Дмитрий Николаевич Овсянников

Брабантский мастер Иероним Босх

© Д. Н. Овсянников, текст, 2023

© АО «Издательский Дом Мещерякова», 2023

Предисловие автора

Работая над этой книгой, я убедился, что Иероним Босх, знаменитый брабантский художник позднего Средневековья – настоящая загадка, разгадать которую до конца вряд ли удастся.

Йерун Антонисон ван Акен – таково настоящее имя Иеронима Босха. Его псевдоним и большая часть работ, дошедших до наших дней, знакомы многим, однако в биографии мастера остается масса неясного.

Казалось бы, история его жизни и творчества может считаться хорошо изученной специалистами. От многих художников – земляков и современников Босха – не осталось даже имен, а его биографию можно восстановить и исследовать по официальным документам. О Босхе написаны книги и сняты фильмы. Все или почти все они строятся по одной и той же модели – за коротким и сухим изложением биографических фактов следует пространный анализ картин.

Отчего так? Вероятно, оттого, что документы о жизни Босха при всей их точности довольно скупы на информацию. Все они связаны с разного рода сделками, уплатой налогов и в конце концов пышными похоронами знаменитого уже при жизни художника.

Что позволяют установить такие источники? Это несложно перечислить: оседлый образ жизни, привилегированное положение в городе и Братстве Богоматери (духовно-светской организации, действующей по сей день), высокий достаток и родственные связи Йеруна ван Акена. Больше из них не следует ничего. Да и первое из упоминаний Йеруна в документах сделано тогда, когда он был уже взрослым человеком.

Таким образом, документальная информация о жизни Босха освещает только ее экономическую и юридическую сторону, не более того. В связи с чем даже в исследовательские труды закрадывается масса фактических ошибок и нестыковок, наиболее безобидные из которых сводятся к укорачиванию жизни ван Акена лет на десять – двадцать.

Что же касается знаний о личности Йеруна, то они наполовину состоят из предположений и домыслов. Не сохранилось ни личной переписки, ни дневников, ни даже прижизненных портретов художника. Те три изображения, что известны в наше время – предполагаемые портреты, написанные после смерти ван Акена. Нельзя сказать с полной уверенностью, передают ли они его реальный облик. Личность художника остается загадкой. Увы, недостаток сведений создает простор для всевозможных фантазий, в том числе весьма безответственных.

Не имея в распоряжении свидетельств о личности Босха, исследователи пытались восстановить его образ, опираясь на его картины, и получали широкий простор для ошибок. Дело в том, что Босх не датировал свои работы и, как правило, не подписывал их. Не осталось также и названий, которые сам художник давал своим трудам, – те, что известны сейчас, даны искусствоведами намного позже. Самые современные методы исследований позволяют установить только временной диапазон, в который была создана картина, он всегда достаточно широк – а ведь раньше не было доступно даже это! Так что перед тем, как исследовать творчество Босха, предстояло выбрать именно его работы среди множества подделок и подражаний – ведь характерный стиль мастера в свое время породил настоящую моду, продолжавшуюся в течение всего XVI столетия.

Итак, картины и рисунки Босха не проливают свет на его личность. Скорее, наоборот, напускают туман. Дело в том, что больше всего внимание людей на рубеже XIX–XX столетий привлекали причудливые, странные и страшные образы, созданные художником. Босхом вдохновлялись сюрреалисты, ему пытались приписать связи со всевозможными еретическими сектами, диагностировать у давно умершего человека то или иное психическое расстройство, сексуальные отклонения или хотя бы алкоголизм, приведший художника к белой горячке.

Тут-то и приходят на помощь те самые скупые документальные свидетельства, которые, казалось бы, позволяют разве что пересчитать прижизненные заработки Босха.

Обратившись к этим документам, мы увидим долгую и размеренную жизнь средневекового мастера, уважаемого в городе. Нельзя забывать, что художник Средних веков или эпохи Ренессанса был именно мастером-ремесленником, чаще всего – хозяином и руководителем собственной мастерской. Он мало походил на богемного художника XIX–XX веков, часто полунищего, ведущего беспорядочную во всех смыслах жизнь. Даже если такие персонажи существовали во все времена, то история не сохранила ни слова о них.

В Средние века безумные выходки не позволили бы человеку долго оставаться на одном месте. В худшем случае они привлекли бы внимание инквизиции. Не стоит думать, что подобные дела непременно приводили человека на костер – к высшей мере такого рода приговаривали не всех и не сразу. Чаще всего дело ограничивалось различными покаяниями или поражением в правах. Но самое главное – разбирательства церковных судов подробно документировались, их материалы неплохо сохранились до наших дней. Однако подобных свидетельств, связанных с именем Йеруна ван Акена, нет.

Не мог он быть и тихим безумцем-затворником – примерно с середины и до конца жизни ван Акен имел статус присяжного брата в Братстве Богоматери, то есть входил в элиту Братства и города. Такое положение обязывало его к активной общественной работе. Среди заказчиков Босха было немало сильных мира сего. Достичь такого, скрываясь в своем безумии от людей, невозможно.

Представляя себе характер ван Акена, я увидел не просто человека с богатой фантазией. Он представляется мне настоящим сказочником, способным вместить в одной работе множество историй, забавных или ужасных, где каждый образ – загадка сам по себе. Немало среди них буквальных изображений пословиц, поговорок и шуток. Мастер Йерун брался за смелые эксперименты, сочетал в своих работах высокий стиль религиозной живописи с книжными маргиналиями и декоративными орнаментами, широко распространенными в искусстве Северного Возрождения.

И уже это делает Босха новатором, причем он, судя по всему, имел в распоряжении только искусство своих соотечественников-северян. Трудно сказать, знал ли он о трудах итальянских художников, мог ли обратиться к их опыту. А ведь современником и почти ровесником Босха был сам Леонардо да Винчи! Более того, в работах брабантского художника можно разглядеть отсылки к творчеству знаменитого итальянца. Так, водоем в «Саду земных наслаждений» формой напоминает «Витрувианского человека», а адская машина на триптихе «Страшный суд» имеет сильнейшее сходство с танком Леонардо. Встречались ли два мастера, знали ли друг о друге – остается еще одной загадкой.

Примечательно, что долгая жизнь ван Акена пришлась на относительно спокойный период истории Брабанта. Всего один год художник не дожил до начала Реформации. Он не застал ни гонений, которые развернули против его творчества иконоборцы, ни событий Нидерландской революции, ни двух осад родного города. Между тем картины и рисунки Босха свидетельствуют о богатейшем жизненном опыте. Вряд ли возможно настолько щедро напитать фантазию, если тихо коротать год за годом в провинциальном городе. Весьма вероятно, что ван Акен немало пережил и повидал в начале своего пути, а после перерабатывал и выражал в творчестве все богатство накопленных впечатлений.

С этими мыслями я и написал роман о жизни мастера Йеруна из города Босха.

Дмитрий Овсянников

Сокровище Вильгельма Оранского

Заскрипел ворот. Толстая, и без того туго натянутая веревка, пропущенная через блок, поползла вверх. Подвешенный за руки человек резко вскрикнул, закачавшись из стороны в сторону. После затих, уронив голову на грудь.

– Прикажете добавить грузы? – Заплечных дел мастер повернулся к высокому седобородому сеньору, сидевшему в кресле. Тот руководил допросом. На него же посмотрели двое других, помладше, так же, как и он, облаченные в дублеты офицеров испанской армии. Секретарь, сидевший чуть поодаль, снова обмакнул перо в чернильницу – было видно, что с самого начала допроса ему нечего заносить в протокол.

Седобородый молча взглянул на дыбу, прищурился на испытуемого. Затем сделал останавливающий жест рукой.

– Я не понимаю твоего упорства, Ханс. – Обращаясь к подвешенному, сеньор заговорил по-брабантски. Было видно, что местная речь, хоть и знакомая, дается ему не без труда – верно подобранные слова звучали с сильнейшим испанским акцентом. – Принц Вильгельм Оранский, твой хозяин, сбежал, даже не позаботившись забрать тебя с собой. Оставил тебя на милость… впрочем, оставил там, где тебе место, в твоем родном городе. Под властью законного государя.

Испытуемый промычал что-то невнятное.

– Ты не беглец и не мятежник, – продолжал седобородый. – Ты честный человек не в пример своему господину. Возможно, ты даже не еретик, а добрый католик, но речь не о твоей вере. Поверь, Ханс, мне нет до нее никакого дела. А тебе ни к чему запираться. Взгляни, куда привело тебя твое упорство. Оно привело тебя на дыбу. Нехорошо, Ханс!

Испытуемый молчал.

– Меня не занимает ни твоя вера, ни твое собственное имущество. Я лишь хочу знать о живописном триптихе, том, что видели не более двух месяцев тому назад в Большом зале дворца. Где он, Ханс? Где он сейчас?

– Я… не знаю… – процедил сквозь зубы Ханс.

– Неужели? – поднял брови испанец. – Ты двадцать лет возглавлял дворцовую стражу, был на хорошем счету. Ты стерег сокровища принца и не знаешь, где они сейчас? Ты честный человек, Ханс, но сейчас я не могу поверить тебе.

Седобородый коротко взмахнул рукой. Скрипнул ворот. Подвешенный вскрикнул и застонал.

– Я, господин… – Он поднял на испанца затуманенные глаза. – Я человек невежественный. Что мне знать об искусстве?

– Что ж, Ханс, это похоже на правду, – кивнул седобородый. После повернулся к палачу: – Снимите его и оставьте здесь. Привести сюда младшего. Его можете расспросить с грузами на ногах.

– Не надо! – Ханс забился, насколько позволяли веревки. – Он не знает!

– Твой сын невежественен, подобно тебе, – кивнул испанец. – Однако не слеп. И наверняка более внимателен. Он не раз бывал в Большом зале вместе с тобой, не так ли? Вижу, бывал. Юноша не упустил бы из виду широкую доску, средняя часть которой густо расписана небывалыми чудесами и обнаженными девицами.

* * *

– Дворцовые стражники не отвечают даже под пытками. – Один из двух капитанов, присутствовавших на допросе, выглянул в окно, стараясь разглядеть сквозь тучи неяркое осеннее солнце. После того, как это не получилось, он произнес несколько непотребных фраз, щедро смешивая испанскую ругань с фламандской, нечистых зверей со змеями, а кальвинистов – с чертями и евреями. Впрочем, завершить трескучую тираду ему не удалось – в комнату вошел седобородый сархенто-майор. Капитан резко оборвал поток слов – его начальник терпеть не мог ругани. Даже с простыми солдатами сархенто-майор вел себя с изысканной вежливостью, впрочем, это не мешало ему держать подчиненных в страхе.

– Что так возмутило вас, дон Диего? – Седобородый, без сомнения, слышал все, что успел выпалить капитан.

– Только то, что еретики упорствуют, сеньор. Мне думается, герцог будет недоволен.

– Допрос еще не завершился. – Сархенто-майор говорил приветливо, и капитан перевел дух. – К тому же мы на верном пути. Любое сокровище можно найти, любому упрямцу можно развязать язык. Главное, правильно подобрать к нему ключ.

– Сеньор?

– Да, капитан.

– Вот-вот начнутся бои.

– Считайте, уже начались. Ведь не зря численность верных королю войск в Семнадцати провинциях увеличена вдвое?

– Безусловно, не зря, сеньор. У меня дурное предчувствие.

– Так поделитесь им.

– Вожди мятежников Эгмонт и Горн схвачены. Вильгельм Оранский пока еще на свободе, но и его черед наступит. Однако вы сами видите, как сопротивляются горожане. Пока еще подспудно.

– Поэтому мы здесь, капитан. Герцог Альба сумеет убедить кого угодно, поверьте моему опыту!

– Эта война не будет легкой! – с жаром продолжал капитан. – А мы тем временем ищем какой-то триптих. Неужели эти доски с голыми девками настолько ценные?

– А как вы полагаете, капитан? – Глаза седобородого недобро сверкнули. – Если принц не бросил их просто так, а соблаговолил упрятать неизвестно куда? Впрочем, скоро будет известно. Если герцог Альба лично распорядился заняться их поиском и известить его о находке?

– Позвольте узнать, сеньор, что на том триптихе? Памфлет, любимый еретиками, который надлежит уничтожить?

– Отнюдь, капитан. Триптих следует отыскать, чтобы спасти.

– Я не понимаю.

– Триптих создан в старые времена, когда в этих землях еще не расплодилась кальвинистская ересь. И создан добрым католиком. Его написал именитый брабантский живописец из города Хертогенбоса. Мастер Иеронимус ван Акен – вам что-то говорит это имя?

Капитан отрицательно покачал головой.

– Неудивительно, если учесть, что мастер Иеронимус больше известен как Босх. Так он прозвал себя в честь родного города. Босх пользовался немалым уважением при жизни – его работы заказывали для множества храмов, в Хертогенбосе и за его пределами. Вельможи считали за честь украсить ими свои дворцы – вот и принц Вильгельм не стал исключением.

В комнату скользнул луч солнца – оно показалось как будто лишь затем, чтобы снова спрятаться за тучами.

– Карамба, до чего оно тусклое, – проворчал капитан. – Солнце еретиков!

– Вы не слушаете, – заметил сархенто-майор. И, убедившись в обратном, продолжил: – Почтение к Босху настолько велико, что и сейчас, спустя полвека после кончины мастера, множество проходимцев кормятся на его имени – выдают подделки за оригинал его кисти. А легковерные богачи из мещан готовы разориться, лишь бы обзавестись подобным. Да и маститые художники не стесняются подражать ему. Здесь же, в Большом зале дворца, без сомнения находился оригинал – принц Вильгельм мятежник, но не легковерный простак!

– Но, если мастер так почитаем, почему его работу нужно спасать? Что может грозить ей?

– Все та же ересь, будь она проклята. Предавшиеся ей мыслят и действуют ничуть не лучше турок. Кальвинисты считают искусство, созданное для нужд матери нашей католической церкви, идолопоклонством. А траты на него – расточительством. Вы слышали о том, что учинили еретики год назад в церкви Богоматери в городе Антверпене?

– Да ведь они ободрали стены едва ли не до кирпичной кладки! Не пожалели дорогого убранства, разбили статуи святых! И они смеют называть себя христианами!

– Предположим, мне нет дела до того, как хотят молиться еретики, – продолжал седобородый. – Если бы весь их вред заключался только в этом! Воля их, пусть молятся хоть в свином хлеву. Но нельзя оставлять на растерзание еретикам то, чего они не ценят, – и здесь я согласен с герцогом. Мы непременно завершим порученные нам поиски!

– Сеньоры, – в комнату вошел второй капитан. – Ханс сознался. Он готов показать тайники принца.

– Идемте, господа. – Сархенто-майор шагнул к выходу. – Для Вильгельма триптих – сокровище, но оно неизбежно погибнет, если останется в руках еретиков. Этого нельзя допустить.

– Сеньор, а вы сами видели работы мастера Босха?

– Я не видел. Но герцог Альба видел их в Эскориале. И был потрясен.

Часть I. Ученик

Кувшин и альрауны[1]

Среди болотистых низин, лугов и заводей, на слиянии рек Аа и Доммел, некогда шумел густой лес – охотничьи угодья сеньоров Брабантских. Пролетали годы, сменялись века. Все чаще в лес наведывались люди, все реже среди них встречались охотники господской свиты. Да и приходили они не ради охоты. Наступило то время, когда усадьба, где останавливались знатные господа и их гости, перестала быть единственным человеческим жилищем в лесу. Да и самому лесу пришлось потесниться – на его месте раскинулось многолюдное селение. От охотничьих угодий оно и получило свое название – Герцогский лес. Так оно называлось на языках всех народов, среди которых оно было известно, будь то немцы, французы или фламандцы. Не оставили его без внимания и знатоки книжной латыни – именно латинское название можно видеть на старых картах. Чаще всего селение называли по-фламандски – Хертогенбос.

Надо отдать должное сеньорам – они вовремя оценили пользу, которую обещал новый, обжитой людьми вид их владения. Генрих Смелый, граф Брюсселя и герцог Брабанта, прославленный крестоносец и герой обороны Иерусалима, получив Хертогенбос под свою руку, даровал ему статус города. С тех пор на торговом пути из Брюгге в Кёльн изрядно прибавилось купцов и ремесленников. Город креп, богател и разрастался. Название «Хертогенбос» зазвучало заманчиво, оно привлекало многих сметливых да оборотистых. Впрочем, населявшие новый город бюргеры через раз называли его по-простому – Босхом.

С высоты холма открывается вид на долину. Обширная, насколько хватает глаз, она изрезана, помимо рек, множеством ручьев и каналов – Хертогенбос стоит на болотистой земле. Впрочем, в достатке здесь и полей, и лугов – за сотни лет люди немало потрудились, отвоевывая у топей драгоценную землю. На холмах вращают крыльями ветряные мельницы, мимо них вдаль тянутся дороги. По дорогам спешат путники самого разного рода, скрипят одинокие повозки, движутся обозы. В древние времена все дороги вели в Рим. Позже примеру вечного города последовали города помоложе, во множестве разросшиеся по всей Европе. Конечно, стянуть к себе абсолютно все дороги не удалось бы ни одному из них, но все окрестные дороги сходились возле этих городов. Хертогенбосу даже повезло – помимо дорог, идущих по суше, ему достались судоходные пути, проложенные по ближайшим рекам и каналам.

Сказывали, что в прежние времена селение было неприступно из-за окружающих его болот. Злые языки даже прозывали его логовом дракона. Впрочем, любой местный житель – а им лучше знать – с уверенностью сказал бы, что драконов здесь отродясь не водилось. Поэтому горожане позаботились о своей защите сами – город в долине окружили надежной стеной, а кроме того, обнесли рвом, наполненным водой.

В остальном Хертогенбос – вполне миролюбивый город. Жители валяют и продают сукно, куют и плавят металл, делают ножи, а церковные колокола работы здешних мастеров славятся по всей Северной Европе, и дело литейщиков процветает. Особо почитаемы среди них братья Хурнкен.

Хертогенбос – не самый большой из городов Брабанта, хотя величиной уступает только Брюсселю, Антверпену и Лувену. Жители здесь – большей частью торговый и мастеровой люд, благородные господа встречаются нечасто. Быть может, поэтому город и не может похвалиться роскошными дворцами вроде тех, которыми славится Брюссель.

Невысокие дома вдоль городских улиц и каналов жмутся друг к другу зубчатыми фасадами, и жмутся так тесно, что порой могут показаться сплошной стеной. Цвет этой стены – все больше серый, изредка – белый, коричневый или темно-красный. Да, город Босх удивительно сер. Даже может показаться странным, что он получил свое название в честь леса – зелень проглядывает лишь местами. В нем больше сходства с низким и обыкновенно пасмурным небом северного Брабанта. Или с тем камнем, из которого построены здания. Как раз, подобно камню, Хертогенбос приземист и крепок. И таков же вид города сверху, если взглянуть, например, с высоты церковной колокольни.

А церквей в Хертогенбосе предостаточно – горожане столь же набожны, сколь трудолюбивы. И подлинный владыка среди городских храмов – собор Святого Иоанна, что стоит невдалеке от Рыночной площади.

Возведенный на месте старой сгоревшей базилики, собор еще продолжает строиться, и в этом нет ничего удивительного – величественные красавцы, подобные этому, растут десятки, а то и сотни лет. Нигде в городе больше не встретить подобного великолепия – оно заметно даже сейчас, когда строительство еще не завершилось. Нигде не встретить таких высоких стрельчатых окон, таких прекрасных скульптур ангелов и святых.

С ангелами соседствуют и обычные люди – пилигримы и музыканты с лютнями и волынками. Много здесь и зверей – будь то обычные божьи твари или невообразимые горгульи, скалящие хищные пасти, или совсем уже небывалые создания вроде кентавров, сирен и грифонов. Труд зодчих совершается постепенно, и кажется, что совершенству нет предела.

Не менее великолепно внутреннее убранство храма – впрочем, это свойственно не только собору Святого Иоанна. Над множеством фресок и ярко расписанных алтарей трудятся городские живописцы.

* * *

Мастер Антоний ван Акен, художник, ординарный член Братства Богоматери города Хертогенбоса, принялся за работу. Живописцу предстояло выполнить очередной заказ Братства, алтарный триптих, изображающий несение креста. Братство собиралось разместить новый триптих в одной из городских церквей. Ван Акен прекрасно представлял себе место, где окажется его будущая работа – два месяца назад он завершил эскизы церковной утвари для того же самого храма. Что ж, занятие уважаемое, к тому же Братство не скупилось, когда речь шла об оплате, ведь за работу брался один из его членов, пускай и ординарный, но талантливый и уважаемый в городе художник.

Разложив перед собой лист бумаги, мастер Антоний трудился над эскизом центральной части триптиха. Ее предстояло написать на буковой доске размером пять футов в ширину и чуть больше трех в высоту. Боковые части триптиха в сложенном виде будут закрывать центральную полностью. По замыслу мастера левую створку должны были занимать сцены страстей Христовых, центральную – путь Христа на Голгофу, правую – сцена снятия с креста. Еще предстояло решить, что разместится на внешней стороне створок, обращенной к прихожанам в течение шести дней – створки триптиха открывались лишь по воскресеньям. Мастер Антоний подумал о том, что хорошо бы изобразить на внешней стороне сцену Воскресения Христова.

Здесь же, в мастерской, рядом с мастером трудились трое его сыновей и учеников – Гуссен, Ян и самый младший – Йерун. Сейчас они упражнялись в нанесении рисунка. Все трое получили задание и теперь старательно выполняли его. Ян и Йерун рисовали поставленный перед ними глиняный кувшин, перед старшим и более опытным Гуссеном отец поставил деревянную статуэтку, изображающую монаха. После, когда у мастера Антония будут готовы эскизы, один из сыновей – пожалуй, Гуссен, он наиболее терпеливый из всей троицы, – поможет отцу готовить краски. Нужно будет растереть в ступках красители, затем развести их льняным маслом, а уж потом сам мастер примется за дело, смешивая краски, получая нужные оттенки. Но это еще не скоро. Пока что сыновья художника скрипели грифелями – каждый над своим рисунком. Ученики упражнялись, рисуя мягкими свинцовыми грифелями на деревянных дощечках. Неверные и лишние линии стирали хлебным мякишем. Набив руку за несколько лет непрерывного учения, они смогут освоить и более тонкий инструмент – писчее перо и чернильницу, наполненную особенной бурой краской-бистром. Пером и бистром опытные художники делали рисунки на пергаменте, но в мастерской ван Акена вдоволь было и новомодного материала – льняной и конопляной бумаги.

Сделав несколько набросков фигуры Спасителя, мастер Антоний ненадолго остановился, разглядывая свою работу. Задумчиво покачал головой. На каждом из рисунков Христос шагал на Голгофу с самым гордым и победным видом, какой только можно было себе представить. Он шел, расправив плечи и подняв голову. На прямых ногах, отведя левую руку в сторону. Крест, положенный на правое плечо, казалось, нисколько не отягчал Спасителя.

Художник не сразу сообразил, отчего вышло именно так. Мастеру невольно вспомнились торжества на главной площади перед городской ратушей, куда он был приглашен вместе с прочими членами братства. И верно – точно так вышагивали тогда гвардейцы герцога Бургундского, посетившего Хертогенбос. Они несли на плечах алебарды и церемониальные двуручные мечи – огромные, в человеческий рост, богато украшенные, с пламенеющими клинками, истинные шедевры немецких мастеров-оружейников. Из-за тяжести такие мечи не были предназначены для боя. Но все же они уступали в размере и весе римскому кресту – толстой деревянной балке с перекладиной наверху, способной выдержать вес взрослого человека!

Что ни говори, торжественный марш гвардейцев – зрелище яркое. Не каждый день увидишь такое. И нечего теперь удивляться тому, что несколько бравых вояк бодрым шагом словно влетели прямо на эскиз художника, на котором им не было места.

– Все оттого, что я давно не работал с изображениями людей, – проворчал мастер. – Последние полгода – сплошь орнаменты, да звери с птицами, да химеры, будь они неладны. Нехорошо. Но поправимо.

С этими словами мастер Антоний снова покачал головой и отложил набросок, собираясь сделать новый. Однако тут же вернулся к первому рисунку.

– Закончу, пока свежо в памяти, – проговорил он вполголоса. – Переодену их в доспехи, крест заменю на копье. Здесь мне еще пригодятся римские воины-стражники. Нарочно бы так не получилось, ей-богу!

Когда воинственные римляне были готовы, мастер вернулся к фигуре Спасителя, сгибающегося под тяжестью креста. И тут взгляд художника упал на учеников – Йерун как раз обронил грифель и наклонился, чтобы поднять его. Грифель закатился под табурет и нашелся не сразу. Мальчишке пришлось согнуться и широко расставить ноги.

– Йерун! – окликнул его художник. – Замри!

Мальчик поднял голову на голос, мастер Антоний одобрительно кивнул:

– Да, вот так. Подожди, руки. – С этими словами он подошел к сыну, поднял его руки и расположил их так, как считал нужным. – Побудь немного так. Сейчас я сделаю набросок, тогда распрямишься.

– Отец! – Йерун завертел головой, стараясь не менять позы. – Почему опять я? Ян или Гуссен позируют гораздо лучше!

– Так уж вышло, Йерун. – Мастер, прищурившись, принялся за набросок. Свинцовый грифель споро заскрипел по дереву, на доске одна за другой появлялись согбенные фигуры, приседающие в широком шаге. – Ты принял настолько смиренную позу, что лучше и не выдумать. Грех терять такое! Гуссен поможет мне позже, а пока, будь добр, перестань вертеть головой!

Со вздохом Йерун принял прежнюю позу. При этом его лицо приняло такое страдальческое выражение, что художник, не удержавшись, запечатлел его отдельным рисунком. И успел закончить как раз вовремя – Йерун, не выдержав, рассмеялся. Сумев наконец распрямиться, мальчик вскочил с табуретки и сделал несколько прыжков на месте, размахивая руками, точно мельница крыльями. Затем подобрал свой грифель и вернулся к работе.

Внешностью Йерун больше всех братьев напоминал своего деда Иоганнеса, художника родом из города Аахена. Обучившись своему мастерству в Неймегене, Иоганнес женился и вскоре перебрался вместе с семьей в город Хертогенбос, что в северном Брабанте. В городе процветала торговля и ремесла, возводились новые церкви. Здесь, среди богатых купцов и бюргеров, для молодого художника нашлось немало заказов – приезжий умелец оказался одним из немногих живописцев в городе, при этом едва ли не самым искусным из всех. Со временем мастер Иоганнес ван Акен вступил в Братство Богоматери, в котором состояло немало знатных и уважаемых горожан. По заказам братства он выполнял работы для украшения собора Святого Иоанна – тот еще строился, обещая по завершении работ сделаться самым красивым храмом города. Сейчас в братство входил сын Иоганнеса Антоний. Туда же тот собирался ввести в будущем своих сыновей. Что до работы художника, то в семействе ван Акен она передавалась по наследству. Прежде Иоганнес (или Ян, как чаще называли его на новом месте) обучил всему, что умел сам, четверых своих сыновей из пяти. Теперь Антоний по примеру отца обучал своих детей.

В честь Яна-Иоганнеса мастер Антоний назвал своего среднего сына, однако внешность деда сильнее всего угадывалась в младшем Иерониме, или, по-фламандски, Йеруне. Раз за разом, глядя на лицо сына, Антоний видел такие же небольшие, но быстрые глаза, подмечающие все с первого взгляда, прямой длинный нос и светлые густые брови, готовые в любой момент взлететь вверх или встретиться на переносице, собрав лицо во множество мелких морщинок. «Ни дать ни взять мой отец, – думалось Антонию. – Только маленький».

Впрочем, казалось, что от деда Йерун унаследовал только фамилию и внешность. Антоний прекрасно помнил нрав мастера Иоганнеса – немногословного, сосредоточенного человека, казавшегося суровым и даже мрачным. Иоганнес предавался работе целиком, и в такие моменты казалось, что в мастерской нет ни души – старый ван Акен даже переступать умудрялся беззвучно. Двигался он медленно и плавно, если говорил, то короткими фразами, а смеяться как будто не умел вовсе, разве что коротко улыбался одними уголками губ, сопровождая это парой шумных выдохов, больше похожих на фырканье ежа. Нетрудно догадаться, что особенно хорошо мастеру Иоганнесу удавались лики святых отшельников – изможденные и бесстрастные.

Йерун же, не в пример деду, уродился непоседливым. Его широкий рот, точь-в-точь такой же, как у мастера Иоганнеса, всегда готов был болтать и смеяться. Казалось, Йерун не способен удержаться на месте. Принявшись за его обучение ремеслу художника, мастер Антоний поначалу даже опасался, что мальчику не хватит необходимой живописцу усидчивости, однако вскоре понял, что ошибся в своем младшем ученике. Шустрый, казавшийся суетливым Йерун проявил рвение в учебе, а грифель в его руке не уступал в скорости его же языку.

Йерун никогда не замирал перед мольбертом надолго, не вглядывался молча в поставленный перед ним предмет, который предстояло изобразить. Он быстро перемещался между предметом и рисунком, а после казалось, что изображение возникло само собой, словно по волшебству. Причем изображение всякий раз выходило весьма недурным. Однако были редкие случаи, когда, достигнув достаточного внешнего сходства, Йерун не останавливался. Он продолжал – и одному Богу было известно, во что превратит рисунок его неудержимая фантазия.

Если вещь, нарисованная по заданию учителя с натуры, была изображена достаточно строго, то все, что взято Йеруном из головы, дышало безудержным озорством, помноженным на детскую неловкость рисунка. Впрочем, в неловкости не было ничего удивительного – постигать мастерство художника сыновья Антония начали, как полагается, с самых азов, и учиться изображать людей им предстояло еще не скоро, перед этим их ожидало множество упражнений на более простых предметах. В обучении мастер Антоний был весьма строг и последователен, шаг за шагом передавая детям то, что сам в свое время получил от отца.

Впрочем, нехватка навыков не останавливала Йеруна. Стоило учителю хоть немного отвлечься, оставить мальчика незанятым, как он тут же брал дело в свои руки. Тогда по краям рисунка начинали бегать нарисованные человечки – чаще всего смешные и нескладные, больше похожие на альраунов, чем на людей. Попадались и сами альрауны – их Йерун рисовал не реже, чем людей, и с куда большим удовольствием. И более прилежно, чего уж там. Быть может, дело было в том, что этих диковинных существ никто никогда не видел, стало быть, можно было не стесняться, изображая их как угодно. Народная фантазия чаще всего представляла альраунов с вороньими лапами вместо ступней – Йерун охотно воспроизводил эту деталь, но ею не ограничивался. Были здесь и крылья, и хвосты ящериц, и лапы лягушек. Островерхие шапки, которые чудной народец носил, натянув едва ли не на глаза, на рисунках младшего ван Акена чаще всего походили на перевернутую воронку. Но Йерун не ограничивался и этим – часто на его рисунках живые существа сочетались с неживыми предметами. В ход шло все, что только попадалось на глаза или всплывало в памяти, будь то горшки или шапки, корзины или лодки. Не оставались без внимания и музыкальные инструменты. Стоило младшему ученику художника заметить хотя бы малейшее сходство неживого с живым, оно непременно появлялось на рисунке очередным чудным созданием – иногда странным, иногда страшным. Привычная домашняя утварь вставала на длинные тонкие ножки, начинала моргать круглыми глазками. Иногда даже могло показаться, что она приходит в движение.

Старший брат Гуссен смотрел на забавы Йеруна сквозь пальцы, принимая их за простое мальчишество, которое пройдет со временем. Благо с учебой младший брат справлялся не хуже прочих. Гуссена альрауны Йеруна даже забавляли. Чего уж там – он и во всем остальном поощрял братьев, в которых души не чаял. Особенно – в учебе, ведь Гуссен начал учиться раньше. Теперь, все чаще помогая отцу в его работе, он поглядывал на труды младших братьев глазом мастера и даже пытался наставлять их по мере сил.

Среднего же брата, Яна, нарисованные чудеса отчего-то раздражали. Наиболее затейливые даже вызывали испуг.

– На что тебе эти страшилища, братец? – ворчал он. – Они же мерзкие!

– И ничего не мерзкие, – улыбался Йерун. – Забавные. И очень даже смешные!

Обращал внимание на фантазии младшего сына и мастер Антоний. Сам он за годы труда видел предостаточно рисунков и изваяний всевозможных химер и горгулий – когда надо было, умел изобразить их сам – но мало интересовался ими.

Антоний ван Акен предпочитал изображения людей и зданий, а новый заказ предоставлял небывалый простор для работы над тем и другим. Ведь на заднем плане центральной части триптиха по замыслу мастера должен был виднеться Иерусалим. Каков он из себя, художнику оставалось только догадываться – он не представлял себе видов Святой земли. Само собой, город он изобразит таким, каким привыкли видеть прихожане церкви, стало быть, похожим на родной Хертогенбос. Только без каналов – Палестина не настолько богата водой. Об этом он знал наверняка со слов тех немногих паломников, рассказы которых доводилось слушать. Зелени тоже негусто – говорят, солнце в тех краях немилосердное. Какими же должны быть краски? Яркими? Или, наоборот, если то самое солнце выжгло все яркие цвета с домов, одежд и всего, чего бы ни коснулись его лучи? И тогда пейзажи Святой земли должны напоминать поле, перенесшее затяжную засуху? Подумав, живописец остановился на втором варианте, решив оставить яркими только одежды наиболее значимых персонажей.

Сейчас мастер Антоний продолжал делать наброски людей – благо их на будущем триптихе умещалось множество. Здесь будет место и для стражников в красном, и для ожесточенной толпы – ее мастер после короткого раздумья решил изобразить темной и безликой массой, в которой угадывались бы фигуры. Пусть с первого взгляда даже будет неясно, человеческие они или бесовские. Особое место отводилось персонажам праведным – для них живописец приберег светлые оттенки.

Гуссен уже вовсю готовил доску к началу работы – очистив, покрывал грунтом. Когда подготовка завершится, мастер вдвоем со старшим учеником будет переносить на доску рисунки для будущего триптиха. Антоний уже решил, что начнет работу с центральной части. Отложив готовые наброски, художник подошел к среднему и младшему сыновьям, чтобы взглянуть на их работы.

Осмотрев рисунки Яна и Йеруна, мастер Антоний понял, что увлекся работой над эскизами и надолго оставил учеников без внимания. Каждый из мальчиков успел завершить заданное и занялся чем-то своим.

Ян, нарисовав поставленный перед ним глиняный кувшин, перевернул его вверх дном и принялся рисовать с другой стороны. Больше всего Яна занимала выгнутая ручка кувшина – он нарочно повернул ее к себе и теперь старательно выводил, раз за разом принимался снова, добиваясь сходства. Он успел сделать уже десятка полтора набросков. С каждым новым ручка получалась все лучше. Добавив несколько дополнительных штрихов на рисунке Яна, мастер похвалил ученика и повернулся к работе Йеруна. Увиденное заняло его надолго.

Йерун как будто не замечал опытов брата с кувшином. На его рисунке кувшин был всего один, зато большой, размещенный по самому центру. Он казался чем-то вроде стога сена или, скорее, одиноко стоящей башни, широкой у основания. Нетрудно догадаться, что такая внушительная вещь теперь принадлежала целому сонму крохотных суетливых существ.

У основания стоял человечек, в котором угадывался Ян (и верно он – сходство налицо, хотя и нарисовано очень просто, всего несколькими линиями), и выводил на стенке кувшина кувшин. Получалось больше похоже на бутылку с длинным горлышком. По соседству двое нескладных мужиков в шляпах, утыканных стрелами вместо перьев, пытались прорубить стенку кувшина крохотными топориками. В стороне собака гналась за странным зверьком. Больше всего он напоминал хищную рыбу с разинутым ртом, но маленький хвостик и длинные уши выдавали в нем зайца. В этой погоне не было бы ничего удивительного, не будь у косого восемь лап вместо четырех.

– Почему так? – удивился мастер Антоний.

– Так быстро бежит, что четыре лапы выглядят, как восемь? – предположил Гуссен, который тоже подошел рассмотреть рисунок младшего брата.

– Нет, их и есть восемь, – серьезно ответил Йерун. – Пока бежит на четырех, четыре отдыхают. Потом меняются.

– Так не бывает! – фыркнул Ян.

– Если верить охотникам, бывает!

– Да уж, те расскажут! Их только слушай!

Верхнюю часть кувшина заняли птицы вперемежку с альраунами. Те плясали и прыгали на краю, кувыркались, ходили колесом. Двое долговязых существ играли в мяч, третий, самый маленький, скакал между ними. Четверо косматых черных коротышек, уместившись на самом носике кувшина, дули в длинный рог, похожий на шею и голову гуся – разинутый клюв и сердитые круглые глазки удались особенно похожими. Еще двое коротышек вытягивали за хвост третьего – тот свалился внутрь гигантской для них посудины. Несколько длиннолапых не то мышей, не то лягушек облюбовали ручку кувшина и теперь катались по ней, как с горки – правда, для них это заканчивалось падением во что-то, кучей наваленное внизу.

– Ну, Йерун, – только и сказал мастер Антоний.

Мэтр Иоганнес

Мэтр Иоганнес ван Вейден, ученый муж, преподаватель латинской школы, был весьма уважаемым членом Братства Богоматери. Что там братства – все образованные жители Хертогенбоса относились к нему с большим почтением. Поговаривали о том, что нужно непременно избрать его присяжным братом – такого человека были бы рады видеть и в высших кругах братства.

В молодости ван Вейден обучался в университете в Базеле и имел звание магистра философии. Прекрасно образованный, он не прекращал обучение, постоянно постигая что-то новое, при этом не ограничиваясь своими основными науками – философией и латынью. Мэтра занимало и право, и естественные науки. Не чужд он был и вопросов богословия, и изящных искусств. И здесь он был настоящим кладом для своего друга и товарища по братству, живописца Антония ван Акена.

Дело в том, что мэтр ван Вейден много путешествовал, стараясь посетить новые места и обогатить свои и без того удивительные познания. Он собирал редкие книги, чучела животных и птиц. Посещал храмы и соборы других городов и немало мог рассказать о церковном искусстве дальних мест. Мастер Антоний, наоборот, покидал Хертогенбос довольно редко, и всякий раз недалеко и ненадолго. Однако же творцу невозможно жить без новых знаний – а новыми знаниями охотно делился мэтр Иоганнес.

Ученый муж и живописец познакомились на одной из встреч братства, что каждую неделю проходили в капелле собора Святого Иоанна. С тех пор много и с удовольствием общались, нередко бывали друг у друга в гостях. Мастер Антоний был любознателен и прекрасно умел слушать, а мэтру ван Вейдену всегда было о чем рассказать. К тому же он умел увлечь слушателя, будь то единственный собеседник или полная аудитория студентов. Спокойный и сдержанный на первый взгляд, ван Вейден удивительно преображался, когда бывал увлечен чем-либо. В глазах его загорались задорные искорки, движения становились быстрыми и ловкими, голос начинал весело звенеть. Этот высокий седеющий мужчина старше сорока как будто молодел сразу на добрый десяток лет.

Вот и сейчас друзья держали путь в мастерскую художника – ван Акену не терпелось показать другу начатый триптих. Нет, живописец не был неуверен в своей работе – скорее наоборот. Подобная задача радовала и воодушевляла его. К тому же заказ на написание алтарного триптиха – не просто большая работа. Это знак признания мастерства и доверия церковного начальства художнику. Это не могло не радовать. Однако сейчас мастеру хотелось слышать мнение стороннего человека, не владеющего искусством живописи. Тем более было что показать – на днях ван Акен завершил работу над центральной частью триптиха, изображающей путь Христа на Голгофу. Самому ван Акену был известен каждый мазок. Опытный глаз художника не мог взглянуть на триптих отвлеченно – и для этого был нужен взгляд человека со стороны. Например, мэтра ван Вейдена.

Рынок тканей располагался на центральной площади Хертогенбоса, там, где линии домов сходились все ближе, образуя равнобедренный треугольник. Его заполняли торговые ряды – множество прилавков под холстинными навесами – и огромное количество людей. Продавцы и покупатели, портные и резчики, торговцы сукном и шерстью – все те, чьим трудам покровительствовал святой Франциск. Были и другие, пришедшие неправедно поживиться – нищие и мелкие воришки. Находились и стражники, и праздные зеваки – да возможно ли перечислить всех, кого привлекала главная площадь торгового города? Пестрели разложенные на прилавках ткани, мелькали одежды всех мыслимых в северном Брабанте фасонов. Гомонили сотни голосов, скрипели повозки, фыркали упряжные лошади. Где-то поблизости закричал осел, да так внезапно, что проходящий вдоль рядов носильщик едва не выронил тюк. Друзья шли к дому художника, четвертому от края площади. Мастерская находилась в нем же, на первом этаже.

– Вот она, моя палитра. – Мастер Антоний с улыбкой кивнул в сторону рядов. – Сколько угодно оттенков и лиц.

Мэтр Иоганнес понимающе кивнул.

– Превосходно, мой друг. Что еще может пожелать живописец, изображающий людей?

Между тем в мастерской никто не ждал гостя. Хозяина, впрочем, тоже – Йерун, Ян и даже всегда серьезный Гуссен затеяли игру в «яйца». Те самые «яйца» – два кожаных полукружья, набитые конским волосом и соединенные гибкой перемычкой, – трое подмастерьев увлеченно перебрасывали друг другу при помощи деревянных рогаток и ловили теми же рогатками. В мастерской стояли гвалт и хохот. В тот миг, когда мастер Антоний открыл дверь и перешагнул порог, «яйца», пущенные Йеруном, пролетали поперек входа. Инстинктивно вскинув руку, художник ухватил их на лету – мужчины в семье ван Акенов отличались удивительной ловкостью рук, даром что труд живописца не располагал к ее развитию.

Тишина воцарилась мгновенно. Казалось, войди в мастерскую сам герцог Бургундский – и ему бы не удалось произвести подобного воздействия. Трое озорников замерли на своих местах – Гуссен растерянно уставился на вошедших, Ян от неожиданности обронил рогатку, Йерун, в момент броска кричавший что-то, оборвал фразу, однако забыл закрыть рот. Сейчас его лицо было настолько схоже со скворечником, что мэтр Антоний не сдержал улыбки. Однако тут же напустил на себя строгий вид.

– В чем дело, господа? – сурово спросил он. – Вы, я вижу, перепутали мастерскую художника с задним двором дома? По-вашему, это достойно похвалы?

– Мы… не хотели ничего дурного, – кое-как выдавил из себя Гуссен. Ему было неловко, пожалуй, более, чем двоим младшим братьям, ведь он оставался за старшего.

– Стало быть, безобразие вы учинили нехотя, – вздохнул мастер Антоний. – Но об этом поговорим после. Можете продолжить на улице – сейчас у нас гость.

С этими словами он запустил «яйца» через всю мастерскую. Долговязый Гуссен, не растерявшись, подпрыгнул и подхватил их рогаткой. Смущенно бормоча, трое братьев покинули мастерскую.

– Как дети, – проворчал художник.

– Но ведь они и в самом деле дети, – улыбнулся ван Вейден. – Будьте снисходительны к ним, мой друг. Не наигравшись в детстве, человек не наживет достоинства в зрелые годы. Мне постоянно приходится думать об этом, глядя на моих оболтусов-школяров – а ведь все они старше ваших сыновей. И зачастую не настолько усердны.

Центральная часть будущего триптиха, написанная на широкой доске, стояла в самом центре мастерской. Ни один пролет «яиц» не потревожил ее – не то подмастерья оказались настолько искусными игроками, не то судьба благоволила мастеру Антонию. Художник вздохнул с облегчением.

Мэтр Иоганнес долго рассматривал изображение Иерусалима на заднем плане.

– Очень интересно, мастер Антоний, – сказал он наконец. – Вы совершенно точно изобразили пейзаж. В нем преобладают желтые оттенки, и зелень почти отсутствует. Даже небо и то не выглядит ярким. Все как будто выгорело на солнце.

– Я писал со слов паломников, – кивнул живописец. – А те видели своими глазами. Но, хоть вы и не бывали на Святой земле, я, право, готов поверить, что вы знаете ее так, как будто видели сами.

– О, не преувеличивайте! – рассмеялся мэтр Иоганнес. – Здесь мои знания весьма скромны. Их пополняют рассказы тех же самых паломников, да несколько книг в придачу. И я не всегда уверен в том, что их авторы писали по собственному опыту и впечатлению. Ведь зачастую их занимают не пейзажи, а деяния героев и святых. Как будто то место, где все это происходит, не имеет значения и не представляет интереса.

– Я больше думал о том, что вид выжженной солнцем земли навевает скорбь. Так же скорбен и путь Спасителя на Голгофу.

– Да, это чувствуется.

Иерусалим, изображенный на заднем плане, больше всего напоминал Хертогенбос – во всяком случае, здания древнего иудейского города смотрелись вполне европейскими. Однако над шпилями и башнями развевались кроваво-красные знамена с полумесяцем.

– Полумесяц – недобрый знак, как бы его ни толковали, – пояснил мастер Антоний. – Ведь всем известно, как обманчива луна, то и дело меняющая фазу. К тому же именно полумесяц изображают на своем флаге неверные последователи Магомета.

– Да, лучшего символа для города, где Спасителя обрекли на муки и казнь, не придумать, – согласился ван Вейден. – Особенно сейчас, когда в руках магометан не только Иерусалим, но уже Константинополь.

– Они, по всему видно, не собираются останавливаться, – нахмурился художник. – Овладев вторым Римом, начнут точить зубы на первый.

– Однако сейчас магометан теснят в Испании. Хочется верить, что скоро их владычеству в пиренейских землях наступит конец. Кто знает, не станет ли Вальядолид новым оплотом христианской церкви?

– На все воля Божья. Если и так, то будут ли испанцы праведны в своей вере? Если бы суметь привить им идеи нового благочестия!

– Все возможно, друг мой. И наше братство действует для тех же целей. Я тешу себя надеждой, что наш пример не останется замкнутым в стенах Хертогенбоса, но послужит другим городам христианского мира. Пока же католическая церковь – какой бы она ни была – объединяет испанцев в их борьбе с маврами. И служит им победным знаменем.

Мастер Антоний не ответил. Он не мог объяснить даже самому себе, почему мысль о воинственных испанцах, вдохновленных католической церковью где-то далеко, на самом юге Европы, кажется ему пугающей. Несущей тревогу сюда, в Северный Брабант, настолько далекий от границ Кастилии и Арагона. При одной мысли об этом живописец чувствовал безотчетную тревогу – пожалуй, большую, чем та, которую следовало бы испытать христианину при мысли о турках в Константинополе. А ведь мастер Антоний – добрый католик. Как те же испанцы…

Тем временем внимание гостя привлекло изображение толпы, окружающей Спасителя. Темные, почти безликие фигуры, иные изображенные в угрожающих позах, напоминали похоронную процессию, на треть разбавленную чертями.

– Весьма занятное решение, – одобрил он. – Обыкновенно гонителей Христа изображают, как обычных людей – так оно, безусловно, и было.

– Я искал новый способ передать чувство, – ответил мастер Антоний. – Вначале я готовился изображать обыкновенных людей – вы знаете, что этот труд я люблю особенно. Однако, приготовив наброски, я увидел, что среди них будет непросто разглядеть самого Спасителя.

– Это не смущает никого из ныне действующих мастеров, работающих с фресками, алтарями или миниатюрами в книгах.

– Но мне хотелось найти что-то новое. Более выразительное, чем все, что было написано прежде.

– Если вы говорите о чувствах – значит стоит придать их людям. Вряд ли сейчас кого-то можно удивить только правильно написанными фигурами.

– Согласен, – кивнул художник. – Я не раз задумывался об этом.

– Быть может, вам стоит попробовать проработать лица? – Мэтр Иоганнес продолжал всматриваться в написанную темными красками толпу. – Что, если изобразить Христа светлым и спокойным перед лицом мучений, когда сами же мучители скалятся и щерятся не хуже чертей в преисподней?

– Возможно, вы правы. Я ищу способ, мой друг. И если не отыскал его, то, может статься, отыщу в скором будущем. И смогу передать своим ученикам.

– Вы рассуждаете верно, – кивнул мэтр Иоганнес. – И мне давно хотелось поделиться с вами своими соображениями на этот счет.

– Буду рад выслушать.

– Я видел не слишком много, – начал ван Вейден. – Ведь помимо Хертогенбоса я бывал только в Брюсселе, Генте и Антверпене. Да, еще в Брюгге. Но мне посчастливилось лицезреть одни из лучших образцов церковного искусства Бургундского герцогства.

– Я видел Гентский алтарь, – оживился мастер Антоний. – Тот, что написали братья Хуберт и Ян ван Эйк. Он прекрасен. Его сработали больше полувека назад, но мастерство живописцев Гента поныне остается непревзойденным.

– Безусловно. И я подумал – есть ли необходимость в том, чтобы превосходить их самих и их последователей в деле, в котором им уже удалось, кажется, достичь совершенства? Когда уже создали свои шедевры братья ван Эйк и Робер Кампен.

– О чем вы?

– Об изображении людей на том же Гентском алтаре. Они великолепно написаны, выглядят объемными и как будто осязаемы.

– Это ли не вершина мастерства?

– Отчасти да и отчасти нет. Они правдоподобны, но настолько красивы, что в них не веришь. Такая красота присуща небесным ангелам – тут нельзя поспорить.

– Но не людям, живущим земной жизнью. И уж тем паче не тем, кто испытывает лишения, подобно святым отшельникам в пустыне.

– Вот и я про то же, дорогой друг. Как бы высоко ни было искусство художника, он не должен забывать о назначении своей работы.

– Оно бывает разным! – Мастер Антоний указал рукой вокруг. На стенах мастерской виднелось множество эскизов церковной утвари, рисунков орнаментов, которым предстояло стать частью церковного убранства. Были и работы, предназначенные для будущих триптихов. Десятки, если не сотни набросков самого разного вида.

– Да, вам ли не знать об этом, мастер! Но если поговорить о назначении на примере тех самых алтарных триптихов, над одним из которых вы трудитесь сейчас…

Мэтр Иоганнес встал возле центральной части триптиха так, как будто бы находился в аудитории перед студентами – дала о себе знать многолетняя привычка лектора. Однако держался ученый муж непринужденно – он не забывал, что слушатель перед ним всего один, и он не школяр, но признанный в городе мастер-живописец. В придачу они друзья.

– Ведь такого рода триптихи раскрывают перед прихожанами только во время воскресных богослужений, – начал он. – Изображенные на них картины – своего рода рассказ для прихожан. Пожалуй, в разы ярче любого произнесенного вслух.

– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, – согласился художник. – Этому и служит наше искусство. Любое искусство изображения, будь то живопись, рисунок или ваяние.

– Совершенно верно. Нечто подобное могли бы дать книги, но их пока не хватает на всех. Полагаю, что со временем печатный станок мастера Иоганна Гутенберга поможет исправить это, но, сколько ни печатай книг, большинство прихожан все еще остаются неграмотными. Зато видят и понимают зримые картины, изображенные на алтарном триптихе. Так вот, я полагаю, что для этих картин недостаточно ангельской, небесной красоты.

– Что же нужно помимо нее?

– Я бы назвал это достоверностью, мастер Антоний. Люди должны верить в то, что видят. Иначе любая красота останется для них неживой. Пусть даже объемной, но неосязаемой. Безусловно, она радует глаз, но в нее не станут верить – достаточно повернуть голову в сторону обыкновенных людей, братьев во Христе. Положа руку на сердце, редкий человек своими глазами видел ангела. Но друг друга люди видят постоянно. Среди людей протекает жизнь, среди людей говорят и действуют праведники и грешники. Иными словами, тот, кто смотрит на триптих, должен понимать, что речь идет не о пресветлых ангелах, подрядившихся во благо церкви изображать людей. Речь идет о людях. Обо всех и о каждом. О нем самом – ткаче, кузнеце, литейщике, в воскресный день посетившем Божий дом. Мне думается, мастер Антоний, что воздействие таких картин на людей будет значительно сильнее тех, что просто поражают нездешней красотой.

– Благодарю, – кивнул художник. – Я много думал об этом, но вы сумели коротко и ясно изложить мои мысли. Ведь достоверность – это то самое, чего мне хотелось бы добиться. Вы знаете, что меня занимают люди. Их внешность, движения тел, выражения лиц. Все понимают, что они, люди, не бывают малоподвижными, бесстрастными, одинаковыми по росту и телосложению. Редко носят безупречно чистые платье и обувь.

– Я полагаю, что именно в открытии достоверного изображения кроется будущий успех ваших учеников, мастер Антоний. Ведь им рано или поздно придется соперничать со школами братьев ван Эйк, Кампена и подобных им. Но есть еще один способ.

– Какой же?

– Я уже говорил, что триптих рассказывает истории по воскресеньям. Если на картине всего одна история, она быстро наскучит. Ее разглядят за несколько месяцев, самое большее – за год. После триптих перестанет привлекать внимание. Но если бы насытить его множеством сюжетов!

– Все так. – Мастер Антоний подошел к окну, указал рукой на рынок. – Вот, ради примера можно даже не выходить за порог. Что ни прилавок – своя история.

– Вы позволите мне взглянуть на работы ваших учеников?

– Если угодно.

Живописец разложил перед ученым несколько листов с набросками. С краю он кое-как пристроил Йерунов кувшин, обсиженный альраунами, и сильно удивился, что именно он привлек внимание мэтра Иоганнеса.

– Я никак не могу отвадить младшего от этого озорства, – вздохнул ван Акен.

– Не надо отваживать, что вы! – горячо возразил ван Вейден, не отрывая глаз от альраунов. – Похоже, мальчик способен уловить то, о чем мы только что говорили! Мне думается, что детское внимание подобно самой широкой и самой вместительной сети, способной перекрыть от края до края хоть целый океан. От него ничто не скроется. Не лишайте Йеруна столь редкого орудия! Постарайтесь приспособить его к делу.

– Прежде мне казалось, что его склонность к мелкому рисунку годится только для изображения маргиналий в книгах! Я бы желал для своих наследников более благородных работ.

– Одно другому не мешает! У вас в руках два превосходных подхода к изображению, достоверность и обилие ярких образов! А с учетом высокой школы, вроде той, что представлена на алтаре в Генте, уже три! Подобному богатству может позавидовать любая мастерская. Распорядитесь им наилучшим образом, мастер Антоний! Я верю, что ваши ученики смогут создать шедевры.

Сова Минерва

Ян, средний из трех братьев ван Акен, угрюмый здоровяк, что есть силы налегал на грифель. Складки ткани, которые старался изобразить ученик художника, выходили из рук вон плохо. Ворча и переводя дух, Ян снова и снова принимался за работу.

– Йерун, зачем ты держишь в мастерской эту дрянь? – Оторвавшись от работы, Ян с неодобрением посмотрел на небольшую сову. Птица устроилась на насесте напротив того места, где обыкновенно трудился Йерун, младший из братьев. Она облюбовала нишу в темном углу за шкафом – ни дать ни взять дупло, как раз по росту. До сих пор сова деловито чистила клювом лапу, но, услышав слова Яна, насторожилась. Она повернула голову и уставила на него два неподвижных черных глаза.

– Вон, полюбуйся! – проворчал Ян. – Бессловесная, а понимает! Ух, бестия! – Он погрозил сове кулаком. Та продолжала смотреть, как будто силилась разобрать человеческую речь.

– Потому что умная, – усмехнулся Йерун.

Мальчик как раз царапал что-то грифелем. Перед ним, как и перед братом, стояла доска, задрапированная складками ткани, но не ткань занимала Йеруна. Мальчик изображал сову – в черных линиях уже угадывалась круглая птичья голова с парой глаз и острым клювом. Там, где доска оказалась неровной и линия нечаянно раздвоилась, получилось нечто похожее на человеческий рот, растянутый в улыбке от уха до уха.

– А много бывает людей, наделенных даром речи, но глупых, – продолжил Йерун.

– Есть и птицы, наделенные даром речи. – Гуссен, самый старший из братьев, растирал краску и до сих пор в разговор не вступал. Сейчас он как раз отошел от стола, чтобы взять бутыль льняного масла. – Из южных и восточных стран иногда привозят чудных и ярких пташек. Их называют папскими петухами, papa gall, – всё из-за разноцветного оперения. Они здорово подражают голосам других птиц и даже людей.

– Скажешь тоже – людей! – фыркнул Ян.

– Я слышал сам! И даже видел такую птицу. Вот, взгляни! – Гуссен взял грифель и в несколько взмахов изобразил на доске Йеруна нечто длиннохвостое, с высоким хохолком на голове. – Один из купцов выставлял папагалла на нашем рынке. В ярмарочный день три месяца назад, когда подрались сапожники! Говорю вам как есть – птица говорила по-человечески!

– Сапожников с их дракой помню, – наморщил лоб Ян. – Тогда еще Якоб надел на голову толстому Виллему стол.

– Это как?

– Это надо было видеть. Так вот, стол на голове и драку помню. Говорящего петуха – не помню.

– Иногда папагаллов берут в путешествие моряки, – продолжал Гуссен.

– И после этого с птицами лучше не разговаривать! – рассмеялся Йерун. – Что там папагаллы – вы же помните, как Урбан-трубочист выучил говорить ворону?

Братья прыснули со смеху.

– Да, обыкновенную ворону, каких в городе тысячи! Она потом все время звала его по имени и требовала корма. «Ур-р-бан! Жр-рать!» – каркнул Йерун, совсем по-вороньи. – Ох и измучился трубочист через месяц!

– Да, Йерун, так и есть. – Мастер Антоний, хозяин мастерской, отец и учитель троих братьев, подошел неслышно. – Дар речи – еще не признак ума. Ибо сказано: «Слово – серебро, молчание – золото». Поэтому довольно болтать, ребята. Принимайтесь-ка лучше за дело.

– А мы его и не бросали. – Йерун снова взялся за уголь. – Просто Яну не нравится сова в мастерской. Как будто в ней что-то небывалое. Вот если бы я привел сюда камелопардуса…

– Кого? – не понял Ян.

– Диковинного зверя из ливийских земель. Он описан в бестиариях.

– И что он такое?

– Зверь с телом лося, хвостом льва и головой антилопы на длинной змеиной шее.

– Ну и химера! – поморщился Ян.

– Вовсе нет. Выглядит гармонично, да и грации как будто не лишен.

– А какого он окраса?

– Светлого, в темных пятнах по всему телу.

– Вроде лошади в яблоках?

– Вроде того. Хотя ближе к леопарду. Оттуда и название.

– Ливия – место далекое и чудное. – Гуссену совсем не хотелось уходить от интересного разговора. – Там и драконы, и василиски.

– И лоси со змеиными шеями, – вставил Ян. – А у нас Йерун завел в мастерской бесовское отродье.

