Дарья Кочерова

Золотой век предательства. Тени заезжего балагана

© Дарья Кочерова, 2023

© Боглаева И., иллюстрация

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Пролог

Человек, чьё лицо было скрыто чёрным платком – лишь тёмные глаза блестели в сгущавшихся сумерках, – притаился в тени священного дерева сака́ки. Толстая рисовая верёвка симэна́ва, обнимающая крепкий шероховатый ствол дерева, таинственно белела, словно оскал какого-то древнего духа.

Человек начал поиски со святилища Речного Покоя. Оно было небольшим и старым – тёмное дерево, из которого сложено здание храма, совсем потемнело от времени и непогоды. Похоже, подношений у этого святилища совсем немного, раз храм давно не перестраивали. Тем лучше – прихожанам было бы жаль потраченных денег.

Рассвета святилище Речного Покоя уже не увидит.

Человек некоторое время наблюдал за святилищем и потому знал, что дважды в день сюда приходил молодой священник из соседнего храма, что в Тю́сю. Утром он зажигал благовония и возносил молитвы, а вечером сметал пепел с алтаря, запирал ведущие в храм двустворчатые двери и уходил.

Сегодня всё повторилось в точности как и днём ранее. Когда шаги молодого священника стихли вдалеке, а с рыбного рынка неподалёку разъехались последние припозднившиеся торговцы, человек выбрался из своего убежища и зашагал к запертому храму.

Единственный ключ унёс с собой молодой священник, но замки уже давно не были для человека помехой. Он снял с руки тёмную перчатку, обнажив тонкие и изящные пальцы, и коснулся замка. Глаза человека полыхнули синим – то были отголоски магии, что он пропускал через себя, – и покорёженный замок глухо звякнул о дощатый пол веранды для молений.

Когда человек потянул двери на себя, они натужно заскрипели, словно пытались отогнать взломщика, желавшего проникнуть в секреты святилища. В храм не допускались посторонние: только священнослужители могли находиться там. А прихожанам разрешалось взглянуть на внутреннее убранство храма лишь по большим праздникам.

Человека скрип двери не обескуражил. Даже если его проникновение в храм не осталось незамеченным, он всё равно уберётся отсюда раньше, чем кто-то успеет поднять тревогу.

В неверном свете недавно взошедшей луны скромное убранство храма казалось совсем призрачным. С деревянных стен на вошедшего скалились изображения Великого Дракона – покровителя воды, небес и империи Тейсэ́н.

Но человек не убоялся грозного взгляда Владыки. Он неспешно проследовал в самый дальний угол святилища и снял с пояса небольшую клетку с частыми прутьями. В ней билась стайка бабочек-огнёвок. Некоторые насекомые, уже мёртвые, лежали на дне клетки. Крылышки их печально поникли, яркая пыльца потускнела.

Но ничего, совсем скоро цвет жизни, пускай и ненадолго, снова вернётся к ним.

Человек что-то тихо прошептал над клеткой, и бабочки замерли. Когда его глаза снова полыхнули синевой, сияние это отразилось и на крылышках огнёвок. Человек открыл клетку, и бабочки одна за другой – даже до того мёртвые насекомые – поднялись со дна клетки и последовали за своими товарками, вылетели на свободу и принялись порхать вокруг человека. От крыльев их на стенах заплясали чудовищные тени, словно полчище злых духов вдруг выбралось из самых тёмных недр земли.

Чем дольше летали бабочки, тем больше становились они, и вскоре им стало так тесно в крохотном святилище, что они начали задевать стены своими крыльями, охваченными синим пламенем. И те вспыхивали: резьба на стенах обугливалась, пожираемая ненасытным колдовским пламенем, с грохотом рушились потолочные балки и проседал старый дощатый пол. Человек же спокойно взирал на учиняемое бабочками разрушение, и ни искры от синего пламени, ни обломки сыпавшегося отовсюду дерева не причиняли ему вреда.

Вскоре всё было кончено. Где-то в отдалении послышался тревожный звон колокола с пожарной вышки: похоже, дозорный наконец заметил поднимавшийся от святилища дым. Скоро сюда набегут люди, но к этому времени человека здесь уже не будет.

Он поворошил ногой тлеющие угли и окинул внимательным взглядом всё, что осталось от святилища Речного Покоя. Истина всегда проявлялась в пламени, но ни единого отголоска силы не почувствовал человек, ни единого отблеска ки не выхватили из темноты его зоркие глаза.

Того, что он искал, в этом святилище никогда не было.

Чтобы не попасться никому на глаза, человек спустился к реке. Ито несла свои холодные воды прямо с горы Санхо́. Три её вершины – заснеженные пики, которые ещё никому не удавалось покорить, – возвышались где-то далеко в темноте, на северо-востоке от Ганрю́. С тех пор, как человек приехал в эти края, он всегда ощущал, как гора довлела над ним, словно усмехалась в лицо всем, кому никогда не удастся и близко подобраться к её неприступным высотам.

Обеспокоенные крики тех, кто первым подоспел на пожарище, вывели человека из раздумий. Он бросил последний взгляд во тьму – туда, где возвышалась Санхо, – прежде чем войти в холодную реку и отдаться воле течения.

Когда он найдёт то, что ищет, этот мир изменится. Навсегда.

Глава 1. Уми

У́ми знала, что игрок в карты мухлевал, но сколько бы она ни пыталась подловить его, всё без толку.

Хотя Уми ещё не было и двадцати, у неё уже имелся довольно богатый опыт общения с далеко не самыми благополучными слоями общества. Всё потому, что последние пару лет она помогала отцу вести дела в крупном игорном доме Ганрю, который расположился в подвале харчевни «Толстый тану́ки».

Изначально это место было простым трактиром, на втором этаже которого хозяйка сдавала несколько небольших комнат. Сам же игорный дом обустроили в подвальном помещении всего каких-то три года назад, но за это время он уже успел снискать расположение как у простого народа, так и у горожан побогаче. Хотя игорный дом и держали яку́дза, выпивку они не разбавляли, да и вели себя с гостями безукоризненно вежливо, если те не давали повода для ссоры. Вот люди и возвращались в «Тануки» снова и снова, зная, что в тихом зале, где бдительная охрана всегда поддерживала порядок, им удастся отдохнуть после тяжёлого трудового дня – и, может, даже что-нибудь выиграть.

