.

898

Труды этн. — ст. эксп. I, i, 171–172.

899

Ефименко. О Яриле. 91–92. — Трунов. Пон. крест. Орлов, губ. 30–31.

900

Holzmayer. Osil. 35–36.

901

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. III, 79. — Ефименко. О Яриле. 91.

902

Ad. Aen. XI, 785.

903

Ad. Aen. XI, 785 — У эстов как будто сохранился глухой отголосок этой легенды: «В древние времена, — говорит эстское сказание, — кора земная дала широкую трещину; из этой трещины поднимались вредные испарения, грозившие погубить все живое. Людей и скот постигла опустошительная чума, бедствие было безграничное. Тогда созвали весь народ, и он избрал из своей среды сильного мужа, по имени Юрий (Juri), которому поручил завалить вредоносную трещину. После многих трудов и усилий, сильному Георгию удалось, наконец, засыпать трещину землею, отделение вредных испарений прекратилось, а с ним — и губительная зараза. В память избавителя от бедствия, празднуется день его именин (23 апреля)». Boeder. D. Esth. Abergl. (Kreuzwald) 82.

904

Nat. Hist. VII, 2.

905

Майков. Великорусские заклинания 39.

906

Ефименко. Сборник малороссийских заклинаний 19–20.

907

Труды этн. — ст. эксп. III, 139.

908

Ефименко. Сборник малороссийских заклинаний 9-10.

909

Horat. Carm. III. XVIII.

910

Einhorn. Reform, g. Lett. 621.

911

Чолаков. Бълг. н. сбор. I, 57. — Кочановский. Памятники болгарского народного творчества 14.

912

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу II, 255.

913

Illič. Nar. Slav. obič. 144.

914

Ausland. 1872: 471.

915

Шейн. Белорусские народные песни 124.

916

Крачковский. Очерки быта западно-русского крестьянина 190.

917

Шейн. Белорусские народные песни 85.

918

Шейн. Русские народные песни I, 390.

919

Ефименко. О Яриле. 100.

920

См. у Кирпичникова. Св. Георгий. III, 248.

921

Кирпичников. Св. Георгий. III, 218–219.

922

Перм. Сбор. II, 31.

923

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. IV, 196.

924

Снегирев. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. III, 75.

925

Гуляев. Этнографические очерки 56.

926

Петрушевич. Общер. днев. 41.

927

Майков. Великорусские заклинания 76.

928

Шейн. Белорусские народные песни 77.

929

Preller. Röm. Myth. I, 393.

930

Майков. Великорусские заклинания 124.

931

Ефименко. О Яриле. 90–91.

932

Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу II, 337; III, 529. — Ср. Майков. Великорусские заклинания 132.

933

Сахаров. Сказания русского народа. I, 1, 20. В этом заговоре лесные духи, согласно христианскому мировоззрению, отождествляются с дьяволом, т. е. с нечистой силой. — Приписываемые народом языческим богам своим свойства в христианстве переносились им, как уже замечено было раньше, на того или другого, или даже на целью группы святых, ангелов и пр., причем свойства их все более и более специализировались. Св. Георгий, на изложенных выше основаниях, как владыка лесных зверей, прозывался звероловом. Парод приписывает подобные же отношения птицам, рыбам, пчелам — разным другим святым и ангелам.

Птицеловы и вообще охотники на птицу обращаются к Архангелу Михаилу, к св. Мамонтам, Созонтею и другим, прося их содействовать удачной охоте:

«Грозный воевода, Михаил Архангел, Архистратиг Господень, — восклицает птицелов, — укрепи ты сердце у всякой полетущей птицы, чтобы она меня, стрельца, не видела и не обозревала бы меня, и с моей стреличью пищалью, и со всем снарядом пищальным, и ясных очей Стрельцовых не видела бы» (Арханг. губ.).