– Не знаю, чье она отродье, – серьезно ответил Йерун. – Но нашел ее маленькую на чердаке я. И выходил тоже я. А от меня, ты чуешь сам, серой не пахнет. Сова – не более бесовская птица, чем курица или гусь. А еще ее зовут Минерва.

– Мине… р… в… – не сумел повторить Ян. – Да что ж так сложно-то?

– Так звали сов в Древнем Риме.

– Не сов, – улыбнулся мастер Антоний. – Мудрую языческую богиню. Сова была ее спутницей. И заодно – символом мудрости. Сову даже чеканили на монетах. И никто не видел в ней бесовщины. Где ты слышал о Минерве, Йерун?

– Мне рассказал о ней мэтр Иоганнес из братства, отец. Про камелопардуса – тоже от него.

– Он любит рассказывать такие вещи, – кивнул мастер. – Мэтр Иоганнес – книжник и знаток старины. Когда придет время, вы так же вступите в Братство Богоматери и сможете беседовать не только с ним. Там много достойных и сведущих, уважаемых людей. Но для этого вам надлежит стать мастерами своего дела! Поэтому сейчас – за работу.

– Скажи, отец, почему сов не любят теперь? Что в них плохого?

– Что плохого? – переспросил мастер Антоний. – Плохого, пожалуй, ничего. Куда больше необычного. Все птицы дневные – сова промышляет ночью. Сова скрывается от солнца – люди думают, что ей претит свет божий. Наконец, ее зловещий хохот в ночной тишине. Все не как у других птиц. Все непонятно, а непонятное пугает. И вскоре начинает казаться бесовщиной – уж очень повадки совы напоминают повадки лукавого. Наконец, ее облик – ведь он похож на человеческое лицо. Только более страшное. Ну вот, здесь это хорошо видно. – Он указал на рисунок совы на доске Йеруна.

– А по мне, ничего страшного! Скорее смешная получилась. Постойте, вот так. – Мальчик, заметив лишнюю линию под совиным клювом, вывел ее сильнее. Теперь совоподобное существо на рисунке улыбалось совсем по-человечески. На его круглой морде обозначились пухлые щеки в обрамлении кудрявой бороды, а клюв превратился в длинный и мясистый нос.

– Мне нравится рисовать птиц, – пояснил Йерун. – Но любая дневная птаха постоянно носится туда-сюда. А мою Минерву удобно рисовать с натуры – она спокойная и не суетится. И все понимает, даром что бессловесная.

– Теперь она похожа на старого еврея. – Ян прищурился, разглядывая рисунок брата.

– Кто сумеет сделать сове обрезание – пусть берет ее в подарок, – отозвался Йерун.

– Многие подмечают подобное, и это сходство не добавляет совам доброй славы, – кивнул мастер Антоний. – Поверь, Йерун, ты не первый и не единственный, кто рисовал людей-сов. И снова необычное кажется людям нечистым, бесовским. Хотя, по мне, ты прав. В сове не больше бесовщины, чем в любой другой птице. Для чего-то и сова создана Всевышним. Поэтому пускай Минерва живет в мастерской. Но если твоя бессловесная умница вздумает нагадить на картину – не обессудь, Йерун, я ее выгоню. Что скажешь?

Младший сын художника молча смотрел вокруг – на сову, на мастерскую отца, на краешек рыночной площади, шумевшей за окном. Он думал о чем-то своем, о чем-то большем, чем все, что попадалось на глаза. И наконец ответил:

– Когда я стану мастером, как ты, отец, я сделаю все возможное для того, чтобы необычное перестало казаться людям бесовщиной. Пусть занимает, веселит, заставляет задуматься. Это будет много лучше, много полезнее дьявольского страха.

Пожар

Надпись на обложке книги гласила: «Видение Тундгала». Книгу совсем недавно напечатали в Хертогенбосе. Йеруну книгу передал его знакомый из Братства Богоматери, клирик отец Стефан. По его словам, «Видение» могло дать зримые образы ужасов и мук преисподней, проще говоря – богатую пищу для фантазии живописца. Любопытный от природы, Йерун охотно согласился и взял книгу домой.

Речь в «Видении» шла о некоем ирландском рыцаре Тундгале, при жизни успевшем побывать в аду в сопровождении своего ангела-хранителя. Якобы после этого грешник встал на путь праведный. Пропустив длинное посвящение, прочитав куртуазное вступление между строк, Йерун отметил, что грешный рыцарь не казался злодеем, достойным адских мук. Скорее – вполне добрым малым. Даже странно, что подобное откровение выпало именно на его долю.

Но, добравшись наконец до самого потустороннего путешествия, художник замедлил чтение. Вдумчиво вчитываясь в каждый абзац, он останавливался и подолгу не возобновлял чтения. Если бы кто-то видел Йеруна в этот момент, ему бы представился человек, молча сидящий над раскрытой книгой, то и дело закрывающий лицо руками.

Нет, Йеруну вовсе не хотелось смаковать описания ужасов и чудовищ ада. Не было ни малейшего желания видеть их своими глазами или же делать наброски. Дело было совершенно в другом. Жуткие небылицы, описанные в «Видении», напомнили художнику о давнем ужасе, пережитом много лет назад, пережитом не в видении, но наяву. Стертые милосердной памятью, поблекшие со временем, адские образы предстали перед воображением с новой силой.

* * *

Это было больше двадцати лет назад.

Погода злилась с самого утра. С наступлением сумерек ветер взъярился настолько, что не хотелось лишний раз выходить из дома. Порывы ветра норовили сбить с ног или, наоборот, подхватить прохожего за плащ и подбросить повыше. Скрипели флюгера, раскачивались вывески лавок и мастерских. Вода в каналах и та волновалась так, что могла бы захлестнуть небольшую лодку. Где-то завыла собака, вскоре ей отозвались другие – их тоскливая разноголосица упорно пробивалась сквозь ветер, и тот, кому доводилось ее слышать, поневоле начинал тревожиться. Призывал он святых или же поминал нечистого – все едино, в душе рождались тоска и страх, ощущение скорого несчастья.

На рыночной площади под напором ветра едва держались дощатые прилавки, уже закрытые на ночь. Взглянув за окно, мастер Антоний увидел, как одна из построек сорвалась с места и взмыла в воздух на высоту чуть выше человеческого роста. Ветер с грохотом поволок ее по крышам соседних лавок. Художник перекрестился.

Ближе к полуночи издалека, со стороны речного порта начал доноситься гул.

– Не к добру этот гул, Антоний, – обеспокоенно сказала художнику его жена Алейд. – Ветер так не воет.

Мастер Антоний встал и молча принялся одеваться, жена последовала его примеру.

– Алейд, поднимай детей! – крикнул художник, спешно выходя из спальни на лестницу, ведущую вниз. – Лизхен! Лизхен, поднимайся!

Служанку – крепкую, поперек себя шире, немку – долго звать не пришлось: она слышала то же, что и хозяева, и успела всполошиться не меньше них. Разбудили детей – Яна и Йеруна, Катарину и Берту. Гуссена не было дома – ему как раз пришло время нести службу в городской пожарной страже.

И тут же к отдаленному гулу прибавились крики множества людей. Вскоре крики начали приближаться, гул – нарастать. Затем на площади застучали копыта летящих вскачь лошадей, тревожно запели рожки глашатаев, поднимая горожан. И, словно в ответ рожкам, на колокольне собора ударили в набат.

– Йерун, и вы, девочки, бегом в кладовую, – на ходу распоряжался мастер Антоний. – Багры, топоры, ведра – сколько есть, на улицу. Ян, идем за лестницей. Лизхен, Алейд – бочка с водой во дворе. Сейчас понадобится еще вода.

Йерун не помнил, с чего началась та ужасная ночь, спустя несколько лет не сказал бы наверняка, сколько она продлилась. Помнил лишь, что она не пожелала уходить с рассветом. Быть может, даже пожрала и смешала в своем смрадном чреве несколько обычных ночей и несколько дней в придачу. Он запомнил ее на всю жизнь как ночь, когда чернота с ночного неба спустилась вниз, к людям. И заполонила все, на что бы ни упал взгляд.

Чернота повисла в воздухе едкой, удушливой хмарью, осела на земле, стенах домов, оградах и прилавках рыночной площади. Впрочем, это стало заметно позже, когда стих ветер. А прежде с чернотой соперничал огонь. Огонь и извергал черноту, и обращал в черноту все, до чего мог дотянуться. Хертогенбос охватил чудовищной силы пожар.

Йерун помнил, как люди из домов, окружавших треугольную рыночную площадь, высыпали на улицу – такого шума и суматохи не случалось в обычный базарный день. Огонь приближался к площади – его рев, усиленный воем ветра, напоминал голос исполинского чудища. Может быть, так мог звучать голос дракона, того самого дракона, которого молва в прежние времена селила на месте города. И сейчас могло подуматься, что болтуны прошлого разглагольствовали не впустую, и чудище, веками спавшее среди болот, пробудилось, чтобы напомнить людям о себе.

Над крышами то тут, то там поднималось зловещее багровое зарево. Оно колыхалось, но не уходило, делалось шире и ближе. По одним улицам куда-то убегали люди – обычно целыми отрядами. Они гремели ведрами, щетинились баграми, спеша встретить и остановить пожар, не допустив его до рыночной площади. С других улиц выбегали разрозненно – там огонь одержал верх, и уцелевшие спасались бегством. Без умолку трубили глашатаи пожарной стражи, причитали женщины, плакали дети. С колоколен церквей взывали колокола. В черном от дыма небе темными клочьями метались вороны, их хриплый грай сливался с адской какофонией – голосом и без того жуткой картины всеобщего бедствия.

Каждый сосуд снова и снова наполнялся водой. Люди обильно поливали деревянные балки и перекрытия домов – лакомую добычу подступающего огня. Пропитывали водой грубую ткань, спеша укрыть ею стены и кровли домов. Первым делом опустошались бочки, припасенные во дворе каждого дома, но этого было мало, и вскоре цепочки жителей протянулись до ближайших каналов – люди черпали воду, едва успевая передавать друг другу тяжеленные ведра.

Пожар ревел все ближе – неистовый ветер гнал огонь по узким улочкам, точно по желобам, перебрасывал искры и целые головни с крыши на крышу. Казалось, горит самый воздух над головой. Зарево разгоралось все ближе и все ярче, окрашивая страшную ночь в багровое и черное. Уже в трех местах пламя с грохотом вырвалось на площадь, выбросив клубы дыма и снопы искр. Скоро огнем занялись ближайшие дома.

Все это Йерун вспоминал много позже – то одна, то другая страшная картина внезапно вставала в памяти, а буйная фантазия художника с готовностью дорисовывала то, чего не примечал глаз мальчика, боровшегося с огнем плечом к плечу со всеми. В ту ночь он видел только людей вокруг, стены домов – неизменно черные либо охваченные пламенем – и бесконечные ведра с водой. Успевал ли Йерун хоть на минуту разогнуть спину? Кажется, нет. А вокруг было зарево – красно-черное, колышущееся повсюду, подобно раскаленной тьме преисподней.

Йеруну выпало стоять невдалеке от канала, в котором черпали воду; мальчик видел, как дома на противоположной стороне пылают и рушатся, а ветер силится перебросить огонь через канал, и в холодной воде багровое снова сходилось с черным, то вытесняя его, то отступая. Казалось, этой схватке не будет конца.

«И волновались воды озера, подобно морю, и не было видно неба за его огромными темными волнами. И метались среди волн адские твари размером с башню, и жаждали они разорвать бедные души грешников в клочья. И разевали чудовища пасти, исторгая пламя. И казалось грешной душе Тундгала, что сама вода в озере и та пламенеет».

Кое-где на фасадах домов появлялись черные фигурки с топорами и баграми – смельчаки торопились подрубить горящие перекрытия, обрушить их внутрь здания, чтобы не дать огню перекинуться дальше. Йерун видел, как один из них потерял равновесие, наклонился, взмахнул руками – и сгинул в пылающем провале. Мальчик готов был поклясться, что расслышал вопль несчастного.

По мосту через канал бежали люди – невозможно было разобрать, стражники или простые горожане. Да окажись они хоть монахами – неважно: черные в кроваво-красных отсветах, издалека люди больше всего напоминали сонмище бесов. Торчащие во все стороны крючья и багры еще больше усиливали сходство.

«И взял ангел душу Тундгала за руку, и подошли они вдвоем к темному провалу. „Смотри же!“ – промолвил ангел. Но не было видно дна – лишь тьма и огонь представали перед взором. И доносились оттуда стоны и крики мучающихся там грешных душ. И поднимался из провала дым от горящих там в серном пламени тел. И обонять тот дым было для всякого, кто случился поблизости, еще страшнее, чем гореть в бездне.

И качался над провалом подвесной мостик, лишенный перил, длиной в тысячу шагов и шириной только в один фут. Дрожал он и раскачивался в серном дыму, и трепетал так, будто сам был соткан из зыбкого дыма и копоти. Лишь избранные могли пройти по этому мостику. И видела душа Тундгала, как множество душ, обреченных на испытание, пытались перейти по мостику, но снова и снова срывались в провал. И слышала душа Тундгала крики и вопли горящих внизу.

Только один смог пройти над бездной. Был он священник и в руках держал пальмовую ветвь. И вот ангел взял бедную душу Тундгала за руку, и они прошли по мостику».

– Куда? Куда, мать вашу? – кричал охрипшим голосом один из командиров городской стражи. Свою алебарду он держал обеими руками перед собой, загораживая дорогу нескольким мужчинам – тех было человек семь или восемь, не меньше. – Бежать решили? Тут каждый человек дорог!

– Божья кара! – кричал в ответ страшный здоровяк в обгорелой одежде, с перекошенным, как у безумца, лицом. Он без конца тряс кулаком и показывал пальцем вспять, в сторону пылающих домов. – Бесполезно противиться! Это конец, конец!

– Отливать против ветра бесполезно! – не уступал стражник. – А ну, быстро взяли ведра – и в строй, мать вашу! Рук не хватает!

– Бежать! Божья кара! – Казалось, здоровяк то ли не слышит стражника, то ли притворяется, что не слышит. При этом он не забывал нависать над стражником – тот был ниже ростом и вдвое тоньше. В какой-то момент беглец вцепился обеими руками в древко алебарды; между ним и стражником началась борьба, весьма похожая на борьбу человека с медведем. Все происходило настолько скоро, что прочие беглецы не успели ввязаться, или, быть может, они полагались на силу своего товарища.

– Кто говорит о каре Божьей, дети мои? – Рядом со сцепившимися из темноты вывалился могучего сложения монах. В длинных полах и широких рукавах его рясы зияло множество прожженных огнем дыр. – Сие есть ложь, что исходит от лукавого! Образумьтесь, дети мои!

Видя, что дерущиеся не слушают его, монах подскочил к ним и одним размашистым ударом повалил здоровяка навзничь. Затем, стоя над ним, разинул рот пошире и вызверился не хуже бывалого ландскнехта. Вмиг все стихло; монах, перекрестив собственный рот, протянул лежащему руку и рывком поднял его на ноги.

– За мной, дети мои! Дружно и нечистого бьют! In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti![2]

Подхватив оброненный кем-то багор, могучий монах ринулся в сторону горящих домов. Люди, только что помышлявшие о каре свыше и бегстве, послушно последовали за ним.

«Бедная душа Тундгала увидела ужасное чудовище. Голова его была больше горы, его глаза величиной были схожи с холмами и полыхали огнем. Пасть его, казалось, могла вместить десять тысяч воинов. И видно было двух великанов в самой пасти чудовища. Один стоял на нижних зубах, а голова его подпирала ряд верхних зубов, другой же, наоборот, стоял так, что голова оказалась внизу, а ноги вверху. Так они стояли там, подобные двум живым колоннам, подпирая собой страшные ворота исполинских челюстей. Темное пламя вырывалось из пасти чудовища. Тысячи безобразных демонов загоняли ударами бичей и железных крючьев в жуткую пасть чудовища несчастные души грешников. Невыносимый смрад исходил из глотки чудовища, а с ним доносились оттуда вопли и стенания тысяч мужчин и женщин, испытывающих там неописуемые страдания. „Гляди же! – сказал ангел душе Тундгала. – Гляди и запомни! Оно пожирает корыстолюбивых“».

– Петер, не зевай! Чего уставился, в этом доме сотни три золотых! Я знаю, где ван дер Гроот сделал тайник! Я работал в его доме!

– Он не вынес его?

– Клянусь небом, нет! Сам видел, как он сокрушался! Идем, дело верное!

– Ты в своем уме? Дом горит, того гляди, обрушится! Да ну их к дьяволу!

– Кого к дьяволу?

– И тайники, и монеты! И тебя с твоей жадностью!

– Да ну тебя, лодырь! В пропое трехсот золотых ты не участвуешь, так и знай!

Йерун видел, как двое парней бранились у входа в горящий дом. Видел, как один нырнул в пышущий огнем и дымом дверной проем. Видел, как тот, что остался снаружи, вытягивает шею, вглядываясь в пылающее нутро чужого дома, – сейчас он больше всего напоминал рассерженного гуся. Слышал, как он криками подбадривает своего приятеля, шарящего в поисках тайника. Слышал, как изнутри донесся грохот – должно быть, обрушилось перекрытие. И сразу же – два вопля, раздирающих душу: один донесся изнутри дома, другой издал прохвост, оставшийся снаружи. Он закрыл лицо руками и бросился прочь.

Йерун не видел, как горел собор Святого Иоанна, хотя от него до рыночной площади по прямой было не более четверти часа пути. Позже об этом рассказывал Гуссен. Именно там с огнем боролся отряд пожарной стражи, набранный из горожан. Но не только пожарные бросились на защиту красивейшего из городских храмов. Монахи, строители, жители окрестных домов изо всех сил отстаивали здание, раз за разом сбивая со стен и кровли собора подступившие вплотную волны пламени. Люди задыхались в дыму, еле стояли на ногах от усталости, но продолжали держаться с невиданной стойкостью, даже когда огонь, одолевая людей, ворвался внутрь собора и принялся пожирать церковное убранство. Позже Гуссен рассказывал, как в тот миг, когда казалось, что собор отстоять не удастся, четверо монахов, обернув лица мокрыми тряпками, вбежали в собор и вынесли из него драгоценную реликвию – старинную статую Богоматери, сработанную из дерева. После они говорили, что статуя воссияла навстречу им божественным небесным светом, и это укрепило их дух. Сияла ли статуя, Гуссен не знал – еще внутри собора монахи поспешили обернуть ее мокрой тканью, но в том, что люди воспрянули духом, он убедился на собственном примере. И часа не прошло, как огонь на хорах был погашен. В великом пожаре, спалившем едва ли не большую часть Хертогенбоса, собор Святого Иоанна пострадал, однако же не сгорел.

Йерун помнил божественный свет. Таким показалось ему удивительное зрелище восхода солнца, что забрезжило над горящим городом. И туда, где всю ночь багровое спорило с черным, где ад соперничал с довременной тьмой, пришло золотое. Поначалу несмелое, едва заметное свечение набирало силу, делалось ярче. Было оно нежным, но казалось, что ужасающий адский свет пожара бессилен перед светом небесным. Первые лучи пробились сквозь дверной проем сгоревшего дома на другом берегу канала, затем забрезжили в окнах, наконец утренняя заря поднялась над черной, иззубренной кромкой разрушенных и покрытых гарью стен. Йерун видел, как лучи осветили понурых людей – и они уже не казались обреченными на муку и поражение. Еще тут и там пылали гигантские костры пожара, но над городом уже вставал рассвет. А рассвет всегда приносил людям надежду.

Подходя к дому, Йерун почувствовал легкое прикосновение к плечу – откуда ни возьмись прилетела сова Минерва. Сейчас птица уселась на плечо своего хозяина.

– Привет, умница, – пробормотал мальчик. Он уже не ожидал увидеть свою птицу живой. Потянулся, чтобы погладить ее, и лишь тут заметил, что натруженные пальцы почти не разгибаются.

– Ты сейчас как черт, ни дать ни взять! – проворчал Ян, неодобрительно глядя на брата. – Мало что весь в саже, так еще и с совой на плече!

– Так и ты не лучше. – Йерун, несмотря на усталость, не удержался от шутки. – Но ты хотя бы без совы. А то два одинаковых черта на улице – это скучно.

– Слава Пресвятой Деве и Иисусу Христу, – произнес мастер Антоний, увидев всех своих домочадцев в сборе, живыми и невредимыми. (Гуссен прибежал ненадолго, чтобы проведать родных, – сейчас ему предстояло вернуться к товарищам по пожарной страже.) Больше в тот день Антоний, кажется, не сказал ни слова.

Ван Акенам удалось отстоять дом – многим соседним домам повезло меньше, часть зданий сгорела дотла.

Йерун не чувствовал ни сил, ни желания привычно болтать – усталость вытеснила все. Пережитый страх пылающей ночи и тот до поры затаился, чтобы вскоре вернуться и напоминать о себе всю оставшуюся жизнь, снова и снова проявляясь на картинах с изображением ада.

«Вся долина была покрыта горящими углями. На углях лежала железная решетка, и красный свет исходил от нее, ибо была она раскаленной. И невыносимым смрадом несло от той огромной жаровни. Несметные толпы обреченных душ грешников восходили на страшную жаровню и изжаривались на ней до тех пор, пока их тела не таяли как сало на огне и не стекали каплями сквозь решетку жаровни в пламя. Но и этим не завершалось их мучение, ибо продолжилось оно в горящих углях».

Еще одним ярким воспоминанием о том пожаре стал образ пепелища – кажется, того самого дома, который в ночь пожара привлек двоих мародеров. Тогда, случайно задержав взгляд, Йерун заметил мертвое тело, вернее, то, что от него осталось. Обугленный труп, придавленный упавшей балкой, прижимал руки к груди, словно готовился к кулачному бою, и скалился на небо уцелевшими зубами…

* * *

– Как вы находите это сочинение, мастер Иеронимус? – поинтересовался отец Стефан на очередном собрании братства, когда Йерун возвращал ему «Видение Тундгала».

– Благодарю, весьма любопытно, – кивнул художник. – Автору не занимать фантазии.

– Вы смогли почерпнуть что-либо, нужное вам в работе?

– Пожалуй, смог. Здесь написано, что души праведников, прежде чем достигнуть рая, становятся свидетелями мук ада, чтобы осознать тот ужас, которого смогли избежать. Это же навело меня на мысль, что те люди, кому довелось видеть нечто подобное аду при жизни, должны сделать все, что в их силах, чтобы это не повторилось вновь.

– Истинно так, – коротко ответил клирик.

Часть II. Белая дама

Профессор ночных кошмаров

– Босха называют профессором ночных кошмаров! – разглагольствовал Мэттью Перри, приехавший из Нью-Йорка. – Он создавал картины по заказу церкви. Чтобы напугать людей.

– Просто взять и напугать? Но для чего? – осторожно поинтересовался я. Не знаю точно, чего я хотел больше – прекратить словоизвержение американца или же, наоборот, подогреть его. Уж очень занятно было слушать, как размышляет о всех сферах жизни этот ковбой-искусствовед.

– Это же Средневековье, там же сплошь тирания! – Американец поднял брови и широко распахнул глаза – видимо, не мог скрыть удивления от моей непонятливости. – Церковная и светская одновременно. Власти только и делали, что выдумывали новые законы, предписания, запреты, наказания и казни! За все подряд, за обычные проявления любви к жизни!

– У вас есть примеры подобных законов? – улыбнулся Тиль. Он обожал рассказывать анекдоты о странных, почти средневековых запретах, действующих в США, и я всерьез забеспокоился, что разговор сейчас повернется в эту сторону.

– Да только посмотреть, кто и как мучается в босхианском аду! – увлеченно продолжал Мэттью. – Игроки в карты, влюбленные, музыканты! Хотя бы тот, что распят на струнах арфы? Или другой, с нотами на заднице? А люди видели это, верили и боялись. А потом забывали и брались за старое, пускались во все тяжкие. И правильно делали. Природа создала нас не для того, чтобы мы торчали в церкви и распевали каноны! Средневековые ценности безнадежно устарели. Но их по-прежнему считают произведениями искусства, – победно завершил американец, не замечая того, что мы уже еле сдерживаем смех.

Тем временем за Босха уже успели вступиться наши близнецы. Братья Карл и Хуберт, как нарочно, выслушали все, что было сказано. И им, ценителям и знатокам не только Босха, но и всех его последователей вплоть до Сальвадора Дали, не понравилось, что мастера ругают.

– И учтите – Босх не был безумцем! Чтобы доказать это, достаточно сопоставить известные факты о нем!

– Будь он тихим безумным затворником, он бы не занимал высокого положения в городе! Не получал бы заказов от вельмож и высокого духовенства! Ему бы не поручали ответственных дел в Братстве Богоматери! Может, разглядели бы его работы после его смерти, и то не факт!

– В общем, он не был похож на Говарда Лавкрафта! К тому же шизофреники бредят на какой-то один, свой собственный, лад и не меняют его по настроению! А творчество Босха многообразно!

– А будь Босх шумным фриком – оброс бы анекдотами! Да, при жизни! И, может быть, доигрался бы до обвинения в ереси со всеми вытекающими! Но ничего этого не было! Он прожил долгую жизнь, был богатым и уважаемым человеком!

– Безумцы в те времена не жили долго! Да и пьяницы тоже – это я для тех, кто приписывает Босху алкоголизм!

Оба одинаковых рыжебородых великана говорили наперебой, отчего казалось, что один человек странным образом раздвоился и не замолкает, при этом меняется только глотка, из которой он хочет звучать дальше. Диспут уже обернулся перепалкой, перепалка грозила перерасти в полноценную баталию. Дело в том, что братья не привыкли стесняться в выражениях, если чувствовали себя задетыми.

Забавнее всего было смотреть на беднягу Мэттью – он, кажется, так и не понял, в чем его ошибка и за что его собираются покусать сразу с двух сторон. В другой раз я бы с удовольствием понаблюдал за развитием событий, но сейчас понял, что гостя пора выручать.

– А вы не могли бы рассказать о триптихе «Распятая мученица»? – обратился я к Карлу и Хуберту. Прием сработал – оба поклонника Босха обернулись ко мне, мгновенно оставив в покое слегка недоеденного Мэттью.

– Это про Юлию Корсиканскую? – поинтересовался Карл.

– Да, иногда «Распятую мученицу» связывают с ее именем.

– Трудно сказать, есть ли у триптиха связь именно с ней, – с готовностью ответил Хуберт. – Дело в том, что сам Босх не подписывал названия своих работ. Юлия, если верить легенде, была карфагенской рабыней. А мученица Босха одета как принцесса.

– На ней нарядное платье, и даже корона на голове, – вставил слово Карл.

– Это интересная история, ее стоит узнать. – Я жестом пригласил Мэттью послушать, он присоединился, хотя на близнецов взглянул не без некоторой опаски. – Пример того, что Босх писал не только чудовищ и сцены адских мук.

– Поэтому, скорее всего, «Мученица» – это не святая Юлия, хотя ее и почитали в Хертогенбосе, – продолжил рассказ Карл. – Скорее он изобразил принцессу Вильгефортис. Ее почитали не меньше.

– Хотя она и не существовала, – вступил Хуберт. – Принцесса – вымысел чистой воды, придуманная по образу и подобию множества христианских мучеников. Трогательная сказка о вере. Само ее имя, считайте, говорящее, в духе нравоучительных сказок.

– «Virgo fortis», то есть «стойкая дева» по-латыни.

– За мужество? – робко спросил Мэттью.

– Нет. За бороду! – хором ответили близнецы.

– Вы меня разыгрываете. – Теперь уже американец выглядел раздосадованным.

– Нисколько. Таков сюжет. – Карл уже забыл, что несколько минут назад сердился на иностранца. Все-таки делиться знаниями ему нравилось гораздо больше, чем устраивать разнос. – Давным-давно, где-то в далекой Португалии, юная принцесса была обещана своим отцом-королем в жены мусульманскому владыке. И все бы ничего, только принцесса тайно крестилась и нипочем не хотела идти замуж за иноверца. Чтобы сорвать свадьбу, она истово молилась Господу Богу, прося сделать ее уродливой. Господь внял молитвам истинно верующей, и за ночь лицо принцессы обросло густой бородой. Свадьба не состоялась. А отец, разгневавшись, распял дочь точно так же, как некогда был распят Иисус Христос.

– Если истово молиться, можно не успеть побриться, – добавил Тиль, подмигивая близнецам.

– И вы говорите – не ужас, – понуро произнес Мэттью.

– Если знать, как была придумана легенда, то ничего ужасного нет, – улыбнулся Хуберт. – Даже смешно. Дело в том, что в Италии распятого Христа часто изображали в длинной тоге. Иногда с венцом на голове. А жители северной Европы привыкли видеть его в набедренной повязке. Тогу они неизменно принимали за женское платье, а борода на лице при этом никуда не девалась. Вот и вышли из положения, как сумели. Придумали себе мужественную бородатую принцессу.

– Но ведь у мученицы на триптихе нет бороды? – спросил я.

– Была, – с готовностью ответил Карл. – Просто триптих плохо сохранился, сейчас ее почти невозможно разглядеть. Она была нанесена едва заметными мазками.

– Складывается впечатление, что художник как будто пожалел уродовать лицо девушки бородой, – продолжил Хуберт. – Так ли это и почему – загадка.

Распятая мученица (начало)

– Я предложил бы вам, господа, изобразить сцену поклонения волхвов. – Йерун, обращаясь к заказчикам, старался говорить медленно и размеренно, чтобы те не упустили ни единого слова и все верно поняли. Впрочем, его опасения оказались напрасными – заказчики прекрасно знали фламандский язык. – Либо сцену из жития Святого Иоанна, чье имя носит этот прекрасный собор.

Собеседники мастера лишь отрицательно покачали головами.

Пару дней назад члены Братства Богоматери представили Йеруна иноземцам – богатым венецианским купцам. Братья Маттео и Федерико Дореа уже не в первый раз прибывали в Хертогенбос по торговым делам. Художник встретился с итальянцами в капелле собора Святого Иоанна, где обыкновенно проходили собрания братства.

Сказывали, что купцам нет дела до искусства, и они обычно не заказывают картины. Однако же Йерун по собственному опыту знал, что это не так. Хотя чаще всего к мастерам искусств обращались дворяне или служители церкви, но художнику не раз доводилось работать для состоятельных бюргеров, торговцев и ремесленников. Даже домовитые, сдержанные во всем жители Хертогенбоса, разбогатев, не отказывали себе в предметах роскоши, украшая картинами и триптихами домашние молельни. Иные просто полагали, что обладание чем-то подобным хотя бы немного приближает их к знати – потуги таких мещан во дворянстве часто бывали смехотворны, а от доставшихся им картин всякому сведущему в живописи делалось дурно. Встречались и такие, кто искренне проникался написанным, ведь картины и триптихи почти всегда изображали сцены из Священного Писания или иллюстрировали жития святых.

Поэтому Йерун не удивился, когда венецианские купцы обратились к нему с заказом – ведь итальянцы славились как первые ценители искусства во всей Европе. Удивительно было другое – братья Дореа с необыкновенным тщанием обсуждали сюжет будущей работы. Купцов совершенно не занимало то, что чаще всего изображали для домашних молелен. Они задумали сделать подарок самому кардиналу.

– Тут непростое дело, маэстро Иеронимо. – Маттео Дореа, старший из братьев, говорил неторопливо, старательно произнося каждое слово. Лишь легкий акцент выдавал в его речи иностранца. – Необычный заказ. Понимаете, кардинал Гримани не только известный собиратель живописи и меценат, будь оно так, речь не зашла бы о заказе…

– Кардинал – большой оригинал! – вмешался Федерико. Младший брат говорил торопливо и громко, и верное произношение нисколько не волновало его. Увлекаясь, он начинал размахивать руками, а в его фламандскую речь тут же врывались итальянские слова, о смысле которых Йерун мог только догадываться. – Grande dibattente! Великий спорщик! Maestro della sorpresa! Мастер удивлять!

– Да, кардинал любит удивлять, – подтвердил сдержанный Маттео. – В его коллекции представлены работы лучших мастеров со всей Италии, но и этого мало. Он с превеликим удовольствием показывает свое собрание гостям города и друзьям, богатейшим людям Венеции, патрициям. Вышло так, что с одним из них Гримани поспорил. И было сказано, что ни один живописец в мире не сможет представить что-либо достойное внимания, но в то же время отличное от работ итальянских живописцев. Вы понимаете, маэстро?

Йерун кивнул, хотя сам еще не до конца понял мысль венецианца. Старший Дореа продолжал:

– Кардинал загорелся желанием получить в свою коллекцию подобную диковинку, непременно кисти живописца из дальней страны. Например, фламандского. Но при этом – не связанную с сюжетами из Священного Писания.

– Но почему?

– Потому что все работы итальянцев – о том же. Если один и тот же сюжет изображают разные кисти, остается только поставить картины рядом и сравнивать, искать сходства и различия.

– Для ценителей искусства это может оказаться увлекательной игрой!

– Возможно, маэстро. Но не более чем игрой. Сравнение неизбежно заставит говорить о лучшем и худшем мастере. Будет спор, но победителя не будет.

– Потому что каждый останется при своем! – живо добавил Федерико. – Даже если кто-то из признанных мастеров и знатоков искусства возьмется рассудить, это вряд ли повлияет на исход спора так, как хотелось бы кардиналу! Все потому, что пристрастия у людей разнятся. Он хотел бы что-то особенное, способное удивить, поразить! Чтобы не возникло и мысли о сравнении! О вас, маэстро Иеронимо, говорят как о мастере самых удивительных, ни на что не похожих образов!

– Мне доводилось изображать на рисунках и триптихах муки и ужасы ада, – кивнул Йерун. – Там все законы бытия встают с ног на голову, от этого рождаются поистине невообразимые явления и образы. Кролики начинают охотиться на людей, пословицы и поговорки выглядят так же, как звучат, лед и пламя шествуют бок о бок и не мыслят соперничать друг с другом, свет не вытесняет тьму, но густо перемешан с нею. Любые химеры обретают жизнь, плоть и движение. И даже чудовищное здесь может выглядеть по-своему красивым. И не в одной преисподней – везде и всюду, где только нечистая сила подступает к человеку. Быть может, вам стоит обратить внимание на это, господа?

С этими словами он положил на стол несколько рисунков с изображениями монстров и альраунов – те, что выбрал заранее, сочтя наиболее занимательными. Венецианцы молча принялись рассматривать изображения. Впрочем, молчали они недолго.

– Bravo! – взорвался Федерико. – Bravissimo, маэстро Иеронимо! Право, это потрясающе!

Маттео оставался спокойным:

– Действительно, это чудесно. Однако же мы не хотели бы останавливаться на обитателях преисподней, как бы причудливы они ни были, – и, уловив вопросительный взгляд художника, венецианец пояснил: – Адские сущности не сумеют удивить образованных итальянцев. Они слишком хорошо знакомы с трудами синьора Данте Алигьери. Описания ада в «Божественной комедии» сделали дьявольские изломы мироздания настолько привычными для наших соотечественников, что даже ви́дение ада собственными глазами вряд ли будет удивительно для них. Даже столь необычного ада, как описали вы, маэстро.

– А ведь Данте – не единственный, кто описывал ад! – добавил Федерико. – После него поэмам о хождениях на тот свет нет числа! Не отстают и проповедники – они как будто соперничают в выдумке друг с другом! Вдохновляются, надо полагать, теми же поэмами.

– Словом, живописать ад не стоит, – закончил Маттео.

– Что же тогда способно обогатить коллекцию кардинала таким образом, как он желает? – Художник не скрывал удивления. Он впервые столкнулся с тем, что фантастические образы не могли удовлетворить искателей диковинного.

– Новый сюжет. Неведомый итальянским мастерам, к тому же написанный не в привычной итальянской манере живописи. Следовательно, его не должно быть в Библии, а саму работу следует выполнить без оглядки на Италию.

– Только и всего?

– Но хотелось бы, чтобы работу выполнил прославленный, искусный живописец. Не похожий на собратьев по цеху. И поэтому нам рекомендовали вас, маэстро Иеронимо.

Теперь даже Федерико заговорил спокойно – он понял, что самое главное сказано его братом, и другого уже не будет. Хотя и видно было, что младший Дореа жалеет о тех диковинных обитателях преисподней, которых так и не напишет знаменитый мастер из Хертогенбоса.

– Ведь здесь, на севере, сильно почитание собственных святых, – сказал он. – Взять хотя бы святую Либерату.

– У нас ее чаще называют Вильгефортис, – кивнул художник. – Стойкая дева покровительствует девицам, желающим уберечь себя от не в меру настойчивых ухажеров. Предание о ней в Северном Брабанте известно каждому.

– Следовательно, вы изобразите мученичество virgo fortis, – улыбнулся старший Дореа. – Это будет то самое произведение северного искусства, которого, как считает кардинал Гримани, не хватает в его коллекции.

– Закажете картину?

– Триптих. Пусть распятая мученица будет изображена на центральной части, изображения на боковых – по вашему усмотрению.

* * *

Подходящую для триптиха доску искать не пришлось – она весьма кстати оказалась в мастерской Йеруна. Ранее художник взялся за триптих по заказу знатных господ из Гента, но те отказались от произведения вскоре после начала работ. Триптих остался незавершенным. На боковых створках так и сохранились изображения для незадачливых заказчиков – Йерун решил, что написать поверх них новое не составит труда. Центральная же часть оставалась нетронутой – художник даже не успел нанести набросок.

Йеруна удивляло то, на чем в конце концов остановились венецианские заказчики. Их пожелание свелось к самому обыкновенному изображению мученичества святой, имя которой не было известно в Италии, причем изображение следовало сделать без особых изысков.

– Все потому, что пристрастия у людей разнятся, – усмехнулся он, вспомнив слова Федерико. И тут же дал ответ сам себе – то, что заурядно в Брабанте, будет настоящей диковинкой в Венеции. Правда, исполнить такое мог бы любой художник из Хертогенбоса, однако же иметь дело с авторами без громкого имени итальянцы не пожелали.

Что ж, пусть будет так, как хотят братья Дореа. К тому же иноземцы не поскупились, заплатив вперед – должно быть, сыграло роль то самое громкое имя. Да и о рекомендации братства забывать не стоит. Йерун решил, что обязательно щедро пожертвует собору Святого Иоанна, когда триптих будет завершен и оплачен полностью.

Центральная часть триптиха не была большой – чуть больше трех футов в ширину и в высоту, с соразмерными створками. Взяв в руки свинцовый грифель, Йерун принялся делать набросок распятой мученицы. Знакомые ему изображения Вильгефортис мало отличались от распятого Христа, с той лишь разницей, что стойкую деву рисовали одетой, венец на голове принцессы не был терновым, а по бокам не стояли еще два креста с распятыми разбойниками. Чаще всего Вильгефортис принимала крестную муку в гордом одиночестве – поблизости не изображали даже стражников, которым, по здравому размышлению, следовало быть; лишь изредка на картине появлялись коленопреклоннные заказчики.

– Забавная выходит история. – Йерун задумчиво обратился сам к себе. – Как будто благочестивый католик, а то и двое, набрели в пути на распятую знатную деву с бородой на лице, да здесь же и вздумали помолиться. Вот это уж точно удивительно, никаким альраунам не сравниться с этим!

Грифель с тихим поскрипыванием ходил по доске, средняя часть триптиха покрывалась набросками людей.

– Толпа зевак, – рассуждал вслух художник. – Толпа зевак, это уж как вам угодно. И не таких, как на Голгофе. Кто мог пожелать смерти принцессы, кроме разгневанного отца-язычника? То-то же, никто. Изумление, сожаление, горе, много горя, но злорадства здесь не будет. Там никто не кричал: «Распни ее!» Воскреснуть ей тоже не довелось.

Сейчас каждый человек был изображен лишь несколькими линиями и увенчан кружком в том месте, где предстояло написать голову. Однако Йерун уже видел каждую фигуру так, как будто она была завершена, – оставалось только закончить рисунок. Наметив фигуры людей, обступивших крест, и сам крест, Йерун принялся за фигуру распятой мученицы. Он изобразил ее сразу же, отошел взглянуть – и отрицательно покачал головой. Фигура распятой показалась мастеру тяжеловесной, угловатой, как будто на кресте вместо принцессы оказался кто-то из рыцарей. Размяв в пальцах хлебный мякиш, художник стер изображение.

Он взял небольшую дощечку и принялся чертить на ней одну только принцессу. Конечно, за долгие годы художник перерисовал бессчетное множество женских фигур, но здесь как будто не годился весь его предыдущий опыт. Несколько раз получился Иисус, одетый почему-то в женское платье. Йерун задумался.

– А ведь только так ее обычно и рисовали, – проговорил он. – До сих пор художники довольствовались сходством стойкой девы с Сыном Божьим. Но ведь Вильгефортис не Христос. Она же принцесса!

Йерун снова принялся за наброски. На этот раз он изобразил мученицу нагой, умело передав грацию стройного девичьего тела. Затем добавил нарядное платье, густые длинные волосы, плащом ниспадающие вниз, старательно вывел юные черты лица. Поставив доску у стены, мастер отошел взглянуть – в этом наброске он добился того, чего хотел с самого начала. Но тут вздрогнул и выронил грифель. Не сводя глаз с рисунка, Йерун тяжело опустился на табурет…

Говорят, время лечит. Нельзя поспорить с этим, но нельзя также забывать, как именно лечит время. Оно не удаляет из человеческой души старую горечь и боль, но старательно закрывает их новыми и новыми слоями памяти. Под ними бывает непросто отыскать то, что когда-то прежде заслоняло небеса, сжимало грудь, не давая дышать, или же, наоборот, дарило крылья, заставляло петь от счастья, как будто лишь затем, чтобы вскоре исчезнуть, оставив человека оплакивать утрату.

Точно так же живописец, не желая сохранять нанесенные на деревянную доску изображения, пишет новую картину поверх старой. И как только высохнет вновь нанесенная краска, ни один человек, взглянув на работу художника, не сможет судить, прекрасно или уродливо сокрытое. Отвлеченный, не знающий всего зритель не оценит, насколько великим или малым был труд, плоды которого исчезли под новым слоем. Он даже не догадается о том, что под краской скрыто нечто. Загадка, невольно созданная живописцем, останется неразгаданной навеки, разве что в будущем люди научатся видеть сквозь тела, не повреждая внешних покровов. Может статься, это умение хорошо послужит лекарям будущего.

Однако же человеческая душа не картина. Ее глубинные слои не так уж сложно растревожить и поднять на поверхность – достаточно напомнить о них. Порой оно проступает само – в мыслях ли, в поступках ли рвется наружу то, что, казалось бы, давным-давно забыто и ушло вглубь.

Оставив триптих, Йерун решительным шагом подошел к сундуку, стоявшему в углу мастерской. Из сундука, с самого дна художник извлек небольшой ларец, открыл его и вынул сверток белой ткани. Затем развернул его на крышке сундука. На тонком белом полотне была вышита птица, сова-сипуха вроде тех, которых так охотно и часто Йерун изображал на своих картинах. Некоторое время мастер разглядывал вышивку, затем тяжело вздохнул, и этот вздох больше напоминал стон. Бережно свернув полотно, он вернул его в ларец; однако затем, подумав, вынул снова, развернул и оставил на видном месте.

Сейчас то, что было пережито без малого тридцать лет назад, прорастало подобно дереву. Йерун сразу понял, из каких семян оно берет начало…

Корабль дураков

Эльдонк, Мир-вверх-Дном, трехдневный праздник в преддверии Великого поста. Карнавал пел, плясал и шумел всеми мыслимыми звуками на улицах и площадях Хертогенбоса. Впереди ждал строгий и суровый пост, он продлится сорок дней. А сейчас народ веселился, переворачивая вверх дном привычный мир, стирая границы и запреты. В дни карнавала и священник, и сеньор были смешными, а не грозными, ученые мужи – глупыми, а дьявол и сама смерть не казались пугающими. Над ними потешались, ненадолго забывая страх.

В прежние времена, бывало, церковь осуждала карнавалы, пыталась запретить их, но вскоре уступила. «Бочки с вином лопнут, если время от времени не открывать отверстия и не выпускать из них воздух, – рассудили святые отцы. – Все мы, люди, – плохо сколоченные бочки, которые лопнут от вина мудрости, если это вино будет находиться в непрерывном брожении благоговения и страха Божьего. Нужно дать ему воздух, чтобы оно не испортилось. Поэтому мы и разрешаем себе в определенные дни шутовство, чтобы потом с большим усердием вернуться к служению Господу». С тех пор добрые католики, даже священнослужители не оставались в стороне от праздника. Подобно тому, как миряне в дни карнавала выбирали короля дураков, так и церковные служители выбирали дурацкого епископа.

– Эй, дамы-господа, потеснитесь! С пути корабля расступитесь! Дорогу прославленному кораблю – всех кораблей королю! Лежишь ты или идешь – все едино, на нем плывешь!

Впереди корабля вышагивали четверо великанов футов по десять ростом, в длиннополых одеждах, из-под которых при каждом шаге показывались ходули. Великаны забавно раскачивались в такт своим широким шагам. Корабль тянули запряженные в него ряженые, изображающие чертей – кто с бараньей или козлиной головой, кто с пятачком свиньи, кто с корзиной, надетой поверх головы так, что напоминало голову жабы или лягушки. Корабль не плыл по одному из городских каналов – он ехал по улице от Рыночной площади в сторону собора Святого Иоанна, стоя на длинной подводе, со множеством чертей в упряжке.

Чтобы не было сомнений в том, что корабль сухопутный, борта были густо обвешаны сеном и соломой, вместо мачты кверху торчало дерево с кое-как обрубленными ветвями. На верхушке развевался красный флажок со знаком полумесяца, чуть ниже маятником раскачивался свиной окорок, и толстый коротышка в рясе монаха потешно подпрыгивал, силясь дотянуться до него кухонным ножом.

– Хо-хо! Руперт, сын мясника! Руперт, давай, ты сумеешь! Не посрами отцовской науки! Отмахни кусок получше!

Подмигнув толпе и отсалютовав ножом, наряженный монахом Руперт продолжал прыжки.

– Без моря корабль плывет, без руля дорогу найдет! Сам черт капитану не брат – не тонет, тому и рад! Любого приветит наш флаг, на ком дурацкий колпак! – горланил с носа корабля тощий долговязый парень в шутовском наряде. Он размахивал посохом с набалдашником в виде головы гуся.

За кораблем бежали люди, и развеселые пьяные монахи и монахини, свешиваясь через борт, наливали пиво в подставленные на бегу кружки. Один выпивоха, опрокидывая кружку, снова пускался вдогонку за необычным судном. На четвертый раз монах, узнав проныру, вместо пива наградил его подзатыльником под дружный гогот толпы.

– Пусть ветра над нами не станет – сам дьявол корабль тянет! Надежней любой оснастки, доставит скоро, как в сказке!

Двое монахов, усевшись на корабле, шумно резались в карты, то и дело затевая потасовку. Затем мирились, выпивали, и толстая монахиня, взяв лютню, принималась петь непристойные куплеты. Тогда игроки начинали подпевать ей стройным басовитым хором, торжественно, точно на богослужении.

– Любого влечет – он таков, наш славный корабль дураков! Будь нищим или сеньором – вслед за ним потянешься скоро! Полюбишь, напьешься ли в хлам – добро пожаловать к нам! Рыцарь, аббат, виллан – каждому рад капитан! Матросом наряженный черт учтиво проводит на борт!

При этих словах на нос корабля с треском выскочил некто, с головы до ног перемазанный сажей. Из одежды на незнакомце были только красная набедренная повязка да широкий пояс – на нем сзади крепился ослиный хвост. Чумазый сорвал с головы матросскую шляпу и важно раскланялся на все стороны, при этом люди увидели торчащие рога. Теперь черт кривлялся, повторяя каждое движение шута-глашатая.

– Ай да Урбан! – хохотали в толпе. – Ай да трубочист! Ночью привидится – не открестишься!

– Он и вне карнавала черен, ему не привыкать!

– И ловок не меньше!

– Давай, Урбан! Застращай грешников!

За кораблем тянулась целая кавалькада всадников – частью на мулах и осликах, иные нарочно сидели задом наперед. Среди них не было видно чертей, зато полно было ряженых епископов в митрах и с посохами, королей и герцогов в золоченых венцах, рыцарей в оперенных шлемах – те бежали вприпрыжку, зажав между ног помело или печной ухват. А уж за рыцарями валом валила развеселая толпа, наряженная кто во что горазд, – в масках чудовищ, зверей и птиц, в одеяниях из бараньих и собачьих шкур, вывернутых мехом наружу, со всевозможной посудой, надетой на голову вместо шапок. Вся процессия звенела пастушьими колокольчиками и бубенцами, трубила в рожки, барабанила половниками о кастрюли и горланила песни на разные голоса.

– Чего ж капитан не рад? Прибыл корабль прямо в ад! Не бойся, тут жизнь без изъяна – весело, сыто и пьяно! Разве что черт – редкий гость – вколотит в задницу гвоздь!

И тут трубочист, наряженный чертом, ухватил глашатая поперек туловища, перевернул и уложил себе на колени. Затем он извлек откуда-то молоток и здоровенный, не меньше фута в длину, гвоздь. И принялся исполнять то самое, о чем только что прокричал шут. Молоток стучал по шляпке, гвоздь на глазах уходил все глубже в седалище шута. Тот сучил ногами и вопил дурным голосом. Публика заходилась хохотом.

– Гляди, Йерун. – Гуссен указал пальцем в сторону бесовской расправы. – Это шутовская уловка, гвоздь-то хоть и железный, а все же не настоящий.

Йерун вопросительно взглянул на брата.

– Он состоит из двух частей. Верхняя, что со шляпкой, она трубчатая. Нижняя вставлена в нее, но не до конца. У шута в штанах дощечка, гвоздь упирается в нее. Молоток ударами насаживает верхнюю часть все глубже на нижнюю. А выглядит это, как будто гвоздь забивают по-настоящему.

– Ну да. Хитры канальи, – усмехнулся стоящий рядом Ян. – А не будь оно трюком – никаких бы задниц не напаслись!

Йерун понимающе кивнул.

Он обожал карнавалы с малых лет. В Хертогенбосе, хоть и не последнем городе Брабанта, но все же не самом большом, все образы быстро становились привычными глазу, а новые появлялись редко. Живое воображение мальчика, затем юноши отчаянно требовало подпитки. Иногда на помощь приходили книги, которые приносил с собраний Братства Богоматери отец, но случалось это нечасто, картинок и маргиналий в манускриптах хватало обычно на несколько дней, самое большее – на месяц. Но ежегодные карнавалы пестрили образами один другого ярче, и всякий раз разными, знай успевай смотреть и запоминать.

Йеруну было известно, что над оформлением карнавальных процессий трудились многие люди, и в первую очередь – городские художники. Несколько раз заказы такого рода получал отец, и тогда они вдвоем с Гуссеном – старшим из подмастерьев – надолго уединялись в мастерской. До наступления праздника образы карнавала и шутовские уловки старались сохранять в строгом секрете. «Чтобы никто не обрадовался раньше времени», – подмигивал в таких случаях отец, выпроваживая из мастерской не в меру любопытного Йеруна.

Впрочем, ближе к концу работы занятие в мастерской находилось для всех, и младший сын художника с интересом рассматривал длинные ряды чудных фигур, нарисованных на собранных в полосы листах пергамента. Что ни говори, а необычное, сочетающее черты людей и животных, живого и неживого, привлекало мальчика больше прочего. И каждый новый карнавал, уже не просто нарисованный, но воплощенный и дышащий, дарил Йеруну искреннюю радость. Такая радость доступна, пожалуй, лишь детям, и то не всем, а лишь самым любознательным и веселым.

Всякий раз, глядя на карнавальное шествие, Йерун мечтал, что когда-нибудь и ему, уже признанному мастеру, закажут оформление очередной процессии. И всякий раз давал себе слово, что сумеет расцветить карнавал такими чудесами, каких город не видывал со дня основания.

В воображении юноши всадники ехали не на простых животных, а на диковинных, описанных в бестиариях, – верблюдах и антилопах, полосатых лошадях, грифонах и единорогах всех мастей. О них сейчас мало кто задумывается, многие даже не верят. Но говорят, что все эти звери водятся в дальних странах. В Индии или Ливии – неужели настолько далеко? А как бы хотелось показать их людям, хотя бы близкое подобие! Как бы изобразить это? Надеть маски на лошадей? Нужно подумать об этом, решил Йерун. Для начала просто попробовать изобразить удивительных зверей, хотя бы для себя. Пригодится в будущем.

А птицы, даже самые обыкновенные? За ними и ходить далеко не нужно! Как запестрит, какими удивительными красками заиграет карнавал, если рядом с людьми появятся щеглы и синицы, селезни и зимородки, совы – куда же без них? Простой, вроде бы неприметный воробей и тот красив по-своему, нужно только приглядеться к его пестрому оперению. А чтобы сделать птиц более заметными, их следует изобразить ростом с человека – вот это будет необычно! И уж точно не забудется. Пусть все люди узнают, как велик и многообразен этот мир! Пусть порадуются и этому тоже, а не только тому, что на три дня отменили запреты, а кары небес и муки ада ненадолго перестали нагонять ужас.

– Пойдем, Йерун. – Ян хлопнул брата по плечу, ненароком вытряхнув его из размышлений о будущих процессиях. – Поедим оладий.

Впрочем, ни Яну, ни Яну вместе с Гуссеном, ни им обоим вместе с оладьями и даже с пивом не удалось бы отвлечь Йеруна надолго. Но это удалось другому. Вернее, другой, даже не помышлявшей в тот миг о младшем сыне городского живописца.

Белая дама

Платье с широкими рукавами, перехваченное в талии длинным поясом, идеально шло ей, придавая еще больше грации и без того изящной фигуре. Цвет платья не был ни красным, ни розовым – Йерун, привычно подумав про цвет, не назвал подходящего, однако сразу же понял, как получить подобный оттенок. Для этого следовало добавить к ярко-розовому капельку синего. Ближе всего к этому оттенку был цвет зимнего неба на рассвете, когда лучи солнца, еще не показавшегося из-за горизонта, уже встретились с темно-синими облаками. Как раз темно-синим был пояс красавицы. Ее волосы – не белокурые, как у ангелов, изображенных на фресках, а густые, темно-русые – плащом спадали на спину и почти достигали колен. Прическа выглядела простой, но удивительно гармоничной: распущенные волосы только у висков были заплетены в косы, собранные на затылке. Девушка казалась самой светлой среди разноцветной праздничной толпы. И нет ничего странного в том, что, глядя на молодую женщину, Йерун в первую очередь вспомнил сказки о белых дамах. Однако эта мысль не испугала юношу, наоборот, он ощутил прилив радости.

В сказках и поверьях, которые доводилось слышать Йеруну, белые дамы при всей своей неземной красоте оставались существами злокозненными. Ими оказывались либо неупокоенные души безвременно погибших дев, либо некие духи – сущности не человеческие и не Божественные, стало быть, причастные миру бесов. Встреча с белыми дамами не сулила героям сказок ничего хорошего – даже за благоволением, дарами и дружбой следовала кара. Что ж, дамам приписывали колдовскую силу и мстительный нрав. Самое простое и нестрашное, что человек мог получить от белой дамы в итоге – это до конца своих дней потерять покой.

Йерун не боялся белых дам. Он никогда не считал их злыми духами, охочими до человеческих душ и страданий. Юноша был твердо уверен, что прекрасное не может быть злым и что сам Люцифер, искушая праведников, не способен принять поистине прекрасный облик – достаточно приглядеться, чтобы сразу различить дьявольскую уловку. Дьяволицу выдадут злые или пустые глаза, или нос, похожий на птичий клюв, или когти на руках – непомерно длинные и острые, каких у людей от природы не бывает. Если дьяволица явится обнаженной, то наверняка сзади у нее будет самый настоящий хвост – голый и мерзкий, вроде крысиного, либо чешуйчатый хвост змеи. Недаром враг рода людского еще ни разу не сумел обмануть святого – те обладают вещим взглядом. Йерун верил, что и художника, привыкшего смотреть на мир внимательно, дьяволу обмануть не удастся.

Итак, младший сын художника ван Акена втайне мечтал встретить белую даму и хотя бы полюбоваться ею. Впрочем, было ясно, что с его живым нравом любованием дело не ограничится – сразу захочется поговорить, а уж о большем можно только мечтать. Но ведь и сама встреча с белой дамой была мечтой! Лишь бы чудесная сущность не исчезла перед глазами человека. Русоволосая красавица исчезать не собиралась.

Ее не сопровождали мужчины, впрочем, рядом с ней была женщина более почтенного возраста. Явно не мать и не сестра – внешнего сходства Йерун не заметил. Стало быть, служанка, подумал юноша. Это было видно также и по тому, как дамы разговаривали между собой.

– Ох, мефрау Адель, шумно здесь нынче! – вздохнула старшая. – Пристало ли вам одной?

– Отчего же одной, Бригитта? – улыбнулась Белая дама (так Йерун успел прозвать про себя младшую). – Разве мы не вдвоем с тобой?

– Да разве ж я об этом, мефрау, – продолжала ворчать Бригитта. – Одной, стало быть, без мужа!

– Ой ли, Бригитта! – засмеялась Адель. – Чем карнавал хуже рынка? Ведь не в лесу, не на большой дороге, не ночью на улице! Не постыдно, не опасно! Будет пост – будет и строгость, кто же спорит!

Бригитта не спорила – видно было, что ворчит она больше для порядка и сама рада-радешенька выбраться на карнавал вместе со своей госпожой. Вскоре после того, как корабль дураков завершил свое сухопутное плавание, угодив на потеху толпе прямо в лапы ряженных чертями, на площади началось всеобщее веселье с музыкой и танцами. Здесь развлекались все, и Йерун, как и следовало ожидать, не ограничился одним только любованием Белой дамой. Юноша учтиво поклонился ей, приглашая на танец, правда, неожиданно для самого себя замер в смущении, когда Адель благосклонно кивнула в ответ, приняв приглашение.

Во время танца Йерун едва ли думал о привычных движениях, благо они выходили сами собой. Он видел перед собой только платье цвета рассветного неба да густые русые волосы. Блеск волос казался юноше настоящим сиянием, светом белой дамы. Именно белой дамы, не ангела – посланники небес ни за что не снизошли бы до танца с человеком. Когда парни и девушки менялись в парах, он все равно искал глазами Адель и всякий раз возвращался к ней. Тогда счастливое волнение охватывало его с новой силой.