Игорный дом начинал работу только вечером, с часа Собаки или даже Кабана[1]: вести подобные дела в открытую было запрещено законом, но полностью прикрыть такие заведения полиция всё же не могла. Слишком большое влияние во всей восточной провинции имел клан Аоса́ки и его глава, Итиро́ Хая́си. А кому была охота наживать себе такого опасного врага?

За годы работы в игорном доме Уми навидалась достаточно, чтобы суметь окончательно разочароваться людях. На её глазах порой разворачивались сцены величайшей человеческой мерзости и подлости. Кто-то мог продать за долги своих детей в бордель или театр, а некоторые даже умудрялись проигрывать собственную свободу и попадали в полное распоряжение клана Аосаки – разумеется, до той поры, пока не выплатят все долги. Чем-чем, а работорговлей якудза не занимались – им и без того хватало забот.

А были и такие люди, как Косой Э́йкити. Им страшно не везло, но вовремя останавливаться они не умели.

Косой Эйкити был невысоким и жилистым мужичком лет сорока. Насколько Уми было известно, ни жены, ни детей у него не было – как и места, где он мог бы преклонить голову. Косой Эйкити был частым гостем «Тануки» – вот только приходил он уже под самое закрытие игорного дома, к часу Тигра[2]. Раньше такой сброд в игорный дом попросту не пускали, чтобы не распугать более состоятельных гостей. За отведённый ему час Косой Эйкити успевал проиграть всё своё скромное дневное жалованье, которое ему выплачивали за уборку мусора и разгрузку торговых лодок в портовом квартале. На памяти Уми ставки, которые делал Косой Эйкити, ни разу не выигрывали.

Тем удивительнее было, что этим вечером дела обстояли с точностью до наоборот.

Выигранные деньги Косому уже некуда было складывать, и потому раздатчику пришлось отдать ему один из опустевших кошелей. Уми же ни на шаг не отходила от бродяги, пытаясь разгадать, в чём секрет его невиданной удачи. Она не сомневалась, что Эйкити жульничал, вот только в чём было дело, Уми так и не могла взять в толк, и это её очень злило. Основная работа Уми как смотрителя игорного зала заключалась в том, чтобы пресекать любые попытки игроков смухлевать. Но если кто-то всё же попадался, она передавала таких отличившихся охране, чтобы те спровадили их из «Тануки» как можно дальше. А заодно и отбили всякую охоту впредь обманывать якудза.

В конце концов, устав таскаться за Косым Эйкити по всему залу, Уми уселась у деревянной стойки, за которой сегодня дежурил сам управляющий игорным домом, Ёсио Мо́рита. На первый взгляд этот молодой и большеглазый мужчина производил впечатление самого наивного и мягкого человека на свете. Но это было большим заблуждением: столь лихого и удачливого игрока в карты Ганрю не видывал давно! Итиро Хаяси так и заприметил этого парня, когда тот трижды обыграл его, будучи ещё сопливым и нескладным подростком.

Правда, была у этой удачливости и обратная сторона. Как-то человек, который сильно проигрался Ёсио, подкараулил его со своими дружками в подворотне. На память о той злополучной встрече у Ёсио на лице остался кривой и уродливый шрам – он спускался по правой щеке к самому основанию шеи. Ёсио часто шутил, что теперь он отмечает свой день рождения дважды в году, и вторая дата как раз выпадает на тот день, когда он понял, что после нападения не истечёт кровью, а выживет – назло всем своим завистникам и должникам.

– Что, совсем умаялась? – спросил Ёсио, с сочувствием покосившись на Уми.

Она сидела, облокотившись на стойку, и сверлила спину Косого Эйкити мрачным взглядом.

– Да оставь ты его, – протянул Ёсио и скрылся за стойкой, зазвенев бутылками. – Должно же человеку когда-то повезти.

– Слабо мне верится в такое везение, – покачала головой Уми. – Он же неудачник, каких ещё поискать. Такое за одну ночь не выправишь.

Ёсио вдруг придвинул к Уми наполненную рюмку, а когда она подняла на него удивлённый взгляд, заговорщически подмигнул ей.

– От меня оябу́н[3] ничего не узнает, – улыбнулся он ей. – А жить станет чуточку легче, поверь. Так что пей.

Уми понюхала содержимое рюмки. Саке. Она залпом опрокинула рюмку и с громким стуком поставила её на столик. Отец и впрямь не одобрил бы её увлечения вином, но другого способа справиться с усталостью Уми пока отыскать не удалось.

Обычно Ёсио не разрешал своим работникам выпивать во время смены. Чтобы подавать остальным пример, он и сам ни капли в рот не брал, пока в игорном доме оставался хоть один гость. Но иногда Ёсио всё же позволял пойти против собственных правил, правда, делал это только в самом крайнем случае.

Порой даже одна рюмка саке могла сотворить настоящее чудо. Уми почувствовала, как напряжение, в котором она пребывала весь вечер из-за странностей с Косым Эйкити, стало потихоньку уступать безразличию. Выигрывает? Ну и демоны с ним!

Уми тоскливым взглядом окинула почти пустой зал. Время было позднее, большинство гостей уже разошлись – лишь Косой Эйкити и ещё какой-то мужичок продолжали играть за самым дальним от стойки столом. Обычно Уми оставалась после смены, чтобы помочь Ёсио и раздатчикам убраться в зале, но сегодня она чувствовала, что сил ей хватит только на то, чтобы доползти до дома, завалиться на футо́н и проспать до следующего утра.

Глядя на дно опустевшей рюмки, Уми погрузилась в раздумья. Конечно, она в любой момент могла сказать отцу, что хватит с неё игорного дома, что она устала. Но тогда Итиро больше не позволит ей вмешиваться в дела клана. И тут уже никакие уговоры не помогут: иногда отец мог проявлять удивительное упрямство. Он полагал, что, если берёшься за какое-нибудь дело, то нужно непременно довести его до конца. И неважно, плохо ли тебе, тяжело ли. «Если ты не можешь стерпеть даже такой малости, то и говорить больше не о чем» – вот что сказал бы ей Итиро Хаяси в ответ на все жалобы.

Но Уми не была бы дочерью своего отца, если бы не унаследовала от него упрямство и настойчивость, благодаря которым Итиро Хаяси в своё время удалось добиться таких высот в клане. Уми не собиралась так просто отказываться от преимуществ, которые давала ей работа в «Тануки». Игорный дом посещали не только якудза из клана Аосаки, но и богатые и именитые горожане. Многим из них Уми примелькалась, а некоторые даже очевидно благоволили ей. Все эти связи могли оказаться полезными в будущем, когда расстановка сил в клане начнёт меняться.