Из другого подобного же заговора:

«Я раб Божий (имярек) помолюся, поклонюся св. Мамонтею, св. Созонтею и Луке Залушнику, Стефану Попутнику, Труфану и Руфану милостивым: Возьмите вы свои скипетры и идите на святое море Хвалынское, в дальние суземья и ближние суземья, в частые и густые камыши и лузья и болота, и загоняйте серых, ярых пернатых и пушистых утиц морских, гуся и лебедя, в мои ловушки и поставушки, шелковые плутива, висячие силья» (Тобольск, губ.).

Рыбаки молятся ангелам об удачном лове рыбы:

«По благословению Господню, идите, святые ангелы, ко синю морю с золотыми ключами, отмыкайте и колебайте синее море ветром и вихером и сильною погодою, и возбудите красную рыбу, семгу, и белую рыбу, раки и щуку, и прочих разных рыб, и гоните из-подо мху, из-под виченого куста, и от крутых берегов и желтых песков, и чтобы она шла бы к нам, рыболовам, рабам и рабыням (имярек), в матушку реку быструю Двину, и в разные реки и озера, и во всякие водяные протоки; и не застоялась бы на красном солнце, и не загулялась бы с охотной травы, и шла бы к нам в наш рыболовный заводь и не боялась бы и не пе(я)тилась наших ленных и посконных и конопляных сетей, и всяких разных наших ловушек…» (Арханг. губ.).

Майков. Великорусские заклинания 130, 131, 138.

934

Караџuћ. Срп. н. п. I, 298.

935

Stojanovič. Sl. iz živ. Hrv. n. 254.

936

Relnab.-Düringsfeld. Festkai. 194.

937

Петрушевич. Общер. днев. 42.

938

На старинных иконах св. Вита встречается изображение петуха, эмблемы солнца. Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу I, 523

939

Sumlork. Ctaročes. pov I, 142-143

940

Шейн. Белорусские народные песни 153, 154, 170.

941

Сzесzоt. Piosn. wiesn. 59. Есть поверье, что ведьмы заламывают в хлебе так называемые «куклы» и, повесивши ручник, доят с него коров, у которых молоко убывает.

942

Rоsegger. D. Volksleb, in. Steienn. II, 68, 72.

943

Караџuћ. Срп. н. п. I, 157, 168, 169 и др.

944

Hanuš. Bajesl. kal. 165.

945

Slov. pes. I, 69.

946

Петрушевич. Общер. днев. 59.

947

Бобровский. Гродн. губ. 840.

948

Головацкий. Нар. пес., II, 8.

949

Петрушевич. Общер. диев. 55.

950

Golebiowski. Gry i zab. 300. — См. также выше примечания на стр. 281.

951

Reinsb.-Düringsfeld. Festal. 300.

952

Театральная энциклопедия. М: Советская энциклопедия, 1967. Т.5.

953

Музыкальная энциклопедия. М: Советская энциклопедия, 1981. Т.5.

954

Ю.А.Кремлев. Русская мысль о музыке. Л: Госмузиздат, 1958. Т.2, с. 538–539, 542.

955

Славяноведение в дореволюционной России. Биобиблиографический словарь. М: Наука, 1979. С. 33, 340.

956

Б.П.Строганов. Академик А.С.Фаминцын — ученый и гражданин//Андрей Сергеевич Фаминцын. Жизнь и научная деятельность. Л: Наука, 1981. С. 18.

957

Ю.А.Кремлев. Русская мысль о музыке. Л: Госмузиздат, 1958. Т.2, с. 540.

958

А.Н.Пыпин. История русской этнографии. СПБ, 1891. Т.II, с. 155 (цит. по репринту Zenlralanliquariat der Deutschen Demokratischen Republik. Leipzig, 1971).

959

А.Н.Пыпин. История русской этнографии. СПБ, 1891. Т.II, с. 246–250; М.К.Азадовский. История русской фольклористики. М: Учпедгиз, 1963. Т.П, с. 160–168.

960

А.С.Фаминцын. Божества древних славян, с.9.

961

Цит. по: А.А.Гозенпуд. Рихард Вагнер и русская культура. Л: Советский композитор, 1990. С. 37.