Да, в тот праздничный день на долю Йеруна и в самом деле выпало немало чудес. Они происходили сами, как и полагается настоящим чудесам. Адель (про себя Йерун упорно продолжал называть ее Белой дамой) и ученик художника охотно разговорились; может быть, в другой раз юноша растерялся бы, не зная, о чем говорить с красавицей, но здесь даже тему искать не пришлось, достаточно было взглянуть вокруг. Карнавальное шествие выдалось ярким и веселым, пожалуй, самым необычным за последние годы. Адель и Йерун наперебой обсуждали потешный корабль дураков; юноша вскоре перешел на описание процессий, которые ему, будущему городскому художнику, еще предстояло оформить. Адель слушала с неподдельным интересом.

– А ты, верно, дельный человек, а не пустой выдумщик, Йерун! – улыбнулась она. – Едва задумав чудесное, уже ищешь способ исполнить! Я верю, что у тебя все получится! Кем ты трудишься?

– Я подмастерье живописца. – Йерун не слишком сильно погрешил против истины. Пока еще он считался только учеником своего отца. Тот, хоть и признавал его способности и усердие, подходил к обучению основательно. Он не спешил переводить младшего сына в подмастерья, однако давал понять, что это – вопрос времени, и времени близкого.

– Так твой учитель, твой отец – сам мастер Антоний ван Акен? – Белая дама подняла тонкие брови, глаза ее восторженно заблестели. – Тот самый, на чей триптих о страстях Христовых я смотрю в соборе по воскресеньям! Верю, что у тебя все получится, ты тоже станешь мастером!

Адель была женой богатого торговца рыбой Йохима ван Каллена. Сейчас господин ван Каллен был в долгих разъездах по торговым делам, не то в Генте, не то в Антверпене – услышав название города, Йерун тут же позабыл о нем. В другой раз Йерун, может быть, заговорил бы иначе и держался бы строже в разговоре с замужней дамой, но только не сегодня, не в один из тех дней, когда все становилось вверх дном. Восторг, который внушала ему Адель, не был сравним ни с чем, и юноше не хотелось прогонять это чувство, обращаясь к привычной рассудительности. Похоже, что благоразумие и восторг – плохие товарищи друг другу, подумал он. К тому же Адель совсем не казалась чужой – от Белой дамы веяло таким теплом и радостью, что у Йеруна не было и мысли отстраняться от нее. Стройная русоволосая Адель все больше напоминала юноше прекрасное существо из сказки, воздушное и светлое, лишь внешне схожее с человеком. Казалось, сверкни сейчас солнечный луч, и Белая дама ступит на него, как на мост, и ускользнет – о, как же Йеруну не хотелось этого! Сам он – невысокий, худощавый и шустрый, с длинными светлыми волосами, одетый в яркие зеленые одежды, с пером фазана, вставленным в шляпу ради праздника, – рядом с ней напоминал проказливого эльфа. Не удержавшись, Йерун сказал Адели о том, что видит в ней сходство с белыми дамами. Красавица в ответ рассмеялась:

– Ну я-то не призрак!

Они прогуляли и проговорили до вечера, даже не заметив, как в праздничной толпе отбились от своих. Вспомнили об этом, лишь когда Адель догнала взволнованная Бригитта – служанка разворчалась на госпожу, и в этот раз не на шутку.

– Мне пора идти, – учтиво сказала Адель, прощаясь с Йеруном. – Доброго вам вечера, господин ван Акен!

Вскоре и Йерун отыскал своих братьев – по счастью, те были заняты развлечениями не хуже него. Гуссен не успел обеспокоиться пропажей младшего брата, поэтому обошлось без ворчания. Все трое еще долго пили пиво и горланили песни, и Йеруну в тот вечер пелось веселее и громче прочих. И значительно дольше – он не унимался всю дорогу домой, шел, высоко подпрыгивая на каждом шагу, так что Ян, не удержавшись, съязвил:

– Эльфу больше не наливать!

– Эльфу не наливать – он раздваивается! – парировал Йерун.

Дома Йерун мгновенно уснул счастливым сном, чтобы вскочить едва ли не раньше солнца. Ему не терпелось скорее пойти в город на второй день карнавала. Юноша даже не сомневался, что встретит Белую даму снова. С собой он прихватил несколько своих рисунков, свернув их в трубочку и убрав в небольшой кожаный футляр. Ученик художника решил удивить и позабавить Адель.

В тот день удалось все, что было задумано! Адель заметила его издалека и приветственно замахала рукой; затем увлекла туда, где было не так людно и шум праздничной толпы не мешал разговаривать. Йерун показал свои рисунки – чудесных полурастений-полузверей, с особым старанием выведенных птиц, среди которых выделялась любимица сова Минерва. Были здесь и жутковатые альрауны с огромными головами и короткими ножками, со здоровенными кулаками, в колпаках из перевернутых воронок. Адель смеялась и хлопала в ладоши – лучшей похвалы Йеруну и не мыслилось. Позже, отыскав Бригитту, Адель убедила Йеруна показать альраунов и своей служанке. Та охала и крестилась, впрочем, больше для приличия. Любому стало бы ясно, что рисунки Йеруна не оставили ее равнодушной. Про себя художник отметил, что ворчунья Бригитта – на поверку добрейшей души женщина, искренне любит и опекает свою госпожу. Так оно и было – Бригитта оказалась кормилицей Адели; она и в самом деле любила ее, как родную дочь.

Прощаясь, молодые люди условились встретиться и на третий, заключительный день карнавала. Ученик художника уже и помыслить не мог о том, что проведет день, не увидевшись со своей Белой дамой.

Не удивительно, что к вечеру третьего дня юноша ощутил тоску. Дни безумного веселья завершились, завтра должен был наступить Великий пост, во время которого об увеселениях и прогулках в компании столь прекрасной, но, увы, замужней дамы думать не приходилось. И Адель поняла его без лишних слов.

– Не грусти, мастер ван Акен, – ласково сказала она. – Мы скоро увидимся снова.

– Я напишу тебе письмо, – предложил Йерун, но Белая дама покачала головой в ответ:

– Я не умею читать.

– Тогда нарисую!

– О! Да, такие письмена я сумела бы разобрать! Но мы увидимся. Я что-нибудь придумаю!

* * *

– Сожалею, мефрау Бригитта, но я и мои подмастерья заняты, и заняты надолго. – Мастер Антоний говорил учтиво, с привычной обстоятельностью. – Заказы из собора не терпят отлагательств. Я располагаю только одним более или менее свободным человеком, но это всего лишь ученик. А господина ван Каллена, насколько я понимаю, интересует работа мастера.

Живописец был удивлен, хотя и не слишком – в последние годы богатые горожане все чаще обращались к художникам с заказами для своих домов. Те, что были поважнее, охотно заказывали свои портреты, нередко вместе с женами. Такие люди являлись в мастерскую либо сразу приглашали мастера к себе домой. Обыкновенно договариваться приходил сам заказчик, реже он брал с собой супругу – как правило, когда явно или скрыто желал похвалиться ее красотой. Если речь шла не о портрете, то наверняка о картине или триптихе для домашней молельни. Впрочем, портреты заказчиков появлялись и тут, в сценах из Библии или жития того или иного святого – чаще всего их изображали коленопреклоненными, с руками, сложенными в молитвенном жесте. Выбирая мастерскую художника, богатые бюргеры даже не сомневались, что за работу мастер возьмется лично; о том, что заказ выполнит ученик или же подмастерье, не могло быть и речи.

В этот раз все шло иначе. От Бригитты мастер Антоний узнал, что супруга богатого торговца ван Каллена желала украсить росписью стены столовой в мужнином доме. Госпожа ван Каллен не просила ничего сложного – было достаточно растительного орнамента, изображений фруктов, птиц и чего-то подобного. Мастер Антоний не сразу решил, досадовать ему или радоваться: с одной стороны, подобную работу мог исполнить любой, кто мало-мальски обучен работе с кистью и красками, с другой – ван Каллены пожелали обратиться именно к нему, потомственному художнику, известному и уважаемому в городе. При этом обсудить заказ пришел не хозяин и не хозяйка, но их служанка.

Поначалу мастер готов был признать, что затея с росписью столовой более всего напоминает пустую блажь, и дальше разговоров дело не пойдет. Такое случалось, когда женам бюргеров делалось скучно сидеть в четырех стенах. Изо дня в день занимаясь делами домашними, женщины из состоятельных семейств начинали фантазировать, а позже одолевать своими выдумками мастеров – не только живописцев. Жертвой их внимания мог стать столяр или портной, гончар или обойщик да хоть бы и стряпчий – лишь бы человек работал и готов был принять и выслушать заказчика.

Дьявол скрывался в том, что такая заказчица и не думала воплощать свои причуды, тем паче платить мастеру за труды. Разросшиеся от скуки фантазии становились развлечениями сами по себе, не переходя в итоге к делу. Почтенные хозяйки получали занятную форму проведения досуга, мастера же, потратив добрых несколько часов на пустую болтовню, бранились и клялись впредь не пускать на порог этих чертовых баб. Чаще всего от посетительниц подобного рода страдали молодые и неопытные либо те, кто испытывал нужду и не мог позволить себе быть разборчивым в заказчиках. Те же, что не нуждались и успели пообтереться, умели распознать заскучавших дам с первого взгляда, а затем быстро и учтиво выпроводить, сославшись на занятость. Или же оставить – тогда болтовня развлекала обе стороны. Наиболее искусным удавалось даже уговорить домохозяйку так ловко, что изначально пустая причуда становилась-таки настоящим заказом.

Фантазии заскучавшей женщины мог бы позавидовать любой, даже самый вдохновенный, даже, пожалуй, полубезумный художник. Или даже редкостный выдумщик. Вроде Йеруна.

О, да, Йерун! Мастер Антоний подумал, что заказ ван Калленов пришелся весьма кстати – мальчишке давно пора попробовать себя в деле, желательно не слишком сложном. Подмастерье, прежде чем сделаться мастером, создавал шедевр. От ученика для перехода в подмастерья шедевра не требовалось, но небольшое испытание не было бы лишним. К тому же Йерун проявлял склонность к подробному рисунку со множеством деталей, а госпожа ван Каллен просила именно это. Ван Акен-старший уже решил, что примет заказ, но вслух уступать не торопился. Пусть видят, что у одного из лучших живописцев Хертогенбоса работы невпроворот, и он не может, да и не хочет хвататься за все подряд.

Итак, в речи Бригитты блажь не была заметна. Служанка ван Калленов говорила самым деловым тоном, будто зелень на рынке покупала. Мастер Антоний быстро заключил, что она здесь не ради хозяйкиного каприза.

– А хоть бы и ученик, что с того, господин ван Акен! Нам же не Господа нашего писать! – Бригитта возвела очи горе и перекрестилась. – Цветы, да листья, да фрукты. Да птах каких, может быть, и то без затей! Слава о вас в городе, господин ван Акен, идет, отец-то ваш, мир его праху, знатный живописец был, а вы его, пожалуй, уже и превзойти сумели! И о вас – слава, и ученикам вашим – доверие среди простого люда, и подмастерьям! Уж хозяйке-то – за радость, и хозяин не поскупится, за труды заплатит, сколь попросите!

– А как же Великий пост? – Все более убеждаясь, что дело не пустое, мастер Антоний продолжал прощупывать почву, правда, уже больше для приличия. Бригитта, похоже, понимала это, и сдаваться не думала.

– Так и что с того, господин живописец? Ведь не жонглеров в дом зовем, не менестрелей! А труд вроде вашего – дело богоугодное, вон, и святые отцы за него платить готовы!

– Что ж, посмотрим, чем мы можем помочь госпоже ван Каллен! – Мастер Антоний не без удовольствия отметил, что Бригитта явно не глупа. Затем подозвал младшего сына – тот как раз трудился над небольшим этюдом: – Йерун!

– Да, мастер!

До сих пор юноша не вмешивался в разговор мастера со служанкой, но, увидев Бригитту издалека, узнал ее и мгновенно вспомнил о Белой даме, сердце его забилось, да так часто, что рука перестала управляться с пером, и неоконченный рисунок оброс целым пучком неверных линий. Услышав свое имя, он быстро подошел к отцу и учтиво поклонился Бригитте, при этом его рот сам собой расплылся в широкой улыбке.

– Йерун, покажи мефрау Бригитте свои работы, – спокойно произнес мастер Антоний. – Нет, не наброски с выходцами из преисподней! Здесь не тот случай, – с улыбкой добавил он. – Листья и птицы.

Кивнув, Йерун пошел к шкафу за рисунками – пожалуй, даже с излишней поспешностью. Он не в первый раз заметил, что при мысли об Адели начинает едва ли не приплясывать на ходу. Сдерживать это было совершенно невозможно.

Юноша принес рисунки, сделанные пером на пергаменте и бумаге, в придачу несколько работ, выполненных в цвете на деревянных досках. Взглянув, Бригитта всплеснула руками:

– Вот, вот то, что нужно, мастер Антоний! А вы говорите, что ученик не справится! Не зря, не зря вашу мастерскую так хвалят!

Мастер осведомился о сроках и цене, а услышав ответ, удовлетворенно кивнул в знак согласия.

– По рукам, – сказал он. И, обращаясь к Йеруну, добавил: – Можешь приступать к работе завтра же. Собери все, что понадобится, и сам будь готов.

Бригитта объяснила, где находится дом четы ван Каллен, и, вежливо попрощавшись, ушла.

– Удачи! – Гуссен, не отрываясь от работы, приветственно поднял руку в сторону Йеруна, как будто тому предстояло что-то рискованное или непривычно трудное.

– Смотри, братец, не разрисуй стены чертями! – проворчал Ян. – Не то ван Акены получат славу мастеров ночных кошмаров!

– Ночные кошмары следует рисовать в спальне! – нашелся Йерун. – А у меня заказ на росписи в столовой.

– Лучшее место для кошмаров – отхожее место! Их вид способствует облегчению нутра! – внес свою лепту Гуссен.

– Довольно, господа! – Мастер Антоний прервал болтовню сыновей. – Йерун, собери все нужное для завтрашнего и возвращайся к этюду. Ты спокойно успеешь завершить его сегодня. А нам с вами, подмастерья, сам Бог велел не отвлекаться! Иначе времени на завершение работы к сроку останется столько, что облегчиться будет некогда.

– Вот уж всем кошмарам кошмар! – Йерун принялся складывать в сумку грифели, кисти и прочий инструмент художника. Взял и кипу листов бумаги для подготовки эскизов.

* * *

Дом ван Калленов стоял на берегу канала, неподалеку от собора Святого Иоанна. Когда утром Йерун постучал в двери, ему отворила сама хозяйка. Адель была одета в повседневную одежду – простое темное платье без украшений, светлый передник, тяжелая связка ключей на поясе. Чудесные волосы скрывал белый чепец. Пожалуй, если бы Йерун встретил госпожу ван Каллен в таком виде прежде, он не обратил бы на нее особого внимания – молодые хозяйки ходили по рынку за окнами отцовской мастерской десятками. Но сейчас юноша видел, а еще больше чувствовал, что Адель ничуть не утратила прелести. Может быть, даже стала еще краше – белая дама, поселившись среди людей, все же осталась существом чудесным, и человеческая одежда не могла скрыть этого.

Адель улыбнулась, приветствуя художника, затем проводила его в дом. Они не встретили никого больше – муж был в отъезде, детьми ван Каллены пока не обзавелись, а слуги то ли отлучились куда-то, то ли работали во внутреннем дворе дома. Не было даже знакомой Йеруну Бригитты.

Посмотрев на стены столовой – не слишком большой, похожей на ту, что была в доме отца, и выслушав пожелания насчет росписи, Йерун прикинул, что на завершение работы с лихвой хватит и половины отпущенного срока, даже если работать не торопясь. Он сразу же сказал об этом хозяйке.

– Вот и славно! – весело ответила она. – О Йоэн!

Она не проговорила, скорее выдохнула ласковую форму его имени и тут же, не сдержавшись, взяла юношу за руки и посмотрела ему в глаза. Йеруну вмиг сделалось жарко, он почувствовал, что краснеет. Сердце юноши зашлось, он, не задумываясь, обнял Адель, крепко прижав к себе. С минуту они стояли, охваченные дрожью, сжимая друг друга в объятьях, прерывисто дыша. Наконец Адель, сделав усилие, освободилась. Йерун стоял молча, во все глаза глядя на женщину – ни единого слова не пришло на язык. Любой даме следовало бы тотчас наградить нахала увесистой оплеухой и выставить за порог. Йерун знал, что должно случиться именно так. И чувствовал – так не случится. Адель смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в ее взгляде не было гнева. Была ли страсть, восторг или изумление – этого юноша понять не мог, ибо мысли его умчались без остатка.

Адель отвела глаза и провела ладонями по щекам, точно старалась стереть с них вспыхнувший румянец.

– О боже, Йоэн! – прошептала она. И добавила, стараясь придать голосу строгость, что, впрочем, не вышло: – Не делай так больше, ладно?

Он шумно вздохнул, виновато развел руками. Слова по-прежнему не находились. Да и не нужно было слов.

– Прошу прощения, мастер Йерун! – улыбнулась Адель. – Не буду мешать работе. Ближе к полудню я приглашу вас к обеду, а сейчас мне пора.

На белых стенах столовой места для работы было предостаточно. Йерун легко и быстро понял пожелание хозяйки – Адель хотела, чтобы роспись шла по стене сплошной полосой, примерно на уровне глаз. Ширина полосы – около фута. Ее заполнял бы узор из переплетенных листьев, среди которых следовало поместить цветы и фрукты или птиц, если получится.

В другое время Йерун представил бы подобное сразу – примерно так выглядели цветные маргиналии на страницах книг. Они расцвечивали страницы и радовали глаз даже тем, кто не умел разобрать букв, а слушал чтение вслух грамотного человека рядом. Йерун, как и все сыновья в доме ван Акенов, выучился чтению еще в детстве и обожал книги. Чего греха таить, картинки и маргиналии занимали его не меньше текстов, а временами даже больше. Порой Йеруну думалось, что, доведись ему оформлять книги, он был бы доволен и счастлив, полагая, что его мастерству нашлось самое достойное применение. Ведь картинки могли рассказать историю не хуже слов, написанных или прозвучавших вслух! И тогда красота истории целиком бы зависела от искусства художника, и узнать ее могли даже те, кто не умел читать. Разве не так работали алтарные триптихи в храмах?

Вряд ли Адель когда-нибудь листала книги, но Йерун был уверен, что Белая дама была бы рада красивым картинкам – собственные рисунки Йеруна привели ее в восторг, а ведь эти рисунки были однотонными! Ученик художника умел работать и в цвете. И сейчас, разложив перед собой бумагу и принимаясь за эскизы будущих узоров, Йерун решил, что расстарается и непременно удивит Адель, чтобы вид его работы не надоел ей и за несколько лет.

Мешало одно – едва принимаясь за работу, он снова и снова представлял себе Адель. Ее лучистые глаза, светлую кожу. Ее волнующее, ни с чем не сравнимое тепло. Не имей Йерун этого заказа, он бы сейчас рисовал только ее, и тогда, может статься, всех стен столовой от пола до потолка не хватило бы, чтобы вместить все наброски.

От этих мыслей Йерун сделался рассеянным. Он мотал головой, стараясь собраться с мыслями, вспоминал любимые образцы узоров, шепотом поругивал себя, раз за разом возвращаясь к работе над заказом. Кое-как измерив длину стен, на которых предстояло сделать роспись, юноша разделил ее на равные отрезки и принялся обдумывать и прорабатывать каждый из них. Проще всего было придумать два или три более-менее подходящих друг другу рисунка и затем повторять их, чередуя наподобие паркетных дощечек, создавая цепочку орнамента. Йерун начал с этого, однако, наметив основу из переплетенных листьев, дал волю фантазии.

Сперва он делал только самые простые наброски, почти лишенные деталей. Но за волнистыми линиями и сочетаниями кругов глаз художника уже видел итог будущей работы, яркие картинки, которым еще только предстояло появиться и стать видимыми для любого, кто взглянет. Затем среди воображаемых цветов и листьев снова замелькала улыбка Адель, и Йеруну опять пришлось собираться с мыслями.

Юноша не заметил, как наступил полдень, и Адель пришла, чтобы позвать его обедать. Точнее, присоединиться к обеду – накрывали здесь же. Йерун только отставил в сторону свой небольшой мольберт, который он прихватил в мастерской. Подали постное кушанье – вареные бобы и овощи, пресные хлебцы и немного некрепкого пива. Людей в доме ван Калленов оказалось совсем мало. Судя по длине стола, домочадцев было больше, но несколько человек уехало вместе с хозяином. На стол накрывали сама Адель и Бригитта, затем пришел привратник Йорген – грозный, звероватый, не ниже шести футов ростом и не уже двух в плечах. Он выполнял в доме ван Калленов всю тяжелую и черную работу. Впрочем, в разговоре за столом Йорген оказался вовсе не страшным – добрый нрав здоровяка выдавал простодушный взгляд маленьких, далеко посаженных глазок. Бригитта по-доброму подшучивала над Йоргеном, он, набив рот бобами, мычал что-то не слишком разборчивое. На художника привратник таращился изумленными глазами, как будто видел некое чудо. За обедом Адель и Йерун украдкой обменялись нежными взглядами – говорить по душам при домочадцах не следовало.

До самого ужина Йерун трудился над эскизами. Он старательно вывел переплетенные листья. Среди них расположил спелые фрукты, цветы и ягоды, сочетая их всякий раз по-разному. Йерун рисовал по памяти; он был бы рад написать клубнику и наливные яблоки с натуры, но взять их в начале весны было негде. А спелый гранат, что произрастает в странах Востока, Йерун видел только на картинках, но решил, что изобразит эту диковинку непременно. Гранат вышел с третьей попытки – до этого он больше походил на кочан капусты. Выручило изображение разреза, в котором виднелись мелкие, густо посаженные зернышки, – юноша подумал, что их цвет, а более того, цвет кожуры чем-то напоминает оттенок праздничного платья, в котором Адель вышла на Эльдонк.

Затем настал черед птиц. Тут Йеруну вспомнилось все, что он успел навыдумывать, глядя на карнавальную процессию. В конце концов, эскизы карнавальных шествий так же изображали на листах бумаги, составленных в ряд. Со счастливой улыбкой Йерун рассаживал на рисунках пестрых воробьев и синиц с зеленым оперением на груди, ярких зимородков и длиннохвостых фазанов. Птицы порхали, расправляли крылья, сверкая опереньем, поклевывали фрукты, соприкасались клювами. Угол возле шкафа Йерун приберег для совы-сипухи с черными глазами, белым лицом и грудью и желтоватым оперением на спине.

Завершив работу над эскизами, Йерун расставил рисунки в ряд вдоль стены, отошел взглянуть и остался доволен. Орнамент вышел на славу. Разве что самый внимательный глаз сумел бы разглядеть схожие узоры в переплетении листьев с различных участков, и то лишь после долгого и вдумчивого созерцания.

Художник показал рисунки Адель, и Белая дама не скрывала восхищения.

Йерун собирался прощаться с хозяйкой и идти домой, но Адель пригласила его остаться поужинать. Юноша с радостью согласился. Они снова обменялись ласковыми взглядами. Провожая Йеруна у дверей и прощаясь с ним до завтра, Адель сказала:

– Вы так усердны, мастер Йерун! Ради всего святого, не спешите! У нас достаточно времени.

Сказано было шутливым тоном, но Йерун встретил ее взгляд – тот же, что был устремлен на него утром, в страстном порыве. Юноша снова ощутил, что заливается краской. У него перехватило дыхание, да так сильно, что он не смог произнести: «До свидания!» Он лишь молча поклонился, сняв шляпу.

На следующий день Йерун начал готовить стены под роспись. Писать предстояло по уже готовой штукатурке – итальянцы называли такую технику «аль секко», «по сухому». К счастью, стены дома были кирпичными, и слой штукатурки на них нанесли недавно – она лежала плотно и ровно. Очищая стену от пыли и увлажняя штукатурку перед нанесением грунта, Йерун не встретил ни единой трещинки или сколь-либо заметной неровности. Мысленно он хвалил и благодарил штукатуров. Ученик художника понимал, что роспись на такой основе получится долговечной и, возможно, продержится несколько десятков лет. Когда грунт засохнет, можно будет перенести на него рисунки с эскиза – сначала грифелем, это займет еще два или три дня. Особенно сложным Йеруну представлялось не ошибиться с размерами – рисунки на стене должны были выйти в несколько раз больше своих прообразов на бумаге. Затем можно приступать к работе красками.

Рисование грифелем по загрунтованной стене заняло у Йеруна весь остаток дня. Близилось время ужина, когда юноша, решив завершить работу на сегодня, напоследок вывел в углу возле шкафа сову-сипуху. Он так увлекся, что не заметил, как вошла Адель. Хозяйка молча наблюдала за работой художника; сова сильно привлекла ее внимание.

– Надо же! – задумчиво проговорила Адель. – А на бумаге она выглядела совсем по-другому!

Звук голоса заставил Йеруна вздрогнуть и обернуться.

– Это… так случается, – смущенно проговорил он. – Все-таки размер другой, и то, как оно видится на стене… Что-то не так?

– Нет, Йоэн, отчего же! Просто это необычно. Я впервые вижу, чтобы так любовно рисовали сову.

– Ты тоже считаешь сов бесовским отродьем? – осторожно спросил Йерун.

– Нет, что ты! Птица и птица. Я понимаю, раз охотится ночью, так и выглядит по-другому. Опять же, сова изничтожает крыс. Вот эти уж точно от нечистого.

– Все так! – обрадовался Йерун. – В древние времена сову считали символом мудрости.

– Почему ты нарисовал сову здесь?

– Решил, что красиво. И еще… – Здесь юноша замялся.

– Да-да, Йоэн, скажи!

– Сипуха – красавица среди прочих сов. Ее лицо, грудь, внутренняя сторона крыльев белоснежны. Люди иногда называют сипуху белой дамой. А для меня белая дама – это ты, понимаешь? Светлая и прекрасная, без единого пятнышка. Я не рискнул бы писать твой портрет – мне не хватит мастерства. Но это тебе, Адель! От меня.

Молодая женщина звонко рассмеялась, пожалуй, даже излишне громко.

– О Йоэн! – Она смотрела на юношу сияющими глазами. – Как чуднó ты говоришь и думаешь! Верно, художников учат этому с детства? Ты сравниваешь меня то с беспокойным нечистым духом, то с ночной хищной птицей. В других устах это сгодилось бы для брани, но только не в твоих. Почему мне приятно слышать это? Почему я принимаю это как похвалу? Как тебе это удается, чудодей?

– Я всего лишь говорю правду, – ответил Йерун. – Говорю то, что вижу. Ты права, Белая дама, нас, художников, с детства учат видеть красоту. Видеть, быть может, даже там, где ее не пытаются увидеть прочие. И открывать для всех. Изображать так, чтобы всякий, имеющий глаза, мог разглядеть ее без подсказки. Твоя же красота видна с первого взгляда, Адель!

Адель смотрела на него молча – уже знакомым ему страстным взглядом.

– Полно, Йоэн, прошу тебя! – скороговоркой произнесла она, отводя глаза.

И на следующий день, когда работа над грифельным рисунком понемногу шла к завершению, Адель снова пришла в столовую, только с двумя небольшими кружками на подносе. Йерун уловил запах пряностей – он шел от напитка, разлитого в кружки.

– Йоэн! – ласково позвала его женщина, поставив кружки на стол. – Мастер Йоэн из города Босха!

Оставив грифель, Йерун подошел к хозяйке, и она подала ему кружку. Приняв угощение, он встретился с Белой дамой глазами и почувствовал, что не может отвести взгляд. Они пили, стоя лицом к лицу, глядя друг другу в глаза. Йерун почти не чувствовал вкус напитка, зато ощущал его запах. В кружках был глинтвейн, «пылающее вино», приготовленное из подогретого красного вина с медом и пряностями. Обычно его готовили и пили на Рождество Христово. В дни же Великого поста пылающее вино было чем-то невероятным, но юноша и думать забыл об этом. От нескольких глотков ему сделалось жарко.

– Мне захотелось согреться, – виновато улыбнулась Адель, ставя кружку на стол. – И согреть тебя. Я знаю, сейчас не время… Но без этого нельзя, понимаешь, Йоэн?

Она обвила руками его плечи. Ученик художника и Белая дама целовали друг друга снова и снова, с каждым разом все жарче, все теснее сжимая объятия.

– Идем, милый! Я одна до вечера… Мы одни!

С этими словами Адель повела его за руку из столовой, вверх по лестнице, туда, где находилась спальня хозяев. Сбросив с плеч платок, женщина прикрыла им распятие на стене, после чего влюбленные снова обнялись и принялись целовать друг друга, едва не теряя равновесие. Йерун сорвал с головы женщины чепец, и густые русые волосы рассыпались по спине и плечам Белой дамы. Тем временем она дрожащими пальцами расстегнула пуговицы его куртки. На ходу срывая друг с друга одежду, они бросились на широкую кровать…

– Йоэн! Милый, милый Йоэн!

Адель лежала на нем, прижимаясь всем телом. Ее волосы, ниспадая по обе стороны лица, создавали непроницаемый полог. Но даже в тени Йерун видел чудесную белизну ее кожи, широко раскрытые сияющие глаза и счастливую ласковую улыбку. Стало быть, вот оно, истинное чудо! Волшебное произошло внезапно, само собой, снизошло на человека без видимых причин. Или, быть может, снизошло именно потому, что юноша всей душой, всем своим существом хотел того, что про себя считал волшебным? Ведь добрых пять лет мысли о белых дамах будоражили и без того бурное воображение Йеруна. И слова об этом, случись им быть сказанными, зазвучали бы по-особенному, как не звучит ничто другое. Однако Йерун молчал, не поверяя этих мыслей никому, даже Гуссену, обычно понимавшему все. Да что там, даже бумаге, способной принять самое невероятное. Стало быть, судьба услышала его и без слов. Услышала и отозвалась.

Сейчас чудесная женщина, жительница некой сказочной страны (сравнение с ангелами упорно не шло на ум) была с ним – живая, осязаемая, любящая. И все же – совершенно невероятная. Йерун осознавал это, снова и снова любуясь ее нагим телом, которое, казалось, светится в наступающих сумерках.

– Ты сравнивал меня с чудесным созданием, – проговорила Адель. – Но для меня чудесное создание – это ты, Йоэн, мой чудодей! Я и не думала, что это может быть так. – Она глубоко вздохнула и снова обратила на него долгий сияющий взгляд.

Йерун хотел переспросить, но она поднесла палец к губам:

– Не говори, Йоэн! Я понимаю, я чувствую!

Они долго лежали, прижимаясь друг к другу. Наконец Адель, поднимаясь с постели, сказала:

– Нам пора, милый. Бригитта скоро вернется.

Теперь все дни, в которые Йерун трудился в доме ван Калленов, проходили по-новому. Порой ученику художника казалось, что они сливаются в какой-то бесконечный и счастливый день. Этот день раз за разом приносил все то, о чем юноша мог только мечтать – за вдохновенным трудом художника следовала любовь Белой дамы.

Приходя по утрам, Йерун приветствовал хозяйку, Бригитту и Йоргена, после принимался за краски, расписывая темперой уже готовый грифельный рисунок. При виде завершенных участков служанка одобрительно кивала, привратник же подолгу оставался на месте, глядя, как сверкает свежей краской то, что вчера еще существовало черно-белым. Заметно было, что Йорген никогда не видел ничего подобного, и теперь впечатлен так, как будто листья не написаны краской и кистями, а сами собой прорастают из добротно оштукатуренной стены. При этом великан забавно приседал, упираясь ладонями в колени, – так роспись, проходившая на уровне его груди, оказывалась вровень с глазами.

Адель же раз за разом просила Йеруна не слишком торопиться, завершая работу. После обеда, когда все выходили из-за стола, у Бригитты каждый раз находились дела в городе, Йорген либо сопровождал ее, либо пропадал где-то на заднем дворе. А ученик художника и Белая дама снова и снова любили друг друга. Но даже отводя росписи по полдня, Йерун все равно стремительно приближался к ее завершению. Это ускоряло разлуку, но ни Йерун, ни Адель старались не думать об этом. При домочадцах они держались по-прежнему сдержанно и учтиво, как и следовало держаться хозяйке дома с приглашенным мастеровым. О, как же трудно было юноше не бросать за столом страстные взгляды на свою Белую даму!

Однажды Адель пришла в столовую, где Йерун продолжал трудиться над росписью, с несколькими свертками тонкого полотна в руках.

– Я хотела показать тебе, Йоэн, – сказала она. – Поделиться с тобой. Хотела услышать, что скажет человек, обученный рисованию.

Она развернула полотна на столе, и Йерун увидел превосходные вышивки, на которых были изображены цветы и птицы. Такие картинки могли бы сделать честь иному живописцу.

– Ничего себе! – воскликнул он радостно. – Ты настоящий талант!

– Трудимся понемногу, – смущенно улыбнулась Адель. – У жен бюргеров свои ремесла и свое искусство. Мне далеко до тебя, Йоэн, но мне в радость и это.

– Оно и мне в радость! – честно признался юноша. – Поверь, я видел много изображений, мне есть с чем сравнивать!

– Но ты радуешься им и говоришь об этом без обмана. Как же чудесно встретить человека, способного радоваться такому!

– Красоте перед глазами? – спросил Йерун.

– Да, Йоэн. Ты сумел правильно назвать это всего тремя словами. Ты ли не чудодей, милый мой Йоэн! Позволь спросить, сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

– Восемнадцать? – Адель удивилась, впрочем не сильно. – Я думала, ты старше. Такой рассудительный! Мне было восемнадцать три года назад. Меня как раз тогда выдали замуж за ван Каллена, – сухо закончила она.

– Твой муж – он…

– Будь добр, не расспрашивай, – оборвала она. – Мужья и жены – это не то, о чем следует говорить любовникам. Поверь, Йоэн, мне не на что жаловаться. Ты чудесный, Йоэн, особенный. Чуткий. Ты видишь красоту сам, бережешь и ценишь ее. Я чувствую это. И ты не назовешь прекрасное грехом.

– Почему мы любим друг друга?

– Потому что иначе нельзя!

Она оставила его в спальне одного и вернулась, завернутая в длинный зимний плащ с надетым капюшоном. Затем одним движением распахнула и сбросила плащ, оставшись обнаженной…

Огр

– Мефрау Адель, там ваш муж приехал, – как будто невзначай сказала Бригитта за обедом.

От этих слов Йерун, только что отправивший в рот ложку каши, чуть не подавился. Он сидел боком к хозяйке и не видел лица Адели. Осторожно взглянув в ее сторону, юноша заметил, что Белая дама, хоть и замерла на пару мгновений, но сумела сохранить спокойствие.

– Я встретила господина в порту, – продолжала служанка. – Он завершает дела. Велел ждать его к ужину.

Остаток обеда прошел в тишине. Во всяком случае, для Йеруна. Нет, разговоры были – Адель и Бригитта обсуждали приготовления, хозяйка о чем-то распоряжалась, густым басом гудел Йорген, но Йерун еле слышал их слова. И совсем не разбирал услышанного. Юноша сидел, как оглушенный.

Уже около месяца он работал над росписью, не торопился, однако у него было почти все готово, хотя срок сдавать работу наступал только через десять дней. Как раз сегодня ему оставалось нанести последние мазки, и работа была бы выполнена. За этим наступала неизбежная разлука с Аделью, к которой юноша успел прикипеть всей душой. Возвращения хозяина ждали через неделю, не раньше. Йерун уже начал думать, под каким бы предлогом приходить в оставшиеся дни, как тут громом среди ясного неба прозвучали слова Бригитты.

Почти вслепую ученик художника завершал роспись – глаза юноши видели и различали цвета, руки послушно держали палитру и кисть, он уверенно накладывал мазки и проводил линии, однако же ощущал себя слепым и глухим. В груди нарастало что-то холодное и тяжелое, как если бы замерзала жидкость, наполнившая сосуд.

– Йоэн, прости меня. (Он не заметил, как в столовую вошла Адель.) Я не ждала его скоро!

Йерун хотел сказать, что в том, что так вышло, нет ее вины и прощения просить не нужно, но не успел. Белая дама обвила его плечи руками и прильнула к его губам поцелуем – самым долгим и жарким из всех. Сжимая Адель в объятьях, юноша чувствовал удары ее сердца, частые и тяжелые.

– Адель, я люблю тебя! – прошептал он.

– Я – тебя, – ответила Адель, прижимаясь к его груди. – Йоэн, ненаглядный мой!..

Вскоре юноша почувствовал, что оживает. Холод отступил, к мыслям вернулась ясность. Йерун закончил рисовать последние листья, затем вывел возле них маленькую, не больше монеты, совиную мордочку – это показалось ему неплохой идеей. После быстро собрал свои инструменты. В нем боролись два желания – уйти поскорее и еще немного побыть с Адель, остаться хотя бы на полчаса.

– Готово, мефрау Адель, – сказал он, стараясь говорить бодрым голосом, когда Адель вошла снова. Хозяйка собиралась накрывать к ужину. – Примите работу, а также мою благодарность за радушный прием. А мне пора.

– Не спеши, мастер Йерун, – спокойно сказала она. – Прошу, останься и поужинай с нами на прощание.

Он взглянул на хозяйку с недоумением, и та поняла без слов.

– Йоэн, тебе нечего опасаться. Не следует убегать, ведь ты не вор. Я хозяйка в этом доме, а ты приглашенный мною мастер. Ты выполнил мой заказ, и выполнил на загляденье. И хозяин еще не оплатил твою работу.

Коротко поклонившись, Йерун принял приглашение хозяйки.

– Что до оплаты, – сказал он, – то Бригитта договаривалась о ней с моим отцом. Если это не затруднит, пусть оплатит ему же. Мастер он, а я всего лишь его ученик.

…Йохим ван Каллен был настолько высок и грузен, что даже здоровяк Йорген терялся рядом с ним. Йеруну же торговец рыбой представился настоящим исполином. Он как будто не вошел, а протиснулся в широкие двери полубоком, сильно наклонив массивную голову на толстой, как у быка, шее. Следом вошли четверо спутников – то ли помощники, то ли гости торговца – как на подбор рослые, плечистые и пузатые, но Йохим возвышался над всеми. С порога хозяин уставился на Адель и широко улыбнулся, показав большие и крепкие желтые зубы. Ох, как же не понравилась Йеруну эта улыбка!

Адель послушно прошла навстречу мужу – в сравнении с ним маленькая и хрупкая, как девочка, – и тот сгреб ее в объятья, на несколько мгновений приподнял в воздух и, шумно чмокнув, поцеловал.

«Огр! – подумалось Йеруну. – Лесной великан-людоед! И я в его доме!»

Само собой, художник понимал, что ван Каллен – никакой не огр и жрать молодого парня, встреченного у себя дома, не собирается. Во всяком случае до тех пор, пока не узнает о своем нежданном госте лишнего. Оставалось только держаться учтиво и спокойно, помня о том, что сказала Адель, приглашая к ужину. Но как же трудно было оставаться невозмутимым, видя Белую даму в руках другого! Пожалуй, даже будь этот другой благородным и прекрасным рыцарем, он и тогда показался бы Йеруну злом во плоти. Позже юноша начал догадываться, что сказки о чудовищных ограх и их добрых женах, которые привечают забредших на огонек людей и не дают своих гостей в обиду людоедам-мужьям, не совсем выдумки.

– Обрати внимание, Йохим. – Хозяйка указала мужу на роспись. – У нас стало наряднее. Работал мастер Йерун ван Акен.

Хозяин уставился на стену. Пошарил по ней взглядом круглых, навыкате, глаз. Наконец заметил и разглядел перемену. Затем повел взглядом по сторонам. Коротко кивнул в сторону Йеруна и буркнул:

– Красиво!

Чуть позже, снова посмотрев на роспись, заметил в углу возле шкафа сову.

– А это чтобы крыс пугать? – осклабился он.

– У нас нет крыс, ты же знаешь! – ворчливым тоном ответила Адель.

– И уже не будет! – расхохотался огр. – Сова-то в доме есть! Я уж подумывал прибить к дверям чучело, а тут ее нарисовали! Да так, что тратиться на чучельника не надо!

При его словах Адель поморщилась, Йеруну сделалось совсем скверно. Ученик художника любил сов и не одобрял известное многим поверье, по которому ночные птицы считались символом дьявольских козней. Те, кто верил в подобное, ловили сипух и охотно приколачивали их чучела к дверям амбаров, полагая, что этим отпугивают от своего хозяйства нечистую силу. С полгода назад исчезла и любимица Йеруна, сова Минерва – кто знает, не пошла ли ее пернатая шкурка на подобный оберег.

За ужином Йерун старался глядеть только в тарелку. Получалось плохо – каждый, даже ненароком поднятый, взгляд попадал то на тихую Адель, сидевшую на одном конце стола (либо деловито хлопотавшую рядом), то на ван Каллена, горой возвышавшегося напротив супруги. За столом ван Каллен вовсе не походил на огра – не отрыгивал, не чавкал, не ронял куски еды изо рта, не вычесывал вшей из волос и не казнил их тут же на краю тарелки. Он держался весело, громогласно рассказывал о своих удачных сделках, грубовато подшучивал над домашними, раскатисто хохотал, но Йеруна коробило от каждого слова хозяина, ему не терпелось уйти. А еще лучше – провалиться сквозь землю, лишь бы не думать о том, что к ночи этот огр поведет Адель наверх, а он, влюбленный в Белую даму, не сможет помешать этому.

Прощаясь, Йерун поклонился Адели и снова уловил ее взгляд, описать который не взялся бы и много лет спустя. Это был взгляд обреченной любви.

По пути домой Йерун едва замечал, куда ставит ноги. Его как будто поместили в круглую стеклянную колбу, заставив перепутать верх с низом, левую сторону с правой. Юноша шел, покачиваясь на ходу, несколько раз задел плечом стены домов и даже встречных прохожих. Кто-то обругал его пьянью – он и ухом не повел. Юношу трясло и знобило. У него начался жар.

В ту же ночь Йерун слег с лихорадкой. Досталось и другим домочадцам – средний брат Ян, сестренка Берта и, внезапно, служанка Лизхен – дородная, неунывающая немка, заболели в несколько дней. Йерун слег раньше всех, а выздоровел позже всех, он пролежал не меньше трех недель. Хуже жара и озноба донимали его жуткие, поистине кошмарные видения, осаждавшие больного во сне и наяву.

Казалось, его воображение, почувствовав, что хозяин ослаблен, вырвалось наружу, заполонило комнату и зажило своей собственной жизнью. Бесы и ведьмы, демоны и альрауны, неописуемо уродливые чудища сейчас не казались забавными. Они были ужасны и совершенно неистребимы. Твари роились подобно мошкаре перед дождем, множились, вылезали из самых неожиданных мест, скрежетали зубами, выли и мяукали. Химеры заводили нескончаемые хороводы, вовлекая в них голых девиц с распущенными волосами; химеры дули в дудки и волынки, колотили в барабаны – особенно тогда, когда измученному Йеруну хотелось заснуть. Извиваясь чешуйчатыми телами, они карабкались на одеяло больного. Иногда твари начинали изображать сцены из человеческой жизни: торговать – отчего-то только рыбой, печь оладьи – те, поджарившись, оборачивались жабами и скакали в разные стороны, плавать на лодках и кататься на коньках, рисовать на стенах домов какие-то невообразимые каракули.

В финале бесовского действа Йерун увидел ван Каллена. Огр летел по небу куда-то вдаль, оседлав соленую селедку и погоняя удочкой. За его спиной на рыбьем хребте сидела Адель, и подол ее платья цвета зари развевался на ветру. Лицо Белой дамы скрывала вуаль, но Йерун был уверен – его возлюбленная плачет.

И страшнее всего было то, что он, Йерун, ничем не мог помочь ей…

Разговор с отцом

Когда Йерун наконец пошел на поправку и окреп настолько, что смог ходить дольше, чем лежать в постели, мастер Антоний пригласил его прогуляться. Отец сказал, что хочет поговорить с ним наедине.

– Плохо дело, Йерун. – Отец говорил спокойно и негромко, стараясь не создавать шума.

Йерун понимал, что разговор будет не из простых. Настолько, что отец не пожелал говорить ни дома, ни во дворе, ни в мастерской, которую он считал, пожалуй, своим любимым местом во всем городе. Не подошла мастеру Антонию ни шумная рыночная площадь, где среди сотен занятых своими делами людей скрыться вдвоем казалось несложной задачей, ни одна из набережных. Отец и сын выбрались аж за городскую стену, где некому было увидеть или подслушать их беседу даже случайно.

– И у полей есть глаза, и у леса есть уши, – проговорил мастер Антоний перед началом разговора. – У города же всего этого без счета, а нам с тобой сейчас это ох как некстати! Даже внутри собственного дома.

Они только что оставили за спиной мост, ведущий от городских ворот, и теперь неспешно шагали вдоль рва. Если и были поблизости человеческие глаза и уши, то это были только глаза и уши Йеруна и его отца.

– Я знаю все, – проговорил он. – Пока ты болел, ко мне приходила Бригитта, служанка госпожи ван Каллен.

Йерун открыл было рот, но отец остановил его жестом руки и продолжил:

– Не осуждай ее! Она пришла не жаловаться и не разносить сплетни. Просто принесла деньги за твою работу. Она ни слова не сказала о своей госпоже и тебе.

– Но откуда ты… – Юноша подобрался, как сжатая пружина.

– Знаю? Догадаться нетрудно, достаточно внимательно смотреть и слушать. Ты же звал ее. Выкрикивал имя Адели ван Каллен в бреду! И еще ты сам не взял деньги за свою работу – с горя, не иначе. Картина из всего этого складывается, как мозаика из цветных стеклышек. Благо я единственный, кто обратил внимание.

Воцарилась недолгая тишина. Йерун ждал от отца укоров – и это самое меньшее. Он знал из проповедей, каким злом церковь считает прелюбодеяние, но также был уверен, что его любовь к Адели даже близко не схожа с теми мерзкими картинами, о которых так охотно вещали с амвона. Йерун приготовился защищать свое чувство именно от обвинений в мерзости.

– Прежде чем вскипеть, усвой одну простую вещь, – продолжил отец. – Я выбрался с тобой в такую даль не для того, чтобы бранить и упрекать тебя. Ты молод, Йерун. И я понимаю тебя уже хотя бы потому, что не забыл еще собственную молодость! Молодость отважна, а более того – неосторожна. Даже решив хранить тайну, она рискует выдать ее при первом же случае.

Они стояли у края рва; на противоположной стороне высилась крепостная стена. Справа, где две стены сходились острым углом, достраивали новый бастион. В холодном воздухе далеко разносился стук молотков и скрип лебедок, строители перекрикивались между собой, однако слов на большом расстоянии разобрать бы не получилось. Ни на стене, ни на бастионе никому не было дела до двух путников, стоявших на том берегу крепостного рва. Йерун мельком взглянул на рабочих, снующих вверх и вниз, переносящих грузы. Неясно почему, но сейчас мужчины показались юноше похожими не то на чертей, не то на мелких уродливых зверушек, ни с того ни с сего занявшихся человеческим трудом. На душе у Йеруна было скверно, и фантазия, естественная, как дыхание, услужливо подсовывала новые картинки, все как на подбор безобразные.

– Если я и должен бранить кого-то, то только самого себя, – продолжил мастер Антоний. – Тот, кто отправляет юношу работать в дом к молодой хозяйке, подобен тому, кто разводит костер в дровяном сарае, а после удивляется, отчего сгорел сарай, дом и полгорода в придачу! Я считал бы себя прозорливым человеком, подумай я об этом вовремя. Но все эти разговоры сейчас ни к чему.

– Но о чем ты хотел говорить, отец? – с недоумением спросил Йерун. Он, хоть и знал, что отец не бывает резок с сыновьями, не ожидал спокойствия и мягкости сейчас.

– Я уже сказал, что думаю об этой истории я. – Мастер Антоний снял берет, и холодный ветер не замедлил вцепиться в его длинные седеющие волосы. – Люди же думают о подобных вещах гораздо грубее. И злее.

– Но почему?

– Потому что научены этому с малых лет. Прелюбодеяние – грех и порицается церковью. И вряд ли кто-то захочет разбираться, двигала вами любовь или же низкая похоть – церковь не делает различий. Хотя, сын мой, я считаю это большой ошибкой со стороны церкви, но об этом – никому, слышишь? Сказавшего такое на людях объявят еретиком.

– Что ты хочешь сказать?

– То, о чем не расскажут ни в церкви, ни в Братстве Богоматери, где я имею честь состоять. Говорить о таких вещах – дело ближайших друзей или родных, если есть между ними доверие и любовь. Для начала то, что прелюбодеяние не чета убийству. Его совершают многие, часто и охотно. Ведь сказал Иисус: «Кто без греха, пусть первым бросит камень» – и камень не бросил ни один. Но со времен Иисуса, а может, и раньше толпа всегда любила побивать камнями тех, кто имел неосторожность попасться. Это возвышает людей прежде всего в собственных глазах. Человек думает, вот он – грешник, достойный людской и Божьей кары. И втайне понимает, что на месте осужденного мог быть он сам. И радуется, что вышло иначе.

Помолчав немного, отец продолжил:

– В конце концов, в этом нет ничего удивительного. Веками сильнейшие умы состязались, бичуя грехи и пороки, изобретая все более ужасные кары для грешников. Бичуют многое – зачастую то, что не зло по сути своей. И до сих пор никто не взялся оправдать хоть ту же любовь.

– Но как же истории о любви рыцарей, о Тристане, о Ланселоте?

– То рыцари, не путай их с мастеровыми, Йерун! Что позволено Юпитеру, не дано быку. И даже рыцари поплатились за любовь к чужим женам – в тех же сказках. О людях попроще и говорить нечего. А ведь любовь стоит у истоков жизни и дана свыше. Рассуди Творец иначе, он бы не создал Еву.

– Так ты не осуждаешь меня, отец?

– Не осуждаю, Йерун. Я ведь даже не знаю, есть ли за что осуждать, только догадываюсь. А кроме меня, не догадывается никто. Пожалуй, знает Бригитта, но она сохранит тайну. Я видел ее, и сомневаться в ней не приходится. И я не собираюсь выспрашивать. Но иное дело – чужие люди. Вздорные слухи могут быть опаснее клинка. Обрастая небылицами, они способны раздавить не то что одного человека – целое семейство! Если поползут слухи о том, что младший ван Акен наставил рога заказчику, – хотя бы слухи! – от нас начнут шарахаться соседи. Даже если обвинение не подтвердится. Нам всем, чего доброго, придется менять город, понимаешь?

– Дед пришел в Босх из Аахена!

– Он был молод и шел налегке, Йерун. К тому же в тогдашнем Босхе не было других умелых художников, и он не сомневался, что легко найдет себе работу.

Мастер Антоний умолк – ему хотелось, чтобы младший сын успел обдумать услышанное. Он понимал, что любой ван Акен терпелив и рассудителен – даже такой непоседа, как Йерун, легче примет нужное решение, если не мешать ему лишними словами. Нужно только спокойствие и доверие – во втором недостатка не было, ради первого отец и сын удалились за городскую стену.

Йерун и рад был бы собраться и подумать над словами отца, но мысли неслись вихрем, не желая остановиться. В них предстала Адель – растерянная и прекрасная, которую так хотелось защитить и не уступать никому. Затем – озлобленная толпа, ревущая на разные голоса, и каменные стены вокруг чужих городов. Ни с того ни с сего представился образ злых слухов – больше всего они походили на два исполинских уха, между которыми вперед торчал клинок огромного ножа. Чудовищная конструкция двигалась сама собой, подминая встречных людей, лезвие ножа размеренно поднималось и опускалось, кромсая все на своем пути. Представились злые на язык проповедники – сейчас они походили на монстров в монашеских рясах. И снова Адель – на этот раз обнаженная… С силой помотав головой, юноша отогнал наваждение. Он был здесь – у стен Хертогенбоса. Рядом молча сидел отец – он терпеливо ждал, а может быть, собирался с мыслями.

– К чему я веду. – Мастер Антоний прервал затянувшееся молчание. – К тому, чтобы ты не вздумал казнить себя перед Богом. Но не вздумай также обмолвиться при людях – это погубит не одного тебя, но многих! И что бы там ни было – не вздумай продолжить, это очень опасно. Довольно с нас глупостей, Йерун!

– Это не глупости, отец! – сдавленным голосом проговорил юноша. – Я люблю ее!

– Я и не ждал другого, – вздохнул мастер Антоний. – Но, как бы то ни было, ван Каллены покинули город. Навсегда. Кажется, дела торговые.

– Он увез ее? – встрепенулся Йерун. – Куда? Скажи, отец, куда?

– Не знаю, дорогой, – покачал головой отец. – По счастью, не знаю. Знал бы – не сказал. Иначе ты бы бросился следом.

Усевшись прямо на землю, Йерун уронил голову на руки.

– Я помогу тебе, сын. – Мастер Антоний встал рядом, положив руку на плечо Йеруна. – Знаю, церковь лечит подобные недуги молитвой и постом. Может, на ком-то оно и сказывается благотворно, но ты не монах, Йерун. Ты художник, и твои труды – не в молитвах. Поэтому слушай, что посоветую тебе я.

Йерун поднял взгляд на отца, не без труда встал на ноги.

– Время лечит, – продолжил мастер Антоний. – А пока ты тоже покинешь город. Сейчас каждый камень в Босхе будет напоминать тебе об Адели. Я напишу моему брату Яну. Сейчас он трудится живописцем в Брюгге и весьма знаменит. Сам мастер ван Эйк отдает ему должное – а его слова многое значат! Так вот, ты уйдешь в Брюгге и поступишь в обучение к Яну. Станешь его подмастерьем. Самое меньшее – на год, можешь и больше, если ты и он пожелаете этого.

– Так ты предлагаешь мне уйти в Брюгге и спрятаться?

– Не спрятаться, а поступить в обучение к знаменитому мастеру Яну ван Акену, твоему родному дяде, – поправил отец. – Ты сменишь место, получишь опыт более богатый, чем имеешь сейчас. Предлог благовидный, лучше не выдумать. Тем временем на душе у тебя станет спокойнее. Да, вот еще. – Мастер убрал руку за пазуху и вынул аккуратно свернутую ткань. – Бригитта передала это для тебя.

Не справившись с волнением, Йерун выхватил сверток из руки отца и тут же развернул его. На ткани была вышита птица – черноглазая сова-сипуха, точь-в-точь похожая на его рисунок.

«Похоже, я не ошибся в своих догадках, – подумал про себя отец. – От кого еще Адель могла перенять любовь к совам? Ох, Йерун, благодарить бы тебе всех святых, что ты легко выйдешь из этой истории!»

– Мой тебе совет – не смотри слишком часто, – сказал он вслух. – Не трави себе душу.

Прижав вышивку к губам, Йерун бережно свернул ткань и убрал за пазуху. Он окинул взглядом дорогу, уходящую за холмы, ветряные мельницы, низкое пасмурное небо, ров с водой, привычные стены родного города и вдруг ощутил, как тесно сделалось ему здесь. Да, уйти, только уйти. Как можно скорее и как можно дальше.

– Благодарю, отец, – почти шепотом произнес он. – Благодарю за все. Я иду в Брюгге.

– Вот и славно, мальчик мой! – Мастер Антоний обнял сына.

Распятая мученица (окончание)

Йерун работал увлеченно, с удивительной быстротой; сначала грифель, затем кисть в его руках как будто не изображали, а выхватывали из невидимости, делали зримым то, что художник видел раньше всех.

Боковые створки он расписал так, как подсказывала собственная фантазия. На левой разместился святой Антоний. Старец сидел на переднем плане спиной к зрителю, казалось, он погружен в раздумья. Перед ним не роились бесы-мучители, но до самого горизонта простиралась бесконечная даль, поля и реки, стены и башни городов – город за городом. Святой как будто прозревал долгий путь, предстоящий человеку – может быть, и будущему зрителю картины. Над самыми дальними стенами вздымалось зарево пожара – уже не в первый раз на картине Йеруна черная темень сходилась с багровым светом, два цвета преисподней снова оспаривали друг у друга главенство.

На правой створке Йерун охотно изобразил бы Венецию, но он плохо представлял себе далекий город, стоящий прямо на воде. Ведь там воды еще больше, чем в располосованном каналами Хертогенбосе, каналы даже заменяют улицы, и жители передвигаются по ним не в повозках, а в гондолах, но как все это выглядит? Йерун не знал. Он снова дал волю фантазии – и вот над широкой водой не то моря, не то огромного озера к небу поднялись чудесного вида замки, а по воде заскользили фантастические, под стать замкам, корабли. Здесь же, в воде, показывались небывалые морские твари. Рыбаки вытягивали на берег исполинских размеров рыбину. Человек, стоя по пояс в воде, сражался с водяным драконом. На переднем плане художник изобразил двух путников – он не задавался целью писать братьев Дореа, однако не без удовольствия придал персонажам скрытое сходство с заказчиками картины. Один из путников, степенный седобородый старец в черном капюшоне, напоминал сдержанного Маттео; более молодой, горячий Федерико на картине получил облачение и черты воина. В руке он нес шипастую палицу, а на поясе – сторту, кривой меч северных итальянцев.

Распятая принцесса не висела на кресте, мучительно изгибаясь на перекладине, – она как будто взлетала вверх, к небесам, расправляя руки наподобие ангельских крыльев. Туда же, к небесной выси, было обращено лицо девы – светлое и прекрасное, не искаженное мукой. Подол роскошного платья принцессы и длинный темно-синий пояс развевались, словно подхваченные восходящими потоками воздуха. Больше ничто вокруг не говорило о порывах ветра.

Казалось, принцесса с легкостью покидает мир людей, не сумевших понять ее, – они так и остались толпиться внизу, у самого креста. Одни недоуменно разводили руками, другие указывали пальцами – скорее с изумлением, чем со злорадством, присущим мучителям Христа. Большая же часть скорбела. Люди рыдали, хватаясь за головы, один с плачем простерся на земле. Юноша у самого подножия креста лишился чувств. Всех их настигло осознание собственной неправоты – увы, поздно!

Наступил момент наделить принцессу бородой, выросшей за ночь по воле Божьей. Йерун размешал на палитре черную краску, поднес кисть к нежному лицу принцессы – и не решился сделать мазок. Подумав, он вырезал из бумаги подходящих размеров лоскут, выкрасил черным и аккуратно приставил к лицу мученицы. Результат не обрадовал – вышло так, словно на красавицу надели фальшивую карнавальную бороду из конского волоса. Смотрелось это грубо и нелепо.

– У нее русые волосы, – проговорил Йерун. – Следовательно, и борода тоже.

Подобрав подходящий оттенок, он написал бороду – едва заметную, больше похожую на юношеский пушок – и снова остался недоволен. Дождавшись, когда краска засохнет, он аккуратно соскоблил ее и заново нарисовал чистое девичье лицо.

– Я ведь так никогда и не написал ее портрет, – тихо проговорил художник. – И, уже написав, не испорчу.