Как ни горько было это признавать, но отцу не удастся удерживать власть в Аосаки-кай вечно. И потому уже сейчас Уми начала делать всё от неё зависящее, чтобы к тому моменту укрепить своё положение в клане и не остаться не у дел.

Ещё одним очевидным преимуществом работы в игорном доме была осведомлённость: некоторые новости Уми узнавала даже раньше, чем их докладывали отцу. «Толстый Тануки» стоял почти на самой окраине города, и потому в нём часто останавливались нарочные или путешественники, которые ехали верхом через горы. Новости из столицы и других западных земель растекались по городу, как потоки воды, орошающей рисовые поля. И Уми было приятно стоять рядом с теми, кто эти потоки запускал. Ей нравилось быть в самой гуще событий, чувствовать свою причастность к жизни Ганрю и клана. Так, например, неделю назад она узнала о приезде балагана. Длинный обоз бродячих артистов, который поднял пыль на пустыре Танигу́ти чуть ли не до самого неба, Уми видела своими глазами. Отцу же о прибытии балагана доложили только к обеду.

Лишиться всего, чего она с таким трудом добилась, просто потому, что, видите ли, устала? Ну уж нет! Уми помнила, с какой неохотой отец разрешил ей работать в игорном доме и как первые месяцы она чуть ли не с ног валилась от усталости после каждой смены. Поначалу Уми работала раздатчицей карт. Ей приходилось следить за нишей с деньгами, вделанной внизу каждого игорного стола, раз за разом твердить заученные фразы, успокаивать не в меру разбушевавшихся гостей или занимать беседой особенно болтливых товарищей, даже если она едва могла ворочать языком под конец рабочего дня. Или, если говорить точнее, утра.

Но и толком отсыпаться днём ей не давали. Совсем скоро Уми должна была, как говорили старики, «войти в возраст невесты». А это означало, что нужно было заниматься шитьём и готовить приданое. Хоть Уми и была дочерью главы клана Аосаки, она прежде всего оставалась женщиной, которая в будущем своём вряд ли могла рассчитывать на что-то иное, кроме удачного замужества…

Заливистый и визгливый смех Косого Эйкити, который вдруг раздался из дальнего конца зала, вывел Уми из размышлений. Пускай она и намеревалась в будущем принести клану Аосаки большую пользу, начинать нужно было с малого.

Выпитое саке придало ей решимости, и потому Уми покинула стойку и направилась к столу, за которым играл Косой.

Раздатчик карт с нескрываемым недовольством поглядывал на вконец разошедшегося бродягу. Когда Уми подошла к столу, он тихонько пожаловался ей:

– Заговорённый он какой-то сегодня, не иначе! Я уже столько раз пытался карты подмешать, чтобы он проигрался, а колода как будто не слушается – выпадает ровно то, на что он ставит!

Иногда раздатчики могли подтасовывать карты, когда видели, что человек поймал неслыханную удачу. Они так хорошо знали свои колоды, что для них не составляло никакого труда ловко вытянуть при тасовке самую редкую карту, которую обычно не мог отгадать никто. Но делалось это нечасто и с особого разрешения управляющего – за любое недовольство гостя отвечать пришлось бы лично раздатчику.

Уми перевела взгляд с колоды, которую раздатчик сжимал в руках, на Косого Эйкити, расплывшегося в довольной ухмылке. В напарники ему достался такой же проспиртованный работяга, как и он сам, – с той лишь разницей, что противник Эйкити раз за разом проигрывал, тогда как Косой продолжал набивать карманы своих заношенных и давно не стиранных штанов-хака́ма. Тяжесть монет заметно оттягивала карманы – и сами штаны, – и потому Эйкити то и дело приходилось поправлять пояс правой рукой…

И тут Уми осознала, что было не так во всей удачливости Косого Эйкити. Она столько раз видела, как он тасует свою колоду и тянет из неё карту за картой, что не сразу заметила, что сегодня он делает это не той рукой, что обычно.

Косой Эйкити был левшой, а карты этим вечером он тасовал правой рукой. Вот она, разгадка!

Теперь осталось только поймать этого хитреца с поличным.

– Ну что, приятель, долго нам тебя ждать? – нетерпеливо протянул Эйкити и постучал костяшками пальцев по столу.

В любое другое время Уми сделала бы ему замечание и попросила быть повежливее. Но сегодняшний день разительно отличался от предыдущих, так что и действовать следовало иначе.

– Отдохни пока, – краешком губ улыбнулась она раздатчику. – Я подменю тебя.

Хотя Уми уже несколько месяцев не работала у столов, но пальцы не утратили былой сноровки. Она ловко перетасовала карты и поочерёдно вытащила из колоды четыре штуки, разложив их в ряд на столе рубашками вверх. Игроки проделали со своими колодами то же самое, вот только карты они тащили не наугад. Суть игры заключалась в том, чтобы угадать выложенную раздатчиком комбинацию. Чем больше карт угадаешь, тем солиднее окажется выигрыш.

– Господа, ваши ставки приняты, – проговорила Уми заученную реплику, а сама не спускала глаз с рук Эйкити. – Открываю карты.

Уми и игроки начали переворачивать карты одну за другой. Бросив быстрый взгляд на их ставки, Уми поразилась: Косой Эйкити угадал все четыре выложенные ею карты, а его соперник – всего одну.

«Владыка тебя разорви, как ты это сделал?» – поразилась Уми, но вслух сказала:

– Поздравляю. Получите ваш выигрыш.

Из ниши в игорном столе она достала почти пустой кошель и отсчитала игрокам положенное количество сэнов.

– Желаете сыграть ещё раз? – спросила она.

Соперник Эйкити отказался делать ставку. Он отошёл к стойке, заказал себе выпивку, а потом вернулся и уселся с краю стола, чтобы посмотреть, чем окончится очередная партия.

Эйкити же, как и рассчитывала Уми, остался играть. Он потирал ладони, предвкушая очередную победу, а Уми не сводила глаз с его рук.

«Я добьюсь, чтобы ты выдал себя, – словно молитву, твердила про себя Уми, раскладывая новые карты. – Я тебя поймаю, мелкое ты жульё, и всё твоё новообретённое богатство исчезнет, как облако над горой!»