962

Цит. по: А.А.Гозенпуд. Рихард Вагнер и русская культура. Л: Советский композитор, 1990. С.87.

963

Е.Г.Салита. Стасовы в Петербурге-Петрограде. Л: Лениздат, 1982. С. 147.

964

Ю.А.Кремлев. Русская мысль о музыке. Л: Госмузиздат, 1958. Т.2, с. 117.

965

Е.Г.Салита. Стасовы в Петербурге-Петрограде. Л: Лениздат, 1982. с. 148.

966

В.В.Стасов. Собр. избр. соч., М: Искусство, 1952. Т.Н. с. 389.

967

Ю.А.Кремлев. Русская мысль о музыке. Л: Госмузиздат, 1958. Т.2, с. 192, 379–380.

968

Б.П.Строганов. Академик А.С.Фаминцын — ученый и гражданин//Андрей Сергеевич Фаминцын. Жизнь и научная деятельность. Л: Наука, 1981. с. 30.

969

А.В-н (А.Н.Пыпин). Божества древних славян. Исследование Ал. С.Фаминцына. Вып. 1. Спб, 1884 (рец.)// Вестник Европы. Кн.2, II, 1885. С. 874–879.

970

А.С.Фаминцын. Древняя индокитайская гамма в Азии и Европе с особенным указанием на ее проявление в русских народных напевах//Баян, 1888, вып. 1–5, 7, 9-10, 12, 14, 16–19, 21, 23, 25, 27, 31, 35, 38.

971

А.С.Фаминцын. Скоморохи на Руси. СПб: Э.Арнгольд, 1889.- 191 с.

972

А.С.Фаминцын. Гусли, русский народный музыкальный инструмент: Исторический очерк с многочисленными рисунками и нотными примерами. СПб: Общество любителей древней письменности, 1890 (Памятники древней письменности и искусства, т. 82).

973

А.С.Фаминцын. Домра и сродные ей музыкальные инструменты русского народа: Балалайка. — Кобза. — Бандура. — Торбан. — Гитара. СПб: Э.Арнгольд, 1891. - 218, 14 с.

974

А.С.Фаминцын. Богиня весны и смерти в песнях и обрядах славян//Вестник Европы, 1895, 6. С. 675–699; там же, 7. С. 134–154.

975

А.С.Фаминцын. Древнеарийские и древнесемитские элементы в обычаях, обрядах, верованиях и культах славян//Этнографическое обозрение, 1895, кн. 26, 3. С. 1–48.

976

Энциклопедический словарь. Изд. Ф.А.Брокгауз и И.А.Ефрон. СПб, 1902, т. 35, кн. 69. С. 288.

977

Б.А.Рыбаков. Язычество древних славян. М: Наука, 1994. С. 21, 377, 380, 393–397, 438–439, 462–463; его же, Язычество древней Руси. М: Наука, 1988. С. 184, 236, 294, 342, 415, 673.

Content

Фаминцын А
Божества древних славян

Предисловие

Введение

I. Предметы поклонения древних славян, засвидетельствованные письменными памятниками

А. Южные славяне

Б. Западные славяне

В. Восточные славяне

II. Жертвенные обряды

Молитвы

Жертвоприношения с гаданиями

Южные славяне

Западные славяне

Восточные славяне

III. Основы религиозного мировоззрения древних ариев Ирана и Индии, древних греков и пелазгов, древних италийцев и народов литовского племени

Иранцы

Индусы

Древние греки

Пелазги

Италийцы

Литовское племя

IV. Система славянской мифологии

А. БОЖЕСТВА НЕБЕСНЫЕ

1. Единый верховный небесный бог. — Небо. — Христианский Бог

Южные славяне

Западные славяне

Восточные славяне

2. Солнце. — Замещение его Богом

3. Олицетворение солнца

Южные славяне

Западные славяне

Восточные славяне

Царица-вода

4. Св. Юрий в простонародном сознании

Шейн. Белорусские народные песни 144 (прим. на стр. 280–282)

Послесловие

Примечания