Часть III. Подмастерье

Семь смертных грехов и четыре последние вещи

Изжелта-серая громада, строгостью стен и четырьмя островерхими башнями по углам напоминавшая крепость, возвышалась у подножия гор Сьерра-де-Гвадаррама. Именно это место Филипп II, король Испании, выбрал для своей резиденции. В четырех стенах гигантского каменного прямоугольника располагались королевский дворец, монастырь и усыпальница для будущих королей. А сверху, с высоты птичьего полета, дворец напоминал решетку исполинской жаровни, и отнюдь неспроста. Таким способом архитекторы почтили Святого Лаврентия, принявшего мученическую смерть на железной решетке. Парадные залы дворца, пантеон и собор поражали роскошью и мрачной, величественной красотой. В противовес им королевские покои были на удивление скромными, им подошло бы сравнение с жилищем обыкновенного горожанина. Таков Эскориал, по замыслу государя – «дворец для Бога, лачуга для короля».

Окна королевских покоев выходили на две стороны – одни на монастырский двор, другие – на простор, раскинувшийся за пределами дворцовых стен. Так Филиппу, ревностному католику и правителю империи, над которой никогда не заходило солнце, удавалось видеть одновременно владения Божьи и свои. Власть над этой землей он полагал дарованной ему свыше. Гладкую беленую стену кабинета украшала одна-единственная картина – прямоугольная деревянная доска пять футов в длину и четыре в ширину.

На темном, почти черном фоне помещалось пять круглых картин – самая большая в центре, четыре по углам. Каждый из малых кругов словно рассказывал отдельную историю. Большой круг напоминал колесо, между спицами которого располагались целых семь сюжетов. Поверни колесо – и все семь пройдут перед зрителем один за другим. Разумеется, это было невозможно, поэтому выходило, что часть из них виделась боком или даже вверх тормашками, но те зрители, которые много раз видели картину, успели привыкнуть к этому. Вероятно, художник задумал свою работу как расписную столешницу. Мастер изобразил границы между семью историями с таким расчетом, что картинки плавно переходили одна в другую, словно бы их действие происходило в одной комнате.

В самом центре, в обрамлении солнечных лучей, предостерегающе поднимал руку Иисус Христос, встающий из гробницы. «Берегись, берегись, Господь видит!» – гласила латинская надпись.

Еще более суровыми, более угрожающими были надписи на свитках, изображенных сверху и снизу от большого круга, обе – из Книги Второзакония.

Король поднял глаза от бумаг и задумчиво посмотрел на картину. Она принадлежала кисти старого фламандского живописца и сейчас лишний раз напомнила монарху о восстании далеко на севере его владений, в Семнадцати провинциях. Надо сказать, что вести из Фландрии не радовали.

Хосе де Сигуенса, монах ордена Святого Иеронима, угадал мысли государя. Он стоял рядом, терпеливо ожидая вопроса, и незаметно переступал с ноги на ногу – устав монастыря обязывал братию ходить босиком. Холодный каменный пол забирал из ступней последние капли тепла. Не скоро, совсем не скоро наступит то время, когда правила смягчат, и монахи возблагодарят нового настоятеля, Деву Марию и Иисуса Христа за возможность носить деревянные сандалии.

– Верно ли, что еретики в Семнадцати провинциях считают католиков свирепыми чудовищами? – спросил король.

– Увы, это так, ваше величество, – ответил де Сигуенса.

– Зови меня просто сеньором[3], брат Сигуенса.

Монах почтительно кивнул в ответ. Король продолжил, указав на картину:

– Но разве они лучше нас, когда преследуют труды своих соотечественников? То, чем следовало бы гордиться?

– Ересь принесла еще один раскол в христианский мир, – вздохнул монах. – И лишила разума многих. Те, кто предался ей, бросились сжигать то, чему поклонялись…

– И поклоняться тому, что сжигали, – закончил король.

– Почти что так, сеньор. Хотя сейчас это больше похоже на дурную шутку. Гёзы крепят к своим шапкам знаки полумесяца с девизом: «Лучше служить турецкому султану, чем королю-католику».

– Что ж, герцог Альба быстро отучит их шутить подобным образом.

– Как знать, сеньор, как знать. Герцог неспроста был против того, чтобы подавлять смутьянов силой.

Король взглянул вопросительно.

– Как ни прозорлив герцог Альба, но он прежде всего ваш верный слуга и военачальник. И отличается жестокостью к врагам – на войне без этого не обойтись.

– То, что происходит в Семнадцати провинциях, не совсем война, брат Сигуенса. Законы и обычаи войны созданы для равных противников, обязанных уважать друг друга. Но дело в том, что люди из Фландрии и Брабанта не чужеземцы. Они мои подданные, хоть и не испанцы. В империи множество самых разных народов, и моя забота в том, чтобы обеспечить их единство под знаменами Кастилии. Подняв мятеж, фламандцы стали изменниками короны. Преступниками. Следовательно, они должны отвечать по всей строгости закона. Бунтовщики не заслуживают ничего, кроме жестокости.

– Все так, сеньор. Однако до отправки войск во Фландрию мятеж понемногу шел на убыль, – пояснил монах. – Ведь раскол не способствует единству. Многие молчали, выжидая, чтобы после присоединиться к победителю. Или, пользуясь случаем, сводили счеты друг с другом, усиливая раскол. Но, столкнувшись с вашими войсками под предводительством герцога Альбы, они получили то, чего им не хватало для продолжения борьбы.

– Общего врага, – нахмурился король. – Грозного настолько, что впору забыть раздоры. Присутствие наших войск вдохновило их вместо того, чтобы устрашить. Да, я понимаю это только теперь.

– Потому еретики и сражаются с картинами старых мастеров так же ретиво, как с вашими солдатами на поле битвы. Мятежники не щадят произведения искусства, созданные во славу матери нашей католической церкви, – продолжил монах. – Потому что смотрят на них, а видят деревья вдоль дорог Фландрии и Брабанта, на которых люди герцога Альбы вешают людей Вильгельма Оранского!

– Это становится интересно! Выходит, что картины фламандских мастеров напоминают нам о гёзах, а гёзам – о нас!

– Но в делах нынешних нет вины мастеров прошлого! – воскликнул де Сигуенса. – Те картины, что писал Херонимо Боско, подверглись нападкам задолго до мятежа в Семнадцати провинциях. Это началось сорок лет назад, на Тридентском соборе. С тех пор еретики не изменили свои взгляды. И этим совершают не просто святотатство, но ошибку. Они обделяют себя!

– Это, по крайней мере, доказывает то, что сам Боско не был еретиком, Сигуенса.

– Недаром же вы, сеньор, защитник католической веры, цените его работы. Не был он и слепым орудием Церкви, как полагают невежды.

– Вы правы, брат Сигуенса. И нам не следует уподобляться невеждам. Разве можно поспорить с тем, что он знал жизнь людей с разных сторон и умел показать ее правдиво? Взглянуть хотя бы на эту картину. – Король кивнул в сторону деревянной панели.

– Истинно так, сеньор. Из множества мастеров, творивших на юге и на севере ваших владений, Боско имел нечто, достойное уважения.

– Что же?

– На мой взгляд, основное отличие картин этого мастера от всех остальных в том, что художники обыкновенно изображают человека так, как все видят его снаружи, и только он, он один осмеливается изображать то, что творится у человека внутри.

Слова монаха заставили короля задуматься и снова, как тысячу раз прежде, вглядеться в пять кругов на деревянной панели.

В противовес угрожающим надписям сверху и снизу от большого круга семь историй, написанных внутри него, не казались страшными. Скорее наоборот, они могли позабавить – уж больно нелепыми и смешными выглядели их герои-грешники. Их-то точно не пугал всевидящий взгляд Иисуса Христа, расположенного в самом центре, точно в зрачке огромного и зоркого глаза. Но даже написанные в старой, несколько неуклюжей манере люди не казались ненастоящими. Что-то неуловимо живое читалось в их позах, они были подвижны. С первого взгляда забавные грешники завладевали вниманием зрителя и всякий раз не спешили отпускать его.

Вот двое простолюдинов, толстый и тонкий. Они пируют, точнее – обжираются и опиваются, да так резво, что хозяйка едва успевает подносить кушанья. Толстяк развалился в кресле вполоборота к столу. Не вынимая изо рта кости, он поглядывает на ребенка – свою копию, только маленькую, с коричневым пятном на одежде пониже спины. Тощий гость жадно переливает в себя пиво из кувшина – он встал в полный рост, чтобы больше влезло, и даже табурет опрокинул от нетерпения. «Чревоугодие» – гласит надпись, сделанная по-латыни.

Вот некто среди бела дня дремлет в кресле у камина. Даже подушку принести не забыл. Тщетно женщина протягивает ему Библию и четки – сонливцу дела до них нет, как и собачонке, что спит по примеру хозяина. Их обуяла лень.

Сцена, изображающая грех похоти, происходит как будто за раскрытым окном лентяя. Верно, крепок его дневной сон, если даже столь шумное действо не способно нарушить его! Здесь на лужайке развлекаются знатные дамы и кавалеры – к их услугам вино и музыка, и двое шутов в придачу. Чуть поодаль – роскошный шатер, в котором можно уединиться. Государь поморщился, узнав собственных придворных. С каким удовольствием он, строгий и угрюмый человек, заменил бы их монахами!

Мысленно король повернул колесо. Вот прихорашивается перед зеркалом знатная дама. Красива ли она, остается только догадываться – художник изобразил ее спиной к зрителю. Впрочем, особа подобного рода, будь она живым, а не нарисованным человеком, повернулась бы спиной хоть к самому Господу Богу – куда больше ее занимает зеркало. Гордячке довольно общества собственного отражения. Зрителю не различить ее лица, однако же всякий, кроме, пожалуй, самой женщины, замечает, что зеркало держит тощий свинорылый черт, привлеченный грехом гордыни.

И снова поворот колеса, и снова следующая история шумит на улице, как будто за окном предыдущей. Здесь правит гнев. Двое мужчин, напившись, устроили драку возле таверны. Уже опрокинуты столы (один даже нахлобучен на голову противника!), разбросаны по сторонам сандалии, плащи и шляпы, уже дошло до ножей, и неясно, сумеет ли подоспевшая женщина разнять драчунов. Они изображены простолюдинами, в своем гневе они до смешного неуклюжи и безобразны. Но не то же ли самое вытворяют благородные сеньоры? Давно ли во Франции двое придворных, затеяв дуэль из пустяшной ссоры, вовлекли в нее шестерых, из которых четверо отправились прямиком на суд Божий? Увы, схватки людей знатных, порой не менее безобразные и более кровавые, привычно воспевают, уподобляя рыцарям прошлого не в меру яростных мужей настоящего.

Поворот… Здесь разгулялась зависть. Похоже, она охватила даже животных: двум собакам нет дела до костей у них под носом – их привлекает только та, что в руках у пожилого человека в окне дома. Верно говорят: «Где две собаки и одна кость, там согласию не бывать». Тот, что с костью в руке, завидущими глазами посматривает на сеньора за окном – у него и наряд побогаче, и слуга еле тащит его туго набитый добром мешок… Дочь хозяев дома тем временем беседует с юношей, но смотрит не в лицо, а на пояс своего ухажера – уж больно увесистый на нем кошелек! Из всех действующих лиц зависти не подвержен, кажется, только сокол на руке богатого сеньора. Впрочем, неудивительно – глаза у птицы закрыты кожаным клобучком.

А прямо за углом дома завистливого семейства творится неправый суд. Почтенный судья в мантии, с жезлом в руке и раскрытой книгой законов участливо слушает показания. А сам тем временем протянул левую руку за спину, втихомолку принимая взятку от противной стороны. Всякому известно, что судьи – люди уважаемые и нужды не испытывают. Но есть ли предел у алчности?

Семь забавных картинок, семь историй. Семь смертных грехов.

И вокруг – четыре последние вещи. Те самые, о которых часто забывают или стараются не вспоминать, но от которых не уйти никому…

Вот человек при смерти. Священнослужители и родственники готовятся проводить его в последний путь – уже сама Смерть встала у изголовья кровати, а ангел и бес уселись здесь же – каждый в ожидании души, которая вот-вот покинет тело.

Правее – сцена Страшного суда, и ниже – два возможных посмертия.

Слева – ад, выжженная пустошь со смоляными реками и дымным заревом пожара вместо неба. Здесь – кара для грешников среди вечных мук и угольно-черных страшилищ.

Справа – рай. Художник изобразил его в виде прекрасного собора с ангельским хором. Вход стерегут архангелы, и недаром – упрямые бесы преследуют людские души до самых ворот, не желая упускать добычу.

Король вновь прочел надписи на свитках возле большого круга. Верхний гласил: «Ибо они – народ, лишенный совета, и нет в них разумения. О, если бы они были мудры, если бы они поняли это, если бы они подумали о своем конце». «Я сокрою лицо Мое от них, Я увижу, каков будет конец их», – вторил ему нижний.

Сколько раз государь, перечитывая надписи на свитках, воображал себя карающим орудием в длани Господней! Обычно эта мысль доставляла ему мрачное удовольствие – он чувствовал, что жестокие решения и поступки оправданы свыше.

Но с годами монарх все сильнее понимал тщетность своих усилий. Сколько бы побед ни одержали несокрушимые испанские терции, сколько бы герцог Альба ни вешал мятежников – в Семнадцати провинциях уже не хватало виселиц, оттого мертвецы раскачивались на деревьях, что росли вдоль дорог, как бы ни лютовала Святая инквизиция, отправляя еретиков на костер, грехи не убавлялись. Они как будто множились, подобно головам чудовищной гидры, у которой вместо одной отсеченной вырастали две.

Пожалуй, гёзов можно одолеть, утопив Фландрию и Брабант в крови и пламени, но переделать людей не удастся даже такой ценой.

– Вспыхнут и угаснут мятежи, захиреют и сойдут на нет ереси, – проговорил де Сигуенса. – Но души людей навсегда останутся неизменными. Херонимо Боско творил сто лет назад. И сумел передать это.

В пути

В сборах в дорогу прошла неделя. Конечно, чтобы снарядиться в путь, Йеруну хватило бы и одного дня, но решено было найти подходящий купеческий обоз, идущий из Хертогенбоса в Брюгге, и договориться с ним. Йерун готов был уйти и в одиночку, но отец убедил его, что в столь долгой дороге лучше иметь попутчиков. Купцы-попутчики нашлись вскоре; они собирались отправляться через четыре дня, оставалось только дождаться.

Обоз тронулся в путь рано утром. Вблизи речного порта товары, привезенные в Хертогенбос из Кёльна, погрузили на подводы; дальнейший путь до самого Брюгге предстояло проделать по земле. Больше сотни миль через Тилбург и Бреду, Гент и Антверпен.

«По пути встретится столько больших городов, – с тоской подумал Йерун. – И везде торговля. В каком-то из них поселится теперь моя Адель? Если бы увидеть ее еще раз. Хотя бы просто увидеть…»

С Йеруном все же произошло то, что сулили мужчинам и юношам истории о белых дамах. Ученик художника потерял покой. Теперь Йерун знал, каково это. Тревоги, пресловутого шила в седалище не было, нет. Было гораздо хуже. Теперь юношу не покидало отвратительное чувство безразличия, лишившее все вокруг ярких красок.

Прежде Босх, родной город, в котором привычно преобладал серый цвет, казался ему пестрым несмотря ни на что. В самый бессолнечный день юноша умудрялся найти какое-нибудь яркое пятно или необычную форму чего угодно и, забавляясь, одушевить свою находку, изобразить в виде странного и смешного рисунка. То, что отец и братья с детства считали ребячеством, для самого Йеруна постепенно превращалось в особенный навык, неиссякаемый настолько, насколько щедро обозримое пространство давало пищу для фантазий. Йерун даже не назвал бы такие фантазии трудом – они происходили сами собой, естественные, как дыхание. Сейчас же этот навык впервые отказал ему. Серость стен, набережных, оград и крыш, серость воды в каналах была теперь именно серостью. Она угнетала взгляд и душу. Люди теперь были просто людьми – зачастую грубыми и нескладными, от которых хотелось поскорее отвернуться, животные – бессловесными созданиями, утварь – мертвыми вещами. Старые знакомцы альрауны и те появлялись на рисунках редко, хотя по-прежнему без спросу. Но теперь они казались страшными самому Йеруну, их уродство раздражало. Юноша не раз с остервенением соскабливал свежие рисунки с деревянных дощечек – он жалел переводить бумагу.

Яркими теперь оставались только мысли об Адели, но они, посещая влюбленного, истаивали на глазах. Все дело в том, что они перестали быть просто мечтами, успев воплотиться, и теперь привкус пережитого в них был горек. Все они носили отпечаток безвозвратной потери, и юноша вскоре понял, что обращаться к ним – себе дороже. Но не обращаться совсем было невозможно.

Однажды Белая дама явилась к Йеруну во сне – явственном, почти осязаемом. Они снова сжимали друг друга в объятиях, осыпали поцелуями, спеша избавиться от одежды, когда на пороге спальни внезапно появился Йохим ван Каллен. Во сне он был вдвое крупнее, чем наяву. Огр робко постучал, склоняясь под низкой для него дверной притолокой, стащил с головы шляпу – под ней обнаружилась пара коротких, но крепких рогов.

– Сударь, – самым учтивым тоном произнес великан. – Вы изволите спать с моей женой. – При этом он расплылся в виноватой улыбке.

Сладостный любовный сон обернулся кошмаром, и в следующий миг – какой-то дурацкой шуткой. Фыркнув, Йерун проснулся. Ни Белой дамы, ни огра поблизости не оказалось – только Ян и Гуссен храпели каждый на своей кровати. До подъема им оставалось еще часа четыре, и не меньше двух – Йеруну. Сегодня он уезжал в Брюгге.

Привязанные лошади безразлично поглядывали перед собой, иногда мотали головами, заметив клочок сена, тянулись за ним, всякий раз заставляя хмурых от раннего подъема возничих отрывисто и грубо ругаться. Лошадей уже запрягали в подводы, когда Йерун, попрощавшись с родными, пришел к месту отправки и отыскал старшего обозника. С ним договорились заблаговременно и даже заплатили вперед. Широкоплечий и кривоногий, с острым и длинным носом, очень похожим на клюв дрозда, старший бросил на юношу короткий сердитый взгляд из-под серой шляпы:

– Ты ван Акен?

– Я, – кивнул Йерун, приподнимая шляпу.

– Ступай на подводу, которая приглянется, – бросил обозник.

Они медленно тронулись в путь – по просыпающимся улицам, вдоль реки, мимо низких домиков на окраине города до самых ворот. Утро было пасмурным – солнце, хотя и поднялось, не спешило показаться из-за нависших туч, и в узких улицах стоял такой сумрак, что непросто было понять, утро сейчас или вечер. Колеса подвод и подковы лошадей постукивали по мостовой, изредка всхрапывали лошади, позванивала упряжь – вот и все звуки.

Йерун выбрал третью подводу от головы обоза, он и сам не сказал бы, почему именно ее. Сейчас он, ссутулившись, сидел на краю подводы, свесив ноги вниз, и рассматривал щербатые камни мостовой.

– Сядь посередке, парень, – проворчал через плечо возница, серый и угрюмый, как все вокруг, с лицом в клочьях седеющей бороды. – Тянет нас на левую сторону. Видно, много у тебя женщин будет.

Йерун не ответил.

– Ты вроде и не тяжелый, да тут многого не надо. – Второй, зевнув, подвинулся, давая Йеруну место рядом с собой. – Всякая подвода нагружена чуть ли не под завязку. Ничего, в Тилбурге продадим пеньку, станем полегче.

Распахнулись городские ворота, мимо проплыли лица стражников – Йеруну они показались почти неотличимыми от каменных стен, прогрохотал под колесами и копытами настил моста, перекинутого через крепостной ров. Обоз выходил на дорогу, оставляя Хертогенбос позади. То ли солнце поднялось выше, хотя из-за туч его невозможно было различить, то ли на открытом пространстве убавилось теней, но вокруг сделалось светлее. На полях и лугах, окруживших город, уже показалась молодая весенняя зелень. То тут, то там встречались люди, начинавшие привычные утренние дела – кто-то трудился в поле, кто-то двигался навстречу обозу по дороге.

Спустя час или около того обоз достиг подножия высокого полукруглого холма, на вершине которого вращала крыльями ветряная мельница, и Йерун впервые оглянулся. Он посмотрел на родной город издалека, и только тут подумал, что никогда прежде ему не случалось уходить дальше. Восемнадцать с лишним лет его мир заканчивался здесь, у подножия холма с мельницей. Сюда он несколько раз поднимался в компании отца и братьев, чтобы изобразить вид Хертогенбоса.

Раньше Йеруну не приходило в голову задуматься, на что похож Иерусалим на работах отца и деда, теперь он впервые обратил на это внимание. Отличался только цвет – библейский город старались написать в желтых тонах. Но дело было не в этом – даже знакомый вид города сейчас выглядел иначе. Юноша как будто впервые видел крепостные стены, опоясанные рвом с водой, за которыми виднелись разноцветные крыши – издалека они были похожи на искрошенную сосновую кору, и остро торчащие вверх шпили многочисленных городских церквей.

А ведь дальше начинался и вовсе незнакомый мир. Такой, о котором доводилось только слышать из рассказов путешественников да читать в немногочисленных книгах. Мир, полный чудного и неизведанного, что прилетало на рыночную площадь Хертогенбоса лишь в виде отголосков.

Увы, теперь Йеруна не вдохновляли мысли о чудесах. Сейчас не было необходимости упражняться в нанесении рисунка или выполнять работы в мастерской отца, не нужно было даже просто смотреть под ноги. Подобная свобода была настолько непривычной для мастерового человека, что Йерун просто не знал, как распорядиться ею. Он смотрел по сторонам, отмечал про себя линии, угадывал оттенки того или иного цвета, но делал это бездумно, скорее по привычке. Сейчас он не находил радости в видах нового, так обильно попадавшихся ему на глаза пасмурным весенним утром.

К полудню город пропал из виду. Крестьянские подворья и те встречались все реже и реже. Когда бы не утоптанная сотнями ног и копыт, не укатанная множеством колес дорога под ногами, можно было бы подумать, что этот край необитаем. Никогда раньше Йеруну, привыкшему жить посреди большого города, не доводилось видеть мест настолько безлюдных.

На опушке небольшого леса обоз остановился на привал. Вдоль края дороги стеной тянулись непролазные заросли кустарника, но здесь они отступали, оставляя открытым пространство в несколько сотен футов. Свернув с дороги, люди спрыгивали с подвод, разминая затекшие ноги. Одни принялись выпрягать коней и привязывать их к ближайшим деревьям, другие разошлись по лесу в поисках хвороста для костров и воды для приготовления обеда. Хрустел валежник, постукивали топоры. Вскоре затрещали первые костры, уютно потянуло дымом и гороховой кашей. Угрюмое молчание сменилось разговорами, впервые с начала пути зазвучали смех и шутки. Сквозь тучи, пусть и ненадолго, проглянуло неяркое солнце.

Йерун возился у костра, помогая своим спутникам. Он ломал ветки, принесенные из леса; не самое привычное занятие внезапно показалось юноше развлечением, так что трудился он не покладая рук. Возчики, правда, оставались неразговорчивыми. Ученик художника кое-как сумел просто познакомиться с ними. Пит и Клаас назвали свои имена, но не более того. Для них Йерун был незнакомым, чужим человеком. Он не знал их дела и годился, как им думалось, только для заготовки хвороста. Поэтому и ученик художника видел возчиков отстраненно, как если бы пришли в движение люди, нарисованные маслом на буковой доске.

– Тут, что ли, год назад медведь задрал крестьянина? – спросил Клаас.

– Не тут, – ответил Пит. – В полумиле отсюда. Задрал и прикопал. Медведи, они такие, любят мясо с душком.

Больше всего Пита и Клааса занимал закипавший котел. Точнее, то, что закипал он медленно.

– Подбрось хворосту побольше, чего тут скряжничать, – ворчал Пит, тот самый седобородый, что утром успел напророчить Йеруну много женщин. – Ну, вот кто на таком огне варит?

– Кто-кто… Мы с тобой и варим! – Клаас – тощий, с длинными редкими усами, похожий на облезлого кота, спешил к костру с новой охапкой хвороста. – Вот так, так, – приговаривал он, подкладывая ветки под самый котел. – Костер повыше, огонь пожарче, гори, Питова борода, гори, да поярче!

– Э-э-эй! – внезапно донеслось из-за деревьев. – Лю-у-ди!!!

Возчики переглянулись. Голос звучал натужно, как будто кричали из последних сил.

– На по-мо-ощь!

– Да ну его к нечистому, – процедил Клаас.

С этими словами он подхватил секиру – многие в обозе были вооружены – и бросился на крик. Пит, невнятно выбранившись, натянул тетиву арбалета и поспешил следом за своим товарищем, на ходу накладывая болт[4]. Йерун, хоть и был безоружен, последовал за ними. Если бы его спросили, что он собирается делать, юноша ответил бы: «Помочь». Ничего другого он и подумать не успел. Еще несколько человек побежали следом.

За деревьями, всего в паре сотен шагов, они увидели, что к высокому дереву, со всех сторон окруженному кустарником, был привязан человек. Заметив людей, бегущих к нему с оружием в руках, он на мгновение замер и умолк, однако, приглядевшись, заголосил еще громче прежнего. Клаас и Пит, подоспев раньше прочих, поспешно перерезали веревки. Йерун догадался протянуть бедняге руки – тот, едва его перестали удерживать путы, чуть не упал.

Все вместе возвращались к месту стоянки. Спасенный широко переступал, поминутно глядя под ноги – он оказался босым, при этом не отставал от своих спасителей. Говорил он много и сбивчиво – разобрать сказанное было почти невозможно. Ясно было только, что человек благодарен за спасение. А еще то, что говорит он с заметным немецким акцентом.

Незнакомец был немолод – никак не меньше пятидесяти лет, худ и морщинист. Обладал орлиным носом, седыми бровями и внушительной лысиной. Не было ни плаща, ни шляпы, ни шоссов[5], ни сапог – из одежды на нем осталась только исподняя рубаха, сквозь разорванный ворот которой наружу вывалились простой нательный крест и ладанка на кожаном шнурке.

– Кто ты? – Хуберт ван Гроот, начальник обоза, не без любопытства рассматривал незнакомца.

– Каспар Штосс, господин. – Спасенный уже успокоился. Он расправил худые плечи и держался с некоторым достоинством. – Бакалавр теологии. Я иду из Неймегена в Бреду.

– Что приключилось здесь?

– Разбойники, господин. Среди бела дня уволокли меня в лес, подальше от дороги. И обобрали до исподнего.

– Много их?

– Мне хватило.

– Так сколько?

– Четыре или пять, не больше.

– Отребье, – сплюнул ван Гроот. – В ближайшем поселке скажу старосте, пускай смотрят за своими людишками получше.

– Вы, минхерт богослов, легко отделались, – проговорил Пит. – Все ж не убиты, не покалечены.

– Их спугнули вы, – отвечал Штосс. – Когда начали шуметь, вставая на привал. Они сбежали, а мне, слава святому Юлиану, удалось избавиться от кляпа во рту и позвать на помощь.

– Довольно болтать, Пит, – зыркнул на обозника ван Гроот. – Лучше найдите ученому мужу башмаки и одежду.

– Да вознаградит вас Пресвятая Дева, – поклонился в ответ богослов. – Позвольте мне проследовать с вами до Бреды. Обещаю, когда доберемся, не останусь в долгу! Я иду к своим кузенам, они состоятельные люди, владельцы сукновальни. Заплатят как следует.

– По рукам, – кивнул ван Гроот.

Йерун и раньше слышал о лесных разбойниках. Прежде он не бывал в далеких путешествиях. Оттого шайки грабителей казались ему чем-то, пусть и опасным, но далеким, почти невероятным, в одном ряду с единорогами и ограми. Что ж, он и раньше успел убедиться в том, что сказочное случается даже в стенах родного города. И тому, что творилось за его пределами, удивляться не следовало. Вряд ли тощий германский богослов был лакомой добычей, но негодяи не побрезговали даже его небогатыми пожитками. Теперь Йерун понимал, насколько прав был мастер Антоний, убедив сына не отправляться в Брюгге в одиночку.

Минхерт Штосс устроился на той же подводе, что и Йерун. Пит проворчал, что их подвода уже и не торговая, а странноприимная.

– Подвода святого Юлиана, – сострил в ответ богослов. Он теперь то и дело поминал святого покровителя путешественников.

Клаас устроился сзади, напротив места возничего. Он отыскал у товарищей по обозу волынку и теперь, забавляясь, дул в нее что было сил. Выходило прескверно. О таких музыкантах говорят – «медведь наступил на ухо». На ушах Клааса медведи, судя по всему, устраивали танцы по воскресеньям.

– Эй, старина, – крикнул, не оборачиваясь, Пит. – Оставь зверушку в покое!

– Какую-такую зверушку? – не понял Клаас.

– Которую ты битый час тискаешь и дергаешь за лапы! Она уж, бедная, измяукалась!

– А что мне с ней делать?

– Не мучить, глядишь, умолкнет! Тебе в аду музыкантом быть!

– Ага. Всех чертей распугаю!

– Измучаешь всех грешников!

* * *

Утром следующего дня, через час с небольшим после того, как обоз тронулся в путь, пришлось остановиться на перекрестке двух дорог: по той, что шла наперерез, с севера на юго-восток двигалось пешее войско. Ряд за рядом шагали пехотинцы, в такт их размеренному шагу колыхался лес пик. Следом за ними пронесли знамена, верхом проехали военачальники под охраной избранных бойцов, вооруженных двуручными мечами и алебардами, и снова потянулись ряды пикинеров. Прогрохотали нагруженные военным скарбом повозки – их было почти столько же, сколько было в торговом обозе, где ехал Йерун. Перед ними лошади-тяжеловозы тянули обычные с виду двуколки, однако между колес не было видно никакой поклажи, лишь торчали короткие и широкие трубы, похожие на бочонки, только кованые из железных полос. Видно было, что отряд вооружился основательно – имелись даже собственные бомбарды.

Йерун видел множество рослых, как на подбор, могучих людей, видел тусклый блеск стали, суровые лица – заросшие рыжими бородами, многие в безобразных шрамах. Воины шли своей дорогой, не обращая внимания на обоз, но от них за милю несло чем-то недобрым. Не понравилось Йеруну и их пение – слов юноша не разобрал, понял только, что поют они не по-фламандски, и мотив напоминал похоронную песню.

– Наемники, – охотно пояснил Штосс. – Ландскнехты из германских земель. Они идут на службу герцогу Карлу.

– Вам-то откуда знать? – покосился на богослова Клаас. Он шел рядом с подводой и видел все.

– Такая новость, что уже и не новость! – отвечал Штосс. – Нынешний герцог Бургундский любит воевать, это заметили уже все, кто не слеп. Пару лет назад он взял Динан и перебил в его пределах всех обывателей от мала до велика.

– Те, я слышал, непочтительно отозвались о его матушке, – вставил Пит.

– Просто показались герцогу непокорными, – вздохнул Штосс. – В прошлом году он разорил восставший Люттих (богослов говорил о городе Льеже, называя его немецким названием). Людей пощадил, но разрушил крепостные стены и отобрал привычные городские вольности. С тех пор ни Гент, ни Антверпен не смеют перечить герцогу – понимают, что он скор и суров на расправу. Теперь герцог Карл того и гляди бросит вызов королю французскому. Для этого он копит силы.

– Он, не ровен час, сам захочет сделаться королем.

– Лишь бы здесь воевать не надумал. – Пит хмурился с самого вечера. Утром, продрав глаза, начинал хмуриться снова.

Могло показаться, что мрачное настроение Пита передалось всем остальным. Впрочем, старый ворчун-обозник не был виноват – многих и без него, и даже без неплохо осведомленного Штосса не обрадовал вид войска на дороге. Их всех посетили мысли о войнах, которые со дня на день устроит новый правитель Бургундии, герцог Карл, в будущем получивший прозвище Смелый. Уже давно прошли ландскнехты, давно остался за спиной перекресток, но обоз продолжал двигаться в невеселом молчании. В довершение всего возле дороги показалась пара столбов с перекладиной. Под ней покачивались на веревках тела троих повешенных, саму перекладину обсидели сытые, отяжелевшие от недавнего пиршества вороны.

– Селение близко, – заметил Пит.

– Недурной у них указатель! – тихо проговорил Йерун, снимая шляпу и крестясь.

– Как умеют, напоминают людям о законе, – пояснил Штосс. – Ярко и доходчиво, правда не каждому впрок. Пока людей не вешают, они творят бог весть что и не думают о возмездии. А когда палач затянет на шее петлю, думать о нем уже поздно – остается только думать о душе, сколько успеется.

Надо сказать, что немец-богослов оказался весьма словоохотливым собеседником. Он знал многое и охотно рассказывал о чем угодно, будь то устройство мира, история прошлых времен, жития святых или дела государственные. Поначалу Йерун даже обрадовался новому спутнику – тот, по крайней мере, не избегал разговоров. А разговоры, особенно те, когда не требовалось много говорить самому, зато удавалось побольше слушать других, неплохо отвлекали от тоскливых мыслей. Располагало к новому знакомому и то, что он шел из Неймегена.

– В Неймегене обучался мастерству живописца мой дедушка, – поделился Йерун. – Мастер Ян ван Акен.

– Ян… Иоганн ван Аахен, – проговорил Штосс, после чего задумчиво поскреб изборожденную морщинами переносицу. – Не слышал о нем.

– Он жил и трудился в Хертогенбосе.

– Ден Бош, – повторил немец. Вспомнил ли он что-нибудь о семействе художников родом из Аахена, осталось неясным.

Не сразу юноша обратил внимание на не слишком приятную черту богослова – о чем бы ни шла речь, Штоссу во всем виделась погибель человеческой души и тела, происки нечистого, либо, самое меньшее, недобрые знамения и символы.

Больше всего богослова занимал грядущий конец света. Об этом любили поговорить всегда, особенно в тавернах, когда расходиться было не время, а пиво уже не лезло. Мастеровые, бродяги, торговый люд и странствующие богомольцы начинали расписывать друг другу страшные подробности, знамения скорого конца и свои умозаключения о том, кого из духовенства или знати считать Антихристом. В этом случае больше грядущего бедствия всех интересовали бесчинства и развратные выходки сильных мира сего. Все это больше походило на пустую болтовню, однако скорое светопреставление занимало и хорошо образованных людей.

Узнав возраст Йеруна, Штосс первым делом произвел в уме несложные расчеты и радостно объявил, что в тот самый год, когда родился Йерун, а именно в год 1450-й от Рождества Христова, ожидалось наступление конца света.

– Совершенно верно, – усмехнулся юноша. – И с тех пор за восемнадцать с небольшим лет он наступал четырежды, если только я ничего не упустил.

– Ты не понимаешь! – Богослов посмотрел на Йеруна как на несмышленыша. – Конец света не наступает в одночасье! Он уже идет, только мы не замечаем этого!

Дальше Штосс принялся с упоением расписывать знаки начала конца. На свое счастье, Йерун пропустил большую часть мимо ушей, быстро запутавшись в названиях городов и титулах воюющих сеньоров, а также в именах настоятелей монастырей, предавшихся грехам. Вскоре они достигли селения, где и остановились на ночлег. Богослов нашел себе занятие, и Йеруну так и не довелось узнать точную дату завершения конца света. Ясно было только, что начался он аккурат в год рождения младшего сына мастера Антония ван Акена.

В другой раз Йерун решил показать Штоссу свои рисунки – те, что он взял с собой, направляясь к своему дяде и будущему учителю, знаменитому художнику из Брюгге. Прежде Йерун уже пробовал познакомить со своим умением возчиков, но те остались равнодушными.

– Нарисовал бы ты, что ли, пиво и рульку, – протянул Пит.

– А что с них проку-то? Все равно съесть нельзя, – сказал как отрезал Клаас.

Огорчившись, Йерун оставил все попытки расшевелить возчиков и вздумал поделиться с богословом. Тот заинтересовался, правда на свой лад.

Дело в том, что Каспар Штосс, хоть и был уже немолод и образован лучше малограмотных возчиков, и даже имел степень бакалавра теологии, в искусстве смыслил мало. Несмотря на обширные знания – ученый книжник не мог не набраться их по самой природе своего занятия, – он обладал довольно узким кругом интересов. И довольно скромным достатком. Десятилетия изучения высоких материй и одновременно тяжелой погони за всем тем, без чего человеку не прожить, сделали Штосса скаредным. Даже в далекий и небезопасный путь он отправился один из соображений экономии, пусть и неоправданной. Скаредным Штосс был не только на деньги, но и на широту мысли, без которой то или иное явление можно рассмотреть только с одной стороны, да и то кем-то однажды указанной. А человек, скупой на широту мысли, скуп и на доброе слово. Куда проще оказалось иметь одно-единственное собственное суждение и прикладывать его ко всему, что встретишь. Не находя, что сказать о рисунках Йеруна, богослов решил, что ни за что на свете не ударит в грязь лицом перед малознакомым юношей из Брабанта. Достаточно держаться поважнее да показать себя знатоком.

– Знаешь ли ты, дорогой Йерун, – заговорил богослов, пристально рассматривая рисунки. – Что означают цветы, фрукты, птицы? Те, что ты рисуешь с таким удовольствием? Все это – сплошь символы тщеты, греха и порока! – значительным тоном завершил он.

– Почему вы так думаете? – Йерун даже не возмутился, настолько сильным было его удивление.

– Цветы означают непостоянство, – пояснил немец. – Их красота обманчива, сегодня она есть, а завтра – пфуй! – она осыпается, и вот она – сор, который только смести да выбросить за порог. Следовательно, цветы тщетны. То же касается и фруктов, и ягод. Их сладость скоротечна, они не способны дать человеку насыщения. В этом тщета всего того, что глупцы полагают радостью и наслаждением. Мой тебе совет, господин художник, когда соберешься рисовать что-либо тщетное либо греховное, изукрась его цветами или ягодами.

– И цветы, и ягоды радуют глаз! – возразил Йерун. – Если они и знаменуют что-то, то только наступление весны и лета! И цветение жизни! Что греховного в радости?

– Эта радость для глупцов! – Штосс упорно стоял на своем. – Радость, вызванная скоротечным, непостоянным!

– Понимаю вас, минхерт богослов! – усмехнулся Йерун. – Значит, для того чтобы порадовать человека умного, мне бы стоило нарисовать кирпич!

– Ты молод и несведущ, герр ван Акен! – обиделся немец. – Иначе ты бы знал, что кирпичи лучше не рисовать, а изготавливать!

Йерун хотел спросить, что же тогда следует рисовать, однако богослов не желал дожидаться его вопросов, продолжая лекцию о символах порока. Он как будто вдохновлялся тем, что с ним не соглашаются – сел прямо, расправил плечи, а плешивую голову, похожую на голову старого ворона, гордо вскинул:

– Далее, герр ван Акен, стоит рассмотреть образы птиц. Их оперение разноцветное, яркое. Пестрое. Оно бросается в глаза. О чем это свидетельствует? О тщеславии и гордыне, то-то же! Как ведут себя птицы? Постоянно мечутся с места на место, шумят, суетятся, что тоже не добавляет им достоинства! Только представить, что так же вели бы себя люди – пфуй!

– Так и ведут! – вклинился в разговор Клаас. – Чуть только на виду окажется что-нибудь хорошее, так и люди начинают шуметь, носиться и драться! Особливо когда на всех не хватает! Как есть воробьи на гумне!

– А сколько неприглядного скрывается за их красотой! – продолжал разглагольствовать Штосс. – Вот хотя бы… – Он перелистал лежащие перед ним рисунки, остановившись на цветном изображении удода с длинным клювом и широким хохолком на голове. – Вот удод. Он красивый. А еще он поедает собственные фекалии! А вот эта кукушка, – он подыскал подходящее изображение, – бросает собственных детей. Подкидывает в чужое гнездо. И тоже, заметь, красивая.

– Все как у людей, – заметил Пит.

При виде совы (а кроме нескольких набросков неясыти Минервы Йерун успел изобразить десятка полтора «белых дам»-сипух) Штосс пришел в настоящий восторг. Его глаза вспыхнули таким праведным негодованием, как будто все плохое и недоброе, сказанное им о растениях и птицах раньше, было не в счет, а сейчас, только сейчас начнется настоящая обличительная речь, достойная кафедры университета либо амвона церкви.

И речь действительна началась! Йерун и раньше слышал о том, сколько зла несут в себе безвредные для человека ночные охотницы с выпученными глазами на плоских круглых лицах. Но никогда столько сразу не говорил один человек. Могло показаться, что на земле не было ни разбойников, ни обманщиков всех мастей, ни насильников и убийц, ни еретиков – все зло несовершенного мира собралось и воплотилось в совах.

– Сова тянется к темноте, как и всякая нечисть. Similis simili gaudet, «подобное подобному радуется», как говорили древние римляне.

– Древние римляне считали сову символом мудрости! – Йерун наконец изловчился и произнес несколько слов – за любимых птиц пора было вступиться.

– Древние римляне были идолопоклонниками, и Бог покарал их за это! – парировал Штосс.

Богослов до того увлекся, что едва не объявил пособниками дьявола тех, кто берется изображать сов. После этого Йерун решил, что благоразумнее будет не показывать этому обличителю греховного начала изображения альраунов. Пожалуй, после такого Штосс начнет креститься при виде Йеруна, а то и попытается провести над юношей обряд экзорцизма. Ученик художника решил, что впредь будет держаться с немцем осторожнее и близко его не подпустит. Он только спросил напоследок:

– Стало быть, вы полагаете, что умный человек во всем видит плохое?

– Именно так, господин художник! – Штосс поднял указательный палец к небу. – От многих знаний многие печали! Радость – удел людей невежественных!

Странное дело, Йерун, хоть и пребывал в течение многих предыдущих дней в самом мрачном расположении духа, сейчас понял, что не желает предаваться мраку и дальше. То тяжелое чувство, что владело им сейчас, больше всего напоминало болезнь, а от болезни можно излечиться. Ведь именно за этим, в конце концов, мудрый отец отправил его учиться в Брюгге, а не исповедаться, поститься и бить поклоны в храме. «Ты не монах, Йерун, ты художник», – сказал мастер Антоний. От тяжелых болезней нередко умирали, но умирать Йерун не собирался.

Те же люди, окружавшие его сейчас, от обозника до бакалавра теологии, судя по всему, болели неизлечимо. Их недугом был однобокий взгляд на мир. Взгляд, подмечающий во всем вокруг только грех, уродство и беду.

Позже Йерун не раз замечал, что от этой опасной хвори порой не спасает ни ученость, ни обилие знаний. «От многих знаний многие печали!» – важно заявлял Штосс, кажется, цитируя какую-то древнюю книгу. Йерун подумал, что сумел бы изобразить эти слова рисунком. Он представил себе, как на голове всезнающего человека тяжелым гнетом лежит книга. Носитель многих знаний под их тяжестью втягивает голову в плечи, сутулится и хмурит брови, но нипочем не желает снять книгу с головы, чтобы открыть, перечесть и переосмыслить написанное.

* * *

Рынок в Тилбурге развернулся за городскими стенами. То ли торговая площадь в небольшом городке не могла вместить всех, то ли люди, прибывшие с товаром из предместий, не желали тратиться на оплату пошлин – неизвестно, хотя скорее всего дело заключалось в том и другом одновременно. Магистрат несколько лет боролся против самостоятельного торга вне городских стен, но в конце концов махнул на него рукой, ограничившись сбором весьма невысокой оплаты. Конечно, торговать на рыночной площади города было более удобно и почетно, но ее завсегдатаев было не в пример меньше, чем тех, кто хотел сэкономить на пошлинах.

Рынок здесь был пусть и не слишком велик, однако Йеруна удивило многообразие товара. На площади в Хертогенбосе, той самой, что была видна из окон отцовского дома, располагался рынок тканей. Здесь же было все подряд, начиная с пряжи и домашней снеди и заканчивая живым скотом. Были здесь и круглые головки сыра, и бочонки с пивом. Был и садовый инструмент, и плетеные из ивняка корзины, и множество глиняной посуды всех видов и форм – цепкий взгляд художника готов был зацепиться за любой из предметов. Мычали коровы, блеяли овцы, кудахтали запертые в деревянных клетках куры. Высокий худощавый человек, похожий на журавля, соорудил прилавок из двух колод и широкой доски и разложил на нем свой товар – деревянные дудки, флейты и несколько многоствольных свирелей. Его помощник, с виду полная противоположность товарищу, низкорослый толстячок с румяными круглыми щеками, зазывал публику, играя на волынке. Получалось у него намного приятнее, чем у Клааса – тот вертелся именно здесь, с удовольствием слушая игру коротышки.

Здесь же Йерун впервые увидел людей, каких не встречал прежде. Они не были похожи ни на один из народов, представители которых обитали в Хертогенбосе. Их отличала смуглая кожа, какую не встретишь под тусклым северным солнцем, густые черные волосы и черные глаза. Одежда – сплошь разноцветная, больше похожая на лохмотья, и при этом – обилие золотых украшений, что на женщинах, что на мужчинах. Многие носили странного вида тюрбаны или просто повязывали голову платками. На рынке этого черного народа оказалось немало, а яркий вид и гомон иноземцев создавали ощущение того, что им просто нет числа. Черные люди ходили толпами или по несколько человек – мужчины и женщины вперемешку, а среди них – множество чумазых детей самого разного возраста. Они перекрикивались между собой на своем наречии. Люди посматривали на пришлых с опаской, а те, похоже, чувствовали себя как дома, правда, заметно было, что стражников горластые оборванцы побаиваются на какой-то особенный, почти звериный лад.

Среди черного народа больше прочих Йеруну запомнился тощий старик, который сидел на пестром коврике в окружении толпы зевак. Он странно скрестил ноги и поставил перед собой глиняный горшок. Когда старик снял крышку, из горшка поднялась жуткого вида змея. Она вытянула шею на добрых три фута, но все продолжала тянуться вверх – казалось, ее телу не будет конца. Охнув, люди подались назад, а змея между тем уставилась на старика. В следующий миг гадина грозно зашипела, при этом ее шея внезапно развернулась в стороны наподобие широкого капюшона. На ней стал виден светлый рисунок, похожий на очки. Старик сидел как ни в чем не бывало. При виде опасной гадины он взял в руки длинную дудку и принялся наигрывать заунывный мотив, раскачиваясь из стороны в сторону. И змея – вот чудо! – не бросилась на него. Она начала раскачиваться как завороженная, следуя за движениями дудки, как будто подражала старику.

– Он заворожил змею! – зашептались в толпе. – Заставил танцевать!

– Колдун, как есть колдун!

– Защити нас, святой Христофор!

Между тем змея убралась обратно в горшок. Старик закрыл крышку, поклонился и произнес несколько слов, после которых тощая, под стать ему, девочка начала обходить толпу с деревянной миской, собирая монеты.

– Кто эти люди? – спросил Йерун у Пита. – Неужто сарацины?

– Куда там, – сплюнул обозник. – Цыгане. Принесла их нелегкая!

– А кто это?

– Отребье. Воры и бродяги. Берутся невесть откуда, ходят толпами, плодятся как мыши и тащат все, что плохо лежит.

– В Испании и Франции их уже без счета, – добавил Клаас. – Их, случается, истребляют, где встретят, да все без толку. Теперь стали добираться до нас. Особенно любят воровать лошадей и детей, оставленных без присмотра.

– А для чего им дети?

– Тебе подсказать или сам догадаешься? – Клаас ощерился и принялся ковырять пальцем в неровных зубах. – Нехристи они, понимаешь? Черт знает какой веры, каких обычаев. На людей-то не похожи. С них всякое станется.

При мысли о том, что черные люди могут быть людоедами, Йерун вздрогнул. Верить в это не хотелось. Но верилось.

– Ну, это, пожалуй, брехня, – сказал Пит. – Но все же держись от них подальше, парень. И заправь кошелек в штаны, пока его не срезали. Тут тебе не мастерская.

– А каковы из себя сарацины? – спросил Йерун.

– Спросил бы ты у минхерта богослова, он знает все на свете, – ответил Клаас.

– Ну, знать там особенно нечего, – прищурился Пит. – Я как-то побывал за Дунаем, видел их. Звери однобровые! И черные, вроде тех же цыган. Пока их один-два, не особо и страшные. Но беда в том, что их много! Где соберутся больше трех – оттуда хоть беги.

После старый обозник, уступив расспросам Йеруна, подробно описал внешность и одежду турок. С его слов юноша сделал несколько рисунков – последователи Магомета получились довольно жуткими.

– Похожи, – кивнул Пит, взглянув на рисунок.

* * *

Обоз остановился в селении на расстоянии одного дневного перехода до Бреды. Йерун уже привык к тому, что обоз не задерживается в попутных городах надолго, и если останавливается торговать, то ограничивается местами вне городских стен. Поэтому перед глазами юноши изо дня в день проходили одни и те же виды – поля и луга, изредка пересеченные лесами, крытые соломой деревни, небольшие реки и каналы. Все города снаружи мало отличались от Хертогенбоса – серые крепостные стены и башни в окружении рвов да рынки снаружи стен, наподобие того, что Йерун впервые увидел в Тилбурге. Навстречу чаще всего попадались такие же торговые обозы, реже – одинокие путники или рыцари в окружении слуг и оруженосцев. Раз или два встретился цыганский табор – тут возчики, бранясь, осеняли себя крестным знамением и выставляли напоказ оружие. Черные люди шумели, выкрикивая что-то на своем непонятном наречии, но старались не приближаться.

Ночь выдалась прескверная. Ветер поднялся такой силы, что, казалось, того и гляди улетит соломенная крыша дома, на чердаке которого Йеруну довелось ночевать – оба этажа были битком набиты расположившимися на ночлег обозниками. Люди спали вповалку, иным не хватило лежанок, лавок и сундуков – для них постелили прямо на полу. На чердаке оказалось холоднее, чем внизу, однако здесь было вдоволь свежего воздуха. Дом отапливали по-черному, на ночь выпустив через открытые двери весь дым очага, который еще не успел оказаться в глазах и легких у людей.

Что ж, на чердаке дыма не было. Никому не захотелось спать под самой крышей, так что Йерун оказался здесь в одиночестве. Не было здесь ни тесноты, ни удушливого запаха множества немытых тел, завернутых в несвежую одежду. Никто не храпел и не пускал ветры. Но и здесь царил шум – правда, шум другого сорта. Он исходил не от людей. Это был шум недоброй ночи.

Ветер выл, снова и снова начиная свою песню, непонятную для человеческого уха, но неизменно тоскливую. Ветру вторили стропила, мертвым шорохом отзывалась соломенная кровля, при каждом порыве принимались петь на разные голоса многочисленные щели. Одна, самая громкая, не замолкала ни на миг – она жужжала сердитым оводом, только этот овод, судя по звуку, был размером с хорошую курицу.

И эти звуки вернули Йеруну все то, от чего он, как он думал, успел избавиться. Казалось, что затаившаяся до поры тоска явилась с новой силой, напитавшись всем недобрым, что было услышано в пути. Можно было думать, что эти слова и мысли, не принятые на веру, не имели силы над воображением художника, но нет. Лежа в полудреме – сон никак не шел к нему, – Йерун невольно начинал фантазировать, лишь бы не думать о плохом, но фантазия не радовала. Образы прибывали без спросу и без разбору, точно вода в половодье.

Если бы Йерун мог рисовать, он непременно занял бы рисунками всю припасенную с собой бумагу, но на чердаке было темно. Хозяева дома ни за что не согласились дать на чердак хотя бы жирник. «Много вас тут ночует! – надул щеки хозяин. – А дом у меня один. Еще беды наделаете!» Оставалось только запоминать – юноша решил, что непременно изобразит эти образы при первом же удобном случае.

Все началось с того, что на удивление ярко вспомнились двое бродячих музыкантов, встреченных накануне. Они спешили, переругиваясь на ходу. Один нес за спиной лютню, у другого на плече сидела крохотная мартышка, похожая на уродливого голого человечка с хвостом. Ближе к городу тот, что с лютней, остановился и, согнув левую ногу, приладил к колену деревяшку, а длинный подол грязной рубахи спустил так, что согнутой ноги не стало видно. Он ссутулился и взял под мышку костыль – так бродяга походил на одноногого калеку и мог рассчитывать на более щедрое подаяние. Теперь же, когда Йерун думал о них, кутаясь в одеяло на темном чердаке, бродяги представлялись ему полузверями. Затем придумался безобразный косматый нелюдь, похожий на толстую обезьяну – он играл на лютне, да не просто, а закинув инструмент за голову и дотянувшись длинными лапами до струн.

Снова невообразимые твари, смешавшие в себе черты животных и вещей, затевали свои игрища – жуткую пародию на человеческую жизнь. Теперь они путешествовали, набиваясь в деревянные башмаки, седлая половники и метлы, запрягая в повозки обнаженных людей. То один, то другой альраун, затесавшись в толпу горожан, вытворял какое-нибудь непотребство, но никому не было дела до него, хотя нечистый даже не думал скрываться. И все это каким-то непостижимым образом происходило прямо здесь, на темном чердаке странноприимного дома. Затем все исчезло, и пространство между двумя скатами крыши занял огромный монстр – получеловек-полумедведь, покрытый грязно-белой, тускло светящейся шерстью. От уха до уха чудовища растянулась в ехидной ухмылке пасть, усаженная мелкими острыми зубами; тягучая слюна свисала из нее веревками.

Громко выбранившись, юноша вскочил и протер глаза. Наваждение оказалось страшным сном, пришедшим незаметно для самого Йеруна – такое порой случается с теми, кто засыпает, не смыкая век. Тогда разум человека спит, но глаза не перестают видеть, пускай и безотчетно, и сонное воображение готово заполнить видимое пространство чем угодно. Обычно рисуется то, о чем сильнее всего человек думал накануне. От этого сон способен смешаться с явью, порождая картины зыбкие, но яркие, каких не увидишь в обычных сновидениях.

Стряхнув остатки сна – не хватало еще, чтобы страшилище вернулось, – Йерун трижды прочитал «Отче наш», а после «Символ веры». Сделалось легче, зато сон снова пропал. Теперь ветер был просто ветром, хотя и сильным, чердак был пуст, если не считать Йеруна и нескольких пустых бочонков в углу, а снизу доносился не рев дракона, а многоголосый раскатистый храп. Заснуть не удавалось. И стало необыкновенно холодно – снаружи пошел дождь, и в щели пахнуло промозглой сыростью.

«Пойду-ка я вниз, – решил Йерун. – Здесь и околеть недолго. Пусть храпят, если им так хочется, – мне все равно не уснуть. Скорее бы эта ночь закончилась!»

С этими мыслями он уже готов был лезть вниз, как вдруг снаружи раздалось шуршание – отличавшееся от тех звуков, что издавали дождь и ветер, падавшие на соломенную крышу. И слишком громкое для животного или птицы. Йерун замер – в этот момент он был уверен, что не спит, и ему не чудятся скверные звуки, доносившиеся снаружи. Как будто кто-то достаточно большой, усевшись на крыше, осторожно ворошил кровлю, стараясь проделать в ней дыру и пробраться внутрь дома. И все это происходило совсем рядом, в каких-то десяти – пятнадцати футах от того места, где стоял Йерун. Звуки раздавались все громче, все наглее. Юноша почувствовал, как между его лопатками волнами пробегает мороз. Неужто нечистой силе было недостаточно допекать путника во сне? Он ведь прочитал молитвы – неужели они не действуют?

Хрустнула, отваливаясь в сторону, связка соломы. В образовавшейся прорехе размером с небольшое окно мелькнул лоскут хмурого ночного неба, и в следующий миг его заслонило что-то бесформенное, что казалось чернее ночи. Захрустев соломой, оно лезло внутрь. Йерун услышал сиплое дыхание.

Раздумывать было некогда. Завопив не своим голосом, юноша ухватил первое, что попалось под руку – кажется, это была небольшая глиняная плошка, – и что есть силы запустил в сгусток черноты. Йерун не вспомнил слова молитв, изгоняющих нечисть, зато его руки сами вспомнили фамильную способность ван Акенов – метко бросать тяжелые предметы.

Плошка с силой угодила прямо в цель. Чернота с воплем шарахнулась от прорехи в крыше – тут же в нее задул ветер, обдав Йеруна потоком холодного воздуха.

– Да воскреснет Бог, да расточатся враги его! – заорал Йерун первое, что пришло на ум. – Пропади, нечистый!

По крыше зашуршало – кто-то скатывался вниз, громко и грязно бранясь. Йерун не оставался в долгу – похоже, площадная ругань пугала чертей не хуже молитв.

– Парень, ты чего? – Из люка, ведущего вниз, просунулась голова человека. Внизу зашумели – крики Йеруна растревожили спящих.

– Черти! – Йерун ткнул пальцем в прореху на крыше.

– Да ну. – С кряхтением человек, которым оказался хозяин дома, взобрался на чердак. Он подошел к прорехе, выглянул наружу, погрозил в темноту кулаком. Затем невнятно произнес сквозь зубы несколько слов, от которых даже чертям следовало бы покраснеть.

– Проклятье! – бросил он. – Не дом, а черт его знает что! Третий раз за год, медом им, что ли, намазано!

– Вам бы священника. – К Йеруну понемногу возвращалась способность рассуждать.

– Да хоть папу римского, эти проклятые бродяги и его оберут во сне! – разразился хозяин. – Место ходкое, народ разный, вот и лезут! И брать особенно нечего, да крышу жалко! Сколько раз говорил Хуго, заведи, твою мать, собаку, а лучше двух!

Рассказ коробейника

– Ну и лачуга, добрые люди! Страх божий!

– Коли не по нраву – ночуйте на улице! Силой никого не держу! – Хозяин таверны, неопрятного вида толстяк в потертой куртке, широко зевнул. Взглянув на куртку хозяина, Йерун привычно подумал о ее цвете и не сумел определить его – засаленную ткань покрывало множество разноцветных заплат, отчего толстяк становился похож на ярмарочного шута в пестром одеянии. Хотя скорее на борова, одетого в шутовской наряд и поставленного на задние ноги.

Под стать хозяину была и таверна, заведение, бывшее чистым, пожалуй, только один раз – в день своего открытия, пропитавшееся запахами пива, жареного сала и выпивох, таких же немытых, как и тот, кто им наливал. Благополучием и достатком здесь и не пахло.