Когда настала пора Эйкити выкладывать карты, взгляд Уми вдруг упал на его правый рукав. Только благодаря этому она увидела, как там что-то зашевелилось. На какой-то миг Уми даже показалось, что в глубине рукава она увидела блеск чьих-то красноватых глазок…

– А ну стой! – воскликнула она, не дав Косому положить последнюю карту. – Покажи-ка, что у тебя в рукаве.

– Вот же приставучая девка! – вскричал Эйкити, метнув на неё злобный взгляд. – Ходишь за мной весь вечер, заглядываешь под руку, и всё-то тебе мало!

Уми не обратила внимания на брань, которая на неё посыпалась. За долгое время работы в игорном доме она и не такого наслушалась.

Эйкити собрался было положить карту на стол, но Уми перехватила его руку.

– Рукав выверни, – процедила она. – Откажешься – и больше я тебя к «Тануки» на пистолетный выстрел не подпущу, понял?

Косой Эйкити осклабился, но перечить не стал. Отшвырнув от себя карты, он по самые плечи задрал рукава своей засаленной рубахи.

– Ну на, любуйся! – Эйкити демонстративно затряс руками, на которых ровном счётом не было ничего подозрительного – только на правом предплечье была вытатуирована замысловатая иредзу́ми, изображавшая какое-то змееподобное существо.

– Опа, Эйкити, ты когда эт успел себе иредзуми набить? – вытаращил глаза противник Косого. До этого он и двух слов связать не мог, а тут даже будто бы немного протрезвел.

– Не твоего ума дело, – процедил Косой. На лицо его сразу набежала тень, словно собутыльник ненароком сболтнул лишнего.

До Уми же постепенно стало доходить, в чём тут дело. Рассмотреть бы только узор получше…

– Эйкити, где же ты сделал такую красивую иредзуми? – вдруг проворковала она, застенчиво улыбнувшись Косому. – Я никогда таких не видела! Дай-ка взглянуть на неё поближе.

Уми довольно лет прожила на свете, чтобы понимать: некоторые мужчины попросту не могли устоять против силы женской улыбки. К тому же ей не раз говорили, что она была красивой, – так почему бы не воспользоваться столь очевидным преимуществом?

Разительная перемена в настроении Уми не насторожила Эйкити: он был опьянён не только дешёвым саке, которым от него разило так, что глаза слезились, но и неслыханной удачей.

Поддавшись обаянию Уми, Косой Эйкити протянул ей правую руку. Уми заметила, как под её пристальным взглядом узор иредзуми немного зарябил – словно наваждение, наложенное на неё, стало рассеиваться.

Уми решила ускорить процесс, и потому крепко ухватила предплечье Эйкити. Она почувствовала, как Косой напрягся.

– Ты чего это удумала? – начал было он, но договорить так и не успел.

Иредзуми под руками Уми вдруг принялась извиваться, словно клубок червей, но она превозмогла отвращение и продолжала всё крепче сжимать хватку.

– Пусти! – услышала Уми чей-то приглушённый голос, который раздавался прямо из-под её рук.

Уми чуть разжала кулак, и из темноты на неё гневно сверкнули два отливавших красным глаза.

Татуировкой на руке Косого Эйкити на самом деле оказался ёка́й.

Сколько Уми себя помнила, она могла видеть их – духов, обитавших по соседству с людьми. Не все из них были маленькими и безобидными, но тот ёкай, которого она сняла с руки Косого Эйкити, явно не представлял для людей никакой угрозы. Это был маленький ящероподобный дух, облачённый в тёмно-зелёное кимоно. Он щёлкал зубками и косился на Уми своими красноватыми глазками:

– Отпусти меня! – снова заголосил дух, но Уми не вняла его мольбам. Сначала следовало выяснить, что он делал в игорном доме вместе с Косым Эйкити.

– Так и знала, что ты жульничаешь! – торжествовала Уми, крепко прижимая к себе духа, чтобы тот и не думал сбежать. Но ёкай, похоже, и не помышлял о побеге – напротив, со всеми удобствами расположился на сгибе локтя Уми и с нескрываемым любопытством принялся наблюдать за разворачивавшейся перед ним сценой.

Как и ожидалось, Эйкити ёкая в упор не видел, хотя его когтистые лапки, обутые в деревянные сандалии, висели чуть ли не перед самым носом Косого. Эйкити же не мог оторвать испуганного взгляда от своей руки, на которой не осталось и следа иредзуми.

– Куда ты её подевала? – он поднял на Уми глаза, полные непонимания. – Что ты сделала с моей иредзуми, приносящей удачу?!

Замешательство, охватившее поначалу Косого Эйкити, быстро сменилось злостью. Лицо его скривилось, словно от сильной зубной боли, и он подался навстречу Уми, будто бы собирался наброситься на неё.

Она отступила на шаг и сунула руку в карман хакама, где в кобуре дожидался своего часа револьвер, но извлечь оружие так и не успела. Между ней и Эйкити вдруг вырос Ёсио.

– Что-то ты сегодня совсем берега потерял, Косой, – покачал головой Ёсио, удерживая за шкирку рвавшегося к Уми Эйкити. – Иди-ка ты отсюда и проспись как следует.

Но Косой едва ли услышал хотя бы слово: его обезумевший взгляд был направлен только на Уми.

– Что ты наделала?! – вскричал он. – Ведьма! Верни мою иредзуми, верни!..

– Где бы тебе ни сделали эту татуировку, тебя обманули, – покачала головой Уми, пытаясь вразумить Эйкити. Руку из кармана она так и не вытащила: прохлада рукояти револьвера помогала чувствовать себя увереннее. – Тебе подсадили духа, который прикинулся иредзуми. Это ведь он управлял твоей рукой и давал возможность постоянно выигрывать, не так ли? Только вот я уверена, что, проснувшись завтра поутру, ты не обнаружил бы ни своих денег, ни иредзуми…

Но это было бесполезно, Эйкити и слышать ничего не желал.

– Всё ты врёшь! – продолжал буйствовать он. – Я так долго ждал шанса отыграться, а ты всё отняла у меня, всё, поганая ты сука!

Тут терпение Ёсио окончательно лопнуло. Он со всей дури впечатал Косого лицом в стол, отчего его крики разом стихли. Подвыпивший противник Эйкити, видя, что разборки приняли совсем скверный оборот, предпочёл поскорее смыться.

Из коридора на шум драки прибежала охрана – два здоровых бугая, один другого страшнее. Но увидев, что Ёсио и без них прекрасно справляется, они неторопливо вернулись на свой пост.

Ёсио же склонился над Косым Эйкити, который прижимал руки к разбитому носу. Косой с нескрываемым испугом таращился на него, на губы и подбородок лилась бордовая кровь.

– Никогда больше не смей оскорблять при мне Уми, – голос Ёсио звучал спокойно, но это было обманчивое затишье: так всё вокруг замирает, когда вот-вот разразится сильная гроза. – Ты понял меня?

Эйкити, похоже, тоже нутром почуял исходившую от Ёсио угрозу. Отчаянно закивав, он постарался отползти от него как можно дальше.

Уми же смотрела на Ёсио во все глаза. На её памяти он ни разу не поднимал руку на посетителей игорного дома, как бы они себя ни вели. Утихомиривать таких людей входило в обязанности охраны, а Ёсио лишь отмечал особенно буйных игроков, чтобы внести их в «чёрный список» и больше никогда не пускать на порог «Тануки».

Что же изменилось теперь? Почему он вступился за неё, да ещё и охрану отослал?

Ёсио, похоже, и сам невольно устыдился своей вспыльчивости. Гнев его рассеялся так же быстро, как и назрел, и Ёсио, не глядя на Уми, спросил:

– Ты как, в порядке? Он тебя не тронул?

– Всё нормально, – заверила его Уми. Ёкай, сидевший у неё на руках, звучно хмыкнул – но этого никто, кроме Уми, конечно же, не услышал. С того момента, как развеялась иллюзия иредзуми, ёкай перестал быть видимым и слышимым в мире людей.

С залитым кровью лицом и выпученными от страха глазами Косой Эйкити выглядел так, будто полжизни провёл далеко в лесу и лишь теперь впервые вышел к людям. Ёсио фыркнул и окинул его пренебрежительным взглядом.

– Убирайся отсюда, и чтобы ближайшие пару недель я твоей поганой рожи не видел. Усёк?

Эйкити испуганно закивал и собрался было последовать его доброму совету. Но путь ему перегородила Уми. Для девушки она была довольно высокой: над побитым Эйкити Уми возвышалась почти на целую голову.

– Где ты сделал эту иредзуми? – спросила она, всё ещё прижимая к себе духа.

Эйкити так вытаращился на неё, что Уми решила было, что он окончательно тронулся умом. Он продолжал испуганно моргать, словно боялся, что Уми тоже поколотит его. Но, собравшись с духом и судорожно сглотнув, Эйкити всё же прогнусавил:

– В барагаде.

– Где-где? – нахмурилась Уми.

– Он хочет сказать «в балагане», – неожиданно подал голос дух. – Бедняга, из-за расквашенного носа его речь ещё очень нескоро станет внятной.

Глава 2. Тэцудзи

На Дайси́н опустились сумерки, которые принесли с собой живительную прохладу, и принцу Тэ́цудзи впервые за весь день удалось вздохнуть с облегчением.

Ему всегда нравилось солнце, но сегодня очередной жаркий день обернулся настоящей пыткой. Из-за распахнутых настежь ставен не долетало ни единого дуновения ветерка, а от запаха моря, который в Дайсине чувствовался везде, куда бы ты ни отправился, Тэцудзи мутило так сильно, будто он пустился на утлой лодчонке прямиком в разрываемые бурей воды.

Всё началось ещё утром, с того самого чая, о котором принц столько слышал в последнее время. Рецепт этого напитка был придуман аптекарем из какого-то глубокого захолустья, название которого Тэцудзи даже не трудился запомнить. Слухи о чудесных свойствах чая быстро дошли до самого императорского двора. Говорили, что всего один глоток напитка придавал телу и разуму бодрость и силу. А некая благородная госпожа, чьё имя мы не станем упоминать здесь, дабы не подпитывать её и без того раздутое самомнение, клятвенно заверяла всех и каждого, кто готов был её выслушать, что этот чудесный чай вылечил мигрень, от которой она страдала с самого детства.

Разумеется, принц Тэцудзи, который по мере сил своих старался следовать всем новомодным веяниям, то и дело охватывавшим столицу, тут же вознамерился как можно скорее испытать действие этого чая на себе, и потому вскоре по его приказу напиток был доставлен во дворец.

Однако, стоило принцу сделать первый глоток, как лицо его тут же скривилось.

– Редкостное пойло, – проворчал принц, отставляя недопитую чашку в сторону. – И чего все так нахваливали его, ума не приложу!

Напиток оказался жутко кислым и отдавал неприятным душком – словно прежде на чайных листьях извалялось какое-то животное. Поэтому принц приказал немедленно «вылить к демонам» этот чай и принести ему другой.

После завтрака принц намеревался отправиться на охоту вместе с пятью своими приятелями. Все они были людьми молодыми, родовитыми и бессовестно богатыми. С принцем Тэцудзи, который любил проводить время с удовольствием, весельем и порой обильными возлияниями, эти юноши – «цвет нации», как иногда говорили о них собственные отцы, – быстро нашли общий язык. И с подачи самого принца стали называть себя «Шестёркой бессмертных» – в подражание великим поэтам древности, которые снискали вечную славу своими гениальными песнями. Правда, оставалось не до конца ясным, какую славу намеревались оставить по себе эти молодые люди. Если им хотелось, чтобы потомки запомнили их как кутил и бессовестных мотов, то они были на правильном пути.

Тэцудзи, как самому знатному в «Шестёрке» и самому влиятельному, товарищи подражали во всём, что бы он ни затеял. Разгуливать по окрестностям дворца босиком? Раз принцу дозволено, то почему бы и остальным не последовать его примеру! Запустить в приёмную императора с десяток квохчущих куриц, чтобы заставить подобострастно трясущихся министров полдня отлавливать перепуганных птиц? Лучшей забавы и представить трудно!

Что бы принц ни придумывал, ему и его подпевалам всё рано или поздно сходило с рук. Императрица заступалась за сына перед своим царственным супругом, лицо которого темнело всякий раз, стоило в его присутствии упомянуть имя единственного оставшихся в живых наследного принца, Та́йга-но Тэцудзи. Как бы ни хотелось императору преподать хороший урок непутёвому отпрыску, устоять против слёз и мольбы своей супруги он не мог.