На входе в дом не было двери, равно как в одном из окон не было рамы – лишь ее остатки, кое-как затянутые бычьим пузырем и заткнутые ветошью. Вместо двери сейчас был пьяный ландскнехт, решивший облапать прямо в проходе гулящую девку. Та была не против, но даже этих двоих было недостаточно, чтобы заслонить дверной проем как следует, и в общем зале завывал сквозняк. Наконец сквозняк утих, но лишь после того, как ветер со стуком уронил солдатскую пику – ландскнехт оставил ее снаружи, прислонив к стене. Упав поперек прохода, пика уперлась в выступ крыши да так и осталась стоять на манер шлагбаума – служивому не было никакого дела до собственного оружия. Он был всецело занят девкой.

– Ты бы хоть рот прикрывал, когда зеваешь! – вздохнул недовольный посетитель, не спуская глаз с хозяина. – Черт влетит!

– Как влетит – так и вылетит. – Хозяин снова зевнул, словно желая теперь уж точно изловить лукавого ртом.

– Верно, вылететь ему придется через задницу, – подмигнул Йеруну сосед, тощий оборванный коробейник. – Хотя, завалившись в этот гостеприимный дом, черт уже как будто попадает в задницу. Зашел в одну задницу, вылетел в другую. Право, нечистого порой становится жалко.

– Твоя правда, – усмехнулся Йерун. Ему вдруг представилась таверна, входом в которую служила задница нерадивого хозяина. Представилась настолько явственно, что юноша, не выдержав, прыснул. Коробейник улыбнулся – видимо, решил, что его грубую шутку оценили.

Йерун тем временем поспешил достать припасенный в дорогу лист бумаги и грифель – ему не хотелось забыть образ горе-таверны. Он поспешно сделал набросок. Затем дополнил его, дорисовав со стороны заднего двора голову хозяина. Подумал – и добавил торчащий из головы арбалетный болт. Впрочем, голова была живой. И даже сохраняла самодовольный вид.

Коробейник между тем не без интереса наблюдал за работой Йеруна. Дождавшись завершения, улыбнулся и протянул руку к листу, молча прося разрешения взглянуть. Затем рассмотрел рисунок и одобрительно покачал головой.

– Прекрасно, друг мой! Ты художник? Хотя, судя по возрасту, скорее ученик художника.

Йерун кивнул. Он внимательно осмотрел нового собеседника и решил, что угрозой от бродяги не веет. Подобных оборванцев на дорогах встречалось предостаточно – чаще всего они промышляли нищенством либо торговали вразнос. И этот был именно коробейником. Подсев за стол к Йеруну, он с усилием подтянул к себе здоровенную корзину – в таких бродячие торговцы обыкновенно переносили свой товар, накинув широкую лямку на грудь и плечи. По всему, товар занимал корзину полностью, не оставляя места, поэтому снаружи, а также к поясу и шляпе бродяги был приторочен весь его нехитрый скарб – небольшой нож, иголка с ниткой (эти как раз торчали из шляпы), видавший виды деревянный половник и выделанная кошачья шкурка – серая, в черную полоску. Коробейник был одет в живописные серые лохмотья; правая штанина была прорвана на колене, а левая закатана снизу, обнажая повязку. Стоптанные башмаки, надетые на босу ногу, явно не состояли в родстве между собой. Тощий, как скелет, седоволосый, хотя, казалось бы, нестарый. Самым удивительным в облике бродяги был взгляд его серых глаз – умный, ясный, доброжелательный. На дорогах Брабанта встречалось немало бродяг, но такой взгляд был редкостью даже среди благополучных горожан. «Блудный сын, – подумалось Йеруну. – Ни дать ни взять, блудный сын хлебнул горя и возвращается в отчий дом, надеясь на прощение».

– Треклятая псина, – кивнул бродяга на свою повязку. – Я едва сумел отбиться от нее. Не боялась палки, представляешь! Обычно им довольно одного удара палкой, а тут я со счета сбился. И ведь не лез к ней! Меня зовут Микель, – представился он. – Микель ван Гуген. В свое время я тоже был человеком искусства.

– Живописец или скульптор? – поинтересовался Йерун.

– Куда мне! – улыбнулся коробейник. – Странствующий комедиант. А в остальном – немного богослов, чуть больше торговец, и изрядный еретик в придачу. С тех пор как мы, студенты-богословы из университета в Брюсселе, занялись сим недостойным делом – увы, многие почитают лицедейство недостойным занятием, хотя оно нравится людям, да и нам самим доставляло больше радости, чем диспуты и лекции… Так вот, с тех пор мне не довелось вернуться к учебе. Увы, наше искусство считалось низким и не делало нам чести. Мои товарищи со временем оставили это дело. И меня заодно. Пришлось остепениться. – Он с усмешкой кивнул на свою корзину. – Заняться более уважаемым промыслом! А кто ты?

– Йерун из Босха. – Юноша решил не называться настоящей фамилией и сказал первое, что в голову взбрело.

– Стало быть, из Босха. А я как раз в Босх путь держу. Вернее, в славный город Хертогенбос!

– Ты не ошибся, я ученик живописца. Странствие – часть моей учебы.

– Понимаю, – кивнул Микель. – Учиться хорошему ремеслу – дело нужное, всегда пригодится. Все лучше, чем без конца трепать языком про то, чего отродясь не видел. И называть это ученостью! Прости, дружище, нет ли у тебя еще рисунков? Я нечасто вижу такое, для меня рисование – как чудотворство. Сам-то я грамотный, но ничего сложнее букв выводить не умею.

Коробейнику хотелось поговорить – он не был пьян, но, по всему видно, давно не мог найти приличного собеседника, и Йерун понял это. Ему самому становилось тоскливо в одиночестве, и болтовня коробейника оказалась неплохой защитой от тоски.

Микель тем временем подолгу разглядывал каждый из лежащих перед ним листов, покрытых рисунками. Он с интересом рассматривал изображения крестьян, горожан и праведников, и его тонкие губы расходились в улыбке. Но каждое небывалое чудище приводило его в восторг. Коробейник хохотал при виде головы на ножках, поставленной на коньки, глядя на висящие уши и носы, похожие на трубы, на разнообразную утварь с рыбьими хвостами и крыльями ворон.

– Зачем у монеты хвост и ноги ящерицы? – полюбопытствовал он.

– Такая же прыткая, – пояснил Йерун. – Вроде есть, а потом шмыг – и нету.

– Браво, мастер! Верно подмечено!

Иногда хохот коробейника прерывался непотребной руганью – таким способом бродяга выражал переизбыток радости, и тогда его речь превращалась в длинные тирады, собранные из трех – пяти слов вроде «черт», «дьявол», «чума», «холера» и «Босх».

– Потрясающе, друг мой, потрясающе! – восклицал он. – Я не знаю, кто твой учитель, но он может гордиться тобой! Знаешь, я учился в университете, много читал, нагляделся маргиналий всех видов и форм, но такого – никогда и нигде! Браво, браво, мастер Йерун!

Взяли еще пива. Чуть захмелев, Микель, на удивление, сделался спокойнее, но словоохотливости не утратил. Теперь он говорил задумчиво.

– Я много думал, мастер Йерун. В общем-то, я думаю постоянно. Я живу тем, что думаю, и думаю, пока живу. Благо этому меня научили. У тебя великий талант – учись, учись, развивай его. Грех потерять такое, погрязнув в каком-нибудь скучном занятии.

– Какое занятие предстояло бы тебе?

– Сам не знаю. Верно, служение при каком-нибудь храме. Или преподавание, случись мне продолжить учебу. Сиднем просидеть всю жизнь на одном месте, понимаешь, Йерун? А я не такой человек. Мне скучно на привязи, понимаешь?

– Разве можно заскучать, если постоянно трудишься? – удивился Йерун.

– Смотря над чем трудиться. Если над богословскими трактатами, с которыми нельзя спорить, то, пожалуй, можно. Даже не заскучать, а затосковать и запить, клянусь Распятием! И то не беда, что спорить нельзя. Я бы и рад с ним согласиться, но все ведь видят, что (тут Микель заговорил громче, как будто старался докричаться до всех, кто был в таверне) служители церкви, от приходского попа до папы римского, погрязли в грехе!

– Ты так до костра дошумишься, приятель, – бросил от стойки хозяин. – Молчал бы, не будил лихо.

– Есть им дело до меня! – ухмыльнулся коробейник. Казалось, опьянение настигло его мгновенно. Хотя, может быть, он просто перестал сдерживаться. – Церковники сожгли Яна Гуса, а мне, видит Бог, до него далеко. И то сказать – Гуса сожгли, а сомнения в католичестве остались. Греха в церкви тоже не убавилось!

– Не заткнешься сам – выгоню, – пригрозил хозяин. – Будешь проповедовать свою ересь под дождиком.

– Значит, отсырею и на костре не загорюсь! – парировал коробейник.

– Посуди сам, мастер Йерун. – Он снова обратился к юноше. – Вот я, хожу с места на место и торгую всякой всячиной от пуговиц и ложек до чулок и тому подобным. Смотря какой рухлядью сумею разжиться. Вроде мелочь, а людям польза. Я ведь не краду и не обманываю, что ты! И держусь учтиво. Так на меня смотрят брезгливо, точно на бродягу. Могут прогнать, словно я побираться пришел! Иной раз с собаками. Для покупателей я порой как будто не торговец, а прохвост! И не я один – любой коробейник расскажет то же самое. А ведь это труд, вполне привычного вида. Коробейников церковь не порицает. Зато она порицает лицедеев и комедиантов.

– Их-то за что? – Йерун и раньше слышал об этом, но до сих пор не задумывался почему.

– Это древнее искусство берет начало в языческих временах, – пояснил Микель. – В Элладе и Древнем Риме. А все языческое претит церкви – для них оно чуждое и вроде как ненужное. Рассуждают обычно так: мол, дьявол меняет обличия, чтобы вводить людей в искушение. А раз лицедей тоже меняет обличье, стало быть, он слуга дьявола. Верно ли это?

– Скорее сомнительно.

– Вот! А все потому, что цели у лицедеев и чертей разные. Мы не склоняем людей к греху – всего лишь забавляем их. – Увлекшись, Микель заговорил так, будто и сейчас состоял в бродячей труппе. – Иногда заставляем задуматься, и даже сделаться лучше. А взамен не просим у человека отдать душу – разве что несколько монет. Иногда берем малым – едой, выпивкой, ночлегом. И одобрением, чего уж там, Йерун! Одобрения хотят все творческие люди. Вот и выходит, что ничего нечистого в труде лицедея нет. И греха нет.

– И правда, нет, – согласился Йерун.

– А его все равно признают нечистым, – продолжил Микель. – Комедиантов даже хоронят за церковной оградой, как распоследних грешников. Нехорошо.

Йерун кивнул.

– Так вот, церковь одной рукой сражается с грехом в лице комедиантов, – продолжил коробейник. – А другой рукой берет грехи – все, сколько есть – и делает из них товар! Вернее, не из самих грехов, а из их отпущения! Чему служат индульгенции?

– Если верить церкви – отпущению грехов.

– А если подумать, то обогащению церкви! На тех самых грехах, которые совершились или будут совершены в будущем. Грехи от этого не прекращаются, скорее наоборот, были бы деньги на покупку индульгенций! Вот представь историю. Монаху с индульгенциями на пути встретился разбойник. И, прежде чем ограбить монаха, разбойник купит у него индульгенцию. Стало быть, такой разбойник чист перед Господом? Вот уж воистину – pecunia non olet, «деньги не пахнут», как говорили римляне. Церковники догадались набивать мошну за счет того, с чем обязаны бороться. Вот это, мастер Йерун, смена обличий! Да не балаганная, а самая что ни на есть дьявольская! И индульгенциями тоже торгуют вразнос, но никто не гонит их в шею, как проходимцев! Тех, кто будет гнать, объявят еретиками.

Коробейник ненадолго умолк, пригубил и продолжил:

– Вот это все и не дает мне покоя. И не мне одному, я ведь слышу об этом часто, где бы меня ни носило. Думается мне, найдутся и среди богословов светлые головы и отважные языки, которые не побоятся выступить открыто и выступят во множестве. Составят тезисы, вынесут их… да хотя бы и на ворота церкви, чтобы видел каждый! Тогда-то, когда зашатается папский престол, церковники запоют по-иному!

– Но тебе все равно не следует говорить об этом так смело! Ведь костер для еретиков – не пустая угроза.

– Знаешь, если бы о костре для меня заговорили по-настоящему, – усмехнулся Микель, – то я бы попросил судей выдавать припасенные для меня дрова не сразу, а по чуть-чуть. У них их все равно много, а мне на целую зиму обогрева хватит! И ведь не из своего же кармана оплачивать, кругом польза!

Микель перевел дух, заглянул в кружку. В зале снова взвыл сквозняк – дверной проем сейчас не заслонял даже пьяный ландскнехт, и даже пика пьяного ландскнехта куда-то подевалась. Народ привычно болтал, требовал пива и бранился, кто-то горланил песню, то и дело забывая слова.

– Так о чем речь, мастер Йерун? – Микель снова заговорил после недолгого молчания. – Мне неохота сидеть на привязи – ну, так я и не сижу. Я странствую. Странствующий человек видит мир. Видит людей. Если при этом запоминает и думает – он становится богаче! Ты верно подметил, что странствие – это часть учебы. Вот, говорю как есть, что знаю наверняка – мир нужно видеть. Книги не смогут заменить собственного опыта. Перечитай хоть всю библиотеку, жизни не узнаешь. А не будешь читать – не поймешь того, что увидел. Вот и выходит, мастер Йерун, что лишнего тут нет. Учись и странствуй. Ты станешь мастером, помяни мое слово, Йерун из Босха!

– Выучусь и стану, – коротко кивнул Йерун. Слушая долгие речи коробейника, он успел сменить грифель на чернильницу и перо, достать новый листок бумаги и сделать рисунок коробейника – в лохмотьях, с тяжелой корзиной за плечами и узловатой палкой в руке. Нарисованный Микель торопливо шел, сгибаясь под своей ношей, подволакивая забинтованную ниже колена ногу, правда, не левую, а правую. Чуть в стороне на путника рычала собака в шипастом ошейнике. Поодаль торчало чахлое деревце, с ветвей которого прямо на зрителя уставилась сова – Йерун подумал, что она вышла особенно хорошо. Юноша протянул лист Микелю.

Коробейник взглянул на рисунок, узнал себя и разулыбался шире прежнего.

– Клянусь Распятием! – воскликнул он. – Так оно и было, только сову не помню! Сам понимаешь, рядом с такой собакой поневоле становится не до птичек!

– Нравится? – спросил Йерун.

– Спрашиваешь! Конечно.

– Дарю, – улыбнулся юноша.

– Вот это да! – Глаза Микеля засияли. – Благодарю, мастер Йерун!

Микель вынул из-за пазухи сложенный вдвое прямоугольный кусок кожи, положил рисунок между его половинами. Затем скрепил бечевкой и бережно убрал за пазуху.

– Буду хранить и беречь! – Коробейник хлопнул себя ладонью по груди. – Я ведь теперь, пожалуй, первый среди коробейников, кто удостоился портрета! Это чего-нибудь да стоит! Мне, правда, нечего подарить тебе в ответ, но вот послушай… Тебе как будущему мастеру предстоит создать свой шедевр. Я подарю тебе мысль для него. Знаешь сам, поклонений волхвов, страстей Христовых и искушений святых написано столько, что уже в глазах рябит. Я подскажу тебе особенный сюжет.

– Особенный? – Мысленно Йерун приготовился услышать что-то о церкви, дьяволе и смене обличий.

– Его нет в Писании. – Микель заговорил строго. – Но его рассказывает народ. Я слышал его от отца, а он от деда. И думается мне, мастер Йерун, что это предание правдивое. Вот, слушай.

Коробейник навалился на столешницу и заговорил – приглушенно, как будто доверял новому знакомому какую-то страшную тайну.

– Было это в начале времен, когда Господь Бог сотворил землю и населил ее людьми – нет, не во времена Адама и Евы, много позже, когда их потомки размножились и разошлись по просторам всего мира. А тогда Создатель собрал вместе все блага, отмеренные людскому роду. Были там и красота, и ум, и достаток – куда же без него. Была и любовь, и добрая слава, и здоровье, и все-все, что только может человек пожелать хорошего. Так вот, собрал Господь все блага и сложил вместе, навроде того, как крестьяне складывают в стог скошенное сено. Он-то знал, что благ хватит на всех людей, даже с избытком. Поэтому не тревожился. И будь все, как хотел Создатель, то наделил бы он всех людей без обиды. Да только случился вблизи стога Нечистый – так уж повелось. Поначалу вздумалось ему украсть то, что не для него положено, да уж больно велик тот стог оказался, больно тяжел. Ни дьяволу, ни всей нечистой силе не в подъем. Тогда послал он своих слуг, бесов да демонов, к людям. Стали нечистые среди людей бродить да про чудной стог каждому рассказывать. Да внушать всем – всем, Йерун! – что не хватит благ на весь род людской. Недолго пришлось проклятым бродить да нашептывать – вняли люди нечистым. Бросились к стогу, бегут-спотыкаются. Каждый боится, что не хватит на его долю, каждый все получить хочет – так оно вернее. Давка у стога началась – подумать и то страшно. Шутка ли – весь род людской на приступ идет, да все порознь – и французы, и немцы, и фламандцы, и генуэзцы, и нехристи. Напирают, и по головам, и по лицам идут – хоть бы клок урвать, где уж там все присвоить. Кто своих на руках поднимает да к стогу поближе забрасывает. Кто, наоборот, своим же шагу ступить не дает, вспять тянет, чтобы те случаем не дотянулись. Кто сам стоит не шелохнется, да только на соседей кивает, а уж хвалит их или бранит – не все ли равно. Столько зла вытворяют, аж чертям тошно. А благо, что для всех сложено было, от того зла хрупким сделалось, непрочным. Ну, понимаешь, как то самое сено на лугу у крестьянина. Получить непросто, уберечь и того сложнее, а потерять легче легкого.

За столом сделалось тихо. Казалось, пьяные посетители таверны и те перестали шуметь, хотя ни один из них не слушал историю коробейника.

– Вот такой сюжет, мастер Йерун, – нарушил затянувшееся молчание Микель. – Я бы сам изобразил, да не обучен. Ты и напиши его, не пожалей ярких красок. До второго пришествия будут помнить такую работу! Да вот еще, погоди!

С этими словами коробейник открыл корзину и по локоть запустил в нее руку. Пошарив внутри, вынул итальянский серебряный грифель:

– Возьми, мастер Йерун. Твоим трудам в помощь.

Брюгге

День выдался погожим, с ясного неба приветливо светило солнце, и серость низко нависших туч в кои-то веки не похищала у видов окружающих ярких красок.

Настроение у всех было под стать погоде – обозники радовались скорому завершению пути. Теперь они пели веселые песни, шутили и смеялись, вслух обсуждали, как потратят заработанные деньги. Клаас достал купленную по дороге дудку – играть на ней у него получалось намного лучше, чем на волынке, и даже сварливому Питу теперь не хотелось ругаться.

Йерун радовался вместе со всеми – грустить без повода в такой день не получилось бы. Мысленно он представлял себе встречу с мастером Яном ван Акеном. Тот приезжал в Хертогенбос только единожды, когда Йерун был совсем маленьким. Дядю Йерун знал только по рассказам отца, а они всякий раз получались сухими и без подробностей, как первый грифельный набросок. Но самое главное – о мастере Яне ван Акене говорили как о добром человеке и искусном художнике.

Надо сказать, что, проехав с обозом несколько незнакомых городов и не побывав как следует ни в одном из них, Йерун уже начал подумывать, что все города отличаются друг от друга только названиями, гербами да, может быть, размерами. Хертогенбос, Тилбург, Бреда, Гент и Антверпен снаружи выглядели одинаково: серые каменные стены с зубцами по верхнему краю, в окружении рва, обычно наполненного водой. Стены перемежались высокими башнями, к воротам, скрывавшимся под защитой выступающих бастионов, вели мосты. Вся эта мощь не позволяла разглядеть облик городов, а издалека все они похоже пестрели разноцветной неровностью крыш да тянулись к низкому серому небу остриями церковных шпилей.

Таким же поначалу Йерун увидел и Брюгге, показавшийся вдалеке. Но совсем иным город предстал, когда обоз вошел в раскрытые ворота и двинулся вглубь города. На первый взгляд город показался Йеруну просто Хертогенбосом, в два-три раза увеличенным во всем, будь то ширина улиц и каналов или высота домов. Хотя дома, справедливости ради, не были настолько высокими. Просто постройки в несколько этажей начались сразу же на окраинах города. Однако вскоре юноша понял, что новый город отличается от привычного ему Хертогенбоса не только величиной.

Всюду бурлила жизнь – по улицам сновали пешие и конные, двигались большие подводы и маленькие тележки, а по каналам – всевозможные суда, лодки и баржи, нагруженные товаром. Повсюду – множество людей, пестрота одежд и разноголосица говоров. Суета здесь не утомляла, скорее наоборот – звала присоединиться. Казалось, любой пришедший в Брюгге, что бы он ни искал, вскоре найдет себе товарищей и единомышленников, а своим голове и рукам – наилучшее применение.

Сейчас Хертогенбос как никогда прежде хотелось называть просто Босхом: с одной стороны, так его название звучало роднее, с другой, казалось достаточно коротким – под стать его небольшим размерам. Но дело было не только в этом. Каждый взгляд Йеруна находил отличие. Отличий было много, они накапливались с каждым шагом и, надо сказать, радовали взгляд и душу. Босх во всякое время смотрелся серым; в Брюгге преобладали оттенки красного – главным образом, в черепице крыш, но немало теплых оттенков было и на стенах, и на дверях домов. Затем, в Брюгге оказалось много зелени – деревья росли вдоль улиц и каналов, их молодая листва украшала город, и без того смотревшийся весьма нарядным. Стены иных домов и даже арки мостов увивал плющ. Вдоволь было и всевозможных украшений – фигурных вывесок возле лавок и мастерских, причудливых флюгеров. В паре мест Йерун заметил даже статуи святых в нишах на фасадах зданий. На крыше одного дома красовался флюгер, при виде которого Йерун широко улыбнулся. Еще бы – флюгер был вырезан в форме пучеглазой совы с торчащими кверху острыми ушами, похожими на небольшие рожки.

Всем своим видом Брюгге показывал, что здешние жители не жалеют трудов и средств для украшения своего родного города. Йеруну и раньше доводилось слышать, что народ Брюгге сметлив и оборотист, умеет и вдоволь повеселиться, и честным трудом превратить один стювер в два, а то и в четыре.

Умели здесь и постоять за себя. Даже в Босхе горожане не без удовольствия рассказывали, как лет полтораста тому назад пешее ополчение жителей Брюгге совершило невозможное – в полевом сражении наголову разгромило конницу французов. Горожане тогда, не имея в достатке добротного оружия, изобрели новое. Говорят, все гениальное просто – простым было и изобретение. Тяжелое, не слишком длинное, но толстое древко оковывали железом, добавляя шипы и внушительное, почти в фут, граненое острие. Тем самым горожане скрестили короткое копье с палицей. Получившуюся новинку зачем-то окрестили «годендаг» – «добрый день». Однако день ее боевого крещения запомнился французскому войску как на редкость недобрый! После той битвы из сотен золотых шпор, снятых с поверженных рыцарей, получилась такая длинная связка, что ее повесили в главном соборе города на обозрение прихожанам. О том, что пару лет спустя французы оправились от поражения и взяли реванш, предпочитали не вспоминать.

Вскоре Йерун попрощался с обозниками, учтиво поблагодарил ван Гроота и отправился искать дом дяди. Тот, подобно мастеру Антонию, поселился и устроил мастерскую на площади вблизи рынка тканей – то ли в силу привычки, то ли по иной причине, да не все ли равно? Даже в чужом городе это казалось Йеруну знаком верного пути. Юноша был уверен, что с таким знанием адреса он не заблудится.

Однако отыскать рынок тканей оказалось не так-то просто. Поначалу, доверившись собственному опыту, Йерун пошел туда, куда тянулся народ с повозками. Через полмили улица и в самом деле вывела его к рынку, но здесь торговали мастера-кожевники. Следующим оказался рыбный рынок. Когда Йерун наконец спросил у людей, как пройти на рынок тканей, те в ответ поинтересовались, на который из трех – до сих пор юноше не приходило в голову, что в одном городе рынков тканей может быть несколько. По счастью, вторым ориентиром, о котором Йерун до сих пор не вспоминал, была городская ратуша. Нужный Йеруну рынок находился вблизи нее, и этим Брюгге все-таки был схож с Хертогенбосом.

Часы на башне ратуши пробили два часа пополудни, когда Йерун отыскал наконец дом и мастерскую художника Яна ван Акена.

Мастер жил в высоком, в три этажа, доме, обращенном к рыночной площади островерхим фасадом. Светлые кирпичные стены и красная черепица крыши, казалось, светились навстречу высоко стоящему солнцу. Йерун стукнул в дверь медным кольцом – оно ярко блестело; видно было, что прикосновения множества рук не дают металлу потемнеть.

Дверь распахнулась. Йерун невольно подался назад. Было отчего растеряться: над ним навис рослый детина, чьи руки были по локоть перемазаны краской. Тот, видимо, бросился открывать слишком поспешно, и, распахнув дверь, едва не зашиб ею Йеруна. Теперь он недоверчиво уставился на незнакомого парня, глядя сверху вниз. Он явно не ожидал увидеть на пороге такого человека, и теперь молча соображал, кто таков незнакомец и зачем он мог пожаловать. И, главное, что сказать ему после того, как едва не смахнул его дверью с крыльца.

В самом деле, Йерун не был похож ни на слугу знатного господина, ни на помощника купца, ни на мелкого торговца-коробейника. Не было в нем и сходства с нищим побирушкой, и уж подавно – со слугой закона. Так они и стояли с минуту или около того, растерянно таращась друг на друга. С одной стороны порога – здоровяк подмастерье хозяина дома, навряд ли старше Йеруна, но на голову выше ростом. С другой – племянник того же хозяина дома, невысокий и худощавый, с увесистой котомкой за плечами, посохом в руке, в одежде и обуви, обильно покрытых дорожной пылью.

Наконец Йерун нарушил молчание.

– Доброго дня! – сказал он, приподняв шляпу. – Не здесь ли живет мастер-живописец Ян ван Акен?

– Доброго, – верзила шагнул на крыльцо. – А ты кто?

– Я пришел к мастеру Яну с приветом и письмом от мастера Антония ван Акена из города Хертогенбоса. Меня зовут Йерун. Йерун ван Акен.

– А-а-а, – протянул верзила, отступая в дом. – Ну, заходи, приятель. Сейчас я позову мастера Яна.

Мастерская Яна ван Акена один в один походила на мастерскую его брата Антония, разве что была слегка попросторнее. Здесь трудились сразу шесть или семь человек. Йерун увидел троих мальчиков-учеников лет десяти – двенадцати, – они рисовали что-то на деревянных досках, и троих парней постарше – те работали с красками. Встретивший Йеруна верзила ушел куда-то и вскоре вернулся. Впереди него шел хозяин дома.

С виду мастер Ян походил на своего брата, но был выше ростом и шире в плечах. Мастер Антоний рано поседел, волосы Яна остались огненно-рыжими. Такой же была и короткая борода, обрамлявшая его вытянутое лицо с выдающимся крючковатым носом. Кожа Яна была смуглой, как будто он немало времени проводил на солнце, а маленькие, близко посаженные глазки смотрели из-под кустистых рыжих бровей пристально и живо. Хозяин дома двигался быстро, широко шагая и размахивая руками в такт ходьбе.

– Ты, стало быть, Йерун ван Акен из города Босха? – спросил он высоким и резким голосом.

Йерун снял шляпу и поклонился, приветствуя хозяина. Тот окинул его быстрым взглядом. Затем, положив на плечи юноше свои большущие ладони, пристально взглянул в лицо. Ему хватило нескольких мгновений, чтобы разглядеть знакомые черты.

– Боже правый! – воскликнул мастер Ян. – Одно лицо!

Ян ван Акен пригласил племянника в дом. Кликнув служанку, велел дать гостю умыться с дороги и накормить его. Пока Йерун уплетал луковую похлебку с поджаренным хлебом, хозяин, сидя напротив, читал письмо брата, время от времени с сильнейшим любопытством разглядывая Йеруна. Видно было, что вопросов у хозяина множество, однако он не спешил задавать их – ждал, пока гость утолит голод.

– А ведь в последний раз я видел тебя, Йоэн, лет четырнадцать тому назад, если не больше, – задумчиво проговорил мастер Ян. – Когда мы, пятеро братьев ван Акен с Антонием во главе – он старший из нас, – собрались хоронить отца… Ты помнишь своего дедушку, Йоэн?

Юноша отрицательно покачал головой.

– Понимаю, ты был тогда совсем крохой, – продолжил мастер Ян. – А сейчас вырос и стал похож на него. Поговаривают, что внешность деда передается внуку. Гляжу на тебя и соглашаюсь.

Он еще порасспросил Йеруна о делах семьи ван Акен в Хертогенбосе, о здоровье отца, сестер и братьев, о работе мастерской.

– В Босхе так и не создали гильдию художников? – поинтересовался он.

– Не создали. – Йерун как раз успел покончить с супом. Теперь дядя и племянник с удовольствием потягивали пиво. – Художники есть, и работы вдоволь, но гильдии нет. Ничего, справляемся и без гильдии.

– Ладно, теперь о деле. Антоний пишет, что ты в учениках с десяти лет. Просит взять тебя подмастерьем. Сейчас тебе, я полагаю, девятнадцать?

– Восемнадцать, – поправил Йерун.

– Ты обучен рисунку пером и грифелем, росписи маслом по доске и темперой по штукатурке?

– Все верно.

– И уже выполнял заказы в домах горожан.

– Всего один раз. Заказчик остался доволен.

– Хорошо. Сможешь показать свои работы?

Служанка унесла посуду, на освободившемся столе Йерун разложил привезенные из дома и сделанные в пути рисунки. Была здесь и пара дощечек с картинками, написанными маслом. Мастер Ян принялся внимательно изучать работы будущего подмастерья. Художник мгновенно сделался молчаливым и серьезным, трудно было представить, что четверть часа назад он вел оживленную беседу.

Мастер Ян сосредоточенно рассматривал изображения птиц и зверей, удивленно поднимал брови и скреб бороду при виде чертей, альраунов и всяческих чудес, которыми Йерун особенно гордился. Неожиданным оказалось то, что сильнее всего внимание мастера Яна привлекли рисунки людей – а их было, в сравнении с прочим, не слишком много. У самого Йеруна люди не вызывали особенного интереса, и он рисовал их с изрядной долей небрежности, стараясь по возможности наделить смешными или небывалыми чертами. Нередко в итоге таких опытов нарисованный человек превращался в очередного альрауна.

Уже с полчаса мастер Ян рассматривал, перебирал и перекладывал рисунки Йеруна. За все это время он не произнес ни слова, не задал ни одного вопроса. Едва ли не впервые Йерун ощутил волнение, какое ученик испытывает при оценке его работ незнакомыми мастерами.

До сих пор с ним не случалось подобного – дело в том, что единственными судьями бывали только отец и старшие братья, а к ним Йерун привык. Он уже знал, что мастер Антоний коротко и ясно объяснит ошибки и велит переделывать неудачное. Впрочем, иногда, будучи в добром расположении духа, он мог прочитать небольшую лекцию о том или ином художественном приеме – тогда мастер, по обыкновению, созывал всех учеников. Гуссен старался во всем подражать отцу, правда, лекций читать не брался – на это ему пока не хватало знаний. Средний брат Ян, упрямый трудяга, мог объяснить ту или иную вещь, но лишь вкратце. Его объяснения больше напоминали приказы. Долгие разговоры или, упаси господь, споры раздражали Яна – ему было не занимать терпения для собственной работы, но на разговор с другими никогда не хватало выдержки.

О том, как поведет себя дядя, признанный в Брюгге живописец, Йерун мог только догадываться. Йерун уже успел понять, что его работы могут вызывать неприятие, и не только у людей невежественных. В конце концов, дядя Ян видит его второй раз в жизни. И не обязан принимать в подмастерья… Снова и снова шуршали листы с рисунками, мастер Ян молчал, не отрываясь от работ племянника. У Йеруна тем временем пересохло во рту и поджилки начали предательски дрожать.

– Добро, – сказал наконец мастер, оторвав взгляд от рисунков. – Вижу, пером и кистью ты владеешь вполне недурно. Поднимайся пока наверх, располагайся. За ужином соберутся все, как раз представлю тебя семье и работникам мастерской. А завтра приступим к работе. Неделю поупражняешься с учениками, посмотрим, что и как получается. А пообвыкнешь— станешь подмастерьем. Идет?

– Идет, – радостно закивал Йерун.

– Вот и славно, – улыбнулся мастер Ян. – Ну, ступай наверх.

После этого он позвал служанку и велел ей помочь Йеруну устроиться.

Мастер Ян был главой большого семейства, такого же, как у старшего брата. Кроме жены, троих сыновей и дочери, за столом собрались двое слуг и трое учеников. Старшая дочь хозяина уже успела выйти замуж и уехать с мужем в Антверпен. Все сыновья обучались здесь же, перенимая в доме отца мастерство рисунка и живописи. Йеруна приняли радушно, к концу ужина ему уже казалось, что он знает своих родственников из Брюгге всю жизнь.

На другой день Йерун принялся за работу в мастерской. Принялся с большим усердием – он решил, что прежде всего стоит показать новым знакомым свою способность трудиться не хуже старших. Поэтому держался Йерун серьезно и молчаливо. Сейчас он мало походил на самого себя – скорее на своего старшего брата Яна.

Он понимал, что достаточно долго не работал как следует, если не считать работой зарисовки, сделанные в пути. Но юноша и подумать не мог, что после долгого перерыва так нелегко войти в привычное русло. С самого детства, занявшись ученичеством в мастерской отца, он рисовал и писал красками едва ли не каждый день, делая перерывы только в праздничные дни или в дни болезни. Теперь же выходило, что последнюю большую работу он выполнял в доме четы ван Каллен, а после этого ему не довелось упражняться привычно много. В дороге чаще было не до рисования, самой дороге предшествовали сборы, а сборам – продолжительная и тяжелая болезнь.

Нет, Йерун не утратил навыков, отточенных годами. Его руки уверенно управлялись с грифелем, пером и кистями, но взгляд ни в какую не хотел цепляться за расставленные перед ним предметы, которые следовало изобразить. Собственные рисунки людей сейчас казались Йеруну грубыми подобиями, далекими от живого прообраза. На рисунки с новой силой полезла чертовщина – эту, похоже, и выдумывать было не нужно. Йерун подумал, что он, пожалуй, может оставить перед сном возле кровати чистый лист, и к утру бумага запестрит чудными уродцами. Он начал сердиться на альраунов – сейчас ему казалось, что они мешают работать. Старший брат Ян считал их рисование ребячеством и всячески бранил Йеруна за каждый новый образ. Гуссен и отец всегда были снисходительны, но ясно было, что они просто смирились с непроходящей дурью младшего ученика. Товарищи по мастерской дяди пока не разглядели его рисунков – им довольно было других забот. Не хватало еще, чтобы родственника хозяина, пришедшего издалека, сочли дурачком!

Хуже альраунов донимали его мысли об Адели. Они приходили без спросу, воспоминания не тускнели. Конечно, он не мог предаваться им постоянно – дорога, новые места и люди щедро наделяли юношу впечатлениями. Но то одна, то другая картина чудесных дней с Белой дамой внезапно вспыхивали в памяти – и Йерун до боли стискивал зубы. Он чувствовал, что к горлу подступает тугой ком, а на глазах наворачиваются непрошеные слезы.

Если бы он мог видеть Адель сейчас, хотя бы видеть! Он бы написал бесчисленное множество ее портретов. Он соединил бы ее с самыми яркими, самыми радостными чудесами, какие только мог придумать и изобразить. Разукрасил бы живописными картинами все, на что только падает взгляд… И, пожалуй, сошел бы за этим делом с ума.

Мастер Ян, разглядывая работы нового подмастерья, задумчиво качал головой и оглаживал свою рыжую бороду.

– Послушай, Йоэн, – сказал он как-то, оставшись наедине с племянником. – В письме Антоний, конечно, упомянул о твоих необычных, кхм, склонностях. И даже просил меня не отбивать у тебя охоту к изображению небывальщины. Но скажи мне сам, объясни толком, на что она тебе? Чего ты хочешь достичь, пририсовывая горшкам и корзинам вороньи лапы?

– Мне нравится, – честно признался Йерун. – Соединять живое с неживым, создавая новые формы, – это забавно и весело. И для тех, кто рисует, и для тех, кто смотрит. Не тому ли служат горгульи на стенах соборов? Или маргиналии в книгах? Орнаменты и узоры в росписях стен? Ведь их тоже выполняют художники, живописцы и ваятели.

– Так-то оно так, да не совсем. Маргиналии для книг рисуют монахи. Или работники печатных мастерских. Порою даже женщины. Любой мало-мальски способный маляр, если постарается, изобразит горгулью так, что заказчик останется доволен. А маляр получит свои деньги на пиво и похлебку и тоже останется довольным. А после никто не вспомнит его имени.

– Но запомнят работы.

– Может быть, запомнят. А может, нет. Дело не в этом. Дело в том, что если ты вздумаешь посвятить свою жизнь рисованию маргиналий, то ни Антонию, ни мне, никому из мастеров Фландрии и Брабанта не удастся научить тебя чему-то сверх того, что ты уже умеешь.

Йерун напряженно молчал. Он пока еще не понял, к чему клонит его новый учитель. Мастер Ян продолжал:

– Но ведь ты не собираешься быть маляром, Йоэн. И безвестным рисовальщиком вроде тех, что трудятся при монастырях. Ты ван Акен, Йоэн, художник. Сын, внук и правнук художника. Тебе надлежит стать мастером. Ты знаешь, что отличает мастера?

– Что?

– Он превосходит своего учителя. Обычно, когда создает шедевр, а лучше всего не один. Одних маргиналий для этого недостаточно. Лучший способ создать шедевр – нарисовать что-то новое, чего не рисовали до тебя. А для этого не стоит сосредотачиваться на чем-то одном. Горгулий и прочих химер рисуют много, и придумали их не вчера. Собери их всех в единый бестиарий – хватит томов на десять, если не больше. Среди них затеряется любая, даже самая вычурная выдумка, понимаешь?

– В чем же тогда искать новизну?

– Я много думал об этом, Йоэн. Не могу сказать, что нашел ответ, но свою догадку полагаю верной. Здесь, на севере, живописцы всякий раз стараются рассказать в своей работе историю. Или загадать загадку, передав ее в картине – чем хитрее, тем лучше. Это роднит большую часть наших работ с теми же иллюстрациями в книгах. Иные при этом забывают о красоте окружающего мира, которую не худо бы тоже отразить и передать в краске. От этого у многих мастеров природа передана без изысков, лишь бы была, а люди выглядят этакими подвижными деревянными куклами, подчас еще и плоскими. К чему выписывать человека во всех подробностях, если спрос с работы невелик? Было бы только ясно, что он святой и вот-вот примет муку или претерпит дьявольское искушение. На мой взгляд, это крайность.

– Я слышал о Гентском алтаре, – возразил Йерун. – Люди на нем выписаны красиво.

– Я видел его, – кивнул мастер Ян. – Мастера ван Эйк создали красивейшие подобия людей, но им, на мой взгляд, недостает жизни. Это тоже крайность, хотя иного рода. Между тем среди художников Италии господствует иной подход. Они, подобно своим древним предкам, сочли человека венцом творения и любуются им. Ставят человеческую внешность во главе угла, стараются передать красоту. Попросту – итальянцы уделяют людям больше внимания, чем фламандцы и немцы. В этом и есть моя догадка. Нам, если мы хотим создать что-то новое и отличиться среди земляков, стоит, подобно итальянцам, больше внимания уделять людям. Не только святым и их мучителям – это сейчас скорее роли, чем живые персонажи. И не только знатным господам, заказавшим портрет – это капля в море человеческих образов.

– О чем-то таком говорит иногда отец, – проговорил Йерун. – Он тоже присматривается к людям.

– У родных мысли сходятся, – усмехнулся мастер. – Жаль, я не вижу работ Антония. Прежде его, как и тебя сейчас, занимали узоры и звери. Он и слышать не хотел о людях, пока ходил в учениках у деда.

– Но ведь люди по большей части некрасивы. Не знаю, чем там любуются итальянцы.

– Некрасивы? – весело прищурился мастер Ян. – Неужто все до единого?

Йерун понял, что сказал чепуху, не подумав, и умолк. Между тем мастер продолжал:

– Я же не говорю, что мы обязаны изображать всех людей богоподобными. Но и не создавать всех по единому образцу, лишь бы они играли отведенную художником роль. Люди не всегда красивы, но всегда многообразны. Отличаются внешностью, нравом, занятиями. Манерой одеваться, в конце концов. Одна и та же шляпа не сидит на двух разных головах одинаково. Тому, кто сумеет уловить это, откроется неиссякаемый источник сюжетов и образов.

– И все равно я нахожу небывалое более интересным, – продолжал упрямиться Йерун. – Оно меня вдохновляет.

– Вдохновляет сам труд. Если только браться за него с охотой. Просто ты мало видел людей. Или не присматривался к ним внимательно. Это несложно исправить, на то и дана человеку учеба. Можешь считать, что тебе повезло – Брюгге город большой, народу в нем много. И все разные.

– Что я должен делать?

– Смотреть и видеть. Наблюдать за людьми. Находить и учиться изображать именно необычное, интересное. Это может снабдить тебя материалом на многие годы вперед, понимаешь?

– Но как же мастерская?

– В мастерской поупражняешься с тем, что прежде отыщешь в городе. Я не ограничиваю тебя, можешь бывать где хочешь и сколько хочешь. Ну, само собой, чтобы мне потом не пришлось вытаскивать тебя из городской тюрьмы, – усмехнулся мастер. – Главное – подмечай интересное в людях. И рисуй по свежей памяти – никакая голова не сохранит увиденное лучше рисунка. Главное, пойми, Йоэн, я не направляю тебя праздно шататься по городу. Это учеба и труд. Из этого ты вынесешь больше, чем имел до прихода в Брюгге. Именно таким образом упражняется часть моих подмастерьев – те, кому это нужнее. Иные выполняют работы вне мастерской – трудятся у заказчиков или помогают мне по хозяйству. Но каждый из них подмечает и делает зарисовки. Я скажу Петеру взять тебя в товарищи. Заодно он покажет тебе город.

Йерун слушал, не перебивая.

– Среди твоих дорожных рисунков, – продолжал мастер Ян, – уже есть подобное. Тот бродяга с коробом за спиной. Ведь ты встречал его, верно?

– Да, мы разговаривали.

– И он не показался тебе скучным.

– Нет, наоборот! Я изобразил его без прикрас, таким, каким увидел.

Йерун в самом деле прекрасно запомнил коробейника Микеля и его сказку про сено. После той встречи он еще несколько раз повторил по памяти рисунок, подаренный Микелю, – уж больно ярким оказался образ бродячего торговца – бывшего книжника. Один из рисунков Йерун сделал серебряным грифелем – подарком коробейника. Юноша никогда не держал в руках такого инструмента, ему не терпелось опробовать новый грифель в деле. Серебро оставляло на бумаге и дереве тончайшую линию, однако след серебра держался не в пример крепче следа свинца – стереть его хлебным мякишем оказалось невозможно.

– То-то и оно, Йоэн. Ты задержал взгляд, и взгляд открыл тебе многое. Нам, художникам, не следует пренебрегать этой возможностью. Сделай привычным то, что уже удается тебе по наитию. Тогда ты приблизишься к тому, чтобы в свой черед стать мастером.

Фокусник

На углу возле рынка кожевников торговали всякой всячиной – кто с легких складных столов, заменяющих прилавки, кто раскладывал свой товар на бочонках и сундуках, кто и вовсе довольствовался куском холстины, расстеленной прямо на земле. Продавали здесь все понемногу – большей частью старую, видавшую виды одежду, утварь и прочее, чему лучшее место – лавка старьевщика. Или свалка. Могло показаться, что многие продавцы выставляли здесь свое имущество, подчас последнее, не желая просить милостыню. И на этот товар находились покупатели – у бросовых вещей и цены были бросовые. На таких «мышиных рынках» художники иногда присматривали занятные вещицы для своих мастерских – на них недурно было упражняться в рисовании и живописи.

Именно за этим пришли сюда Йерун и Петер – тот самый верзила, который первым встретил Йеруна в доме дяди. Петер был на пару лет старше Йеруна. Внешне он изрядно походил на быка – большого, тяжелого и грозного с виду, однако смирного нравом и весьма добродушного. Двое подмастерьев быстро сдружились.

Петер с видом знатока рассматривал горшки с оббитыми краями, оловянные кружки и масляные лампы. Йерун, скучая, вертел головой по сторонам, стараясь отвлечься. Он, надо сказать, недолюбливал чужое старье. Каждая из вещей представлялась ему одушевленной, хранящей память о жизни предыдущих хозяев. Чаще всего эта память оказывалась недоброй, душной, как спертый воздух в забытом чулане, пыль из которого пора выгребать лопатой. Прикасаться к такому лишний раз не хотелось. Конечно, в мастерской отца старые вещи преображались, взгляд и рука художника давали им новую жизнь и смысл, какого предмет не знал прежде, но здесь, на «мышином рынке», подобного было не достичь. Множество вещей, каждая со своей историей, в несколько минут утомляли взгляд и фантазию.

Недавно Йерун подвергся настоящему испытанию. Он надолго запомнил, как они вдвоем с Петером оказались в доме городского богатея – забыл, правда, что за нелегкая занесла их туда. С первого взгляда Йеруна удивило то, что дом, хоть и достаточно велик, выглядит почти заброшенным – в нем как будто проживало слишком мало людей, чтобы наполнить комнаты и коридоры жизнью. Повсюду царило запустение и застарелый беспорядок – он, судя по всему, и был настоящим хозяином дома. Тот же, кого называли хозяином люди, принимал посетителей в постели – так как был тяжело болен. Богач оказался человеком преклонного возраста, годы и болезнь не успели погасить в нем только самые последние искорки жизни. В постели сидел некто, больше всего похожий на живой скелет, обтянутый пергаментом. Возле постели хлопотали нотариус и священник из ближайшей церкви – первый занимался завещанием, второго долг обязывал позаботиться о душе умирающего. Родных и близких в доме не оказалось – в прежние годы богач, слывший небывалым скупцом, разогнал и отвратил от себя всех.

– Умирает, потому что слишком скуп, – тихо поделился с подмастерьями художника нотариус. – Пожалел денег на лекаря, а теперь уже поздно пить отвары. Знал бы он, почем нынче устроить похороны – о!

– Что бы он сделал?

– Ожил бы после смерти на пару часов, чтоб самому донести свой труп до кладбища! – сердито ответил нотариус.

Итак, людей у постели умирающего собралось немного. Зато добра здесь было собрано столько, что хватило бы на два таких дома, заполненных обитателями самого разного возраста и рода занятий. По углам и вдоль стен громоздились ларцы, сундуки и ящики, а где их не было, всевозможное имущество лежало наваленное грудами. Старик-хозяин давал деньги в рост, и в последние годы охотно брал в залог все, что только ни предлагали попавшие в его лапы. Йерун разглядел множество пар обуви – мужской, женской и даже детской, от добротных охотничьих сапог до простецких деревянных башмаков, подчас старых и негодных. Была здесь и конская сбруя, и ворохи одежды, и ящики со всевозможным инструментом, утварью и посудой – оловянной, серебряной и даже стеклянной, считавшейся роскошью. Бросилось в глаза снаряжение рыцаря – шлем с забралом, меч и щит, и турнирное копье в придачу, – видно, нужда заела некоего благородного сеньора либо его наследников. Заела настолько, что рыцарь оставил у ростовщика свои доспехи и дорогие и почетные трофеи, взятые на турнире или в бою. У кровати умирающего в строгом порядке, напоминающем построенную в каре баталию[6] пикинеров, стояли ларцы, набитые монетами. В темном углу сиротливо притаилось распятие – видно было, что о нем хозяин если и думал, то в последнюю очередь.

Йеруну подумалось, что явись сюда ангел, он так же тихо встанет в углу, не находя сил поднять отягченную грехами душу умирающего. Зато бесам в доме скупца было раздолье – они, казалось, кишели среди вещей, отвратительные, серые и косматые, похожие не то на больших мышей, не то на ожившие хлопья пыли, которой на хозяйском богатстве скопилось предостаточно. Они перебирали добро богатея, выискивали в его нагромождениях вещи подороже и, издеваясь, подсовывали хозяину – ведь известно было, что на суд Божий он явится нагим и босым, что не сможет прихватить с собой ни единой монетки. Слева от кровати юноша разглядел невысокую приоткрытую дверь – видимо, дверь кладовой. Он не сомневался, что именно там, в тесноте и пыли накопленного не впрок богатства, уже притаилась, ожидая своего выхода, сама Смерть.

Йерун зажмурился и перекрестился, стараясь унять разошедшееся воображение – он уже в который раз давал себе слово, что заострит внимание на людях, не отвлекаясь на небывальщину. Небывальщина теснилась, уступая место образам людей, но исчезать совсем не собиралась.

* * *

– Хэй, дамы и господа! Не проходите мимо, глядите сюда! Гостей не обижаем, игрою забавляем! Ловкие руки, забавные трюки! Не захочешь глядеть – после будешь сожалеть!

Йерун повернулся на голос. Шагах в десяти в стороне от рядов, торгующих старой рухлядью, в тени невысокой стены из темного кирпича особняком стоял прилавок, не похожий на соседние. Во-первых, это был широкий и крепкий стол. Во-вторых, ни на нем самом, ни вблизи него не было видно никакого товара – юноша разглядел только несколько мелких предметов, назначение которых понял не сразу. Людей зазывал, размахивая руками, необычного вида человек в красном одеянии и высокой черной шляпе.

Лицом он не походил на фламандца – человека отличала смуглая кожа и большие черные глаза, густые кудрявые волосы цвета воронова крыла достигали плеч. В какой-то момент он повернулся в профиль, и форма его носа живо напомнила Йеруну рассказы о диковинных птицах папагаллах – точь-в-точь такими описывали их клювы. У стола уже собирались люди – человек восемь или десять, подходили все новые, но, сколько бы их ни толпилось на небольшом пятачке, черноволосый не терялся среди них. Он оставался заметным подобно черному грачу, присевшему на ограду курятника.

– Дружище. – Йерун потянул Петера за рукав и указал в сторону черноволосого.

– А, этот, – повернул голову подмастерье. – Давненько его не было видно. Взгляни, лишним точно не будет.

– Кто это? – спросил Йерун.

– Мы его Французом зовем, так оно вернее, – охотно ответил Петер. – Имена он меняет как перчатки. Не то Жерар, не то Жильбер, не то Франсуа – черт его разберет. То вдруг исчезнет на месяц, то опять появится. Забавляет публику, – слыхал, как он стихами треплется?

Не то Жерар, не то Жильбер продолжал шуметь, поток его прибауток казался неиссякаемым. Он умолк лишь ненадолго – и вскоре народ вокруг стола принялся смеяться и хлопать в ладоши. Обойдя толпу со стороны, Йерун увидел, что черноволосый поставил на стол маленькую собачонку с шутовским колпаком на голове. Француз взял в руки обруч, поднял над столом, и собачонка несколько раз прыгнула через него, а после присела на задние лапки и словно поклонилась публике, снова вызвав аплодисменты.

– Вуаля! – сказал черноволосый. Голос его звучал резко, а слова он произносил так, как будто ему слегка зажали ноздри. К тому же он заметно картавил.

– Это он так, для затравки, – пояснил Петер. – Промышляет-то Француз другим.

– Чем?

– Смотри, сам увидишь.

Тем временем черноволосый убрал обруч, спустил собачку на землю и посадил на поводок, закрепленный под столом. Затем на столешнице появились круглый орешек и два небольших стаканчика.

– А ну, кто не боится слегка обогатиться? За зоркий глаз – горсть стюверов тотчас!

Люди не сразу решились откликнуться. Наконец вперед шагнул невысокий толстый человек в темно-зеленом плаще, с круглым, похожим на вымытую репу, лицом.

– Я играю, – объявил он. – Ставлю три стювера!

– Ай, сударь, нехорошо! – заупрямился Француз. – Уважьте старинную игру! Пять!

– Четыре! – немного уступил толстяк. – И ни на грош больше, так и знай.

– Что ж, с малым затеемся, позже разогреемся! Кручу-верчу, запутать хочу! – Черноволосый, ухватив по стаканчику в каждую руку, принялся перекатывать орешек по столу. В какой-то момент орешек исчез из виду, и Француз принялся шустро двигать стаканчики. При этом он не переставал сыпать прибаутками.

В первый раз толстяк проиграл четыре стювера. Пожелав отыграться, проиграл еще четыре. Затем удвоили ставки, и на третий раз толстяку повезло – он вернул свое.

– Вуаля! – воскликнул Француз. – Глядели зорко – получайте монет с горкой!

На четвертый раз обладатель зеленого плаща удвоил свой выигрыш, ссыпал монеты в кошель, висящий на поясе, и удалился с самым довольным видом. Француз, сняв шляпу, раскланялся, тряхнув копной черных волос. Он приглашал следующего игрока. Йерун направился было к столу.

– Не вздумай! – Петер ухватил его за рукав. – В исподнем домой вернешься!

– Отчего? – удивился Йерун.

– Плут он, мошенник! В эти чертовы стаканчики нипочем не выиграть, если сам Француз не позволит! Он и позволяет время от времени, а не то бы уже давно обходили его стороной! Да еще фокусами перемежает, вроде как потеха для публики, не игрою, мол, единой! Народу на рынке как мух в отхожем месте, простаки не переводятся! Стой лучше, смотри!

Следом за толстяком играть вызвался долговязый парень, настолько высокий, что для наблюдения за руками черноволосого ему пришлось согнуться едва не пополам. Первый раз Француз позволил ему выиграть, но после взял удачу в свои руки. Теперь уже верзиле пришлось раз за разом лезть в кошелек за новыми монетами. Он, как завороженный, смотрел на мелькавшие с удивительной быстротой стаканчики, даже разинутый в самом начале рот закрыть забыл. Снова и снова, едва дождавшись, когда руки Француза остановятся, он тыкал пальцем то в один, то в другой стаканчик, и всякий раз попадал в пустой. Публика галдела, раззадоривая простодушного верзилу. Снова сунувшись в кошелек и не найдя там монет, он сорвал с головы шерстяной колпак, с размаху бросил его на стол и тут же проиграл. В следующий раз ему наконец повезло, или же Француз сжалился. Как бы то ни было, бедолага сумел отыграть колпак обратно.

– Впору бы, сударь, вам остановиться! В церковь зайти да святым поклониться!

К столу тем временем рвался следующий – он только что подошел и не видел, как верзилу освободили от денег. Француз приветственно раскланялся. Замелькали стаканчики…

– Простите великодушно! – В толпе зевак показался новый человек, худощавый, неприметной наружности, с очками на носу. Он задирал подбородок и скашивал глаза, стараясь попасть взглядом в стекла очков, а ступал неуверенно, то и дело натыкаясь на людей и прося прощения. На его голове красовалась шляпа мирянина, но одеяние было похоже на рясу монаха-доминиканца, правда, на треть состоящую из заплат.

Всем своим видом новый человек словно изображал старую пословицу «Нищему и вору все впору». На него не обращали внимания – Француз, не переставая балагурить, вытрясал кошелек уже пятого горожанина, охочего до легких стюверов. А близорукий – или притворяющийся таким – между тем занялся подобным промыслом, только по другую сторону толпы зевак. И совершенно бесшумно. Ловко орудуя чем-то, зажатым между пальцев, – ни ножа, ни ножниц в его руке Йерун не разглядел, – он срезал пару кошельков, упрятал их за пазухой и исчез так же незаметно, как и появился.

– Дружок Француза, – кивнул в его сторону Петер. – Трясут простаков в четыре руки. Шуметь бесполезно – оба платят налог.

– Неужто в Брюгге узаконены воровство и обман? – удивился Йерун.

– А у вас в Босхе по-другому? – усмехнулся Петер. – Ну, в законах об этом, положим, ясно – о налогах для воров ни слова. Для них прописаны плеть, клеймо и прочая, и прочая, вплоть до виселицы. Но это для бедных и жадных. А кто поумнее да поудачливее, платит налог. Начальнику городской стражи. Он их за это не хватает и не тащит на правеж.

– А городской магистрат?

– В счастливом неведении. Не то начальнику стражи пришлось бы делиться. А значит, и Французу – раскошеливаться сильнее. И драть здесь глотку не только в базарный день!

Между тем Француз отставил стаканчики в сторону – теперь он снова развлекал толпу фокусами. Взяв монету, он уронил ее в глиняный кувшин, и тут же извлек ее через дно сосуда, просто проведя по нему ладонью. Потом, щелкнув пальцами, вытащил ту же монету из-за уха одного из зрителей. Потом снял шляпу, показал всем, что в ней пусто, – и после из шляпы, поставленной на стол, выпорхнул голубь. Люди хохотали и хлопали в ладоши, на стол и в шляпу сыпались монеты.

– Дядюшка Француз! – К столу через толпу протолкался взъерошенный круглолицый ребенок лет девяти. – Дядюшка Француз!

Мальчишка подошел к столу фокусника и задрал голову, ухватившись руками за край – столешница пришлась вровень с его носом. Фокусник остановился на середине прибаутки, уставившись на внезапного собеседника.

– Ты ведь настоящий чудодей, верно? – Ребенок смотрел в черные глаза фокусника, не отрываясь.

– А то как же! – весело подмигнул Француз.

– Вот! – Мальчик со звоном положил на стол монетку. – Продай мне фокус.

– Это какой же?

– Мой отец в море. Третий год ни слуху о нем. Пусть вернется!

Сделалось тихо. Француз опустил глаза и ненадолго замолчал. С него мгновенно сошел тот бесшабашный и нахальный вид, который был при нем с начала представления. Фокусник поднял со стола монетку и сунул ее назад в руку мальчишки.

– Это непростой фокус, – негромко произнес он. Теперь он говорил медленно, как будто с трудом подбирал слова. – Небыстрый. Я попробую. Расскажешь, как получится. Денег не нужно – я не беру с… с детей. Ну, ступай, ступай!

«Мастер, удали камень!»

Каждый день, проведенный в компании Петера в городе, приносил Йеруну все новые и новые образы людей. Вскоре он признал, что мастер Ян прав, и люди в своем пестром многообразии не уступают чудным созданиям, порожденным воображением, – нужно только приглядеться и запомнить, а после запечатлеть в самом ярком, самом необычном сюжете.