Любимым развлечением принца была охота. В последние месяцы он начал охотиться на заморский манер, с собаками, которых светлоглазые северяне из Хьордланда привезли в подарок ко двору императора. И приятели Тэцудзи также были без ума от того, как охота с собаками заиграла новыми красками. Особенно нравилось им, как псы грызлись с лисами – однажды от такой потехи один из «Шестёрки» чуть не надорвал живот от смеха.

Сегодняшней охоты Тэцудзи ждал с большим нетерпением. Он предвкушал, как будет мчаться на своём Громе, как ветер будет трепать чёрную гриву коня и свистеть у принца в ушах, как собаки будут подвывать, беря след, и как будут задорно гикать товарищи из «Шестёрки»…

Но не успел принц Тэцудзи при полном охотничьем облачении выйти из своих покоев, как ему вдруг сделалось дурно.

В северном крыле дворца, где изволил проживать принц, поднялась страшная суматоха. Белые от испуга служанки сновали туда-сюда с вёдрами и тазами, полными воды. Наследный принц всегда отличался отменным здоровьем, и потому теперь, когда он внезапно занемог, все были в смятении.

На́о, личный прислужник принца, сразу же помчался за придворным лекарем. И тот не заставил себя долго ждать. Седой и полнотелый старичок с живыми и блестящими глазами внимательно выслушал все жалобы принца на странный чай, который он выпил перед завтраком.

– Принесите мне этот чай, – велел слугам лекарь, осмотрев принца. – Посмотрим, чего там намешали.

Теперь на уши подняли уже половину дворца, но ни пресловутого чая, ни человека, который доставил его, найти так и не удалось. Начальник стражи, боясь, как бы этот скандал не достиг ушей императора, самолично отправил в город небольшой отряд самых доверенных людей, чтобы разыскать того, кто пытался навредить принцу.

Однако вскоре лекарь заключил, что здоровью и жизни наследного принца ничего не угрожает, и суматоха во дворце немного улеглась. Поиски негодяя к тому времени так и не увенчались успехом, и потому стражников отозвали, дав на отряд пару кувшинов вина и мешочек, полный серебряных сэнов, – лучшего способа замять слухи о том, что произошло сегодня во дворце, и придумать было нельзя.

* * *

Дайсин был столицей империи Тейсэн со времён первого императора Да́йго – родоначальника великой династии, угасшей почти четверть века назад. За свою более чем тысячелетнюю историю Дайсин многое повидал и даже отстраивался заново, как то было после смуты клана Ме́йга, когда почти вся столица выгорела дотла. Неизменным оставалось лишь расположение города – со времён первого из Дайго Дайсин стоял у моря, в тихой гавани, которую с обеих сторон обступали две горы, Ота́цу и Цумэта́цу.

Дайсин напоминал постаревшего, потасканного жизнью, но всё ещё хорошего собой придворного, который одевался в пускай и старые, но дорогие шелка, умащивал свои холёные белые руки ароматными кремами и даже слегка подкрашивал губы, чтобы они выглядели более молодыми и свежими.

По большей части Дайсин не отличался от многих других крупных городов. Всё было предельно просто. Если у тебя в кошеле завалялась пара лишних сэнов и платье не успело сильно истрепаться в дороге, то ты всегда был желанным гостем в рёка́нах и чайных. А если в карманах у тебя было уже с неделю как пусто, и выглядел ты, как Бог Бедности в его лучшие годы, то Дайсин отвращал от тебя свой взор с брезгливым выражением на тонкокостном и бледном лице.

Словно искушённый долгой жизнью при дворе аристократ, Дайсин всегда точно знал, как правильно нужно подать себя, чтобы оказаться в наиболее выигрышном положении. Этот город был хорош в любое время суток – недаром вот уже не одно столетие многие прославленные поэты называли столицу империи Тейсэн «жемчужиной, стоящей у моря».

Что касается блеска и красоты богатых кварталов, то тут мастера художественного слова не покривили душой: чем выше над уровнем моря стояли усадьбы, тем роскошнее они выглядели. Сюда не долетали запахи с рыбных рынков: император и его приближённые наслаждались ароматами цветов и благовоний, которые курились на домашних алтарях.

Бедняцкие же кварталы являли собою зрелище поистине жалкое: лишь во время больших празднеств, будь то Новый год или Обо́н, свет от бумажных фонариков хоть немного скрадывал убожество ветхих деревянных лачуг, потемневших от времени. И люди, и стены их жилищ были насквозь пропитаны рыбной вонью – многие жители этих кварталов промышляли рыболовством, которое хоть как-то могло прокормить их семьи.

Принц никогда не бывал в городе дальше рыночных рядов, да и ни к чему это было. Жизни бедняков его не интересовали: он едва ли вообще сознавал, что они существуют. Лишь во время его восшествия на престол вся столица соберётся посмотреть на своего нового правителя. В этот славный день даже самые опустившиеся доходяги наскребут последние гроши, чтобы хватило на общественную баню. Они будут наравне с остальными жителями Дайсина приветствовать его императорское величество и желать долгих лет жизни, а потом так же радостно кутить в ближайшем кабаке-идзака́я – в дни больших праздников в столице выпивка всегда была бесплатной, так уж повелось.

И больше пути принца и нищих никогда не пересекутся. Тэцудзи вернётся в свой пятиярусный дворец, с высоты которого ему откроется блестящая гладь моря и две горы, между которыми стоит Дайсин.

А бедняки вернутся туда, откуда пришли, в свои провонявшие рыбой лачуги – где им, в чём Тэцудзи нисколько не сомневался, было самое место.

* * *

Промучившись несколько часов от расстройства желудка, только к вечеру принц Тэцудзи, наконец, почувствовал себя гораздо лучше.

Смех и радостные выкрики праздных горожан далеко разносились в напоенном вечерней прохладой воздухе – их отголоски были слышны даже на третьем ярусе дворца, где располагались покои принца. Тэцудзи с нескрываемой завистью вслушивался в ликующие голоса людей и всем сердцем проклинал так некстати навалившуюся на него слабость.

Подумать только, целый день был потерян напрасно! Ни тебе охоты, ни ужина в обществе красивых и уточнённых девушек, которые так и вились вокруг принца и его окружения, словно стайка пёстрых птичек… Будто немощный и всеми позабытый старик, Тэцудзи лежал в своих покоях и предавался сожалениям об упущенных возможностях.

Наконец, когда ему наскучило и это, принц кликнул своего прислужника:

– Эй, Нао, принеси-ка мне одежду! – От расстройства его весь день бросало то в жар, то в холод, и принцу хотелось как можно скорее переодеться во всё чистое.