А необычного было хоть отбавляй. По каналам, соединяющим город с морем, приходили торговые суда, и тогда можно было увидеть моряков и купцов, нередко – чужеземцев. На улицах можно было встретить знатных сеньоров и дам – в Хертогенбосе высокородные господа оказывались нечасто. Встречались здесь и рыцари в сопровождении оруженосцев, и наемники-ландскнехты в пестрых, вызывающе ярких одеждах и беретах, изукрашенных перьями. Этим как будто было наплевать на законы, которые строго предписывали допустимые цвета и виды одежды для каждого сословия.

Здесь же можно было встретить иудеев – эти держались обособленно. Христиане посматривали на них с опаской и зачастую не скрывали неприязни. Иудеям без конца припоминали распятие римлянами Иисуса Христа, приписывали надругательства над Святыми Дарами, чернокнижие и даже питье человеческой крови, хотя свидетельств тому не находилось. Иудеи отвечали тем же. Их одежда и весь облик отличался от облика христиан – иноверцы носили длинные бороды и островерхие широкополые шляпы-юденхуты, вдобавок на их одежды нашивалась особенная желтая метка, позволявшая видеть иудея издалека. Впрочем, черты лица и особенный говор выдавали их лучше всяческих меток. Иудеи занимались торговлей и ростовщичеством, брались за любую кропотливую работу – среди них встречались мастера самых разных ремесел, от портных до ювелиров. К тому же иудеи слыли самыми искусными лекарями – поговаривали, что лекари-христиане тайком общаются с ними, перенимая опыт.

Хватало здесь торговцев и мастеровых, шутов и музыкантов самого разного, самого причудливого вида. Хватало и людей, нечистых на руку.

Что и говорить, в большом торговом городе, каким был Брюгге, желающих нажиться неправедным способом, набиралось великое множество. Речь не шла даже о нечестной торговле, о нарушении обязательств по заключенным сделкам – подобное было обыденностью и в Хертогенбосе, время от времени тяжб велось столько, что судьи трудились, не зная отдыха. Кто-то обманывал намеренно и весьма безыскусно, кто-то попросту небрежно вел дела и раздавал обещания, но подчас встречалось такое, во что трудно было даже поверить. В своей нелепости подобные случаи могли бы сравниться с маргиналиями, шутливыми картинками на полях книги, если бы те явились с листа бумаги в жизнь. Глупость порождала невежество, за которым увязывалось корыстолюбие. Рядом с иными мошенниками проходимец Француз со своими фокусами и стаканчиками, даже взятый вместе с товарищем, крадущим кошельки у зрителей, казался едва ли не праведником.

* * *

Однажды подмастерья художника Яна ван Акена трудились в доме очередного заказчика – зажиточного бюргера Гуго Даса. Минхерт Дас, владелец сыроварни, пожелал украсить резьбой новую деревянную мебель в своей столовой. Теперь Йерун и Петер, расположившись в доме бюргера, придумывали рисунок для будущей резьбы. Позже, когда все задуманные узоры будут подробно отрисованы и одобрены самим хозяином, работу художников можно будет считать завершенной – дальше дело за резчиками по дереву. Сам хозяин – уже немолодой, плешивый и обрюзгший, с выпирающим животом, с шеей, казавшейся толще довольно крупной головы, расположился здесь же, за столом. Компанию ему составляли мужчина и женщина в монашеских одеяниях. Но рясы на них были явно с чужих плеч, а их манеры – далеки от монашеских. На столе возвышался внушительных размеров кувшин, судя по всему, не с водой.

– Плохо дело! – печально поведал «монахам» Дас. Та важность, с которой он, будучи трезвым, разговаривал с молодыми художниками, улетучивалась по мере того, как бюргер хмелел.

«Монахи» участливо закивали, не забывая наполнять стаканы. Все трое были настроены на грустный лад – в этот раз собутыльников посетила печаль такого рода, которую нельзя утопить в стакане. Изгнать ее было, пожалуй, не сложно и без поклонения Бахусу, но причина крылась не в сложностях изгнания. Йерун уже не в первый раз подмечал, что некоторые люди умеют говорить о плохом с каким-то неясным, извращенным удовольствием. Особенно страстно печали и тревоге предаются те, с которыми ничего плохого не происходит. Так, минхерт Дас, не зная нужды, жил-поживал в собственном доме и попивал вино в компании, пока Петер и Йерун трудились над украшением его жилища, а сыроварня исправно приносила доход и не требовала ежечасного присутствия хозяина.

И все же именно сейчас Дас был уверен, что дела его идут из рук вон плохо, и будет только хуже.

– Старый стал, ленивый! – жаловался он собутыльникам. – Теряю былую хватку! Я же каким прежде был – ух-х! – Дас сжал кулак и воинственно потряс им в воздухе. – Они у меня пикнуть не могли!

– Никто не молодеет, – глубокомысленно заметил «монах», опрокинув кружку.

– Вам бы о душе подумать, – вставила «монахиня».

– Думаю. – Хозяин принял смиренную позу. – В храм жертвую, небось, не пожалуются! А голова, все едино, уже не та! Не поспеваю за каждым работником! Все думается мне, воруют, прохвосты, а уличить не могу! Старею! – взревел он, потянувшись к кувшину. – Не тот ум, что прежде был!

– Храни нас Дева Мария! – шепнул Петер Йеруну. До него начало доходить, кем были те самые «они», которым грозил Дас. – Хозяин-то наш, по всему видно, скаред. Беда будет, как до расчета дойдет!

– Угу, – отозвался Йерун. Из иных заказчиков, не слишком скорых на оплату, художникам приходилось вытрясать деньги едва ли не всей гильдией. Как такие люди совмещали в себе честолюбие, ради которого они обращались к живописцам, и отсутствие страха перед обретением дурной славы бесчестного человека, оставалось загадкой.

Между тем собутыльники хозяина, по-видимому, успокоились насчет спасения его грешной души и теперь задумались о его теле. Точнее, об укреплении разума, на расстройство которого с самого начала сетовал Дас.

– Гуго, друг! – «Монах» уже привалился к плечу хозяина, однако, спохватившись, исправился: – Сын мой!

– Друг! – в голос проревел Дас.

– Можно помочь твоему горю!

– Помолитесь за меня… Друзья! – всхлипнул Дас. – Пусть Пресвятая Дева вернет моему разуму ясность!

– Мы-то помолимся, – пробормотал «монах». – Да мало одних молитв.

– Чего же еще-то?

– На Бога надейся, а сам не плошай, – вклинилась «монахиня».

– Что ж мне делать-то? – недоумевал бюргер.

– Тебе бы лекарю показаться! – подсказал «монах».

– Лекарю! – надулся Дас. – Да он просто за «показаться» пять стюверов возьмет! А как я ему растолкую насчет ума?

– Растолкуешь – так, мол, и так, камень у меня в голове!

– Ты… шутить со мной вздумал? – побагровел хозяин. Казалось, сейчас он схватит «монаха» за шиворот и начнет трясти – рядом с тучным бюргером тщедушный «монах» казался ребенком или, самое большее, подростком.

– Какие ж тут шутки, сын мой! – «Монахиня» пришла товарищу на выручку. – Это же знание народное, мудрость! Старые-то люди зря говорить не станут! Если кто разумом ослаб или, скажем, рассудком тронулся, так и говорят о нем – мол, камень у человека в голове!

– Lapis insania, что означает «камень безумия»! – «Монах» поднял палец к потолку с таким видом, как будто нашел на нем латинскую надпись и желал немедленно показать ее собутыльникам.

– Ляпис, стало быть… – Дас пощупал шишку, внушительно набухшую на его голове чуть выше лба. Вероятно, вчера хозяин сыроварни не пожелал поклониться низкой дверной притолоке в кладовой и тут же был наказан за непомерную гордыню.

«Монах», заметив его движение, поспешил воспользоваться увиденным:

– Он даже выступает у тебя, сын мой! Набряк под кожей, что твой гнойник! К лекарю тебе надо, пускай вырежет!

– Но пять стюверов! – упорствовал Дас.

– Но ясный ум! Как возьмешься с ним за дело, как попрет в гору достаток! – подзуживал «монах». Его приятельница тем временем бойко сыпала латынью.

Бюргер выглядел растерянным. Теперь он держался одной рукой за шишку на лбу так, как будто боялся, что она отвалится сама. Другою сжимал висящий на поясе кошель – с ним прижимистому бюргеру явно не хотелось расставаться.

– Я помогу тебе, сын мой! – горячился «монах». Он трезвел на глазах: его язык перестал заплетаться, в движениях появилась резвость. – Знаем одного лекаря, пришлого! Он и искусник, и нежадный! За полцены городских лекарей уважит страждущего! Исцелит!

– Два с половиной стювера! – подсчитал Дас.

– За ясный ум!

– А, была не была! – Бюргер хлопнул себя ладонями по пузу. – Зовите вашего искусника! Да смотрите, чтобы цену не вздумал задрать!

«Искусник-лекарь» появился вскоре. Был он еще пьянее, чем вся троица, обеспокоенная камнем в голове хозяина. Первым делом он потребовал вина и, залпом осушив стакан, принялся за работу.

– Здесь? – спросил он, ткнув пальцем в шишку на лбу минхерта Даса.

– Здесь, – хором ответили все трое.

– Режем, – решительно объявил лекарь.

Он вывалил из сумки на стол весь свой инструментарий – несколько грубого вида ножей. Те с грохотом ссыпались на скатерть. О том, чтобы прокипятить их перед операцией, «искусник» то ли забыл во хмелю, то ли не знал никогда. Пациента обступили втроем и начали прикручивать полотенцами к креслу. Бюргер то ли заподозрил неладное, то ли просто испугался – он начал было сопротивляться, впрочем довольно вяло.

– Худо дело! – сказал Йерун Петеру. Пьяная троица была так увлечена поиском lapis insania, что о подмастерьях забыли начисто. – Сейчас этот коновал всю голову хозяину за здорово живешь искромсает! Отвлеки их, что ли, я за стражей!

– Стража здесь не поможет, – серьезно возразил Петер. – Это же не разбойники!

Йерун вопросительно взглянул на товарища. Тот мигом нашел ответ:

– Беги на соседнюю улицу! Там живет половина гильдии городских лекарей. Скажи им, что шарлатан пришлый в доме бюргера лечением промышляет! Для прохвостов местные мастера страшнее стражников!

Петер оказался прав. Четверти часа не прошло, как в дом хозяина сыроварни с гомоном, криками и бранью ворвалось десятка полтора разгневанных последователей Эскулапа. Шарлатана схватили и выволокли на улицу – явно не для научного диспута. Двоих пьяниц в монашеских одеяньях как ветром сдуло, а подмастерьям живописца Яна ван Акена осталось отвязать от кресла и отпаивать остатками вина совсем ошалевшего хозяина. Шишка осталась при нем, кошель со стюверами сгинул в суматохе.

– Я так и не узнал, есть ли в его голове камень, – проворчал Петер, возвращаясь в мастерскую.

– Даже если камня нет, глупости ему не мешало бы убавить, – ответил Йерун.

* * *

Несколько лет спустя Йерун, уже признанный в Хертогенбосе художник, изобразил эту нелепейшую историю на одной из своих картин – почти так, как видел, с той лишь разницей, что на картине операция проводилась на улице. Йерун написал людей самыми обыкновенными, однако в ходе работы все же дал волю фантазии. Лекарь-шарлатан вместо шапки получил перевернутую воронку, голову «монахини» теперь придавливала тяжелая книга – образ обширных, но бесполезных знаний особенно полюбился Йеруну. Пресловутые камни безумия под кистью художника превратились в невзрачные цветочки. Принимая работу, заказчик от души посмеялся, однако нипочем не захотел поверить, что написанное на картине – правда.

– Чистая правда, господин, – подтвердил Йерун. – Когда подолгу наблюдаешь за людьми, можно увидеть небывалое своими глазами.

Перед зеркалом

– Не могу угодить ей, не могу – и все тут! Так и этак изображал, и анфас, и в профиль, и вполоборота, все не то! И ладно бы я портреты писать не умел, или было бы там что-то этакое!

По пути к дому заказчика Петер внезапно разворчался. Обычно добродушный и спокойный, сегодня он был сердит, и даже слишком. С его слов Йерун вскоре понял, в чем дело.

Петер писал портрет супруги богатого купца. Казалось бы, для обученного живописи человека нет ничего проще – людей Петер изображал с охотой едва ли не большей, чем Йерун – чертей и альраунов. Но заказчик, а точнее, заказчица оказалась на редкость привередливой особой. Йеруну предстояло побывать у нее впервые. А Петер, похоже, уже успел потерять не только счет времени, но и собственное терпение.

– Я одних только грифельных набросков сделал уже штук сорок, – делился Петер по дороге. – Сколько тружусь над этим, тут два портрета написать можно, в рост, понимаешь?

– А ей не нравится?

– Ничего такого не говорит. Только просит, сделай, мол, еще. То так, то эдак, то теперь вот так! – С этими словами Петер передал товарищу сумку с инструментами и встал в какую-то немыслимую позу – повторить ее Йерун бы не взялся.

– Что ж ей нужно?

– Я разумею, не портрет. Пожалуй, сама возня вокруг нее!

– Я не понимаю!

– А чего тут понимать? Жена молодая, муж ей в отцы годится. На прихоти ее денег не жалеет, кормит-поит, а сам не то… Ну вот, скучно хозяйке.

– А ты сегодня зол!

– Обозлишься тут! Я пустых дел страх как не люблю! И дядя твой не любит, и отец, надо полагать, тоже! Потому они и мастера, что на чепуху в свое время не разменивались! Мне мастер Ян объяснял, правда, вначале, мол, не чепуха это.

– Помню, – кивнул Йерун. – При мне же говорили.

– Да, он сказал, упражняйся, мол, сколько ни доведется, хоть месяц, хоть два. Она одна за десятерых сойдет. Все опыт. Умом понимаю, что так, а работаю уже через силу! Это мне, мастеровому, завершить бы заказ да дальше трудиться, работы еще невпроворот. А ей – хоть до второго пришествия, пока не надоест! Достаток есть, хлопот особенных не заметно. Вот и забавляется.

– Может, заигрывает?

– Чего там! Слюни можно подобрать, дело пустое. Мастеровые для таких, как она, не мужчины, так, прислуга со стороны. Такие дамы если мечтают, то о сеньорах! Да желательно, чтобы вели себя, как в «Романе о розе» написано.

Йерун подумал, что если так, то Адель в самом деле была чем-то особенным, из тех прекрасных счастливых случайностей, что происходят одна на тысячу. Подумал – и поспешил отогнать мысль о Белой даме – страшная тоска могла подступить мгновенно.

– Какой-такой роман? – спросил он.

– «Роман о розе». Печатают его в виде книжки, а сочинили лет двести тому назад. Кажется, французы. Я раз у нее увидел, так вспомнил. Она же мне как-то читала оттуда, пока я работал! Чтобы самой развлечься. А мне те вирши не в радость.

– Она грамотная?

– Да, представь себе. Так я о романе. Там какой-то парень забрел в сад, увидел девушку, а дальше все как обычно. И обо всем этом – необыкновенно длинно и чертовски нудно! Он только со сторожем в саду полдня раскланивался. А тот полдня увещевал его, мол, тебе тут, парень, не место! Они, кто сочинял все это, на сторожей-то в чужом саду хоть раз натыкались?

– Да, те болтать не любят! Палкой по хребту и за шиворот – вот и весь разговор!

– Я сам раньше пробовал читать – не смог! Небом клянусь, так долго о коротком рассказывать только французы умеют, они те еще болтуны! А кто-то начитается и туда же! Понапридумывают себе сеньоров, каких в жизни не встретишь! Как же это… – Петер запустил пальцы под шапку и поскреб макушку, вспоминая сложное слово. – Кур-ту-аз-ных!

– Каких-каких? – переспросил Йерун.

– А вот таких, изысканных, что ли. Чтобы на лютнях играли, да стихами разговаривали, да про естество – сплошными загадками.

– Загадки про естество – так это же весело!

– Тьфу, пропасть! Не те загадки, Йерун! Не те, что мы за пивом загадываем!

Йерун вздохнул. Кажется, день обещал выдаться не из легких. «Чем бы помочь Петеру? – подумал он. – Бедняга, чего доброго, не сможет работать как следует. Никогда не видел его таким сердитым!»

Петер, похоже, подумал о том же самом. Он задрал голову, посмотрев на небо – погода стояла ясная, глубоко вдохнул и шумно выдохнул:

– Ну, полно ворчать-то. Работать будем! Все же женщину молодую писать, а не камень глупости из Лубберта Даса выколупывать!

Вспомнив камень глупости в голове незадачливого бюргера, друзья долго смеялись. Дело в том, что именем Лубберт во Фландрии и Брабанте называли простофиль. Простофиль было много, но имя Лубберт Дас звучало так громко и горделиво, как будто его обладатель занимал должность бургомистра, не меньше.

– И то верно! – улыбнулся Йерун. – Дам рисовать куда приятнее!

– Послушай, а не выручишь меня? – спросил вдруг Петер.

– Чем я-то могу помочь?

– Начни сегодня ты, сделай ее набросок! По-своему. У тебя взгляд чудной, с моим несхожий. Может, у тебя получится угодить хозяйке. Я потом все напишу, красками-то я работаю споро. Рисунок мне с нее никак не дается!

– А рисунки-то у тебя с собой есть? – поинтересовался Йерун. – Взглянуть не помешает!

– Все там, на месте. Она же от них не отказывается, работу мою не бранит. А остановиться не может! Еще, мол, да еще попробуй. А для меня это значит, что я с рисунком не справился, раз дальше двигаться не могу. Мне как мастеровому это обидно!

– А какая она из себя?

– По мне – обыкновенная, хозяйка и хозяйка. Не была бы такой привередливой – счел бы ее даже недурной наружности. Придем – сам увидишь. И ее саму, и мои наброски. Да вот уже и дом виден. Считай, пришли.

У хозяйки была светлая кожа, где следует, окрашенная здоровым румянцем. Большие серые глаза глядели с любопытством. В сочетании с пухлыми губами и волнистыми белокурыми волосами, выбивавшимися из-под белого чепца, взгляд этих глаз создавал впечатление, что хозяйка остается ребенком. Миловидной девочкой, может быть, единственной дочерью большого семейства. Вероятно, избалованной вниманием и любовью старших – прежде отца и братьев, а теперь пожилого мужа, потакавшего прихотям молоденькой жены.

Однако, несмотря на неуловимую детскость в своем облике, хозяйка была женщиной в расцвете красоты и силы, и Йерун увидел именно это. Он нередко сравнивал облик людей с внешностью птиц – это сравнение нравилось ему особенно. Птиц Йерун любил, и знал великое множество, и охотно изображал при всяком удобном случае. В этот раз он впервые увидел женщину, внешне схожую с лебедем. Что тому послужило причиной, он не стал бы даже раздумывать – белизна лица и шеи, какая-то особенная стать или, может быть, форма носа – чуть более крупного, чем предписывали идеалы красоты, но смотревшегося удивительно гармонично. Скорее всего, все вместе.

К приходу художников женщина принарядилась – на ней был праздничный чепец и нарядное платье: бирюзового оттенка, с широкими рукавами. Дамы нередко подпоясывались высоко, под самую грудь – такой намек на беременность считался весьма красивым. Так же поступила и мефрау Лебедь (так Йерун успел прозвать ее про себя), однако высоко поднятый пояс лишний раз подчеркнул не живот, а высокую, весьма внушительного размера грудь хозяйки.

«Как же сильно раздосадован Петер, если не любуется ею!» – подумалось Йеруну. Он и сам, пожалуй, залюбовался бы и испытал все мыслимые восторги, но только не теперь, когда любой помысел о женской красоте мгновенно будил воспоминания о любви Белой дамы. Впрочем, взглянув на наброски, сделанные Петером, Йерун убедился, что его товарищ потрудился на совесть, весьма похоже изобразив лицо хозяйки с нескольких ракурсов. Были изображения и в полный рост, и по пояс. Проще сказать, для фантазии Йеруна после всего этого множества рисунков простора не оставалось. «Чего же ей еще желать?» – спросил себя юноша. И тут же вспомнил слова, когда-то услышанные от отца: «Предоставь женщине выбор, и познаешь вечность». Тогда юноше невдомек было, что они значат.

Он решился спросить хозяйку о ее пожеланиях или предпочтениях – и вскоре начал понимать, отчего сердится Петер. Оказалось, что мефрау Лебедь – или Анна, как звали ее на самом деле, – говорит гораздо больше, чем хотелось бы ее собеседнику. И говорит большей частью о своей особе.

– Ах, уныние – мой тяжкий грех, – щебетала она. – Вы и представить себе не можете, господа живописцы, как мне не по нраву собственная внешность! Ну что, что красивого люди находят в этих пухлых щеках? В этом торчащем вперед носе? В этих глупых светлых кудряшках? Знали бы вы, как угнетает видеть все это каждый день! – Она указала рукой на овальное зеркало в резной раме, перед которым не забывала вертеться.

Йерун открыл было рот, чтобы возразить, но Петер, поняв его без слов, приложил палец к губам и сделал страшные глаза.

– Молчи! – шепнул он, улучив мгновение, когда Йерун оказался с ним наедине. – Не переспоришь! Все ей нравится, даже слишком!

– Вот я и говорю, господа, что моя внешность – мой тяжкий крест! – Мефрау Анна говорила и говорила, ее голос, не в пример словам, вовсе не казался огорченным. Если только Йерун верно понимал фламандский язык – а в этом сомнений быть не могло – уныние проявлялось несколько иначе. – Я совсем, совсем нехороша собой!

С этими словами она снова прошлась перед зеркалом, на ходу поправив чепец.

– Но мой муж убежден в обратном, – не унималась хозяйка. – Ах, старый чудак! Он даже захотел изобразить меня на портрете! Не спросив, хочу ли этого я! Что поделать, я всего лишь слабая женщина, слово супруга – для меня закон!

– Может быть, вы бы хотели увидеть себя изображенную особым образом? – Йерун осторожно напомнил о том, с чего начался разговор.

– Ох, мастер, вы, верно, не расслышали меня! – с досадой в голосе воскликнула мефрау Анна. – Я не рада видеть себя в зеркале, а вы говорите о пожеланиях! Вы же владеете искусством изображения всего, что видите! Неужели вы не поможете мне решить эту задачу! Ведь для меня это – сущее испытание!

Йерун глядел то на хозяйку, то на наброски, сделанные Петером. Незаметно было, чтобы мефрау Анна не одобряла их – все как один рисунки были любовно развешаны на стене – не всякий художник, взявшись оценивать работы ученика или подмастерья, уделил бы им столько внимания. «Нет, – подумал Йерун. – Тебя не тяготит твоя внешность. Тебе не хватает восхвалений. И никогда не хватит, такова твоя натура!» Йерун понял, отчего Петер так недоволен обществом хозяйки. Стоило только послушать откровения этой самовлюбленной женщины, как ее лебяжья красота переставала вдохновлять и даже просто радовать глаз. Она раздражала, подобно излишне яркому свету, за которым не было ничего. Красота такого рода была подобна наведенному колдовством мороку, гламуру, как называли это явление французы. Позже Йерун не раз раздумывал о том, что, может статься, только пустую красоту и знали те люди, которые спешили уличить в грехе все прекрасное и яркое.

Внезапно Йерун нашел решение.

– Я помогу вам, сударыня! – сказал он. – Будьте уверены, и вы, и ваш супруг останетесь довольны.

Часа не прошло, как грифельный набросок был готов. В самых точных линиях Йерун изобразил мефрау Анну, стоявшую перед зеркалом. Она поднимала руки, поправляя чепец – и была обращена спиной к зрителю.

– Что это значит? – Хозяйка явно не ожидала такого поворота.

– Я родом из Босха. Мы в Брабанте обожаем загадки, – ответил Йерун. – И полагаем, что загадка есть в настоящей красоте! Пусть тот, кто взглянет на портрет, написанный таким образом, попробует разгадать ее!

– Как занятно! – ахнула мефрау Анна. – А ведь… вам удалось сделать то, чего хотелось мне! Ведь ни одну даму еще ни разу не написали со спины, и настолько точно! Правда, у меня от природы слишком широкие плечи, это, скорее плечи солдата, чем плечи красавицы, ну да ничего!

Йерун завершил набросок, далее за работу принялся Петер – он перенес рисунок товарища на доску, Йерун тем временем приготовил краски.

– Йерун, – сказал довольный Петер спустя пару дней, когда портрет был готов. – А ведь я разгадал твою загадку.

– Это какую же?

– На твоем рисунке из-за шкафа выглядывает длинный и худой черт и услужливо держит зеркало.

– Все-то ты заметишь, дружище! – улыбнулся Йерун.

– Я не стал выписывать его красками. Но повеселился знатно!

Черный Бальтазар

Гильдия художников Брюгге считала купца Герарда Баутса своим другом и покровителем. Баутс был весьма знаменит и среди торговых людей города – ему принадлежали и обозы, доставлявшие товар сушей, и суда, ходившие в море. Он часто делал заказы живописцам или же помогал получить их от кого-то еще, случалось, даже привозил издалека.

В тот день в доме Баутса гостил сам мастер Ян ван Акен – давний приятель купца. С собой живописец взял подмастерьев – Петера с Йеруном. За разговором мастер Ян поведал и о том, какие наблюдения ведут его подмастерья за горожанами. Купец, выслушав, хитро усмехнулся.

– Что ж, господа художники, если вы человеческой натуры ищете, найдется у меня для вас кое-что особенное! Бальтазар! – позвал он, подойдя к двери.

В первый миг Йеруну показалось, что из темноты за дверью сами собой выплывают по воздуху белые куртка и шапка. Когда же он разглядел между ними лицо человека, а в рукавах – кисти рук, ему первым делом захотелось перекреститься.

Вошедший на зов хозяина был черен. Даже не смугл, подобно цыганам, – именно черен, наподобие угля. Раньше Йеруну доводилось видеть, как люди, изображая на карнавалах чертей, раскрашивались краской, а то и простой сажей. Тогда они смотрелись чернокожими, но лишь издалека, вблизи же они оставались белыми, хотя и чумазыми, людьми. Человек Баутса был черным от природы. Белыми у него оказались только белки глаз и зубы, да заметно светлее прочего были ладони. Никогда в жизни Йерун не видел ничего подобного.

Чернокожий человек приложил руку к груди и поклонился. Затем расплылся в широкой улыбке, показав крупные и ровные зубы.

– Бальтазар, мой новый слуга. Родом из Ливии[7], – представил чернокожего Баутс. – Не тревожьтесь, молодые люди, он крещен. Дьявольского в чернокожих не больше, чем в любом из нас. Ведь именно из Ливии пришел приветствовать новорожденного Иисуса Христа волхв по имени Бальтазар. Вы ведь знаете, что был он чернокожим юношей? В честь него мой слуга получил имя при крещении.

Мастер Ян кивнул, Йерун последовал его примеру, хотя он, если быть честным, про чернокожего волхва услышал впервые. Больше истории, изложенной в Новом Завете, его сейчас занимал диковинный человек, стоявший в нескольких шагах.

Баутс разрешил подмастерьям мастера Яна неделю работать в его доме и писать Бальтазара с натуры столько, сколько им заблагорассудится, чему несказанно обрадовался Йерун. Он с самого детства знал о множестве чудесных существ, населяющих Ливию, среди которых чернокожие люди были не самым удивительным явлением. Сейчас он видел одно из этих чудес собственными глазами и мог даже разговаривать с ним. Йерун и Бальтазар быстро нашли общий язык – негр оказался весьма дружелюбным парнем.

Правда, о растениях и животных Ливии Бальтазар не мог рассказать ничего. Йерун и раньше слышал, что земля, лежащая к югу от Средиземного моря, весьма и весьма обширна. Так вот, Бальтазар родился в приморском городе на северном побережье Ливии. Он отродясь не видел большинства диковинных ливийских животных, о многих даже не слышал.

Вышло забавно – о слонах, камелопардусах, единорогах и полосатых лошадях, обитающих в Ливии, негр впервые узнал от европейца. Правда, Бальтазар своими глазами видел живого льва и верблюда – оказалось, что на верблюдах ливийцы ездят верхом и перевозят грузы точно так же, как во Фландрии ездят на лошадях и других вьючных животных. Негр готов был рассказать о многом, но ему заметно не хватало слов для разговора на фламандском языке. Едва фраза становилась длиннее, он начинал говорить на таких языках, которых Йерун не знал. Видя, что его не понимают, он пытался изобразить что-то движениями рук и пальцев. Получалось выразительно, но яснее от этого не делалось.

Йеруну было ничуть не легче. Однажды он попытался описать Бальтазару водяную мельницу – и уперся в то, что негр не понимал слова «жернов».

– Это такая круглая… круглая… – повторял Йерун, потирая ладонью о ладонь. На уме упорно вертелось слово «штуковина», однако юноша понимал, что оно здесь не поможет. Слово «камень» предательски забылось.

Позже Йерун догадался взять грифель и доску и наскоро показать Бальтазару, как можно рисовать. Изъясняться с помощью рисунков, не имея в запасе достаточно слов, оказалось несколько легче. Негр был в восторге – письмо пером по бумаге он видел много раз, но с рисованием столкнулся впервые. Сам он отродясь не держал в руках грифеля и рисовал из рук вон плохо, но в конце концов сумел изобразить нечто похожее на льва, верблюда и сидящего на нем человека. Йерун понял.

Бальтазар был рад тому, что новый знакомый видит в нем человека. До того, как негр попал в услужение к Баутсу, он прожил совсем нерадостную жизнь. Он едва помнил своих родителей. Подростком Бальтазар попал в невольники, несколько лет его носило на галере берберийских пиратов. Позже он угодил в плен к венецианцам, и те оставили чернокожего себе как живую диковинку. Позже через десятые руки он оказался у Баутса – человека любознательного и незлого. На вопрос, каково ему живется во Фландрии, негр покачал головой:

– Летом холедно – терплю, – сказал он. Голос Бальтазара был низким, но слова он произносил удивительно мягко. – Зимой холедно – не терплю. Очень, очень плехо, холедно, мастер Йерун!

За неделю Йерун сделал множество рисунков Бальтазара. Негр был высок, хорошо сложен и, если приглядеться и привыкнуть к его черноте, мог показаться достаточно красивым человеком. Он терпеливо сидел и стоял, позируя, а после с любопытством разглядывал получившиеся рисунки, качал головой и улыбался.

* * *

Возвратившись в Хертогенбос, Йерун, кроме прочего, привез несколько десятков замечательных рисунков, изображающих негра, сшитых в альбом. Художник берег их всю жизнь. Не раз позже они пригождались в работе мастеру Йеруну ван Акену и его ученикам – изображая поклонение волхвов или иной сюжет, где мог бы действовать чернокожий, они всегда изображали именно жителей Африки, а не просто раскрашивали людей привычного вида черной краской.

Мавританский танец

В Брюгге, как и в любом городе Фландрии и Брабанта, да что там, пожалуй, в любом городе Европы в положенное время устраивали праздничный карнавал, когда привычный мир становился вверх дном, предваряя тем самым Великий пост. В Брюгге карнавал даже назывался так же, как в Хертогенбосе – Эльдонк, однако проходил не в пример многолюднее и пышнее – все же Брюгге превосходил родной город Йеруна величиной и богатством.

Оформляя карнавальные процессии, гильдия художников Брюгге всякий раз трудилась на славу, создавая образы один ярче и занятнее другого. Для Йеруна всякий Эльдонк был настоящим кладезем идей – он с нетерпеливым любопытством ожидал увидеть новые чудеса, созданные руками тех самых мастеров, к обществу которых принадлежал и он сам. Йерун понимал, что в будущем заказы на оформление карнавальных процессий поступят и в его собственную мастерскую, как сейчас они поступили в мастерскую его дяди, Яна ван Акена. Теперь и сам мастер Ян, и все подмастерья, а значит, и Йерун, и Петер трудились над их выполнением.

К работе в мастерской приступили задолго до карнавала – через месяц после Рождества Христова, а ближе к завершению отпущенного времени художники трудились не покладая рук. Ведь главное в их работе заключалось в том, чтобы разработать внешний вид праздничного убранства, а изготовляли его мастера других ремесленных гильдий – портные, шорники и прочие. Поэтому распоряжаться временем следовало так, чтобы к сроку успели все.

Йерун предложил мастеру Яну идею с чудесными животными в качестве ездовых – тот выслушал с интересом, и кое-что, пусть только малую часть придуманного, художники взялись воплотить.

– Как ты предлагаешь выполнить это? – спросил мастер.

– Изготовим маски для лошадей и кое-что для украшения седел, – с готовностью ответил Йерун. – Даже попоны здесь не потребуются.

– А что скажут мастера-шорники? Ведь им придется воплощать твои рисунки в жизнь.

– Не думаю, что изготовление такого убранства окажется для них непривычной работой. В целом это гораздо проще и дешевле, чем изготовить парадный доспех для рыцарского коня – ведь работать предстоит не по металлу. Сражаться во всем этом всадникам тоже не придется. Но выглядеть будет незабываемо!

Чтобы лучше объяснить свою задумку, Йерун нарисовал на бумаге и вырезал силуэт лошади и отдельно – силуэт сидящего на ней человека. Затем, так же рисуя и вырезая, получил все детали карнавального убранства. Сложил вместе и показал мастеру и товарищам то, что получилось в итоге.

– Ну ты даешь! – вырвалось у Петера. – До такого додуматься – это же ух-х! И к чему тебе было год смотреть на бюргеров!

– Потому что именно бюргерам потом смотреть на наши с вами работы! – улыбнулся Йерун. – И получать от них удовольствие.

– И платить за них тоже будут бюргеры. – Мастер Ян одобрительно кивнул. – Словом, не будет публики – не понадобится и наше с вами искусство. Не стены же нам забавлять!

Художники придумали и сделали особенные маски для лошадей и мулов, а также некое подобие крыльев из легких деревянных дуг, часто усаженных гусиными перьями – их следовало прикрепить к седлам. С помощью такого убранства конь превращался в гиппогрифа. Всадник на нем смотрелся необычайно – издалека даже неясно было, сколько человек сидит в седле, и не одно ли существо гиппогриф и всадник. Таких гиппогрифов набиралось всего шесть, но, умело расставленные в процессии, они смотрелись неисчислимым множеством. Йерун и представить себе не мог, что сможет воплощать свои фантазии настолько быстро – всего год тому назад он еще только мечтал о подобном, будучи учеником своего отца в Босхе.

Однако сам праздник неожиданно принес Йеруну печаль. Он уже не удивлялся тому, что его то и дело посещают воспоминания об Адели – пускай и размытые временем, но оттого не менее явственные, чем прежде. Ведь все, что произошло тогда, что в конце концов привело его в Брюгге, в подмастерья к прославленному художнику Яну ван Акену, произошло совсем недавно. От этих мыслей Йерун становился хмурым и рассеянным и, случалось, подолгу не мог заставить себя работать – руки еле держали грифель и кисть. Юноша еще не знал, что никогда в жизни не сможет забыть Белую даму, хотя для него это не оказалось бы удивительным.

Но не любовь опечалила Йеруна на Эльдонке в Брюгге. Он вдруг поймал себя на мысли, что не рад людям. Целый год он наблюдал жителей и гостей города, подмечал интересное и забавное, запоминал, спешил сделать зарисовку и после написать краской то, что успел увидеть. И вот сейчас, когда людей вокруг было особенно много, причем все как на подбор нарядные и радостные, Йерун почувствовал, что не может разглядеть их так, как ему хотелось бы. Его взгляд скользил по праздничной толпе, ни на чем не задерживаясь, не находя зацепок. Сейчас, когда стоило бы повеселиться как следует и наглядеться на добрых полгода вперед, более того – полюбоваться на результат своего труда и труда своих друзей, Йеруну захотелось оказаться подальше от праздничной толпы. И хорошо бы одному. Или все же не одному? Не подстерегает ли его в одиночестве самая страшная, самая необоримая тоска, битком набитая безобразными альраунами или чем похуже?

Здесь же Йерун узнал новую для него праздничную забаву, какой не доводилось видеть в родном городе. Ее называли мавританским танцем – якобы подобным образом развлекались люди в восточных странах. Когда еще, как не во время Мира-вверх-дном, добрые христиане могли невозбранно уподобиться язычникам-маврам? Множество девушек стояло в широком кругу мужчин; каждый из них по очереди выходил из круга вперед и начинал плясать, выделывая коленца – то смешные, то сложные, а то и откровенно непристойные. Парни и девушки подбадривали его криками и аплодисментами, пока одна из дам, привлеченная движениями танцора, не выходила к нему навстречу. Она брала его за руку и уводила за пределы мужского круга – там танцевали уже сложившиеся пары.

Один затейник натянул между ногами, чуть выше колен, толстый ременный жгут, закрутил его и закрепил в нем длинный деревянный половник, а к животу привязал медную крышку от котла. Выйдя из круга, он слегка присел, при этом его колени широко разошлись в стороны. Крученый жгут резко натянулся, половник, прикрепленный между ног, подскочил вверх, звонко ударив о крышку. «Х-ха!» – гаркнул шутник. В толпе загоготали. Довольный парень еще несколько раз повторил свою похабную шутку.

– Верный способ найти себе подружку. – Петер указал в сторону мавританского круга. – Дескать, если парень не робеет кривляться на людях, наедине не сробеет и подавно! Йерун, дружище, ты куда?

– Тьфу…

В тот вечер Йерун, всегда открытый, веселый и разговорчивый, был мрачен. Он никому не говорил о том, что творится в его душе. Обыкновенно равнодушный к вину, в этот раз Йерун тихо и крепко напился, в конце концов провалившись в тяжелый сон без сновидений.

Мастера и государи

Три года Йерун провел в подмастерьях у мастера Яна. За это время он успел научиться многому. Он работал наравне со всеми, и через год после начала обучения мастер начал выплачивать ему жалование из денег, полученных за выполнение заказов. Дядя не раз поручал ему писать небольшие картины, чаще всего на библейские сюжеты – он стремился, чтобы племянник закрепил и развил способности к изображению людей. Впрочем, не забывал он и об орнаментах, цветах, птицах и прочем, любовь к которым Йерун принес из Босха.

Несколько раз Йерун получал письма из дома. Простые люди не имели ни возможности, ни обычая посылать друг другу гонцов с письмами так, как это делали сеньоры или служители церкви. Поэтому письма доставляли знакомые торговцы или монахи, которым доводилось проделать путь от Хертогенбоса до Брюгге. Тем же способом Йерун и мастер Ян могли отправить ответ.

Со слов отца Йерун знал, что в жизни города Босха со времени его ухода в Брюгге мало что изменилось. Своим чередом шла торговля на рыночной площади, трудились ремесленники городских гильдий, продолжалось строительство собора Святого Иоанна. Братство Богоматери, избравшее капеллу собора местом для своих еженедельных собраний, способствовало тому, чтобы заказы на работы в новом храме доставались мастерам из семейства ван Акен – эту традицию заложил еще Ян ван Акен-старший, дед Йеруна, бывший при жизни лучшим среди немногочисленных художников Хертогенбоса.

Младшие сестры Йеруна Катарина и Берта подросли и уже могли бы выйти замуж. Братья Гуссен и Ян продолжали трудиться в мастерской отца и достигли многого. Будь в городе гильдия художников, Гуссен уже мог бы назваться мастером, Ян был близок к тому же. В отсутствие гильдии вопрос о признании подмастерьев мастерами решал учитель, то есть мастер Антоний единолично, подмастерьям оставалось только создать каждому свой шедевр. Работы хватало всем троим, семейство не бедствовало.

«Хочу сказать тебе, мой дорогой Йерун, – писал отец. – Что мы всегда рады тебе, и день, в который ты придешь домой, будет для нас большим праздником. Я уверен, что скоро и ты сможешь написать шедевр и назваться мастером – тогда все дороги будут открыты перед тобой. В герцогстве Бургундском много городов, и везде нужны мастера-художники, но знай, что в Босхе ждут именно тебя».

Стоял март четвертого года обучения Йеруна в Брюгге. И, как бы ни нравилась Йеруну жизнь во Фландрии, он начал задумываться о том, куда податься дальше. Мир был широк и притягателен, в какую сторону ни посмотри, но Йерун всегда любил Хертогенбос.

Тогда, три года назад, Йерун покинул город по доброй воле, однако же сделал это неожиданно даже для самого себя. И теперь родной город, по сравнению с Брюгге маленький, тихий и серый, вспоминался Йеруну с особенной теплотой. Даже само слово «Босх» звучало для него ласково – точно так же, как из уст родного или близкого человека звучало для Йеруна имя Йоэн. А ведь Йоэном его называла только мать да изредка дядя – он помнил Йеруна малышом. А еще… О да. И это было в Босхе.

Йерун решил посоветоваться с дядей.

– Что ж, Антоний прав, – сказал мастер Ян. – Тебе немного осталось до того, чтобы стать мастером. Он ведь научил тебя всему, что умел сам. Я лишь немного обогатил твое видение окружающего, дай бог, не напрасно.

Йерун слушал, не перебивая.

– Однако я не советовал бы тебе становиться мастером в Брюгге.

– Почему же? – удивился Йерун.

– Причин несколько, – ответил мастер Ян. – Первая, может статься, удивит тебя. Так вот, жизнь в Брюгге со временем меняется. И, к большому сожалению, меняется не в лучшую сторону.

– Но ведь Брюгге процветает?

– Ох, Йерун! Так было прежде. Говорю об этом не потому, что я стар, и людям моего возраста свойственно переживать о том, что раньше, мол, трава была более зеленой, а вода – более мокрой! Просто я живу в Брюгге без малого двадцать пять лет и помню его лучшие времена. Отчего так вышло? Меняются торговые пути. Те, что питали город прежде, позволяли ему расти и богатеть. Каналы, те самые, что соединяют Брюгге с морем, засоряются и зарастают. Если так пойдет и дальше, со временем город останется без морской торговли. Если ты захочешь выбрать большой город, присмотрись к Антверпену. Сейчас он набирает силу.

Мастер Ян пространно рассуждал вслух – его знания были обширны, а долгие речи не были пустыми. За ними всегда следовал ясный и толковый вывод. Йерун знал об этом – неспроста он решил посоветоваться.

– Мы живем в непростое время, Йерун. Герцогство Бургундское ведет борьбу, и борьба эта сурова как никогда прежде. Герцог Карл спит и видит Бургундию королевством, а себя – его государем. Ради этого он готов на многое. Сейчас он воюет с французами, однако они нынче не те, что во времена Орлеанской Девы. Герцог Карл горячий и воинственный, быть бы ему странствующим рыцарем. Между тем король французский Людовик – хитрый и осторожный государь, и своего он не упустит. Это самый опасный противник для бургундского рыцаря на троне. По счастью, хоть мы и подданные герцога, но Фландрия и Брабант далеки от Бургундии. Людовик сражается с Карлом не на наших землях, но каковы будут исход и последствия борьбы – известно разве что Господу Богу. Если здесь, не приведи господи, начнется война, большим городам вроде Брюгге и того же Антверпена достанется прежде всего. Однако думать о таком сейчас ни к чему. И я говорю о другом.

Йерун молчал – он не ожидал, что разговор пойдет о государях и их распрях. Все это действительно происходило не здесь, и люди не получали новостей о политических событиях напрямую. Молодой человек удивился тому, насколько сведущ его дядя.

– Прежде всего, я говорю о том, – продолжил мастер Ян, – что мы, художники, – люди мастеровые. Мы не государи, не рыцари и даже не ландскнехты. То, что мы можем делать по-настоящему искусно и с пользой – это заниматься тем ремеслом, которому нас обучали с детства. И позаботиться о тех людях, за которых в ответе мы сами. Проще говоря, о родных и близких. Помни об этом, Йерун! Государи воюют и мирятся, а люди остаются.

– Однако я отвлекся, – снова заговорил мастер Ян после недолгого молчания. – Теперь о второй причине. В Брюгге, в отличие от Босха, есть гильдия художников, в которой состою и я. Если ты пожелаешь сделаться мастером именно здесь, я охотно окажу тебе поддержку, представлю начальникам гильдии как человека обученного. Я уверен, что ты сумеешь создать шедевр. Но для вступления в гильдию и признания тебя мастером тебе потребуется заплатить взнос. (Далее он озвучил сумму, весьма внушительную.) И устроить пир для всей верхушки гильдии, это тоже недешево. После этого ты сможешь работать и быть сам себе хозяином, но имей в виду, Йерун, художников в Брюгге с избытком. Их так же привлекли былые слава и богатство нашего города, да и нынешняя его красота, чего уж там. Вот и выходит, что за каждым заказчиком художнику приходится носиться, как охотнику за оленем. И наше славное ремесло грозит обернуться неверным делом даже для мастера.

– Но как же ты сам?

– Я давно здесь, Йерун. Тебе же еще только предстоит сделать себе имя. Так вот, мы и пришли к третьей причине. В Босхе нет того, о чем я говорил только что. Художников не слишком много – даже на создание гильдии не набралось. Твой отец объявит тебя мастером с куда меньшими усилиями и затратами, чем это произойдет здесь. Между тем обыватели Босха ценят искусство не меньше нашего. Стало быть, без работы вы не останетесь никогда. Опять же – Братство Богоматери, куда ты наверняка вступишь. И ваш собор, над которым еще работать и работать. Я полагаю, если все останется как есть, Босх не оскудеет заказами для тебя, для твоих детей и, может статься, для твоих внуков! Понимаешь, о чем я, Йерун?

Молодой человек кивнул.

– Ты молод, и перед тобой открыты все дороги. Это первая треть дела. Не ошибешься в выборе подходящей – считай, удалась вторая.

– А третья?

– Третья во многом зависит от тебя. Обычно она продолжается столько, сколько живет человек!

Часть IV. Йерун ван Акен, художник

Возвращение в Босх

– Господа, сегодня я рад представить вам моих сыновей и учеников – Гуссена, Яна и Йеруна. Все они с детских лет обучались в моей мастерской и переняли все, чему учил их я, а меня – мой отец, известный многим из вас мастер Ян ван Акен-старший. Всех троих я с полной ответственностью готов назвать мастерами-художниками, все трое готовы трудиться ради блага и процветания города Хертогенбоса.

– Браво!

– Браво, минхерт ван Акен!

– В городе прибыло мастеров-художников, их не придется приглашать извне!

– Ни из Гента, ни из Брюгге! Все мастера свои!

– Еще к нам придут издалека – приглашать художников ван Акен!

Собравшиеся в таверне дружно зааплодировали и разразились приветственными возгласами. Мастер Антоний улыбнулся – он много лет ждал этого дня. Старому живописцу показалось хорошей идеей представить всех троих сыновей одним разом, благо спешить с этим не приходилось.

В Хертогенбосе не было гильдии художников, а мастерская семейства ван Акен по праву считалась лучшей в городе – добрую славу ей создал еще ее основатель, пришедший в Босх дед Йеруна. Теперь именно она была средоточием мастеровых-живописцев города, следовательно, ван Акенам можно было не опасаться недостатка работы. А опиралась мастерская на влиятельное Братство Богоматери, открытое для всех достойных людей, будь то монахи или миряне. Мастер Антоний состоял в братстве, и вступление туда его сыновей было делом времени.

Поэтому мастер Антоний дождался, когда все трое сыновей достигнут того уровня, когда каждого из них можно будет назвать мастером. Старший сын Гуссен во всем походил на отца; прекрасно обученный художник, приятный собеседник и крепкий хозяин, он мог бы возглавить собственную мастерскую, даже если бы ее пришлось создавать на новом месте. Среднему Яну недоставало легкости, однако было не занимать усердия. Пожалуй, во всем Брабанте не нашлось бы вещи, которую он не сумел бы изобразить. Ян работал молча, почти сердито и всегда с поразительной быстротой. Он один мог заменить двоих работников. Ян отличался угрюмым нравом, но, останься он в мастерской старшего брата, лучшего помощника Гуссену было бы не найти. Младший – чудаковатый любитель небывальщины Йерун – многому научился в Брюгге и теперь не уступал в мастерстве старшим братьям.

Самое время было представить сыновей своим товарищам из братства. Среди них – священники, ученые мужи из Латинской академии. Здесь же – мастера ремесленных гильдий, среди которых знаменитые на все герцогство литейщики колоколов братья Хурнкен и кузнецы Манарды – ножи их работы ценятся повсюду от Брабанта до Кастилии. Дайте срок, и работы мастеров-живописцев из Хертогенбоса будут известны так же широко. Возможно, и шире.

Теперь Йерун снова трудился в мастерской отца – уже не учеником и не подмастерьем. Он выполнял всевозможные заказы – иногда для городских церквей, иногда для богатых горожан. Он во всей красе показал отточенное в Брюгге умение изображать людей, когда писал картину на сюжет из Евангелия. Он назвал ее «Се человек», или по латыни «Ecce homo». На ней Понтий Пилат, прокуратор Иудеи, выводил напоказ Иисуса Христа. Измученный Спаситель, сплошь покрытый потеками крови от только что перенесенных истязаний, увенчанный терновым венцом, представал перед озлобленной толпой Иерусалима.

Йерун помнил, что происходило это в далекой Палестине – стране диковинной, населенной восточными народами, не признающими Христа. Поэтому он нарядил Пилата и его людей в тюрбаны вроде тех, которые, по описаниям купцов и паломников, носили сарацины. В толпе иудеев виднелись такие же тюрбаны, а рядом с ними – островерхие шляпы-юденхуты. На стене здания на заднем плане художник изобразил красный флаг с полумесяцем – османское знамя, еще один знак неприятелей Иисуса.

На картине Йерун выписал каждого человека. Злобная толпа не была безликой – каждый щерился, бранился, грозил и гримасничал на свой особенный лад. И все вместе смотрелись многоголовым и многоруким страшилищем. Прямо на картине Йерун вывел по-латыни реплики героев. «Ecce Homo» – «Се человек», – говорил прокуратор. «Crucifige Eum» – «Распни его!» – ревела толпа. Внизу картины Йерун по обычаю изобразил коленопреклоненных заказчиков картины. «Salve nos Christe redemptor» – «Спаси нас, Христос-искупитель!» – молили они.

В окне башни Йерун усадил сову – художник решил, что любимая птица так или иначе будет присутствовать на каждой его работе. «Пусть толкуют, как им вздумается, – подумал он. – И людям загадка, и мне в радость». Совы теперь появлялись едва ли не на каждой его картине, порой в неожиданных местах – так, изображая фокусника, Йерун упрятал сову в кошель у него на поясе.

Мастер Антоний снова разрешил сыну держать живую сову в мастерской, правда, отыскать новую Минерву оказалось не так-то просто. Несколько месяцев Йерун обходил городские рынки, где продавали домашнюю птицу. Нетрудно догадаться, что среди кур, голубей, гусей и уток совы не попадались. Спрашивать у торговцев сову было бы столь же странно, как спрашивать у них же заморского папагалла. Наконец однажды Йеруну улыбнулась удача – уличные мальчишки пристали к нему, предлагая купить за пару грошей совсем маленького совенка.

– Возьмите его, господин! Не пожалеете! – наперебой гомонили они.

– И не страшно вам? – прищурился Йерун. – Сова-то, говорят, птица от лукавого!

– Птица и птица! – засмеялись мальчишки. – И мышей, и крыс в кладовке изведет! Кормите мясом, пока не подрастет, а дальше она сама прокормится!

Получив свои монетки, мальчишки убежали. Довольный Йерун, сняв с головы боннет[8], посадил туда совенка и отнес в мастерскую. Когда птенец подрос, Йерун увидел, что это сова-сипуха.

Однажды Йеруну довелось проходить по улице, где некогда проживала семья торговца рыбой Йохима ван Каллена. Художник узнал тот самый дом и поневоле остановился недалеко от входа. Трое мальчишек лет семи-восьми выбежали из дверей на улицу; двое затеяли игру в «яйца», третий, достав откуда-то уголек, принялся малевать на стене дома. Он рисовал сову.

– Йоэн, прекрати портить стену! – Йерун вздрогнул при этих словах. На ребенка прикрикнула женщина, вышедшая на порог – полная, круглолицая, ничем не похожая на белую даму. Нет, она не могла быть его Аделью – та давным-давно покинула Босх, оставшись для Йеруна только памятью – сладостной и болезненной одновременно. Однако он, не удержавшись, шагнул вперед, приветствуя хозяйку.

– Доброго дня вам, госпожа!

– Вы что-то хотели? – Хозяйка с осторожностью посмотрела на незнакомца. – Кто вы?

– Йерун ван Акен, художник, – представился живописец. – Много лет назад я работал в этом доме. Делал стенную роспись в столовой.

– Пресвятая Дева, это ваша работа! – всплеснула руками хозяйка. – Милости прошу в дом, минхерт ван Акен!

Йерун принял приглашение. Дом изменился во многом, однако роспись на стенах столовой прекрасно сохранилась – штукатурка под ней действительно была положена на славу. Нынешние хозяева, купив дом у ван Калленов, оценили роспись и оставили ее на месте. Йерун не задержался надолго. Он перемолвился с хозяевами о нынешней жизни в городе, вполуха послушал рассказы хозяйки, с ее слов понял, что о переезде ван Калленов она не знает и ничего не может рассказать. Оказалось, что Йоэн – так звали старшего сына хозяйки – любит рисовать. Мальчик то и дело перерисовывал птиц, когда-то изображенных на стенах столовой другим Йоэном.

– Эта склонность неспроста, госпожа, – сказал художник. – Если не заглушить ее, а развить, из мальчика может вырасти мастер. Будь на то его и ваше желание, я сам приму его в ученики. Подумайте об этом!

Учтиво попрощавшись, Йерун поспешил покинуть дом. Он снова ощутил холодную тяжесть в груди – точь-в-точь такую же, как много лет назад, когда покидал этот дом в последний раз. Несколько дней после он был рассеян, молчалив и угрюм. По вечерам, когда работа в мастерской завершалась, ученики расходились, а отец и братья уходили в жилую часть дома, Йерун часами просиживал один. Он жег свечу и безмолвно глядел на белое полотно, расстеленное на мольберте. С полотна на него черными глазами смотрела белая дама – сова-сипуха.

Картина «Вся жизнь»

Проходили годы. Работа в художественной мастерской семейства ван Акен шла своим чередом. Йерун помогал отцу в его работе, а также писал небольшие картины сам. Картины изображали библейские сюжеты либо истории о людях, те, что Йеруну доводилось так или иначе видеть, о которых он когда-либо слышал или читал. Уже давно был завершен и признан шедевром «Брак в Кане Галилейской», и многие другие работы. Однако Йерун понимал, что не хочет останавливаться на подобном, ограничиваться одними только людьми. Ему хотелось чего-то большего.

Чего именно? Пока что и сам Йерун не находил нужных слов и мыслей, чтобы обозначить свой замысел. Он не имел привычки вести дневник и записывать собственные мысли, рассуждения и догадки, как делали это некоторые ученые мужи, с которыми ему доводилось общаться в Братстве Богоматери. В сохранении мыслей и образов Йерун больше полагался на собственную память, а когда что-либо не терпелось выразить, спешил сделать рисунок – благо с пером, чернильницей и листком бумаги, а также с небольшой деревянной дощечкой и грифелем Йерун расставался разве что во сне. Надо сказать, это порой заставляло художника досадовать – именно во сне могло явиться такое, чего не породила бы и самая изощренная фантазия. Но рисовать во сне не получалось, а память не всегда способна была удержать даже самые яркие моменты сновидений.

В сновидениях же творилось нечто неописуемое, фантазия начинала действовать так, как будто жила сама по себе, отдельно от Йеруна и его воли. Всякая новая картина являлась внезапно, предугадать ее явление было невозможно, а истолковать смысл весьма непросто. Йерун не верил вещим снам – он понимал их значение не так, как мог представить сторонний толкователь. Постепенно художник начал догадываться, что любое чудо, пришедшее во сне, так или иначе связано с его собственным прошлым – подчас весьма далеким, почти забытым. Или же с настоящим – тогда сложностей с пониманием не возникало.

По-настоящему непостижимым было то, как сон перемешивал образы, во что обращал картины прошлого. Если бы Йерун взялся сравнивать свои сновидения с чем-либо, он не нашел бы образа лучше «мышиного рынка» в Брюгге. Только у этого рынка не было конца и края. Художник как будто снова и снова бродил среди бесчисленного множества старых вещей – чаще всего бросовых, безобразных и негодных, каждая из которых, вплоть до пуговицы, игральной кости, башмака или перчатки, несла свою историю. На рынке в Брюгге вещи смиренно лежали на прилавках или на том, что заменяло прилавки, – во снах они были живыми, живыми по-настоящему. Они шевелились, летали, бегали и плавали, срастались в удивительные сочетания, действовали почти как люди. Здесь же носились звери и птицы, бесы и альрауны самых небывалых видов и форм. И порою позади творящегося буйства на фоне темного ночного неба вспыхивало багровое пламя и раз за разом пожирало стены домов, укутывая все вокруг удушливым дымом. Тогда сновидения становились черным-черны от гари и копоти, и Йерун просыпался в холодном поту.

На том рынке, что Йерун посещал наяву, вещи предназначались для того, чтобы их купили. Здесь же, во сне, где никто не просил денег – одушевленные вещи требовали другого. Они требовали воплощения. Требовали изобразить их такими, какими они виделись, не проще и не меньше. Фантазия, живущая собственной жизнью, настойчиво просилась на рисунки и картины.

«Интересно, – подумалось как-то Йеруну. – Из какой материи создавал мир сам Господь Бог? Допустим, Адама он сотворил из глины, Еву – из ребра Адама. Их обоих – праотца и праматерь всех людей – сотворил по образу и подобию своему. Но ведь люди – не первые и не единственные творения Божьи! Из чего он создавал мир с самого начала? Что служило ему доской, кистью, маслом и красками? Ведь и для создания первого в мироздании грифеля нужно было сотворить серебро или хотя бы свинец?»

Однажды Йерун задался вопросом, откуда в начале сотворения мира сиял свет, если Бог в первый день творения отделил свет от тьмы и лишь на четвертый сотворил светила на тверди небесной – солнце, луну и звезды. Этот вопрос озадачил Йеруна необыкновенно, благо ответ нашелся в тот же день. Взяв пригоршню мелкого песка, Йерун рассыпал его по столу, условившись с самим собой, что песок означает некие частицы света, а стол есть темнота. После он сгреб песок в кучки разного размера. Самая большая означала солнце, меньшая – луну, множество совсем маленьких означало звезды.

«Теперь понятно, – сказал себе Йерун. – Осталось только составить звезды в созвездия да задать светилам определенный ход. Великое творение, поистине великое!»

Однако вопросов становилось все больше, а разошедшееся воображение не унималось, снабжая Йеруна все новым и новым материалом. Церковь учила о сотворении мира из ничего, ex nihilo. В подобное верилось с трудом. Но если мир созидался из некоего вещества, то каким оно могло быть? Нечто однородное, похожее на расплавленный металл в мастерской литейщиков? Или такое же пестрое крошево деталей и образов, какое виделось Йеруну во снах?