Но никто не отозвался. Крикнув ещё пару раз и услышав в ответ только глубокую тишину в коридоре, принц побагровел от гнева.

– Да чтоб вас всех! – от души выругался он.

Встать Тэцудзи удалось не сразу. Слабость ещё не до конца отпустила его, и он побрёл к комоду, едва переставляя ноги. По дороге он то и дело искал дополнительную точку опоры: ею с успехом послужила сначала ширма, с трудом устоявшая, когда принц всем весом навалился на неё, а потом и стена, в которую Тэцудзи уткнулся лбом, пытаясь побороть охватившую его дурноту.

После всех мытарств принцу наконец удалось добраться до комода. Стоило ему перевести дух, как он тут же разразился ругательствами: где же демоны носят этого Нао, когда он так нужен? Не иначе как опять улизнул к этой девчонке-прачке, которая в прошлом месяце начала работать во дворце. У принца на подобные дела был нюх, и ещё какой! Неспроста Нао вдруг весь как-то приосанивался, когда эта девчонка со своими вечно хихикающими подружками проходила мимо.

Но любовь любовью, а пренебрежение к собственной особе принц не прощал никому. Скривившись от досады, Тэцудзи твёрдо решил, что прикажет всыпать Нао с десяток ударов палкой, когда тот посмеет приползти обратно. Пусть раз и навсегда запомнит, кому он служит.

На то, чтобы добраться до комода, у принца ушли все силы. Он опустился на пол и раскинул руки в стороны. Ставни были по-прежнему раздвинуты, и ветерок, задувавший в комнату, приятно холодил разгорячённое болезнью тело принца. Он прикрыл глаза.

Зашелестели бумаги на столе. Что-то едва слышно звякнуло в дальнем углу комнаты, и Тэцудзи вдруг отчётливо ощутил на себе чей-то взгляд.

«Ну погоди, Нао, вот я тебе устрою!» – со злорадством подумал принц и открыл глаза.

Над ним склонился какой-то высокий и худощавый человек, одетый во всё чёрное – лишь на широком поясе тускло блеснула серебром какая-то мудрёная вышивка. Лицо незнакомца было почти полностью скрыто под конусообразной соломенной шляпой с длинной кривой трещиной. Из неё на принца уставился немигающий чёрный глаз с едва заметным красным отливом.

Этот странный пришелец был ни капли не похож ни на кого из обитателей дворца, и принц вздрогнул.

– К-кто вы такой? Что вам здесь нужно? – принц постарался придать своей интонации строгость рассерженного будущего императора, но голос его предательски задрожал.

Человек молчал, продолжая буравить принца взглядом из-под старой соломенной шляпы. Откуда он здесь взялся? Тэцудзи готов был поклясться, что не слышал ни шороха отворяемых дверей, ни шуршания шагов по татами.

Не из воздуха же он появился, в конце-то концов?

– Где Фусе́цу? – наконец просипел пришелец, ещё ниже склонившись над принцем.

Фусецу, или «Рассекающий ветер», – так назывался старинный клинок, который был одной из трёх наиважнейших императорских регалий. Говорят, он принадлежал самому императору Дайго – родоначальнику великой династии, которая правила Тейсэном больше тысячи лет.

От неожиданного вопроса принц совершенно растерялся. Имя клинка знали лишь особо приближённые ко двору особы. Откуда этому оборванцу было известно о мече?

– Понятия не имею, как ты узнал о нём, – покачал головой Тэцудзи, – но ты же не думал, что я держу его у себя под подушкой, правда же?

Дерзкий ответ принца незнакомцу явно не понравился: Тэцудзи услышал, как тот заскрипел зубами от едва сдерживаемого гнева. Он схватил принца за грудки.

– Говори, где меч, – на сей раз в голосе вора слышалась неприкрытая угроза, и принц невольно задрожал.

Кем бы ни был этот человек, он явился сюда не ради того, чтобы засвидетельствовать принцу своё почтение. Стараясь не выдавать накатившего на него испуга, Тэцудзи проговорил:

– Отец мне не говорит, где его держит. Но даже если бы я знал, где Фусецу, то тебе сообщил бы об этом в самую последнюю очередь, уж не обессудь.

Издав гневный рык, незнакомец отшвырнул принца в сторону и бросился к комоду. Он выдвигал ящик за ящиком, даже не стараясь вести себя потише. Тэцудзи ждал, что вот-вот в его покои ворвётся стража, но время шло, а никто не спешил ему на выручку.

Пользуясь тем, что грабитель отвлёкся, Тэцудзи потихоньку начал отползать назад, к выходу из покоев. Его тревожила тишина, воцарившаяся во дворце. Даже глубокой ночью в коридоре можно было расслышать осторожные шаги стражников и их тихую беседу во время пересменки.

Теперь же дворец словно вымер. Вдруг у этого ненормального были сообщники, которые незаметно разобрались со стражей? Если так, то надежды выбраться из этой передряги целым и невредимым у Тэцудзи оставалось всё меньше.

Но это не означало, что он не попытается.

Стоило принцу коснуться раздвижных дверей, как грабитель, обшаривавший нижний ящик комода, резко замер. Тэцудзи задержал дыхание, боясь пошевелиться. Однако не успел он порадоваться, что опасность миновала, как в свете недавно взошедшей луны блеснуло лезвие кинжала-та́нто, и человек в соломенной шляпе набросился на принца, как голодный хищник на застигнутую врасплох жертву.

Тэцудзи завопил и откатился в сторону. Но нападавший оказался проворнее. Он успел полоснуть принца по левой руке, и тот сдавленно вскрикнул от боли. По руке, неприятно щекоча кожу, потекла горячая кровь.

Опасность придала принцу новые силы. Он сумел вскочить с пола и бросился к выходу из комнаты.

– Стража! Стража! – завопил Тэцудзи.

Уж эти-то крики и шум назревающей потасовки услышал бы и глухой.

Но и на сей раз никто не отозвался на крик о помощи. До слуха Тэцудзи доносилось лишь его собственное надсадное дыхание да свист танто, которым одноглазый в соломенной шляпе рассекал воздух, пытаясь достать принца.

Долго уворачиваться от атак Тэцудзи не сумеет: вместе с сочившейся из раны кровью его будто бы покидали и силы. И нападавший не замедлил воспользоваться собственным преимуществом. Он сбил Тэцудзи с ног и сгрёб в охапку, словно кучу грязного белья.