Подумав о литейщиках, колокольных мастерах братьях Хурнкен, Йерун сообразил, что подобрал неудачный пример. Ведь и расплавленный металл в своем составе не был однородным. На литье колоколов шли особенные сплавы, секреты которых мастера знали и берегли пуще глаза. Как и мастера ножей и клинков… Может быть, и сам Творец оберегает секреты своей материи схожим образом?

Всему этому не учили ни в Латинской школе, ни в мастерских отца и дяди, где Йерун получил образование. Теперь, когда ему захотелось знаний, их отчаянно не хватало. Он задал вопрос сразу двоим – отцу и старшему брату Гуссену.

– Не забивай себе голову, приятель, – сказал брат. – Ты так с ума сойдешь. Богу – Богово, кесарю – кесарево. Стало быть, художнику – художниково!

– Что это значит? – спросил Йерун.

– Это значит, что не в наших силах постичь замысел Божий до таких глубин творения, в которые ты попытался заглянуть, – ответил вместо Гуссена отец. – Но если Бог – величайший из мастеров Вселенной, то нас он назначил своими помощниками. С чем бы ни трудился Создатель в начале сотворения, да хоть бы и творение мира из ничего оказалось истиной, нам, мастерам из числа людей, уже дана материя. У кузнецов есть железо и сталь, у литейщиков – медь, у ткачей – шерсть и лен, дерево – у плотников и прочая, и прочая. И мастера способны искусно преображать материю в новые, лучшие формы. Мы, мастера рисунка и живописи, можем разглядеть уже сотворенное яснее прочих. И передать его таким образом, чтобы увидели и оценили по достоинству другие. Те, кто по какой-то причине не видел, но хочет знать. И понимать, каково на вид неведомое. Считай, мы способны восславить творение Божье, пока творим сами. Поэтому мы рисуем и пишем.

Йерун запомнил отцовские слова, и мысль о том, чтобы восславить сотворенное Богом в своих работах и показывать его другим, пришлась ему по душе.

После разговора с отцом и братом Йерун все чаще начал задумываться над тем, что он сам счел бы настоящим шедевром. Он то и дело представлял себе большущую картину – не меньше десяти футов шириной, а лучше триптих – материала хватило бы на все три створки. Художник еще не до конца представлял себе сюжет, знал лишь, что хочет изобразить жизнь во всей мыслимой пестроте, во всем многообразии ее проявлений.

«Чтобы люди видели, – думал художник. – Чтобы знали, как велико чудо творения мира. Если только возможна картина, способная выразить это, я напишу ее. Даже если придется работать над нею всю оставшуюся жизнь».

Он начал размышлять о том, что люди чаще всего видят лишь малую толику окружающего мира – несколько комнат в доме, рынок, лавку или мастерскую, путь до колодца и церковь. Чуть больше доставалось тем, кто совершал торговые поездки, но их путь был, пожалуй, тем же самым набором, только умноженным в несколько раз. Ведь многие, будучи в пути, смотрели большей частью под ноги, почти не обращая внимания на то, что творилось вокруг. И, выходит, только в церквях, где раскрывались во время воскресных богослужений створки алтарных триптихов, люди могли бы приобщиться к красоте и богатству окружающего мира. К тому, что было задумано и сотворено для людей Создателем, но мимо чего они привыкли бездумно проноситься день за днем, не замечая многого и невольно обделяя самих себя.

Йерун еще и сам не до конца представлял будущую картину. Он понимал, что воплотит ее в будущем, когда придет время, замысел оформится и будет виден внутреннему взгляду художника, виден как на ладони. Тогда Йерун сможет приступить к делу и исполнить его с той же легкостью, с какой он привык работать, принимаясь за обычные задания в мастерской отца. А пока, пользуясь каждой свободной минутой, Йерун делал наброски и зарисовки того, что могло бы пригодиться в будущей работе. Он завел себе небольшой сундучок и складывал получившиеся рисунки туда, полагая, что в нужное время их не придется долго искать.

Чего только не было на тех рисунках! Животные и птицы, самые диковинные плоды и ягоды, о каких только доводилось слышать, – то и другое Йерун выводил с любовью и особенным тщанием. Находилось место для разнообразной утвари, вещей и оружия – художник немало времени проводил в ремесленных мастерских, делая зарисовки тех изделий, что казались ему примечательными.

Снова, после перерыва длиною в несколько лет, он позволил себе изображать чудищ и альраунов – тех, от которых по доброй воле отказался во время учебы в Брюгге. За это время всевозможная нечисть, изрядно приумножив свою численность, повадилась тревожить сновидения художника.

«Валяйте, выходите, – обращался к ним Йерун. – Лезьте, пока я разрешаю. Я найду место и для вас. Вам же числа нет, значит, работы хватит на всех. Пугайте, веселите, заставляйте задуматься. Вы станете той загадкой, над которой в охотку поломает голову зритель, и сын, и внук зрителя! Грех пропадать такому. А мне дай Бог понять, откуда вы такие беретесь!»

Он вспомнил, как кто-то из подмастерьев – кажется, в гончарной мастерской – сетовал на низкое жалование, которого едва хватало на пропитание. Любопытно было, что пуще денег бедолагу тревожило уходящее время. Он был болезненно тощ и то и дело заходился в приступах кашля. «Скоро помирать, а на что уходит время? – ругался подмастерье. – Заработал – прожрал – заработал – прожрал! Тьфу! А жизнь уходит!» Печальнее всего было то, что бедолага не мог сказать, как бы он распорядился свободой, достанься она ему на остаток жизни.

После этого разговора Йеруну представилось страшное чудовище, может быть, сам дьявол. Он сидел в высоком кресле и с хрустом отправлял в пасть, больше похожую на клюв хищной птицы, длинного и тощего человека. Голова и руки несчастного уже исчезли в глотке чудовища, а из ануса человека одна за другой вылетали черные галки – только так и следовало бы изобразить время, без остатка уходящее в погоне за пропитанием. Подумав, Йерун короновал монстра котлом, в каких обычно варили кашу и похлебку, а на ноги вместо сапог надел пивные кувшины.

Не раз художник изображал на рисунках крылатые слова и пословицы, шутки, загадки и даже витиеватые бранные выражения. Он изображал их дословно, так, как они звучали. Выходило весьма и весьма необычно.

Много было и рисунков людей – одетых и обнаженных, молодых и старых, мужчин, женщин и детей. Йерун рисовал всех, кто только приходил на ум – горожан и крестьян, купцов и ремесленников, сеньоров в богатых одеждах, закованных в броню рыцарей, толстых монахов и священников, утомленных и оборванных пилигримов. Немало было юношей и девушек – те без стеснения предавались любовным утехам. Изображая подобные сцены, Йерун с удивлением заметил, что это немного отвлекает от застарелой печали, причину которой знал он один, да еще мастер Антоний. Впрочем, ни Йерун, ни его отец никогда не говорили об этом вслух.

Со временем рисунков становилось все больше и больше, и Йерун уже начал беспокоиться, что в отведенном для них сундучке скоро не останется места и придется заводить новый, побольше.

– Многие люди сетуют на жизнь, – пояснил Йерун отцу и брату. – Полагают ее серой, скудной или даже мерзкой. Я не хочу, чтобы они и впредь думали таким образом. Ведь подобные мысли ввергают человека в уныние и ведут по пути зла.

– Ты хочешь помочь им таким образом? – Мастер Антоний с явным сомнением покачал головой, глядя на нарисованных альраунов. Ничего не скажешь, учеба в Брюгге не прошла для младшего сына даром – чудища сделались намного невероятнее тех, что Йерун любил изображать в детские и юношеские годы.

– Это всего лишь сказки, зачастую страшные, – ответил Йерун. – Что до демонов – увы, присутствие в нашем мире нечистого никто не отменял. И людям нельзя забывать об этом. Но в моих рисунках много жизни. И жажды жизни. Пусть люди задумываются о ней – той самой, что отведена им здесь и сейчас, а не только после смерти.

– А это? – Гуссен указал на рисунок, изображающий голых любовников. Они развлекались в весьма необычном положении, такое точно не понравилось бы служителям церкви: двое любили друг друга, сидя верхом на единороге.

– И это, – спокойно ответил Йерун.

– Ох, приятель, пора тебе жениться! – улыбнулся Гуссен.

– Ты старший – тебе и начинать, – парировал Йерун.

Отцы и наследники

В последние несколько лет в Брабант приходили беспокойные известия – Карл Смелый, герцог Бургундский, не переставал воевать с соседями. Едва заключив мир с Францией, он попытался завоевать Лотарингию, одновременно сражался со швейцарцами.

Но военная удача уже начала изменять бургундцу. За жестокость герцога к врагам, даже сложившим оружие, те успели прозвать его Ужасным. Жестокость могла бы сломить слабых духом, однако противники герцога Карла оказались не робкого десятка.

При Грансоне бургундское войско было разбито, потеряло всю артиллерию и избежало полного уничтожения только благодаря тому, что швейцарское ополчение после победы не преследовало бегущих, а разошлось по своим кантонам. Герцог снова собирал войска, вербовал наемников – по большей части итальянцев, хотя были при нем и ландскнехты из германских земель, и знаменитые английские лучники, и даже швейцарцы. Герцогу требовалось еще больше людей – и он собирал отряды пехотинцев из горожан Фландрии и Голландии. Едва собравшись с силами, Карл Смелый осадил и едва не взял измором Нанси, столицу Лотарингии. Но на четвертый месяц осады на помощь осажденному городу подошли войска лотарингского герцога Рене II, вдвое превосходящие бургундцев по численности. Никого не удивило известие, что в последовавшей за этим битве при Нанси полегло все бургундское воинство во главе с герцогом Карлом.

Карлу Смелому наследовала его единственная дочь, девятнадцатилетняя Мария. Многим тогда показалось, что герцогство Бургундское, еще недавно готовое стать могучим королевством, вот-вот перестанет существовать. Княжество Льежское объявило о своей независимости, едва не восстали Брюгге и Гент. Однако молодой герцогине удалось удержать большую часть отцовских владений. Бургундским Нидерландам Мария даровала Великую привилегию, вернув городам многие вольности, которые ранее отняли ее отец и дед. Герцогство пошатнулось, однако устояло.

Между тем в самом Брабанте никто ни с кем не воевал. Жизнь в Хертогенбосе шла по-прежнему. За окнами мастерской шумел рынок тканей, в церквях служили мессы, в капелле собора Святого Иоанна еженедельно собирались члены Братства Богоматери, в которое уже успели принять всех троих сыновей художника Антония ван Акена. Помимо совместного участия в богослужениях члены братства – а среди них было много уважаемых людей города, состоятельных и хорошо образованных – могли говорить о религии и политике, науках и искусстве.

Основной идеей Братства было то, что называли «Devotio moderna» – Новым благочестием. Уже добрых двести лет прошло с тех пор, как жители Босха начали обращать внимание на то, что сама же церковь нарушает заповеди, предписанные христианской верой. Люди видели, как церковники копят богатства, рвутся к власти, становятся жадными, заносчивыми и жестокими. И среди людей, что мирян, что праведных служителей церкви, назревало недовольство. Пока еще никто не рисковал выступить в открытую, бросив вызов Папскому престолу, однако люди сопротивлялись на свой собственный лад – самый подходящий для сдержанных, упрямых и трудолюбивых горожан.

– Мы не сможем свергнуть власть Папы, – рассуждали они. – Не сможем переубедить Ватикан, да что там – соседний с городом монастырь, если сочтем их дела неправедными. Но мы можем хотя бы сами не предаваться тем же грехам и порокам. Можем призвать к благочестивой жизни собственным примером. Будем же просты, будем служить Господу Богу молитвой и собственным трудом. Так мы сумеем обогатить и украсить этот мир. Так и сами мы изменимся к лучшему.

Вскоре после того разговора, когда Йерун и Гуссен наполовину в шутку, наполовину всерьез заспорили, кому из них стоит жениться первым, Гуссен действительно привел в отцовский дом молодую жену. Гуссен и его супруга Кейтилин поселились на втором этаже дома, рядом с родителями. Холостые братья – Ян и Йерун – перебрались на третий этаж. Еще раньше вышли замуж и уехали из Хертогенбоса сестры ван Акен, Катарина и Берта. Их мужьями стали почтенные мастера из гильдии художников города Гента.

В следующую зиму мастер Антоний овдовел. Мефрау Алейд, мать семейства, слегла через месяц после Рождества Христова. Она болела не больше двух недель; лучшие лекари в городе лишь развели руками – здесь их знания оказались бессильны. После похорон жены Антоний ван Акен, и без того немолодой, начал стариться на глазах. Казалось, его лицо теперь состояло из одних морщин, в густом переплетении которых различимы остались только глаза. Йерун считал отца рослым человеком – сейчас же он высох и как будто уменьшился. Пожалуй, теперь даже невысокий Йерун смог бы поднять его на руки. Мастер Антоний всегда отличался спокойным нравом – сейчас же он сделался совсем тихим. Старый художник редко появлялся в мастерской – теперь за главного в ней был Гуссен.

Трое сыновей заботились о старике, как могли, всячески подбадривали его. Тот только грустно улыбался в ответ, глядя светлыми, почти прозрачными глазами. Говорил он все меньше, оживляясь только тогда, когда речь шла о рисовании. Иногда он сам брался за грифель. К удивлению Йеруна, старик рисовал потешные картинки из жизни города, но вместо людей почему-то были зайцы, бегающие на задних лапах.

Однажды старый мастер принялся за рисование с таким усердием, как будто ему еще только предстояло создать свой первый шедевр. Потом он взял доску, сам очистил и загрунтовал ее. Ян и Йерун предложили было свою помощь, но мастер Антоний отказался. Растирая краски и нанося рисунок, он оживал на глазах. Йерун понял, что через привычное занятие старик возвращает себе бодрость и волю жить дальше. И действительно, через несколько дней мастер Антоний заметно окреп и вернулся в мастерскую.

Старый художник прожил еще полтора года. До последних дней он сохранил ясный рассудок и твердую руку. Свою мастерскую Антоний передал в управление старшему сыну, однако и сам продолжал писать и рисовать в ней, наставлял сыновей и всех, кто работал или учился у мастера Гуссена. Он беззлобно ворчал, торопя Гуссена с рождением детей, а Яна и Йеруна с женитьбой.

– Мой отец застал своих внуков, – повторял старик едва ли не каждый день. – Я тоже так хочу! Вот не уйду, пока не увижу первенцев каждого из вас, так и знайте!

– Все будет, отец, вот увидишь! – успокаивал старика Гуссен. – Людьми мы точно не оскудеем.

Старик обвел взглядом мастерскую, троих сыновей, собравшихся вместе, неспешно прошелся из конца в конец комнаты, взглянул из окна на рыночную площадь. Неожиданно он просиял:

– Подумать только! А ведь получается, что я, старый живописец, на склоне лет оказался гораздо богаче нашего покойного герцога, мир его праху! У Карла одна-единственная дочь, у меня две. У Карла не осталось сыновей, у меня их трое! И мое наследство, пусть не слишком богатое, не растащат по кускам немцы и французы, оно не растворится в руках чужих мне людей! Боже милосердный, я могу уйти с легким сердцем!

Предчувствуя близость исхода, мастер Антоний подготовил завещание и исповедался. Он ушел легко. В послеобеденный час старик прилег отдохнуть, заснул и уже не проснулся.

Таверна «Ab ovo»

Уже с полгода братья ван Акен трудились в отцовской мастерской без мастера Антония. Главенствовал теперь Гуссен. Все трое по-прежнему жили в доме, где родились и выросли. Ни Ян, ни Йерун пока еще не обзавелись собственными семьями – Йерун не спешил, да и, признаться честно, не хотел. Яна, похоже, занимала только работа. И, увы, выпивка.

Йерун пошел в деда внешностью. Ян – нравом. Самый молчаливый и упорный из всех троих братьев, Ян уродился также самым сильным. Ростом он немного уступал высокому и статному Гуссену, однако был заметно шире в плечах. В его коротких и толстых пальцах с легкостью ломались медные монеты. Кажется, такие силачи встречались в родне со стороны покойной матери, но дело было не в этом. Могучий трудяга Ян отличался на редкость безрадостным характером. Он как будто прятался в работе от всего остального мира, открываясь только родителям да изредка Гуссену. Теперь же, когда обоих родителей не стало, только Гуссену, и не чаще, чем прежде. Йеруна Ян недолюбливал – фантазии младшего брата, то и дело привносившие в рисунки и картины толику сказочного начала, отчего-то раздражали его.

Иногда Йерун подтрунивал над угрюмцем. Тот в долгу не оставался, правда, шутки его выходили тяжеловесными и недобрыми – вскоре после начала перепалки Ян начинал злиться. Однажды он, не сдержавшись, обругал Йеруна блудным сыном.

– С какой это радости я блудный? – в свой черед рассердился Йерун. – Я уехал в Брюгге не ради пьянства и кутежа! Я работал и учился не меньше твоего!

– Парни, – вмешался Гуссен. – Еще раз разругаетесь – пойдете оба на задний двор пилить дрова. Длинная пила – она предмет хитрый, только двоих сразу слушается. С нею в руках вы живо помиритесь!

Ян часто отлучался из мастерской, работая у заказчиков. Ему особенно хорошо удавались стенные росписи и всевозможные орнаменты – он по праву гордился этим. К нему нередко обращались представители из городских церквей и даже монастырей, что располагались за городскими стенами, даром что в монашеской братии были собственные мастера живописи, и притом недурные. Ян брался за любую работу, будь то роспись в храме или в таверне. Всюду он приступал к делу на свой собственный лад – молчаливо и споро.

После смерти отца Ян начал пить больше обычного. Стоило ему выпить пару пинт крепкого пива, как угрюмец чудесным образом преображался. В подпитии он делался веселым и добродушным, горланил песни и радовался всему, что видел. До поры до времени это никого не удивляло и не беспокоило – во фламандских городах пиво лилось рекой во всякий день, кроме постных. Его подавали к обеду, более щедро – к ужину, после которого уже не нужно было приниматься за работу. Многочисленные пивовары могли бы считаться настоящими художниками своего дела. Если бы собрать вместе все сорта пива, какие варились в Хертогенбосе и Брюсселе, Генте и Антверпене, Брюгге и Бреде, их набралось бы не меньше, чем оттенков всех цветов на богатой палитре живописца. Непревзойденными мастерами пивоваренного дела считались монахи – у них напитки выходили самыми лучшими, а значит, самыми крепкими.

Ян успел познакомиться с их пивом, пока три месяца работал, восстанавливая старую фреску в монастыре. Монахи по достоинству оценили молчание и трудолюбие приглашенного мирянина. Помимо оговоренной платы, они наградили Яна бочонком своего пива – густого, темного и удивительно крепкого. Монахи уверяли, что рецепт этого напитка восходит к самому Гамбривиусу – легендарному королю древности, который изобрел само пивоваренное дело. «Однако будь осторожен, сын мой, – прощаясь, предостерег настоятель Яна. – Этот напиток благословен. Умный пьет в меру, а болван способен одолеть хоть бочку; но дольше живет тот, кто соблюдает умеренность».

– Я хорошо помню тот монастырский гостинец, – усмехнулся Йерун.

– Да, вы с Яном три дня не могли работать, – вздохнул Гуссен.

– Так ты тоже!

– И я, и все, кто был в мастерской! Но я пьянствовал с вами всего один день, – приосанился Гуссен. – Дольше мне бы не позволила Кейтилин.

– Но пиво было отменное!

– Да, то, что варят и пьют миряне, так не пьянит.

– Потому что у мирян есть другие радости.

– Например, жены.

– Гуссен, будь другом, не начинай свою старую песню!

Но каким бы благословенным ни было пиво, сваренное по рецепту короля Гамбривиуса, монастырский бочонок давно закончился, а Ян продолжал работать и исправно угощаться пивом везде, где живописцу подносили кружку. Гуссен и Йерун все чаще видели брата веселым, а точнее – навеселе. В Бургундии говорят: «Любитель вина беседует со стаканом, любитель пива – с соседом». По всему видно, Ян осознал это свойство пива в полной мере. Похоже, он сам тяготился собственным замкнутым нравом и решил, что его спасение в пиве. Увы, пиво оказалось для Яна хоть и веселым, но совсем недобрым попутчиком. Постепенно оно стало занимать среднего из братьев ван Акен все сильнее и сильнее, порой – без остатка. Уже несколько раз выходило так, что Ян выпивал с утра и не спускался в мастерскую, понемногу приходя в себя только к вечеру после очередной пары пинт.

– Нужно что-то делать, брат. – Гуссен выглядел мрачнее грозовой тучи. – С Яном творится неладное.

– Ты же всегда легко убеждал его? – Йерун хмурился не меньше брата. – Тебя, старшего, он слушает.

– Слушал, – поправил его Гуссен. – Теперь все реже.

– Внушение делать не пробовал? Ты, в конце концов, главный в мастерской!

– Розгами, что ли? Ты шутишь? – поднял брови Гуссен. – Он уже не ребенок, и дела его – не детские проказы! И потом, ты знаешь Яна. Такому упрямцу, как он, внушать бесполезно.

– Но ведь ты говорил с ним? Сам-то он что ответил?

– Ничего, что могло бы помочь. Ругается. На город, на мастерскую. Даже на меня. Менять ничего не предлагает, – вот что самое страшное.

– А храм? Молитвы, покаяние? Ведь пьянство – известный грех, Ян не первый, кто предался ему!

– Ай, Йерун! То-то монахи готовят самое крепкое пиво! А Ян не монах. Он, как выпьет, самого Сатану не боится. Что ему с тех молитв?

– К слову, где он?

– Работает. Таверна «Ab ovo»[9], что вблизи речного порта.

– Дыра, должно быть, – поморщился Йерун.

– Дыра не дыра, а картин заказали сразу четыре штуки. В речном порту, знаешь сам, кого только ни встретишь, там не только возчики да попрошайки собираются. Там и проезжие купцы при деньгах, а иной раз и знатные господа случаются. Пару раз даже посланцев самой герцогини заносило – и ничего, не жаловались. Стало быть, о посетителях хозяин заботится. И об убранстве своего заведения тоже.

– Давно он у них?

– Работает уже недели две, не меньше. С утра до вечера. Как завершать собрался, предупредил, что на ночлег останется, чтобы поработать подольше да закончить скорее.

– Значит, будет угощаться, – заключил Йерун. – Начнет там, продолжит здесь, дней так на семь-восемь.

Гуссен пробарабанил пальцами по столу, задумчиво глядя куда-то вниз. Затем молча встал и ушел вверх по лестнице – в свою комнату. Вскоре он вернулся с плащом на плечах, шляпой на голове и увесистой тростью под мышкой, на ходу пристегивая к поясу кинжал.

– Куда ты? – вскочил Йерун. Он знал, что Гуссен вооружается кинжалом не слишком часто.

– Пойду-ка я, навещу его. Нехорошее у меня предчувствие.

– Погоди, я с тобой!

Братья вышли из дома, когда солнце уже наполовину ушло за островерхие крыши домов. До речного порта было не слишком далеко, но небо затягивали тучи. Лучи заката окрашивали их багровым и золотым, отчего края туч казались раскаленными угольями. Недобро взвыл ветер; он погнал тучи с новой силой, и сумерки сгустились раньше, чем солнце село. До портового квартала добрались затемно.

– Гуссен!

– Чего?

– Я все думаю, отчего у таверны такое название? Почему «Ab ovo», от яйца?

– Да шут его знает! Тут же смысл фразы не в яйцах, а в том, что рассказ идет издалека. Если историю о Троянской войне начинать от самого начала, то им будет яйцо, из которого якобы вылупилась Елена Прекрасная[10].

– Да уж, люди вылупляются из яиц! Навыдумывали древние! Еще меня ругают за небывальщину! Так почему так называется таверна?

– Самому любопытно.

К наступлению ночи городские улицы пустели и погружались в тишину – нарушали ее только припозднившиеся прохожие да обходы городской стражи. Но только не вблизи речного порта. Здесь раздавались звуки волынок и флейт, отовсюду доносились обрывки песен, пьяные гогот и крики. Жители ближайшего городского квартала не сетовали на шум – все они трудились в порту и здесь же проводили досуг. О тех, что прибыли издалека, и говорить было нечего. В темноте тут и там встречались подвыпившие люди – поодиночке или целыми компаниями. За ними, точно волки за стадом, крались тени, не сулившие ничего хорошего, – тени воров и разбойников. Здесь же прохожих зазывали распутные девицы.

Во время давнего путешествия в Брюгге Йерун вдоволь нагляделся подобных мест – так или почти так выглядело место ночлега возчиков вблизи любого города. Доводилось видеть их и в самом Брюгге – там веселые кварталы были особенно многолюдными и обширными. Сам Йерун не находил их ни веселыми, ни привлекательными – он не мог сосредоточиться там, где темнота и свет спорили, мелькали вперемешку и никак не могли прийти к согласию. От этого Йерун всегда чувствовал себя растерянным. Более того, шум, мелькание огней, множество чужих людей в темноте неизменно напоминали ему пережитый в юности пожар. Мысль о пожаре вызывала только одно желание – поскорее уйти.

На улице таверну было видно издалека. Еще дальше было слышно – людей здесь собралось особенно много, и шум усиливался. На вывеске помимо латинского названия красовалось изображение волынки. Правда, нарисована она была таким образом, что больше напоминала мужскую мошонку, на ней не хватало только кудрявых волос. Довершала сходство рисунка местами вздувшаяся и потрескавшаяся розовая краска – вывеска пережила уже не один дождь и снегопад. От этого розовый мешок волынки смотрелся морщинистым. Прямо под вывеской двое, успев набраться сверх меры, избавлялись от излишков выпитого – один отливал на стену, другой, опершись обеими руками о деревянные перила крыльца, шумно блевал.

– Вот они и яйца, – проговорил Йерун, указывая на вывеску.

– Хотел бы я знать, почему хозяин не заказал Яну заодно подновить и вывеску, – проворчал Гуссен. – Пожадничал, что ли, чертов кабатчик! Ну, с Богом. – С этими словами он потянул на себя тяжелую дверь.

Внутри оказалось почти так же, как и снаружи, только более людно – зал таверны был забит едва ли не до отказа. Пахло потом, пивным перегаром, жареным салом и луком. Здесь же чадили масляные лампы – светили они плохо, зато изрядно прибавляли духоты. Гвалт стоял невероятный. Неподалеку от стойки на небольшом возвышении двое музыкантов развлекали посетителей – один играл на волынке, другой крутил ручку колесной лиры и пел высоким надтреснутым голосом:

Я видел волка, лису и зайца,

Зайца, и волка, и лису;

Видел, как звери веселятся,

Пляшут вокруг куста в лесу!

Впору и мне бы повеселиться,

Я видел волка, лису и зайца,

Я целый год за гроши надрывался,

Да разве можно плясать бедняку?

Одни слушали и даже подпевали, создавая нестройное подобие хора из десяти – двенадцати глоток. Другие вели свои разговоры, стучали кружками, играли в карты и кости, бранились и хохотали. Перед Йеруном прошел широкоплечий парень в кожаном дублете с выпученными, как у рыбы, глазами. В их взгляде не читалось ничего, могло показаться, что рыбоглазый слеп. В руках он нес двуручный меч-фламберг длиной почти с самого себя. Братья-художники осторожно двинулись в глубину зала, лавируя между столами и уворачиваясь от пьяных.

– Хорошо бы найти его здесь и сейчас, – громко сказал Гуссен, через плечо обращаясь к Йеруну.

– Трезвого. – Йерун шел следом, внимательно глядя по сторонам.

– Это вряд ли, – отозвался Гуссен.

Ян нашелся вскоре – он сидел за одним из длинных столов, подпирая кулаком щеку и расплываясь в блаженной улыбке. Судя по тому, что большущая кружка перед ним была опустошена только наполовину, Ян уже успел налиться пивом, но еще не под завязку, и теперь пил не торопясь. Соседи по столу не обращали на него внимания – ближе к середине стола двое возчиков и некто похожий на ландскнехта резались в кости, остальные столпились вокруг, наблюдая за игрой. Они галдели, встречая каждый бросок костей криками – радостными и злобными попеременно. Обычно тот, что проигрывал, разражался непотребной бранью, прочие принимались стыдить его. Затем следовал новый бросок костей. Когда удача меняла сторону, игроки менялись ролями – ревнители приличий матерились, а давешние сквернословы пеняли им.

Гуссен тронул Яна за плечо. Тот открыл глаза и медленно поднял голову. То, что перед ним родные братья, пьяный осознал не сразу.

– Доброго вечера, брат. – Гуссен говорил негромко, но так, чтобы Ян мог расслышать. – Поднимайся, пойдем домой.

– Я видел волка, лису и зайца, зайца, и волка, и лису, – пропел Ян вместо ответа. Он едва ворочал языком.

– Ты тут чертей скоро увидишь, поднимайся! – рассердился Гуссен. Он попробовал поднять брата с лавки. Получилось лишь отчасти – широкие плечи Яна потянулись вверх, седалище осталось на прежнем месте.

– Я работаю! – огрызнулся Ян, силясь вернуться на место.

– Я вижу! – страшным голосом рыкнул Гуссен.

Йерун поспешил прийти на помощь Гуссену. Вдвоем они кое-как подхватили Яна под руки и подняли на ноги; пьяный сопротивлялся, но довольно вяло – хмель одолел его еще раньше. Правда, поняв, что его уводят от кружки, Ян принялся шуметь – кричал он невнятно, но довольно громко. Неизвестно, с какими помехами двум братьям удалось бы вывести третьего на улицу, но вдруг случилось то, чего они не ждали. Кому-то из игроков – кажется, ландскнехту, хотя уже не важно – в очередной раз не повезло в кости.

– Ты негодяй, Виллем! – взревел он, вскакивая и обрушивая на стол волосатый кулачище. Будь столешница потоньше, он, пожалуй, пробил бы ее насквозь.

– Я? – Возчик последовал его примеру. Стол содрогнулся от второго удара, но выдержал.

Убедившись, что молотить кулаками столешницу бесполезно, они тут же принялись друг за друга. Восемь человек, что толпились вокруг них, как будто только этого и ждали – завопив на разные голоса, они разом бросились в драку.

– На улицу, Йерун, скорее! – крикнул Гуссен, силясь перекрыть шум потасовки. Они всеми силами тянули к выходу Яна. Тот упирался ногами и не переставал браниться, поминая всех святых и требуя, чтобы ему позволили хотя бы допить пиво. Когда же Ян расслышал, что за спиной дерутся, у него внезапно прибыло сил в плечах и твердости в ногах.

– С кем пил – за тех дерусь! – заорал Ян. С этими словами он внезапно выпрямился, стряхнув обоих братьев – для тех внезапный прилив сил у едва идущего оказался неожиданностью. В следующий миг Ян уже ринулся в свару – видно, ему не хотелось упустить свою долю разгоревшегося побоища. Опомнившись, Гуссен и Йерун схватили силача снова. Хотя они и помешали ему немедленно присоединиться к дерущимся, однако опять разлетелись в разные стороны. Теперь вместо одной потасовки в таверне завязалось сразу две. Они происходили бок о бок, удивительным образом не смешиваясь. Прочих посетителей таверны, что тоже захотели развлечься, привлекла именно драка игроков в кости.

А там разошлись, и разошлись не на шутку. В ход пошли кулаки и ноги, кувшины и кружки, и даже доски для игры в тавлеи. Несколько человек уже взялись за ножи и кинжалы, сквозь стук и вопли Йерун явственно слышал звон стали о сталь. Последним, что его взгляд успел выхватить из общей свалки, оказался один из выпивох. Тот сидел на полу возле упавшего стола и вопил благим матом – ладонь его правой руки была приколота кинжалом к столешнице.

Йеруну с Гуссеном удалось наконец надежно скрутить Яна. Теперь, когда несколько столов уже опрокинулось, и ни о чьем покое заботиться не приходилось, они неслись к выходу напролом, расталкивая и сбивая с ног встречных. Голова крепкого, широкоплечего Яна, зажатого между двух братьев в полусогнутом положении, торчала вперед на манер стенобитного тарана. Кто-то, не в добрый час открыв дверь снаружи, едва успел шарахнуться с пути необычной троицы.

– Вперед! – скомандовал Гуссен, и трое братьев со всех ног бросились по улице – скорее уйти подальше от злополучной таверны.

Оставив портовый квартал за спиной, братья пошли медленнее. Яна уже не нужно было вести силой – он перестал вырываться. Похоже, на борьбу внутри таверны он истратил последние силы и теперь с трудом держался на ногах. Ян шел, опираясь на плечи братьев. Тишина, мрак и усталость настроили его на мечтательный лад.

– Три юных моряка, тра-лала-лалала, три юных моряка отправлялись в моря! – пропел он.

– Ян, какое море, мы на улице! – проворчал Йерун.

– А где постель расстелим мы, а где постель расстелим? А где постель расстелим мы, а где постель рассте-ели-ииим? – не унимался Ян. – Да прямо на волнах, тра-лала-лалала, да прямо на волнах, дорогая моя!

– Заткнись уже! – Гуссен отвесил брату подзатыльник.

Жителям окрестных домов так и не довелось дослушать балладу о трех моряках до конца.

Травник Мельхиор

Йерун плохо выспался – после ночных приключений и возвращения домой пришлось еще полночи унимать Яна. Того отчего-то не брал сон.

Случалось так, что, напиваясь сверх меры, Ян становился не похож на себя. Если ему не доводилось вовремя заснуть, он делался злым и жестоким на язык. Ян снова и снова заводил одни и те же речи, как будто прочитывал вслух небольшую, дурно написанную книжку. Прочитывал всякий раз от корки о корки. Начиналась она с того, как следует изображать блаженных и проклятых, продолжалась тем, что мало кто в городе понимает настоящее искусство. Под настоящим Ян почему-то подразумевал созданное через силу. Выходило, что тот, кто создал что-либо и не измучился, – не труженик.

Поэтому дальше доставалось Гуссену – тот, по примеру покойного отца, умело чередовал труд и отдых, что для себя, что для работников. В мастерской ван Акенов работы было вдоволь, но ни у кого и в мыслях не возникло бы назвать ее непосильной; Ян считал такой порядок недопустимым безделием. Воздав Гуссену Гуссеново, Ян принимался за Йеруна, и тогда от младшего брата летели пух и перья. Ему припоминалось путешествие в Брюгге, любовь к рисованию небывальщины, живая сова в отцовской мастерской и даже игра в «яйца», которую, справедливости ради, любили все трое братьев.

В первое время Йерун пытался спорить, доказывая брату, что тот несправедлив в своих укорах, случалось, сам начинал горячиться. Ян как будто не слышал младшего брата – во всяком случае, он не унимался. В конце концов Йерун сменил тактику – он начал говорить ровным голосом с неизменной улыбкой, говорил отрывистыми и спокойными фразами, из которых, однако, выходило, что Яну нужно не заниматься стенными росписями, а ворочать тюки в речном порту да пить пиво, сколько влезет. Встречая такой странный отпор, Ян злился пуще прежнего, отчего быстро выдыхался и замолкал.

– Как он, спит? – Йерун и сам прилег бы с удовольствием – он чувствовал себя хуже некуда.

– Спит, – сердито ответил Гуссен. – Бьюсь об заклад, что проснется и опять потребует пива. Ему что запрещай, что не запрещай – все едино. Как-никак член семьи, и кладовую от него не запрешь.

– Увы, – вздохнул Йерун.

– Дальше так нельзя. Не в том беда, что теряем работника – брата теряем. Сегодня нужно найти, чем ему помочь. Тянуть нельзя – пока мы ищем выход, Ян находит выпивку.

– Из дома пиво убирать смысла нет. Чем людей поить станем? А Ян и за порогом наберется так, что чертям тошно сделается.

– Слова не впрок, – задумчиво произнес Гуссен. – Молитвы и подзатыльники тоже.

– Лекарство?

– Разве что совсем чудодейственное… – вздохнул Гуссен. – Я не знаю таких.

– Мы с тобой не знаем, но знают травники и лекари. Спросим у них.

– Ты знаешь хорошего травника?

– Его зовут Мельхиор. Живет в северной части города.

– Он еврей, – поморщился Гуссен.

– А нырнувший в кружку Ян – наш родной брат, – закончил Йерун.

* * *

Для многих жителей Хертогенбоса, особенно редко покидавших город, иудеи были диковинкой, почти такой же, как мавры или сарацины. Когда-то в далеком прошлом из Босха изгнали всех евреев, с тех пор они почти не встречались в городе. Те немногие, что все-таки решились прийти в Хертогенбос из Фландрии и Голландии, вели себя робко. Они ютились на окраинах города, почти ничем не выдавая своего присутствия.

Дом травника Мельхиора находился на самой окраине, между каналом и пустошью, за которой поднималась городская стена. Ветхий и покосившийся от времени, он мало чем отличался от крестьянской лачуги. Горожане никогда не говорили о травнике прилюдно, но каждый знал его имя. Знали также, где найти травника. Знали, что лекарственные снадобья, приготовленные Мельхиором, стоят недешево, но действуют великолепно. И говорили о травнике шепотом, помня о том, что Мельхиор – иудей, стало быть, колдун и знается с нечистым.

Когда они с Гуссеном переступили порог, Йерун едва удержался от того, чтобы не зажать нос. Он привык к запаху краски, но тяжелый дух, стоявший в лавке, не поддавался описанию. Впрочем, сам хозяин – худощавый старик с длинной кудрявой бородой, в круглой шапочке с меховой опушкой, с очками на длинном крючковатом носу – совершенно не страдал от него. Он стоял за прилавком и что-то толок в ступке. За спиной травника до самого потолка высились полки, уставленные горшками, горшочками и склянками самых разнообразных видов и форм. Там же Йерун заметил полку со старыми книгами и свитками. С потолка свешивались пучки каких-то сухих трав, кореньев и чего-то, напоминающего грибы. В углу возле небольшого очага что-то бурлило в странного вида сосудах, похожих на маленькие кувшины с изогнутыми горлышками.

Услышав скрип двери, старый еврей поднял на посетителей внимательные черные глаза.

– Чем могу услужить, господа? – спросил травник тонким, чуть взвизгивающим голосом. Его речь отличал особенный еврейский говор вроде того, что Йеруну доводилось слышать в Брюгге. – Желаете приобрести средство от бессонницы? Раствор от расстройства желудка?

– Мир твоему дому, хозяин. Тут хворь пострашнее. – Гуссен поспешил перейти к делу. – Чрезмерная приверженность к выпивке. Я бы сказал, болезненная.

– Ой-вей! – воскликнул старик. – До чего печально! Увидев вас, сударь, я готов был дать честное слово, что ни вы, ни ваш брат совершенно не похожи на пьяниц! Не иначе, к старости меня начали подводить мои глаза, если я не разглядел этого сразу!

– Это не для нас, – утешил старика Йерун.

Гуссен, как сумел, объяснил травнику, что привело их сюда. Мельхиор слушал, качая головой и поминутно охая.

– Вы совершенно правы, молодой господин! – проговорил он, дослушав до конца. – Это страшная болезнь! Но имею вам сказать, что у меня найдется-таки лекарство для ее излечения!

Мельхиор поскреб бороду длинными узловатыми пальцами, как будто припоминал что-то. Затем повернулся к полкам в глубине комнаты. Он скоро вернулся со склянкой в руках.

– Вот то, что вам нужно, господа, – сказал еврей, протягивая склянку Гуссену.

– Что это? – спросил художник.

– Снадобье, приготовленное по старинному рецепту, известное таки со времен Иосифа Флавия. У него много названий. Христиане зовут его «отваром святого Антония», а прежде, во времена Древнего Рима оно звалось «Significat ultima». По преданию, им лечили римских легионеров, подверженных тому же недугу, что и ваш достопочтенный родственник!

– Ты ведь понимаешь, что речь идет не о похмелье? – на всякий случай спросил Гуссен.

– Конечно, конечно, понимаю, господин! Ведь и римляне страдали чрезмерной приверженностью, правда, не к пиву, а к неразведенному вину, но меняет ли это дело? Сама суть болезни не меняется, и это средство призвано помочь человеку!

– Оно излечит его?

– Даю вам честное слово, господин! Ручаюсь, что после всего одного принятия этого отвара человек смотреть не сможет на пиво или вино – смотря к чему применить снадобье!

– Отчего по-латыни он называется «Последним средством»? – поинтересовался Йерун.

– Из-за сильного действия отвара, молодой господин, – строго проговорил травник. – К этому средству прибегали, только исчерпав все остальные.

Мельхиор рассказал, как правильно употребить снадобье. Склянку следовало без остатка вылить в пинту пива и поднести больному так, чтобы сам он пил, не догадываясь о снадобье в напитке. После этого надлежало ожидать, пока зелье подействует.

– Ожидать – и только? – уточнил Гуссен.

– У легионеров в старину перед лечением отнимали все оружие, – ответил травник. – Самых сильных предварительно привязывали. Поили, надо полагать, силком, через воронку, но это не ваш случай, господа! Но если ваш родственник таки крепкий мужчина, я бы не советовал оставлять его одного! Только уберите женщин и детей, им не следует видеть этого. Посуду после снадобья не забудьте промыть, только тщательно. И самое главное – человек никогда не должен узнать, что вместе с пивом выпил снадобье, иначе все будет бесполезно!

– Он не умрет?

– Молодой господин! Имейте в виду, что старый Мельхиор не торгует-таки ядами! Мне дорого мое доброе имя!

Рассчитавшись за снадобье, братья уже готовились уходить, когда травник окликнул их:

– Господа! Имею посоветовать вам кое-что!

Гуссен и Йерун обернулись, приготовившись слушать.

– Я вижу, что вы живописцы. Когда дадите снадобье больному, поставьте перед ним самую страшную из ваших картин.

– Это поможет? – Гуссен смотрел с недоверием.

– Во всяком случае, не помешает, – многозначительно ответил травник.

«Significat ultima»

– Он и в самом деле колдун! – проговорил Гуссен по пути домой. – Когда он понял, что мы братья, это еще можно объяснить нашим внешним сходством. Но как он угадал то, что мы с тобой живописцы?

– О, святая простота! – рассмеялся Йерун. – У нас же руки в краске! Пятна разноцветные, значит, не маляры, а что-то другое! Что остается, мастер Гуссен?

– Ну Йерун!

– Видишь, я тоже могу сойти за колдуна!

– А он еще жаловался на зрение, хитрый нехристь! Все ж видит, старый черт!

Покупка зелья дала братьям надежду на скорое спасение Яна. Домой они возвращались довольными, хотя и взволнованными – они не забыли ни одного слова, ни одного совета, данного травником.

Страшная картина нашлась у Йеруна – на досуге он принялся писать этюд по новому рисунку. Сам Йерун еще не решил, к чему приспособить его. Для изображенного на нем чудища не нашлось бы названия – туловом ему служила разбитая яичная скорлупа, рук не было совсем, ноги заменили сухие древесные стволы, обутые почему-то в лодки. Человеческой оставалась только голова чудовища. Вместо шляпы монстр носил на голове круглый поднос, посередине которого уместился высокий кувшин. Стволы деревьев прорастали сквозь яйцеобразное туловище, помеченное зачем-то османским знаменем. Йерун закончил этюд за один вечер – он хотел сохранить его, чтобы использовать после, когда при выполнении какого-нибудь церковного заказа понадобится изобразить ад. Стоит ли говорить, что художник принялся за этюд в то время, когда его снова охватила тоска. Его настиг один из тех ее приступов, что мешали уснуть и заставляли коротать по полночи в мастерской в компании кистей, красок, сипухи Минервы и жутких образов, приходящих на ум. Завершив работу, Йерун убрал написанное чудище с глаз.

При виде картины Гуссен поморщился – чудище вышло на славу, от его вида могло покоробить кого угодно. Прикрыв изображение холстиной, братья перенесли его на третий этаж – они решили лечить Яна там же, где он спал.

– Во всяком случае, оттуда не придется убирать женщин и детей, – сказал Гуссен.

– Да и работников в мастерской не напугает.

Гуссен и Йерун решили выполнить все указания травника в точности, позаботившись даже о страшной картине.

– Поставим напротив его кровати и незаметно откроем в нужный момент, – предложил Йерун. – Тут голая стена, он сам заметит перемену.

Они дождались, когда Ян вернулся в комнату. Его пьянство, похоже, шло своим чередом – пиво снова собиралось захватить художника в плен на несколько дней и не уступать его никакому другому занятию помимо короткого и тревожного сна. Пока братья ходили к Мельхиору, Ян успел проснуться, влить в себя пинту и заснуть снова. Ближе к вечеру он пробудился с больной головой и твердым намерением продолжить вчерашнее пиршество.

– Чтоб его! – Гуссен осторожно перелил в приготовленную для Яна кружку с пивом содержимое мельхиоровой склянки. – По запаху – помет нетопырей!

– Да уж, не монастырское пиво. – Йерун поморщился, в свою очередь уловив горький запах «отвара святого Антония».

На лестнице тем временем раздались тяжелые и медленные шаги. На пороге комнаты появился Ян – помятый, бледный и взъерошенный. Силач уставился на братьев тяжелым взглядом – он явно не ожидал увидеть здесь их обоих.

– Ты живой? – без обиняков спросил его Гуссен.

– Как видишь, – буркнул Ян. – В голове у меня еще жужжит, ну да ничего. Мне бы пива хоть полкружки – и буду молодец молодцом, смогу работать.

– Держи. – Гуссен протянул брату кружку. – Полегчает.

– Храни тебя Святая Дева. – Ян принял кружку и с жадностью потянул ее ко рту.

Пока Ян утолял жажду, Йерун украдкой сдернул холстину с написанного на доске чудища. Братья смотрели, как дергается кадык на шее Яна – он явно не спешил отрываться от пива. Одолев одним духом две трети кружки, Ян наконец отставил ее в сторону. Его щеки и нос раскраснелись, в широко раскрытых глазах появился блеск, впрочем, мало похожий на блеск живой мысли.

– Противно, – пожаловался он. – Не могу его, проклятое, больше пить! И без него не легче!

Он опустился на кровать, повел взглядом по сторонам – и в следующий миг вскочил, задержав взгляд на картине Йеруна. С минуту простоял, точно в оцепенении. Ян не сводил глаз с чудища. Тем временем Гуссен и Йерун не сводили глаз с Яна – они не знали, что произойдет дальше, и каков человек под действием «Последнего средства».

И знание не заставило себя ждать. Глаза Яна распахнулись так, как будто он увидел привидение. Спустя пару мгновений он закричал, и закричал по-особенному. Наверное, так вопит душа, грешная настолько, что черти явились за ней, не дожидаясь смертного часа. Так вопит душа, которую волокут на правеж в преисподнюю как есть, не потрудившись даже вытряхнуть из тела. В следующий миг Ян бросился бежать куда глаза глядят. Увы, в маленькой комнате на третьем этаже дома они глядели в противоположную стену, но отчего-то не видели ее. С размаху влетев в преграду, Ян отскочил от нее и опрометью бросился в другую сторону. Казалось, он искал выход, но не мог вспомнить, где он.

Первым опомнился Гуссен.

– Держи его! – вскричал он и первым бросился, стараясь удержать Яна. – Он убьется!

– Сгинь! – не своим голосом ревел Ян. – Да воскреснет Бог, да расточатся враги его! Сги-и-инь!!!

В который раз за сутки Гуссен и Йерун повисли на руках у брата, стараясь удержать его – казалось, это движение уже входит у обоих в привычку. Но даже вчера, ослабленный обильной выпивкой и усталостью, Ян с легкостью стряхивал обоих. Сейчас же он не был пьян. Можно было сказать, что в него вселился бес, но Гуссен и Йерун готовы были поклясться, что бес не один, а сразу дюжина, и ни бесом меньше.

Братья снова разлетелись в стороны. Прежде чем они успели подняться и возобновить атаку, Ян нашел наконец дверь. Бросаясь вдогонку, братья слышали, как Ян, не переставая вопить, грохочет вниз по лестнице, и не было времени гадать, бежит он, перепрыгивая ступени, или же катится кубарем, пересчитывая те самые ступени ребрами.

Братьям удалось настичь Яна на первом этаже. Здесь, на тесном пятачке возле лестницы, борьба закипела с утроенной силой. Ян вырывался так, словно имел дело со всем воинством Сатаны. Нельзя было допустить, чтобы буйствующий ворвался в мастерскую или, хуже того, выскочил за порог, прямиком на людную рыночную площадь.

На шум из мастерской выбежали трое молодых парней – учеников Гуссена. Они растерялись при виде безобразной схватки, и немудрено – они никогда не видели Яна буйным.

– Чего встали? Помогите! – крикнул им Йерун. – Он одержимый!

Впятером они кое-как сумели скрутить здоровяка. Его водворили наверх и уложили на кровать, связав по рукам и ногам поясами. Ян ни на миг не переставал вырываться – похоже, проклятое зелье удесятерило его силы.

– Тиль, принеси ведро! – распорядился Гуссен. – Остальные – в мастерскую. Дальше мы сами, дело семейное!

– Может, позвать священника? – выпалил Тиль.

– Я же сказал – сами! – прикрикнул на него Гуссен.

– Сги-инь! – рычал Ян.

– Вот так, – выдохнул Гуссен, когда братья остались втроем. – Теперь, Йерун, неси молитвенник.

Ян хоть и не унимался, но был надежно скручен и уложен на кровать вниз лицом. Ведро было под рукой – не лишняя предосторожность, когда имеешь дело с одержимым. Вскоре оно пригодилось – бедняга вопил до тех пор, пока его не начало рвать. Гуссен и Йерун присматривали за связанным, не давая ему свалиться с кровати, вовремя подставляя ведро и попеременно читая молитвы, стараясь изгнать нечистого духа – в том, что он бродит где-то поблизости, никто из братьев даже не сомневался.

Страшное буйство не отпускало Яна едва ли не до полуночи. Он стонал, бранился последними словами, извергал проклятья, выкрикивал обрывки молитв до тех пор, пока не сорвал голос. Обессилев, бедняга уснул, но продолжал всхлипывать сквозь сон. Наконец дыхание спящего сделалось ровным.

– Пожалуй, можно понемногу развязывать, – шепотом произнес Гуссен. – Проклятый колдун, что он подсунул нам?

– Он предупредил, что будет что-то такое, – так же шепотом ответил Йерун, принимаясь ослаблять узлы на путах спящего. – Лишь бы помогло.

Всю ночь братья провели у постели больного. Под утро Гуссен велел Йеруну отдохнуть, но тот нипочем не хотел оставлять братьев.

– Все равно не усну, – сердито проговорил Йерун. – Разве ты смог бы уснуть?

– Твоя правда. – Лицо Гуссена, изнуренного приключениями прошедших суток, в неверном свете масляной лампы казалось страшным лицом ожившего мертвеца. Йерун выглядел не лучше. Оба чувствовали себя прескверно; оба вздрагивали при каждом движении, при каждом звуке Яна. Каждый про себя молился о том, чтобы брат проснулся в здравом уме. Да хоть чтобы просто проснулся!

Ян проспал едва ли не до полудня. Братья ждали его пробуждения с нетерпением и тревогой, ни один из них даже не прилег за целую ночь. Наконец Ян открыл глаза. Медленно повернул голову.

– Гуссен… Йерун… – позвал он. – Братцы…

– Мы здесь, Ян. – Гуссен пододвинул стул поближе. – Слава Богоматери, и ты здесь.

– Я здесь… – повторил Ян. – Воды!

Ян пил кружку за кружкой, пока не опустошил целый котелок. Он смотрел по сторонам с таким любопытством, будто оказался в своей комнате впервые в жизни. Йерун видел глаза брата – глаза совершенно измученного, но не безумного человека. Ян задержал взгляд на картине, так напугавшей его вчера, но не сказал ни слова, как будто вместо адского чудовища на ней была написана обыкновенная курица.

– Я здесь, – повторил он. – Ну и видение мне было…

– Что ты видел? – с тревогой спросил Гуссен.

– Ад. И чистилище.

– Что там? – не удержался Йерун.

– Йоэн, брат, не спрашивай, – срывающимся голосом произнес Ян. В следующий миг он закрыл лицо ладонями и беззвучно зарыдал.

* * *

Йерун спал крепко, но совсем недолго – проснувшись, он увидел, что солнце еще только начало клониться к закату. Ян, переведя дух после пережитого наяву кошмара, спал на своем месте. Он дышал спокойно и ровно, лицо спящего смотрелось безмятежным. Гуссена не было – он ушел в мастерскую или отдыхал у себя. Йерун по-прежнему чувствовал себя разбитым: сейчас самым лучшим делом ему показалось лечь и поспать еще. Но прежде ему захотелось пить – язык то и дело прилипал к небу. Йерун подошел к котелку, из которого недавно отпаивал Яна, но не нашел в нем ни капли воды. И тут его взгляд упал на стоящую на полке кружку. Йерун взял кружку в руки – так и есть, в ней было немного пива. Он подумал, что сейчас пиво придется очень кстати. Усевшись на стул, он принялся медленно, с удовольствием потягивать напиток. Пиво оказалось теплым, горчило больше обычного и пахло не так, как обычно пахнет пиво, но Йерун спросонья не обратил внимания на вкус и запах. «Утолить жажду и спать, – думал он. – С братом, хвала небесам, как будто все хорошо. Можно немного отдохнуть».

Допивая пиво, Йерун принялся рассматривать свой этюд с деревоногим чудищем – в окно заглядывали лучи солнца, и в его бликах изображение смотрелось иначе.

– Пожалуй, я выбрал слишком блеклые оттенки. – Художник произнес эти слова вслух, обращаясь к самому себе. – И пустоту внутри скорлупы недурно бы заполнить.

– Да, будь другом, заполни! – Монстр повернул в сторону Йеруна свое бледное человеческое лицо и криво ухмыльнулся – так мог ухмыляться только выходец из преисподней. – Только не пивом – оно выльется ко всем чертям! Скорлупка-то моя разбита!

– А-а-а-а-а-а!!!

Последним, что Йерун успел осознать, был его собственный вопль. Он прозвучал для Йеруна так, как будто вопил кто-то другой, и этот другой находился далеко.

Сколько бы Йеруну ни доводилось представлять себе демонов и чудовищ, он всегда знал, что все они – лишь игра его воображения либо порождение снов. Самые причудливые, самые невероятные страшилища, бесы и альрауны всегда оставались для художника фантазиями, пускай и явственными. Но они никогда не были действительностью. Никогда прежде. До сегодняшнего вечера…

Деревоногий смотрел на Йеруна в упор и глумливо хохотал, показывая неровные гнилые зубы. Он принялся шевелить ногами, как будто силился переступить, повернуться к человеку передом, но с каждым движением лодки, заменявшие чудищу башмаки, уходили в черную жижу и едва не опрокидывались, не находя опоры. Откуда-то набежали крохотные человечки; они приставили к краям разбитой скорлупы лестницы, влезли вовнутрь, втащив за собой столы, лавки и бочонки. Вскоре они уселись пьянствовать прямо внутри чудовищного тулова-скорлупы. Один из них, в рясе монаха, сбросил турецкий флаг и поднял другой, с изображением волынки, вроде той, что украшала вывеску таверны «Ab ovo». Другая, только побольше, волынка сменила кувшин на голове деревоногого. Она напоминала ощипанную гусиную тушку без головы. Ее трубы растопырились во все стороны, наподобие крыльев и ног гуся. Волынка отвратительно шевелилась, точно была живой, сама собой дудела из трубы, похожей на обрубок гусиной шеи, из остальных почему-то громко пускала ветры. Вокруг нее пустились в пляс безобразные мелкие бесы. «Сюда, мастер Йерун, сюда! – звали они. – Выпей с нами!»

По маслянистой поверхности черного озера точно по льду катились санки, кто-то бежал на коньках. То тут, то там поверхность прорывалась, и чернота, утробно чавкая, заглатывала людей.

Со всех сторон потянулись сухие ветви деревьев – безжизненные, лишенные коры и листьев, они все же были живыми, даже более живыми, чем обычные растения. Они змеились, растопыривали ветви и шарили, шарили повсюду, скребли крючковатыми пальцами сучьев, как будто искали кого-то и никак не могли найти. Йерун не сомневался, что чудовищным деревьям нужен он, художник Йерун ван Акен, ни с того ни с сего заглянувший в глубины ада. Он замер, бормоча молитвы, немея от ужаса и отвращения. Лапы-ветви едва не касались его, но всякий раз тянулись мимо. Одна коряга, самая гадкая, больше похожая на высохшую человеческую руку, зацепилась за рукав его рубахи, с силой потянула за собой, но лишь оторвала лоскут и, извиваясь, исчезла во мраке. Другая разевала широкое дупло с зубчатыми краями и лязгала ими перед самым лицом Йеруна, как будто старалась укусить его.

По правую руку художника из ниоткуда возникли колесная лира, арфа и лютня – каждый инструмент был высотой с одноэтажный дом. Голые люди, тощие, как скелеты, жуками ползали по ним, стараясь извлечь звуки музыки. Один человек, не удержавшись, повис на струнах арфы. Струны тут же оборвались под тяжестью тела, но в следующий миг срослись обратно сами собой, пронзив тело несчастного и зазвучав его агонией.

С полсотни душ столпились внизу, у подножия дьявольской арфы. Они вытолкнули вперед тощего коротышку. Тот, не удержавшись, упал ничком, и тогда Йерун разглядел, что на ягодицах человека нарисован нотный стан. «Ну что ж, приступим, дети мои!» – рявкнул чудовищный альраун, похожий на кусок сырого мяса без кожи. Он взмахнул короткими лапами, и люди затянули песню нестройно и зловеще – кажется, заупокойную.

Где-то вдали двигались многочисленные отряды каких-то темных фигурок – невозможно было разглядеть, человеческих или бесовских. Они трубили в рога, щетинились баграми, алебардами и копьями. Дальше них вздымались черные, охваченные багровым пламенем, стены домов. Удушливое облако гари расползалось все дальше и дальше – оно грозило закрыть все небо. Боже правый, да было ли здесь небо? Черный купол, глухой и непроницаемый, как крышка гроба над погребенным заживо…

* * *

– Йоэн! Брат!

Он открыл глаза и увидел над собой Гуссена и Яна. Оба взъерошенные. Оба испуганные. У Гуссена – здоровенный синяк под левым глазом, у Яна – под правым.

– О господи, где я? – пробормотал Йерун.

– Дома, где же тебе быть! – проговорил Ян. – Насилу скрутили.

– Воды!

– Сейчас. – Ян ушел и вскоре вернулся с полным котелком. – Пей.

Он протянул Йеруну кружку с водой, но тот сразу же потянулся к котелку и принялся хлебать через край. Жажда была неимоверной.

– Кто вас так разукрасил? – Он указал на синяки братьев.

– Хочешь, знай, что ты, не хочешь – пеняй на святого Антония! – сердито отвечал Гуссен.

Когда Ян отлучился за вторым котелком воды, Гуссен взял младшего брата за руку.

– Йоэн, дружище, ради всего святого – зачем ты пил эту отраву?

– Какую? – не понял Йерун.

– Ту, что была в пиве для Яна. Или мало мне одного одержимого брата в сутки?

– Пресвятая Дева! – Йерун был слишком слаб, чтобы рассмеяться.

– Так зачем?

– Веришь – не доглядел!

– Не доглядел? Это я не доглядел, – покачал головой Гуссен. – Знал бы отец, на кого оставил вас, двоих маленьких оболтусов!

– На третьего оболтуса постарше! – улыбнулся Йерун.

Оправившись от пережитого, все трое исповедались в соборе Святого Иоанна. Ян так и не узнал, чему обязан своим адским видением, и клятвенно пообещал покончить с пьянством – эту клятву он сдержал до конца своих дней. После «сошествия во ад» нрав Яна смягчился – он сделался добрее и проще.

Не узнал Ян и о причинах того, что случилось с Йеруном – тогда он не на шутку испугался за младшего брата. Сам еще не вполне пришедший в себя, он изо всех сил помогал Гуссену выхаживать Йеруна. С тех пор Ян относился к брату бережно, как будто боялся потерять, и больше не позволял себе грубых и пренебрежительных слов. После событий тех безумных суток Ян и Йерун наконец-то смогли помириться.

Что до Йеруна, то он, хоть и знал, что его адское видение вызвано «Отваром святого Антония», до конца дней был уверен, что снадобье травника Мельхиора было настоящим колдовским зельем, способным распахнуть перед живым человеком врата преисподней. Он никогда и никому не рассказывал о том, что увидел под действием отвара, и сам вспоминал об этом не иначе как с ужасом.

Йерун – владелец мастерской

Гуссен снова и снова говорил Йеруну, что тому пора жениться. В конце концов Йерун перестал отшучиваться и начал прислушиваться к словам старшего брата.

– Брат, тебе пора бы обзавестись семьей!

– Гуссен, ты, похоже, стареешь! Затеял говорить одно и то же по сорок раз на дню!

– Ты меня знаешь, Йерун. Я не стану говорить понапрасну.

– А почему сразу я? Почему не Ян?

– Ян – человек упорный, он своего не упустит. Нет нужды торопить его. А тебя я вижу и знаю слишком хорошо, чтобы ошибаться. Ты часто ночуешь в мастерской. Рисуешь голые парочки. Не будь я Гуссен ван Акен, если тебя не одолевает тоска. От тоски такого рода может избавить только женщина.

Йерун промолчал в ответ. Гуссен, подобно покойному отцу, отличался проницательностью. И сейчас Гуссен был совершенно прав.

– Так что ты скажешь на это? – спросил Гуссен.

– Скажу, что твоя правда, брат. Но где искать невесту?

– Ну насмешил! Ведь не в лесу живем и не на пустошах, где девиц нет и взять негде! Что скажешь об Алейд Гойардс?

– Это кто? – Йерун нахмурился, силясь вспомнить.

– Ну и дела! А она тебя помнит! Дом «Под нашим Спасителем», дочь хозяина!

– Столько лет спустя? – удивился Йерун. Он начал припоминать. – Неужели!

– Порой женская память – вещь более цепкая, чем глаз художника! – ответил Гуссен.

Алейд Гойардс ван дер Меервене принадлежала состоятельному купеческому семейству, известному в городе. Дом отца Алейд находился на рыночной площади, неподалеку от дома ван Акенов. На его фасаде с зубчатым фронтоном красовалась надпись: «In den Salvatoer» – «Под нашим Спасителем», и горожане называли дом именно так. Алейд действительно знала Йеруна и не забыла его, хотя в последний раз они виделись лет тринадцать тому назад. Тогда мастер Антоний ван Акен выполнял какой-то небольшой заказ в доме «Под нашим Спасителем», и юный Йерун помогал ему в работе. Дочь хозяина обратила внимание на смышленого и остроумного ученика живописца, и Йерун про себя отметил, что Алейд – простая, но очень приятная девушка. Правда, с тех пор они больше не встречались.

– Как же мы не встретились ни разу с тех пор, как я вернулся из Брюгге? Я уж и думать забыл о ней!

– Когда умер минхерт ван дер Меервене, Алейд с матерью перебрались в дом на улице Маляров, а дом «Под нашим Спасителем» начали сдавать. Поэтому их редко видно здесь. Я сам встретил ее случайно. Ее родители умерли, и сама она пока что не замужем и унаследовала немалое состояние. Точно герцогиня Мария Бургундская, – закончил Гуссен.

– Но мы-то с тобой не герцоги!

– Значит, можем навестить Алейд в воскресенье! – парировал Гуссен. – Она будет рада гостям.

Удивительное дело: события, спокойно идущие своим чередом, – это именно та история, в которой каждый хочет оказаться сам. Но мало кто с интересом выслушает историю, с героями которой не происходит чего-то тяжелого или страшного. Женитьба мастера Йеруна Антонисона ван Акена на Алейд Гойардс ван дер Меервене была как раз из числа спокойных и мирных историй. Ее не расцветили ни погони, ни испытания и разлуки, ни утраты, схватки с соперниками и убийства драконов, но не стоит забывать, что Алейд не была принцессой, а Йерун – рыцарем. Но они прекрасно подходили друг другу – это признал бы любой, кто увидел бы новобрачных, стоявших перед алтарем.

Несколько месяцев после свадьбы прошли в хлопотах – Йерун приводил в порядок дела с имуществом, перешедшим по наследству ему и его супруге. В конце концов они поселились в том самом доме, что назывался «Под нашим Спасителем». Денег было в достатке, молодая семья могла жить безбедно и вести хозяйство. Йерун решил, что откроет на новом месте собственную мастерскую.

– Прекрасная мысль, – одобрили его решение Гуссен и Ян. Сделавшись соседями, братья часто захаживали друг к другу в гости.

– Однако в этом есть небольшая сложность, – добавил Гуссен. – Не для нас даже, больше для незнакомых с нами людей.

– В чем же она?

– На одной рыночной площади будет две мастерских, и обе – живописца ван Акена. Люди запутаются в двух наших домах!

– Это несложно исправить, – улыбнулся Йерун. – Ты старший, значит, на вывеске твоей мастерской мы напишем «Лучшая мастерская в городе».

– А на твоей?

– «Лучшая мастерская на площади», – скромно ответил Йерун.

Все дружно засмеялись.

– А если не шутить, то я намерен взять себе псевдоним, – сказал Йерун. – Вот послушайте. Наша фамилия ван Акен происходит от того, что наш дед пришел в Хертогенбос из немецкого Аахена.

– Все так, – кивнул Гуссен.

– Что до меня, то в Аахене я ни разу не был, – продолжал Йерун. – Я родился и вырос здесь, в Хертогенбосе. Я отсюда. Понимаете?

– Чего уж не понять, – кивнул Ян. – Но, по-моему, мастер Йерун ван Хертогенбос – это слишком длинно.

– Поэтому мой псевдоним – без «ван» и без полного названия города. Благо все знают и любят короткое название! А для пущей благозвучности я решил написать свое имя по-латыни. По-моему, звучит весьма впечатляюще – мастер Иеронимус Босх!

Часть V. Мастер Иеронимус Босх

Триптих «Страшный суд»

Через несколько лет мастеру Иеронимусу Босху представился случай проявить себя как следует. К нему обратился сам настоятель собора Святого Иоанна, отец Мартин Ханекер. Он прекрасно знал художников семьи ван Акен, много раз обращался с заказами к мастеру Антонию и знал каждого из его сыновей. Поначалу Йерун удивился, что настоятель выбрал именно его, а не Гуссена или Яна. Впрочем, ответ пришел быстро.

– В соборе хранится алтарный триптих, написанный еще вашим дедом, мастер Йерун, – пояснил отец Игнатий, священник, пришедший в мастерскую художника с заказом от настоятеля собора. – За давностью лет он обветшал и сделался непригодным для использования.

– Сколько же ему лет?

– Лет сорок-пятьдесят, мастер Йерун. Даже вы, посещая богослужения в соборе, могли не увидеть его.

– Его нужно восстановить? – поинтересовался живописец.

– Это непростой вопрос! Чтобы обсудить его, отец настоятель приглашает вас прийти в собор. (Далее священник назвал день и час, в который отец Мартин ждал художника в соборе.) Вы сможете увидеть триптих своими глазами, оценить его состояние. А заодно подробнее обсудить заказ с отцом настоятелем. Он также просил уточнить у вас кое-что.

– Что именно?

– С детских лет вы питали склонность к изображению созданий, достойных ада. Склонность настолько сильную, что она отличала ваши работы от работ ваших старших братьев не то чтобы в лучшую или худшую, скорее, в совершенно иную сторону. Отец настоятель хотел бы узнать, удалось ли вам сохранить эту склонность до сего дня? Она могла бы пригодиться в предстоящей работе.

– Я понимаю вас, – кивнул Йерун. – Я принесу с собой наброски, которые ответят на вопрос отца Мартина лучше всяческих слов.

В назначенное время Йерун явился в собор и встретился с настоятелем. В одном из помещений он увидел тот самый триптих – не слишком большой, от края до края около трех футов в высоту и шести в ширину. Краска на нем поблекла и во многих местах облупилась. Изображения можно было различить только с большими усилиями.

– Похоже, здесь была написана сцена Страшного суда?

– Истинно так, – кивнул настоятель. – Нужно решить, восстановить ли триптих в первозданном виде или хотя бы в виде, схожем с тем, что было прежде, либо…

Йерун внимательно слушал. Настоятель продолжал:

– Либо дать свободу фантазии и написать новое произведение, сохранив общие черты предыдущей работы.

– От предыдущей здесь уже мало что осталось, – заметил Йерун.

– Дело не в этом, мастер. Даже если бы это не составляло труда… Видите ли, то, как Страшный суд изображали полсотни лет назад, не впечатляет нынешних прихожан. Они привыкли к благим образам святых и архангелов, Христа и Матери Божьей и смотрят на них без должного благоговения. Их не пугают, а скорее, смешат бесы, похожие на людей и зверей разом, и, главное, похожие друг на друга. Демон, изображенный таким образом, уже не дух ада, а некая порода животных вроде собаки. А для защиты от собак, как известно, помогают камни и палки, и мало кто испытывает перед собаками ужас, сильный настолько, чтобы воздержаться от совершения грехов.

– Стало быть, Страшный суд следует изобразить так, как его не изображали прежде?

– Совершенно верно, мастер Йерун. Его вид должен удивлять и поражать.

– Иными словами, не быть привычным.

– Не быть привычным, но быть страшным.

– Я понимаю вас, святой отец.

Отец Мартин рассматривал наброски бесов и альраунов, принесенные Йеруном, с едва ли не большим вниманием, чем в былые времена рассматривал рисунки молодого ученика мастер Ян из города Брюгге. Разница была в том, что теперь Йерун не испытывал волнения – он уже услышал достаточно, чтобы понять, что настоятель примет предложенные им образы. И, вероятно, даст художнику полную свободу в исполнении триптиха – ту самую, которой так давно хотелось Йеруну. До сих пор он старался сдерживать свои фантазии, не выпуская в работы большую часть придуманного. Похоже, сейчас можно будет не стесняться.

Йерун не ошибся в своих ожиданиях. Отец Мартин действительно предоставил ему возможность изображать Страшный суд так, как заблагорассудится.

Доставив старый триптих в мастерскую, Йерун приступил к работе.

По традиции все триптихи, посвященные Страшному суду, создавались похожими один на другой. На левой створке изображался рай или Небесный Иерусалим. Обычно он напоминал великолепный храм, в который ангелы сопровождали души праведников. Центральную часть занимала сцена суда – здесь по зову трубы в руках архангела мертвые восставали из могил. Архангел Михаил взвешивал души, а выше него на радуге, соединяющей небо и землю, восседал Иисус Христос. Спасителя окружали двенадцать апостолов, Дева Мария и Иоанн Креститель просили за людские души. Роспись правой створки показывала низвержение в ад грешников – их мучило неугасимое пламя и терзали звероподобные бесы. Похожий триптих можно было увидеть в любом храме, большом или малом.

Соскабливая остатки старой краски с триптиха дедовой работы, Йерун все больше убеждался, что нечто подобное было написано и здесь. Кое-где под сошедшей краской даже сохранился отчетливый грифельный рисунок. Про себя Йерун отметил, что мастер Ян ван Акен-старший, похоже, наносил рисунок множеством линий, среди которых позже, переходя к работе красками, выбирал только малую часть, которую считал наиболее удачной. Таким образом, все наброски старого мастера накладывались один на другой, и разглядеть их по отдельности было невозможно.

Йерун помнил, как во время учебы в Брюгге посетил мастерскую знаменитого живописца Ганса Мемлинга – тот как раз заканчивал триптих с изображением Страшного суда. Работа Мемлинга была построена схожим образом. Фигуры святых и архангелов, праведников и грешников были написаны по-особенному искусно. Йерун обратил внимание на то, что мастер Мемлинг почти не уделил внимания бесам – угольно-черные демоны и косматые, похожие на обезьян, страшилища почти терялись на фоне толпы низвергнутых в преисподнюю. Ужас и отчаяние душ, обреченных на ад, Мемлинг передал через позы и искаженные бесконечной агонией лица грешников. Йерун успел узнать по собственному опыту, как важно наделить лица героев картины мимикой, а сами лица изобразить не похожими друг на друга. Йерун и сам немало преуспел в этом, однако сейчас ему не хотелось повторять прием Мемлинга.

Йерун помнил, что триптих из Брюгге смотрелся ярко и торжественно, точно княжеская свадебная процессия, где жених и невеста молоды, красивы и в придачу искренне влюблены друг в друга. Обдумывая будущий триптих, Йерун с самого начала решил, что напишет свой Страшный суд совершенно иначе, так, как до него не писал никто в Бургундских Нидерландах.

Не за этим ли он так долго копил рисунки чудовищных образов! Где как не на Страшном суде будут уместны драконы и змеи, безобразные старухи-дьяволицы, что поджаривают на вертелах и сковородах человечину, адские машины, способные двигаться сами собой и давить встречных людей? Здесь будет где разгуляться самым уродливым и страшным из всех припасенных впрок альраунов, и никто не упрекнет мастера за то, что его работа не радует глаз, но ужасает зрителя.

Не теряя времени, Йерун достал из заветного сундучка все наброски, которые могли пригодиться, и принялся развешивать их на стене мастерской. Когда добрая половина стены скрылась под рисунками всевозможных чудовищ, Йерун заметил, что его ученики – двое шустрых подростков – стараются не смотреть на нее лишний раз и украдкой крестятся. Усмехнувшись, Йерун принялся переносить на загрунтованные доски триптиха те из рисунков, что казались наиболее подходящими, дорисовывая и переделывая на ходу.

Сейчас Йерун чувствовал настоящее вдохновение. День за днем он рисовал, почти не задумываясь, казалось, грифель в его руке движется сам собой, и пальцы художника едва успевают за ним, поддерживают, чтобы только не дать упасть. Когда весь рисунок был готов, настал черед кистей и красок – те двигались не менее быстро. Многое из того небывалого, что могло показаться искушенному зрителю знакомым по иллюстрациям в книгах и манускриптах, Йерун выписывал до сих пор с невиданным тщанием. Теперь странные и страшные существа выглядели так, как будто стояли прямо перед зрителем, дышали и были осязаемы. Старый триптих, некогда написанный дедом Йеруна, менялся на глазах, превращаясь в нечто совершенно новое.

Завершив триптих к положенному сроку, Йерун решил показать его своим домочадцам. Собрав их в мастерской, он распахнул створки триптиха так, как это делалось во время воскресных богослужений. Алейд, жена художника, ахнула и надолго осталась стоять, не сводя широко распахнутых глаз с триптиха, молитвенно сложив руки. Привратник Дирк витиевато выбранился, поспешно осенив себя крестом. Кухарка Грета, взвизгнув, спрятала лицо в ладонях.

Довольный Йерун пригласил в мастерскую отца Мартина и вместе с ним нескольких клириков из собора. Если бы заказчики пожелали изменить что-то в триптихе, живописец готов был сделать это тотчас же, на месте.

При виде «Страшного суда» уважаемые клирики ненадолго замерли. Каждый из них побледнел, один, что был помоложе, поспешно зажал рот ладонями, однако сумел сдержаться. Отец Мартин, осенив себя крестом, молча ощупывал триптих глазами и никак не мог остановить взгляд на чем-то одном. Каждая из створок пестрила множеством образов, и каждый образ рассказывал собственную историю. Если бы кто-то вздумал описать каждую из них даже вкратце, фолиант вышел бы толстый и весьма увесистый.

На триптихе работы Мемлинга ад, казалось, умещается с краю. Более того, рай и самая сцена суда, занимавшая среднюю часть триптиха, написанные светло и ярко, как будто вытесняли с триптиха адскую темень. Йерун разделил пространство триптиха между светом и тьмой по-своему. Здесь светлому раю отводилась лишь левая створка, и та не целиком.

В верхней части художник изобразил, как низвергается с небес мятежный Люцифер и примкнувшие к нему ангелы. Проваливаясь вниз сквозь грозно нависшие тучи, сонм небесных изгнанников, гонимых лучами божественного света и грозными воинами-архангелами, на лету чернел, оборачиваясь роем безобразных чудищ. Небесная битва бурлила прямо над цветущим Эдемом. Благие просторы рая здесь не принимали души праведников – вместо этого Йерун изобразил сцены грехопадения и изгнания из рая Адама и Евы. Рай оставался пустым.

На центральной части триптиха художник, следуя традиции, изобразил Иисуса Христа, восседающего на радуге, в окружении апостолов. Но лишь немногие души удостоились Царствия Небесного. Не преисподняя, но райский сад уместился с краю триптиха, и небеса, казалось, закрыты для людей. Багровая с черным адская темень наступала, подобно грозовой туче. Нелегко было разглядеть сквозь нее небесный луч надежды, и светил он лишь немногим.

На правой створке безраздельно властвовали сатанинские силы. Мало того, они уже ворвались на среднюю часть, где едва-едва успели подняться из могил мертвые. Адское полчище заполонило добрых две четверти средней части и уже вовсю творило расправу над грешниками. Хуже того – чудовища вели жизнь, схожую с человеческой, и вовлекали в нее каждого встречного человека. Теперь демоны и монстры не скрывались среди людей – нет, это люди терялись среди массы неописуемых чудовищ, каких, казалось, не могла породить человеческая фантазия. Об их происхождении и смысле оставалось только догадываться, ясно было лишь одно: в мир исторгались едва ли не все мыслимые лики зла, жадные до человеческих страданий. На заднем плане Йерун написал панораму города, охваченного пожаром – этот кошмар, пережитый в юности, оставался с художником до конца его дней.

Отец Мартин первым нарушил молчание.

– Право, мастер Йерун, вы превзошли своих отца и деда. Я видел множество триптихов и фресок с изображением Страшного суда и могу говорить со всей ответственностью. Вам удалось изобразить Страшный суд необычно. Поздравляю вас!

– Однако, минхерт ван Акен, я полагаю, что вы несколько переусердствовали, – проговорил младший из клириков, тот самый, что поначалу сдерживал тошноту.

– В чем же, святой отец?

– В этих чудовищных образинах. Как вы полагаете, уместно ли размещать подобное во храме Божьем?

– Здесь ничего не поделать, – учтиво ответил Йерун. – Страшный суд должен выглядеть страшным.

Просьба гильдии стекольщиков

Нередко случалось, что после еженедельных собраний Братства Богоматери в капелле собора Святого Иоанна члены братства не расходились сразу, но собирались на обед в таверне. Здесь они могли вдоволь поговорить друг с другом, обсудить дела и заказы, а также поделиться новостями. Братство собирало многих уважаемых людей города – были среди них клирики и ученые, врачи и юристы, купцы и мастера ремесленных гильдий. Помимо братства их объединяло учение Нового благочестия.

В тот день на обед пришли мастера хертогенбосской гильдии стекольщиков во главе со своим начальником гильдии – мастером Виллемом Ломбартом. Все они выглядели невеселыми и даже встревоженными.

– Господа. – За обедом мастер Виллем взял слово. – Я понимаю, что слова мои прозвучат странно, однако обстоятельства таковы, что я не могу не произнести их.

– Мы слушаем вас, минхерт Ломбарт, – ответил Адриан Хейнс, чиновник магистрата.

Ломбарт перевел дух – он как будто собирался с силами, готовясь к чему-то тяжелому, – и произнес:

– От лица городской гильдии стекольщиков, избравшей меня своим начальником, я прошу у братства помощи и защиты.

– Кто же смеет грозить вам?

– Увы, господа. Инквизиция.

Среди собравшихся пронесся ропот, каждый требовал пояснить, чем добрые прихожане и почтенные бюргеры могли вызвать недовольство церкви. Ломбарт поднял руку, прося тишины. Он рассказал, как около месяца тому назад гильдию посетили инквизиторы.

– Они говорили обо всем, вроде обычного разговора о жизни и вере. Сначала со мной, позже – с еще тремя мастерами. Нам нечего опасаться обвинений в ереси, мы добрые католики, однако на этом история не закончилась. Они зачастили к нам, стали приходить едва ли не каждую неделю, выбирать для разговора то одного, то другого работника, от ученика до мастера, иных по нескольку раз. А ведь после этого, как известно, последует вызов на церковный суд по обвинению в ереси!

– О чем же они вас расспрашивали?

– Первоначально – о нашем ремесле. Я и другие мастера рассказали им немного, ровно столько, сколько мастер может поведать стороннему человеку, не выдав секретов мастерства. Их, как известно, бережет любая гильдия. Судите сами – лучшие в Европе стекольщики трудятся в Венеции и в Богемии. Венецианцы оберегают свои тайны настолько ревностно, что трудятся на острове, куда всем, кроме их стекольщиков, путь заказан! Чехи, стараясь превзойти венецианцев или хотя бы сравняться с ними в ремесле, многое постигли сами, заодно придумали что-то свое и тоже не спешат разбрасывать свои находки и познания направо и налево. Из нас же их пытались и пытаются вытянуть!

– Вы уверены в этом?

– Сомнений быть не может. Они слишком настойчивы в расспросах, повторяют одно и то же с каждым собеседником – ведь я знаю обо всех разговорах с нашими людьми из первых уст. И всегда записывают то, что услышали. К чести гильдии, наши люди не болтливы и не выдают даже малой толики того, что не следует выдавать.

– Что же было дальше?

– Их посещения продолжились, инквизитор снова наведался ко мне. На этот раз заговорил о вере и, как будто невзначай, об алхимии. И о колдовстве.

За столом сделалось тихо.

– В конце концов, алхимия – не из числа занятий, осуждаемых церковью, – проговорил кто-то. – Ею занимаются даже знатные господа, и даже монахи.

– Стекольщики ею не занимаются, – твердо сказал Ломбарт. – Говорю вам как на духу и готов подтвердить под присягой. Алхимия – наука, дело таинственное. А мы, стекольщики, заняты ремеслом. Если мы и пользуемся изысканиями алхимиков, то лишь теми, что уже проделаны и принесли известные плоды, пригодные для нашего дела. Вы ведь не поспорите с тем, что ношение обуви не делает человека сапожником или кожевником?

– Конечно, не делает, – кивнул начальник кожевенной гильдии.

– Но разговоры о колдовстве! Я подумал, что их завели не ради праздного любопытства, – продолжил свой рассказ стекольщик. – В свой черед я тоже попытался разузнать, отчего гильдия удостоилась столь пристального внимания инквизиции. И вскоре выяснил, что в одном из монастырей неподалеку от города решили создать собственную стекольную мастерскую.

Дальше он назвал монастырь.

– Ясно как день, – закончил Ломбарт. – Дела они не знают. А в нас видят соперников и были бы не против избавиться от такой помехи заблаговременно. В братстве собрались все уважаемые и влиятельные люди города, миряне и клирики. Я прошу защиты для себя и своих людей, пока не стало слишком поздно говорить об этом.

– Что скажете, господа? – После недолгого раздумья Хейнс обратился ко всем.

– Неслыханно! Быть того не может! – раздались голоса. Многие припомнили, что монастыри и прежде занимались всевозможными ремеслами и искусствами, но никогда не спорили в этих делах с городскими мастерами.

– Что ж, все когда-то бывает в первый раз, – мудро заметил кожевник. – Вот и инквизиция пошла в ход. Прежде они выслеживали еретиков и примиряли их с церковью, и случалось это не слишком часто.

– Они тоже растут, – задумчиво проговорил Хейнс. – Набирают силу. Знаете ли вы, как могущественна сделалась инквизиция в Испании? Вам известно имя Томаса Торквемады?

– В Испании много евреев и магометан, тайных и явных. Испанская инквизиция борется с ними.

– Не только с ними. Достается и христианам, что неугодны по той или иной причине. На костер отправляются сотни – а много ли народу сожгли на нашей с вами памяти?

– А помимо костра карают конфискацией имущества. Скоро они поймут, что аутодафе[11] – выгодное дело, почище всякого ремесла! Даже более выгодное, чем продажа индульгенций, будь она неладна!

Однако возмущение собрания не было единодушным. Многие сомневались в том, что инквизиторы задумали неправое дело. Часть предпочла отмолчаться. И чем дольше шел спор, тем тише звучали голоса тех, кто готов был без колебаний встать на защиту городской гильдии стекольщиков. Спорить с инквизиторами означало выступить против церкви – могучей силы, перед которой порою отступали даже короли и герцоги.

– Тише, тише, господа! – поднял руку один из клириков. – Ибо сейчас мы в двух шагах от того, чтобы самим уйти в ересь! Разве «Devotio moderna» предписывает своим носителям нападки на церковь? Разве к этому располагает апостольский образ жизни, благочестие, уединенная молитва? Трудолюбие, наконец? Вправе ли мы выступить против церкви? Останется ли в этом благочестие? Ведь такого не бывало прежде!

Собрание притихло – клирик говорил правду. Носители «Нового благочестия», взятого за основу Братством Богоматери, видели пороки, поразившие церковь, однако противились им исключительно мирным путем и всегда – собственным примером. Не пришло еще время жителям Брабанта открыто выступить против католической церкви, если придется, то и с оружием в руках…

– Прежде и церковь не наступала на мастеровых! – поднялся Йерун. – И им не приходилось защищать себя от инквизиции. Если аутодафе из средства борьбы с ересью обернется средством обогащения церкви – кто из нас сможет спать спокойно? Ведь тогда родной город станет опасен, точно лесная дорога, обсиженная разбойниками! Вместо благочестивой жизни, какая полагается доброму христианину, мы получим жизнь в страхе! А тот, кто живет в постоянном страхе, не сможет сотворить ничего хорошего.

Все собрание обратилось к нему. Люди привыкли, что Йерун старается меньше говорить и больше слушать. Сейчас он бы и сам не сказал, что возмутило его больше – разбойная затея инквизиторов или то, что членов братства одолевает робость.

– Посудите сами, – продолжал художник. – Сейчас они примеряются к стекольщикам. Потом захотят сами отливать колокола для церковных нужд, и тогда уважаемым братьям Хурнкен придется покаяться в ереси, о которой они пока и не подозревают! После, минхерт Манард, среди монастырской братии найдутся мастера, готовые ковать ножи…

– Йерун, сядь, – вполголоса проговорил сидевший рядом Гуссен. Он сам удивился речи брата и уже успел не на шутку обеспокоиться за него.

– Я-то сяду, – ответил Йерун. – Но кто ответит мне, ради чего мы называемся братством, если не возьмемся порадеть друг за друга? Неужели только ради совместных богослужений и обедов? Скажи мне хоть ты, Гуссен, так ли ведут себя братья?

После этих слов Йерун действительно сел на место. Обед завершился в тяжелом молчании.

Тайный еретик?

– Истинно говорю вам, – вещал высокий бледный проповедник. – Тот, кто называет себя Иеронимусом Босхом, вдохновлен и научен самим дьяволом! Ни ныне, ни когда-либо, ни один из живописцев не привносил в работы столько греха! («Ха» он выкрикнул с особенным выражением, как будто мощный поток воздуха грозил разорвать его глотку изнутри.)

– Где его взяли? – Поморщившись, инквизитор отец Августин вполголоса обратился к своему товарищу. – Он отвратителен, как мелкий бес или альраун!

– Явился к нам три года назад, прошел послушание и принял постриг. Кажется, раньше был бродячим шутом, передразнивал известных людей. В речах груб, как ландскнехт, и столь же неграмотен! Но прихожане – посмотри-ка! – слушают с удовольствием. Все оттого, что он сам верит в то, что говорит, верит крепко! Недаром бывший лицедей. Чертовски талантлив! – Спохватившись, инквизитор торопливо перекрестил свой рот. – Недаром вера – величайшая сила!

– Вы подменяете понятия, отец Томас!

– В сравнении с ним – лишь самую малость! – ухмыльнулся второй инквизитор.

– Кто, кто, ответьте мне, изобразит самые сокровенные глубины ада, как не тот, кому они открывались воочию! – каркал проповедник. В его внешности и голосе не было ни капли притягательного: немолодой, одутловатый, почти лишенный волос, лишь жидкое подобие бороды на щеках. Блеклые глазки он прятал за очками. – А кто увидит ад при жизни? Лишь неисправимый, изъеденный сотней и сверх того чертовой дюжиной пороков грешник! Такой способен побывать в аду при жизни, испугаться до медвежьей болезни сам и после пугать других! А кто способен изобразить грех во всех красках? Не тот ли, кто сам подвержен греху? Не тот ли, кто изведал его во всех подробностях? Что скажете?

– Сам-то он видел работы ван Акена? – Отец Августин ощущал, что при виде проповедника отвращение подступает волнами, и поэтому не понимал, почему публика столь жадно внимает его словам.

– Кое-что. Ему хватает. Помимо «Страшного суда», того, что можно видеть в соборе, в руки к нам попало кое-что из зарисовок этого мастера Босха – среди его слуг нашлись добрые католики. Право, очень занимательно! Прочие не видели и этого, однако же молву о Босхе готовы принимать на веру!

– Скажите, разве пристало доброму христианину изображать пары, предающиеся любовным утехам во всевозможных богомерзких позах! Откуда, откуда ему ведомо все это бесовское многообразие? – визгливо вопрошал бледный. – А я скажу вам – от ереси Братства Свободного духа, поганых адамитов, проклятых матерью нашей Католической церковью! Праведнику не додуматься до подобного! Познать это можно, только увидев своими глазами или же изведав самолично! А о чем, о чем могут рассказывать черные птицы, вылетающие из заднего прохода? Стрелы, вонзенные в ягодицу? Верное свидетельство содомского греха! (И снова негодующее «ха» вырвалось с такой силой, что, казалось, дрогнули витражные стекла.)

– Горожане готовы постоять друг за друга, неважно, против сеньоров или против церкви, – негромко проговорил отец Томас. – Мы потерпели неудачу со стекольщиками, и Йерун ван Акен, известный как Иеронимус Босх, сыграл в этом не последнюю роль. За него можно будет приняться, но только необходимо заранее подготовить горожан.

– Этот Босх, может статься, и известный художник, – кивнул отец Августин. – Но в нашей власти приумножить его известность так, как это нужно для борьбы с ересью. Вот тут-то и пригождаются луженые глотки и нахальные голоса лицедеев, главное, устроить их представление там, где следует.

– Но ведь ван Акен вроде бы добрый католик?

– Со временем это решит суд инквизиции. Но прежде пусть побольше простых людей уверуют в его тайную приверженность ереси.

* * *

После памятной речи Йеруна, к его немалому удовольствию, члены Братства Богоматери не остались безучастными к судьбе гильдии стекольщиков. За дело взялись высокие церковные чины, магистрат что-то поправил в законах, в которых речь шла о статусе городских гильдий. Вскоре инквизиторы оставили в покое Ломбарта и его людей. Стекольщики вздохнули с облегчением. Однако для Йеруна наступило тревожное время.

Художник стал замечать, что по городу поползли недобрые слухи, и эти слухи сплетались вокруг его имени. Нет, возмущенная толпа не осаждала дом «Под нашим Спасителем», не пыталась ворваться в мастерскую. Но уже больше месяца художник ловил на себе косые взгляды на улице, слышал сам и получал из вторых и третьих рук слова о том, что он, Йерун ван Акен, известный как Иеронимус Босх, якобы знается с нечистым.

На рынке и в тавернах то один, то другой горожанин или даже приезжий начинал говорить, что выдумки художника Босха несут в себе противоестественное, дьявольское начало, что его работы оскорбляют, страшат добрых христиан и воодушевляют еретиков. Они как будто повторяли услышанное от кого-то одного, но произнесенная и воспринятая речь – ненадежный способ передачи, не чета письму и рисунку. В разных устах поклеп всякий раз менялся, обрастал новыми словами и подробностями, узнавать которые было удивительно самому Йеруну. Собрать слухи вместе и отыскать корень, от которого они принялись ветвиться, можно было бы, пожалуй, проведя расследование, но Йерун не был инквизитором. Он был художником. Но и без всякого расследования Босх не сомневался, что его речь в братстве слышали не только друзья, и за разговорами о Йеруне и нечистом наверняка стоит инквизиция.

Художник слышал разное и мог сделать вывод, что поводом для пересудов стали страшилища, которых он наконец-то позволил себе изобразить. Ясно было, что не все и не всегда способны верно разгадать его загадки, более того, люди умудрялись находить и растолковывать скрытые смыслы там, где их художник и не думал прятать. «Знали бы они, – с усмешкой думал Йерун. – Что большая часть чудищ срисована с людей! Люди порой ведут себя так, что никаких бесов не нужно!»

Как и прежде, мастер работал в своей мастерской, посещал еженедельные собрания Братства Богоматери, однако день за днем он чувствовал, что вокруг него как будто сгущается темень – непроглядная, душная, кишащая бесами – мелкими, но многочисленными и злобными. Их число прибывало каждый день, и продлись так дальше, однажды их рой задавил бы Йеруна одной лишь своей тяжестью. Он уже начал замечать, что знакомые, которые прежде радовались ему, теперь ведут себя настороженно, а в разговоре держатся холодно. Иные смотрели на него с осуждением, иные – с жалостью. Люди вели себя так, как будто мастер нес на себе некую заразную болезнь вроде чумы или проказы.

Затем внезапно пропали заказчики. Дому Йеруна не грозила нужда, денег было вдоволь, но никогда раньше неделя не проходила без того, чтобы в мастерскую не обратились с тем или иным заказом – Йерун принимался за них сам либо поручал ученикам или подмастерьям. Затишье продолжалось уже не меньше трех недель и объяснению не поддавалось.

Больнее всего для художника было то, что его жена Алейд так и не поняла до конца сути происходящего, хотя Йерун рассказал ей об истории с гильдией стекольщиков. Нельзя сказать, что Алейд научилась понимать в полной мере и самого Йеруна – для нее он так и остался остроумным чудаком, человеком слегка не от мира сего. И это притом, что он не раз проявлял себя крепким и сметливым хозяином!

Сейчас Алейд казалось, что муж, утратив в своих шутках чувство меры, заигрался до опасных пределов и вот-вот ударится в ересь. Переубедить ее оказалось невозможным. Она смотрела на мужа с чувством досады и сожаления. Пожалуй, так смотрят на мудреца, медленно, но верно теряющего рассудок, или на искусного мастера, который многого достиг, заскучал и начал спиваться. Жена то и дело повторяла, что Йеруну стоит отречься от чертовщины – так она называла все необычное, что появлялось в его работах, что так будет легче и безопаснее.

– Йоэн, отца я потеряла в детстве, – говорила Алейд. – Спустя несколько лет – мать. Не хватало мне теперь потерять и мужа! Подумай, что станет, если за тебя возьмутся инквизиторы?

– Не возьмутся, не бойся, – успокаивал жену Йерун. Нельзя сказать, что сам он был уверен в этом. – Ты же знаешь, художники плохо горят! Иначе нами бы уже повсюду топили камины.

– Ты еще шутишь! – сердилась Алейд. – Как будто у них не найдется других наказаний, помимо костра!

Здесь она была права. К сожжению на костре приговаривали нечасто – обычно тех, кого считали наиболее опасным, кто не раскаивался или, раскаявшись, брался за старое. Но помимо смертной казни инквизиция обладала богатым арсеналом наказаний для еретиков – даже не отняв жизнь, она могла сделать ее невыносимой. Осужденных заключали в тюрьму – в кандалах или без таковых, налагали всевозможные епитимьи, среди которых было немало позорных. И всегда конфисковывали все имущество осужденного.

– Нам нечего опасаться обвинений в ереси, – возражал Йерун. – Я не еретик, не колдун и не вероотступник.

– Но твои чудища, Йерун! Эти адские видения! Отрекись от них, пока не поздно!

– Но ведь я пишу их, выполняя заказы церкви. И моя манера изображать такое отличает меня от прочих художников. Я соединяю высокое с низким, прекрасное и страшное – взгляни, разве не то же самое происходит в окружающем нас мире?

Алейд, будучи домовитой хозяйкой и заботливой женой, не готова была спорить о живописи – она совсем не разбиралась в ней. И оттого еще более упорно стояла на своем.

Йерун не соглашался с женой, однако не осуждал ее. Он понимал, что Алейд, рано осиротев, привыкла к чувству тревоги и незащищенности настолько сильно, что не смогла изжить его даже в долгом и крепком браке. Это скверное чувство прорывалось у Алейд наружу, стоило делам не ухудшиться даже, но просто ненадолго выйти из колеи. Обыкновенно Йеруну удавалось приободрить и успокоить жену, благо душевное равновесие быстро возвращалось к ней. Но отучить жену от постоянного ожидания беды Йерун так и не сумел. Вдобавок у них отчего-то не рождались дети. К сорока годам Йерун уже смирился с той невеселой мыслью, что у него не будет прямых потомков.

Пожалуй, получи сейчас Йерун вызов на суд инквизиции, или просто приди к нему инквизиторы с «беседой обо всем», это было бы, без сомнения, страшно. Но зло, которое копилось вокруг, не спеша открываться, пугало и тревожило куда сильнее. И Йерун решил не ждать у моря погоды, но действовать первым. Для начала он обратился за советом к Гуссену и Яну.

– Что же ты молчал столько времени! – удивился Гуссен. – Стекольщиков защищали чуть ли не всем братством, защитим и тебя! И защитим тем вернее, чем раньше примемся за это!

– Мы все нужны городу, – заметил Ян. – И я согласен, не стоит ждать, пока какой-нибудь досужий ревнитель благочестия донесет на тебя инквизиции. Дойдет до суда – защищаться станет намного труднее. Со стекольщиками они понадеялись на своих людей, вот и вышло, что встревожили их раньше времени. За тебя взялись по-другому.

– Если кто-то могущественный пытается создать тебе дурную славу, то кто-то более могущественный должен поддержать добрую. И пусть твои недруги попробуют после этого действовать клеветой! – сказал Гуссен. – Выше всех в городе бургомистр и настоятель собора Святого Иоанна. Начнем с них.

* * *

Несколько членов магистрата во главе с самим бургомистром совещались в ратуше при закрытых дверях. Здесь же присутствовал настоятель собора Святого Иоанна отец Мартин Ханекер собственной персоной. И сверх того – двое инквизиторов, отец Томас и отец Августин.

– Дело нешуточное, господа, – заговорил отец Томас. – В городе стали говорить слишком много недоброго о живописце ван Акене.

– В городе трудятся трое братьев ван Акен, святой отец. О котором из трех?

– О младшем брате. О том, что с некоторых пор стал известен как Иеронимус Босх.

– Йерун ван Акен – выдающийся живописец и добрый католик. Кроме того, он ординарный член в Братстве Богоматери. Он известен многим – и всегда с лучшей из сторон. Что плохого можно сказать о человеке, подобном ему?

– Увы, порой здоровый с виду человек несет в себе скрытые семена болезни, – печально произнес отец Августин. – А внешне добрый католик может быть приверженцем тайной ереси.

– Что вы хотите этим сказать, святой отец?

– Нам поступают сведения о мастере Йеруне ван Акене, – неумолимым тоном проговорил отец Томас. – Я не берусь утверждать что-либо до вынесения вердикта судом Церкви…

– Прежде необходимо выдвинуть обвинение!

– Вам известно, что их выдвигают на основании доноса, – строго произнес инквизитор. – И у меня есть все основания полагать, что за этим дело не станет. Я умолчу об адских образах Босха – они, возможно, свидетельствуют о его безумии. Но среди его рисунков слишком много обнаженных людей, как мужчин, так и женщин, и не все изображения невинны. Похоже, мастер Йерун связан с Братством Свободного духа. И, вероятно, причастен к тайным мистериям адамитов!

При упоминании адамитов несколько человек презрительно скривились. Секта еретиков-адамитов проповедовала возвращение людей к первозданному состоянию, в каком, согласно Библии, пребывали Адам и Ева, еще не изгнанные из рая. Адамиты прославились страстью к прилюдным прогулкам нагишом и немыслимым распутством – женщины у них считались общими. В прежние времена общества адамитов появлялись в германских землях и в Чехии то тут, то там. Их выслеживала и уничтожала инквизиция, но они появлялись снова.

– Боюсь, что связь Босха с адамитами придется выяснить суду инквизиции, – завершил свою речь отец Томас.

И тогда слово взял мэтр Каспар ван Вейден, уважаемый в городе юрист. Отцом его был преподаватель Латинской школы, ныне покойный мэтр Иоганнес, тот самый, что был другом мастера Антония ван Акена. Мэтр Каспар также дружил с семейством живописцев. А его знанию законов не раз отдавал должное магистрат Хертогенбоса.

– Об адамитах стоило бы говорить, – произнес ван Вейден. – Если бы не одно чрезвычайно важное обстоятельство. Вам известно, господа, а вам, святой отец, – он кивнул инквизитору, – известно без всякого сомнения, что последних адамитов в Брабанте разгромили в 1430 году от Рождества Христова. С тех пор их больше никто не видел. Йерун ван Акен знаком многим из присутствующих здесь. Никто не поспорит, что он родился никак не раньше 1450 года. Я надеюсь, вы не станете утверждать, что добрый католик связался с ересью за двадцать лет до своего рождения?

Худое желчное лицо отца Томаса вытянулось. Он явно не ожидал ничего подобного. Инквизитор упустил всего один штрих, но без него подготовленная им картина обвинения рушилась сама собой, и рушилась в самый неподходящий момент. Он осознал это только сейчас.

– Сама идея адамитов такова, что они не могут оставаться в тайне, – не останавливался мэтр Каспар. – К тому же они всегда многочисленны, иначе их ересь не действует. История показывает, что они исчисляются десятками и в отношении церкви держатся непримиримо. Если вы обвините одного, то у вышестоящей инстанции возникнет вопрос, почему вы не арестовали и не подвергли суду остальных. Кардинал будет недоволен инквизиторами, допустившими подобный промах.

Поспорить с доводом мэтра Каспара было невозможно.

– Я же добавлю, – поднялся отец Мартин. – Что копию, снятую с триптиха «Страшный суд», которую Босх написал для собора Святого Иоанна, видел и одобрил епископ Льежский. И я хочу спросить, может ли епископ Льежский хвалить работу еретика и безумца?

* * *

– Однако же, господа, мы второй раз за год сумели оставить инквизиторов с носом! – бургомистр Герард Хосс с самым довольным видом развалился в кресле. – А нечего отравлять жизнь тем людям, которые платят налоги городу!

– Дружно не грузно, – кивнул мэтр Каспар. – А уж если дружно, да со знанием дела!

– Знания своего дела ван Акену не занимать, – кивнул отец Мартин. – Но я бы позаботился о его безопасности в будущем. Кто знает, на какие мысли наведут инквизицию его новые работы.

– Я рекомендую сделать ван Акена присяжным братом в Братстве Богоматери, – подсказал мэтр Каспар. – Инквизиция не подступится к человеку такого статуса.

– Ввести его в высший круг братства? – с сомнением спросил бургомистр. – Но это честь даже для благородных сеньоров! Никогда прежде туда не входил бюргер, живописец!

– Вы спрашивали о защите ван Акена в будущем. Я предложил верный способ.

– Что ж, если прежде среди присяжных братьев не было художников, то Йерун ван Акен будет первым. – Отец Мартин произнес эти слова так, что всем стало ясно: становление Иеронимуса Босха присяжным братом – вопрос уже решенный. – Ибо я верю, господа, что этот шаг зачтется городу и всем нам.

Выдающийся художник

После торжественного избрания присяжным братом Йерун ван Акен, известный в городе художник, сделался весьма уважаемым господином. Он, хоть и оставался мирянином, теперь участвовал в проведении богослужений и выполнял обязанности, какие обыкновенно возлагали на клириков. На церемониях присяжные братья облачались в особенные мантии, а на груди носили особый медный знак с выгравированной на нем латинской надписью: «Sicut lilium inter spinas» – «Как лилия среди шипов». По заведенной традиции в Братстве Богоматери несколько раз в год устраивали особенные пиршества – символом братства был лебедь, и пиршества назывались «лебедиными банкетами». Дважды честь провести такой банкет в своем доме выпадала Йеруну.

Шли годы и десятилетия. Мир менялся, город Хертогенбос благоденствовал, рос и богател. В ремесленные мастерские поступало вдоволь заказов, и мастерские художников не были исключением.

Любая из картин, написанных в мастерской Иеронимуса Босха, могла бы рассказать не одну чудесную историю, которая могла быть и смешной, и ужасной, и нелепой, и правдивой, потому как жизнь – величайший из фантазеров, и не всегда удается поверить в то, что она успевает сотворить.

Однако история жизни самого Босха, точнее, художника Йеруна ван Акена, протекала теперь спокойно и размеренно. Пожалуй, именно так многие представляют себе счастье.

Он продолжал трудиться в своей мастерской, выполняя заказы горожан, купцов и рыцарей, нередко вместе с братьями работал для собора Святого Иоанна. Собор продолжали строить, и работы над его убранством было предостаточно. С Гуссеном и Яном они писали фрески и алтарные триптихи, создавали эскизы для церковной утвари. Даже работу над паникадилом собора заказали в мастерской Йеруна. Он же трудился над рисунком витража, который позже изготовили стекольщики в мастерской Виллема Ломбарта. В доме Иеронимуса Босха побывало множество учеников, среди них младший сын Гуссена Антоний и две дочери Яна – женщины не были чем-то удивительным в художественных мастерских Фландрии и Брабанта. Обычно они выполняли росписи и орнаменты наравне с мужчинами.

– Вам повезло, – приговаривал Йерун, обучая племянников. – Вы можете учиться у отца и двух дядьев, просто перейдя из дома в дом на одной площади!

– Что в этом такого, дядя Йоэн? – удивился Антоний.

– Ну, на учебу к своему дяде я ездил в Брюгге, – улыбнулся Йерун.

Йерун писал картины и триптихи. Теперь он мог не опасаться нападок невежд или недоброжелателей и с удовольствием писал в собственном, весьма узнаваемом стиле, заполняя пространство множеством фигур и причудливо соединяя быль с небылью. Йерун заметил, что теперь альрауны не врываются в его фантазии и рисунки незваными – они не исчезли, но сделались послушными и вели себя так, как того хотел художник. Теперь ему пригождались многие наброски из тех, что были припасены впрок, много лет назад. Он продолжал наблюдать людей, зарисовывая все, что могло быть примечательным.

С заказами к Иеронимусу Босху не раз обращались вельможи. Они не скупились и даже готовы были платить вперед – в те времена это было редким явлением. Оно свидетельствовало не только о щедрости сеньора, но и о доброй славе мастера.

Филипп Красивый, герцог Бургундский, впечатленный триптихом «Страшный суд», заказал нечто подобное. Расстаравшись, Йерун написал Страшный суд для герцога. Второй триптих был устроен по примеру первого, однако разнились многие детали. Мысленно сравнивая два триптиха, Йерун про себя отметил, что второй триптих вышел намного лучше первого.

Приближенный герцога, испанский гранд-дон Диего де Гевара, известный ценитель живописи и меценат, пожелал заказать триптих, посвященный греху стяжательства. Подумав над сюжетом, Йерун вспомнил сказку о стоге сена, которую слышал когда-то от коробейника Микеля ван Гугена. В его картине стоял стог на возу. Вокруг стога суетились люди, одержимые жаждой наживы, следом за возом чинно ехали сильные мира сего – короли, герцоги и князья церкви. Они не спешили – многие богатства и без того принадлежали им, однако никто из них не замечал, что в воз запряжены чудовища, и они тянут его прямо в ад. На верхушке заветного стога Йерун написал влюбленные пары – им, казалось, не было дела до погони за сеном, однако бок о бок с ними следовали счастье и горе в обликах светлого ангела и уродливого крылатого беса.

Художник продолжал копить материал, рисуя людей, растения и животных, в том числе самых диковинных и невероятных. От друзей-путешественников он получал новые бестиарии и уже знал, как выглядят настоящие слон и камелопардус или, как называли это животное арабы, зарафа. На страницах бестиариев встречались и другие, совершенно чудесные существа, для которых не нашлось бы даже названия. Однажды в руки Йеруну попал камень, в котором застыло некое животное допотопных времен – в куске известняка угадывался ребристый панцирь продолговатой формы, напоминающий жука, но размером с кулак. Каким это создание было при жизни, оставалось только догадываться.

Йерун не оставлял мысли написать картину, которая могла бы показать жизнь во всем многообразии ее красок и форм. И однажды ему представился подходящий случай.

Генрих III, граф Нассау-Бреда, готовился к новой свадьбе. Он заказал триптих, равного которому Йерун еще не писал. Тринадцати футов в длину и семи с половиной в ширину, он должен был восславить радость любви и жизни, однако же напомнить, что жизнь человека протекает между раем и адом. Люди графа и мастер Йерун провели не один час за разговорами, обсуждая подробности заказа, рассматривая многочисленные наброски, сделанные художником раньше. Но даже уместись все описание триптиха в несколько строк, Йерун знал – вот то, к изображению чего он готовился без малого двадцать пять лет. Теперь он мог смело распахнуть свой сундук и выпустить на загрунтованные доски все накопленные чудеса, животных и растения, влюбленных людей, сказочные постройки, не похожие ни на один дворец или храм, и самые жуткие, самые необъяснимые видения преисподней.

– Какой же, по-вашему, предстанет на этом триптихе жизнь? – спросил граф, когда заказ был окончательно согласован.

– Такой, какая она и есть, ваша милость, – просто ответил Йерун. – Жизнь многолика. И каждый увидит в ней то, что захочет увидеть.

* * *

Престарелый мастер Йерун писал новую картину. За последние годы он выполнил несколько небольших работ о жизни святых и страстях Христовых. Теперь художник работал над «Несением креста».

Йерун надолго, почти на двадцать лет пережил своих старших братьев. Дом Гуссена унаследовал его старший сын Ян – он выбрал ремесло резчика по дереву. Прочие дети Яна и Гуссена сделались живописцами и называли Йеруна своим учителем.

Сейчас Йерун как никогда раньше был похож на своего деда – давно почившего мастера Яна ван Акена, такого, какого Йерун смутно помнил с детства. Он помнил лицо старика, как будто выложенное из шершавой коры дерева, с выступающим длинным носом и парой пронзительных глаз – казалось, только они и не терялись среди морщин. Йерун знал, что теперь сам он выглядит точно так же.

Художник изображал несение креста уже не в первый раз. Прежде он старательно выписывал многолюдную толпу, каждого человека с головы до ног. Сейчас он решил подойти к работе иначе, в который раз удивить зрителя. На новой картине были изображены только лица. Пожалуй, так несение креста могла бы увидеть птица, пролетая прямо над головами плотной толпы.

Никогда прежде мастер Йерун не выписывал лица с большим тщанием. Раньше он изображал людей людьми, наделяя недобрыми гримасами злодеев. Подлинно чудовищные черты он неизменно отдавал бесам и альраунам. Но на новой картине в толпу не затесался ни один нечистый – здесь сами люди исходили злорадством и жестокостью, сопровождая троих осужденных на крестную муку. И каждый в толпе был страшнее любого выходца из преисподней – мастер дал волю фантазии, искажая злобой лица мучителей Христа.

Из девятнадцати лиц лишь три смотрелись светлыми.

Первое – лицо Иисуса Христа, расположенное в самом центре картины. Измученный, увенчанный терновым венцом, идущий в последний путь под тяжестью креста Спаситель оставался божественно спокойным.

Справа от него, в верхнем углу картины Йерун нарисовал лицо раскаявшегося разбойника. Его лицо, хоть и искаженное страданием, не было уродливо. Его душе предстояло спастись.

Левее и ниже от центра художник изобразил святую Веронику. По преданию, женщина утерла пот с лица Спасителя своим платом, и на нем запечатлелся нерукотворный лик Христа – истинное изображение, icona vera. Йерун написал Веронику с платом в руках. Тонкие черты ее лица он представил светлыми, почти небесными, с чуть заметной улыбкой на губах.

«Вероника! – Йерун мысленно повторил имя святой. – Веро-ника… Имя, достойное поистине чудесной женщины!..»
От всех лиц, что были на картине, лицо Вероники отличалось особенным светом. Светом белой дамы, что оказалась среди людей. Йерун подумал об этом с трепетом, сладостным и болезненным одновременно…

– Как интересно, дядя Йоэн. – Антоний, сын Гуссена, уже ставший мастером, с любопытством разглядывал картину. – Получается, что три светлых лица как будто образуют диагональ. А другая диагональ – это крест на плечах Спасителя!

– Ты всегда был наблюдательным, дружище, – улыбнулся Йерун. – Видишь ли что-нибудь еще?

– Ну, рожи весьма и весьма гнусные! – Антоний, подобно дяде, уродился довольно острым на язык.

– И только это?

– Нет, дядя Йоэн, не только. В самом деле, гляжу на картину и думаю вот о чем. Если случится так, что вокруг все покажется плохим, беспросветно плохим, мало того – все примутся кричать об этом, еще больше сгущая черноту. Тогда отыскать среди этого что-то хорошее и вынести его на свет окажется настоящим искусством и благим делом. От этого мир сделается лучше. И зло, даже если не убудет, то уж точно не приумножится. И художнику под силу сделать это.

– Так оно и есть, – кивнул старый живописец. – Я хочу просить тебя вот о чем. Я уже стар, и пути Господни неисповедимы. Допиши эту картину, если я не успею.

Антоний вопросительно взглянул на дядю, и тот решил, что подмастерье сомневается в своих силах.

– Ты хорошо обучен, – сказал Йерун. – Не забудь этот разговор и будь уверен, что у тебя все получится.

* * *

Йерун Антонисон ван Акен ушел из жизни в 1516 году.

Художника похоронили с почестями, отслужив заупокойную мессу в соборе Святого Иоанна.

Еще долгие годы молва о произведениях Иеронимуса Босха не сходила с уст людей, хоть немного знакомых с искусством живописи, от германских земель до Кастилии, под властью которой оказались и бывшие Бургундские Нидерланды, а вместе с ними и город Хертогенбос.

Недоброжелатели с новой силой обрушились на творчество покойного художника. Теперь его старались обвинить в запугивании прихожан, и эти голоса только усилились с началом Реформации. Немало работ мастера погибло от рук иконоборцев во время Нидерландской Революции.

Но пока одни сражались с наследием брабантского мастера, другие ценили и берегли его. Более того, живописцы старались подражать ван Акену, копировать и даже подделывать его работы, выдавая свои картины за работы кисти Босха.

Так продолжалось без малого сотню лет. Позже о старом брабантском мастере начали забывать, но лишь до поры. В девятнадцатом столетии о Босхе заговорили снова, и с тех пор интерес к его картинкам, рисункам и триптихам не угасает, порождая новых последователей и множество самых разных толкований.

И сейчас, когда правду все труднее отделить от вымысла, а работы Босха так рассеяны по Европе, что их невозможно собрать для выставки, люди не оставляют попыток разгадать загадки, которые оставил мастер Йерун из города Босха.

Произведения Иеронима Босха

Корабль дураков. 1495–1500

Извлечение камня глупости. 1494

Семь смертных грехов и четыре последние вещи. Ок. 1500

Семь смертных грехов и четыре последние вещи. Фрагмент. Гордыня

Распятая мученица. 1500–1503

Смерть скупца. 1500

Сад земных наслаждений. 1500–1510. Центральная панель

Сад земных наслаждений. Левая створка

Сад земных наслаждений. Правая створка

Сад земных наслаждений. Левая створка. Фрагмент

Сад земных наслаждений. Центральная панель. Фрагмент

Сад земных наслаждений. Правая створка. Фрагмент

Фокусник. 1502

Ecce homo. 1500

Страшный суд. 1501. Центральная панель

Страшный суд. Центральная панель. Фрагменты

Несение креста. 1511

Блудный сын. 1510

Воз сена. 1515. Центральная панель

Воз сена. Левая створка. Рай

Воз сена. Правая створка. Ад

Примечания

1

В фольклоре народов Западной Европы – мелкие и уродливые человекоподобные существа вроде гоблинов (здесь и далее примеч. авт.).

2

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! (Лат.)

3

В неофициальной обстановке Филипп II предпочитал именно это обращение.

4

Арбалетная стрела.

5

Длинные чулки.

6

Здесь: отряд пехотинцев.

7

Ливией средневековые европейцы могли называть не только собственно Ливию, но и всю Африку.

8

Головной убор вроде берета, но с полоской, закрывающей затылок и уши.

9

«От яйца» (лат.).

10

Согласно легенде, Зевс соблазнил Леду, приняв облик лебедя. Позже Леда снесла яйцо, из которого вылупилась Елена Прекрасная.

11

Аутодафе – весь процесс судебного преследования и наказания еретиков, независимо от содержания приговора.

Content

Дмитрий Николаевич Овсянников
Брабантский мастер Иероним Босх

Предисловие автора

Сокровище Вильгельма Оранского

Часть I. Ученик

Кувшин и альрауны

Мэтр Иоганнес

Сова Минерва

Пожар

Часть II. Белая дама

Профессор ночных кошмаров

Распятая мученица (начало)

Корабль дураков

Белая дама

Огр

Разговор с отцом

Распятая мученица (окончание)

Часть III. Подмастерье

Семь смертных грехов и четыре последние вещи

В пути

Рассказ коробейника

Брюгге

Фокусник

«Мастер, удали камень!»

Перед зеркалом

Черный Бальтазар

Мавританский танец

Мастера и государи

Часть IV. Йерун ван Акен, художник

Возвращение в Босх

Картина «Вся жизнь»

Отцы и наследники

Таверна «Ab ovo»

Травник Мельхиор

«Significat ultima»

Йерун – владелец мастерской

Часть V. Мастер Иеронимус Босх

Триптих «Страшный суд»

Просьба гильдии стекольщиков

Тайный еретик?

Выдающийся художник

Произведения Иеронима Босха

Примечания