– Не дёргайся, – прошипел человек, обжигая лицо принца своим зловонным дыханием. – Тебе всё равно не спастись.

В его безразличном взгляде принц увидел свой бесславный конец. Он потратил на борьбу последние силы, и теперь ничто не могло защитить его от кинжала, который убийца уже занёс над ним…

Вдруг мир вокруг принца резко увеличился в размерах. Лицо человека, нависшего над ним, стало совсем огромным, а запах его тела нестерпимой вонью ударил Тэцудзи в нос, ставший вдруг очень чувствительным. То был жуткий и ни на что не похожий запах: будто что-то давно испорченное попытались присыпать дичайшей смесью горьких специй. Тэцудзи снова замутило.

Убийца замер, выпучив свой единственный глаз. Танто дрогнул в его руке, и принц понял, что другого шанса на побег ему может не представиться.

Тэцудзи вцепился зубами в руку человека, и тот зашипел от боли. Он на мгновение ослабил хватку, и принц рванул в сторону окна что было сил.

Он и не подумал встать на ноги – почему-то сейчас передвигаться на четвереньках получалось гораздо удобнее. Всё тело принца переполняла какая-то новая, доселе невиданная сила – и она гнала его вперёд, как можно дальше от смерти, из когтей которой ему с таким трудом удалось вырваться.

Запрыгнув на подоконник, принц, недолго думая, сиганул вниз. Тело его вдруг стало лёгким и невероятно ловким, и лишь приземление на больную руку заставило на миг забыть обо всём остальном. Он завопил не своим голосом, на глазах выступили слёзы.

Но пути назад не было. Ногти уже скрежетали по черепице, покрывавшей крышу второго яруса дворца. Всего их было пять, и первый был самым широким. Наверное, если бы не это, принцу вряд ли удалось бы оказаться на земле и не переломать себе все конечности.

С черепичной крыши принц перепрыгнул прямо на высокую стену, опоясывающую замок, а оттуда сиганул в кусты жасмина, растущие по другую её сторону. Сломанные ветки жалобно затрещали, а некоторые из них мстительно впились принцу в бок, но он едва ли обратил на это внимание. Всё, чего ему сейчас хотелось, – это как можно дальше убраться от человека в чёрном и его кинжала.

Чтобы остаться незамеченным, принц под прикрытием деревьев что есть духу припустил к выходу из сада, который со всех сторон окружал императорский дворец.

* * *

Грабитель, тайно пробравшийся в покои принца, тихо ругнулся. Он оторвал кусок ткани от одного из рукавов рубахи и замотал ею повреждённую руку. Ткань сразу пропиталась чем-то тёмным – но то была вовсе не кровь.

Спрятав танто в ножны, грабитель склонился над пятном крови, которое осталось последним немым свидетельством ранения принца. Затем провёл над ним раскрытой левой ладонью – в глазах его на миг полыхнул отблеск алого пламени, – и пятно исчезло.

Потом он сделал замысловатое движение руками, словно отжимал особенно плотную и только что выстиранную одежду, и все ящики комода и их содержимое вернулись на свои места, словно их никто не трогал.

В последний раз окинув комнату цепким взглядом – не осталось ли каких следов, – человек в чёрном что-то прошептал себе под нос, четыре раза повернулся на одном месте против движения солнца. Силуэт его вдруг подёрнулся рябью, словно он был собственным отражением в стоячей воде. Ещё миг – и вместо незнакомца в чёрном посреди комнаты стоял принц Тэцудзи. Точнее, почти идеальная его копия.

Вот только в глазах двойника не было ни следа привычного блеска, свойственного наследному принцу империи Тейсэн.

Глава 3. Уми

Смена в «Толстом Тануки» давно закончилась. Когда Уми уставала особенно сильно, она оставалась ночевать в одной из свободных комнат на втором этаже. Бабушка Абэ, владелица харчевни, даже предлагала ей переехать сюда насовсем, но Уми пока не решалась на этот шаг. Она привыкла к своей комнате в усадьбе Хаяси, и пока что менять ставшее привычным окружение ей не хотелось.

Сегодня все гостевые комнаты оказались заняты – после приезда балагана в Ганрю стал стекаться народ со всех окрестных селений, и им где-то надо было останавливаться. Поэтому Уми отправилась домой, преодолевая навалившуюся усталость. Благо от портового квартала, где стоял «Тануки», до усадьбы Хаяси идти было не особо далеко – быстрым шагом туда можно было добраться за каких-то полчаса.

До самого конца смены Ёсио избегал взгляда Уми. По-видимому, он до сих пор стыдился своей неожиданной вспышки гнева. Он лишь бросил ей перед уходом, чтобы сегодня она взяла себе выходной.

– Тебе стоит чаще отдыхать. Иначе твой отец с меня три шкуры сдерёт, если ты вдруг упадёшь от переутомления.

Никуда падать Уми точно не собиралась, но она не могла не признать правоту слов Ёсио: ей и впрямь не помешало бы немного прийти в себя и хотя бы один день провести вне стен игорного дома.

Ёкай, который притворялся иредзуми на предплечье Косого Эйкити, не отставал от Уми ни на шаг. Он назвался Са́ном и, похоже, теперь вознамерился следовать за ней по пятам. Хорошо, что хоть с рук ёкай всё же удосужился слезть, и теперь цоканье его деревянных сандалий на платформе вторило каждому шагу Уми.

Народу в такой час на улицах было совсем немного, но Уми всё равно опасалась разговаривать с духом в полный голос. Дождавшись, пока поблизости не окажется никого, кто мог бы их подслушать, Уми спросила:

– Долго ты ещё собираешься тащиться за мной?

Сан хмыкнул и неопределённо пожал плечами.

– Мне некуда больше идти, – наконец ответил он.

– Мой дом – не пристанище для ёкаев, – проворчала Уми.

– Ты разрушила иллюзию иредзуми, и теперь мне нельзя вернуться обратно.

Уми покосилась на него с нескрываемым недовольством.

– Раз уж ты сам упомянул об этом, то рассказывай всё как есть: кто ты, откуда взялся и почему вдруг в обычном заезжем балагане вместо иредзуми людям подсовывают ёкаев. И тогда я подумаю, стоит брать тебя с собой или нет.

Цокот сандалий затих, и Уми тоже остановилась. Оглянувшись, она встретилась взглядом с Саном.

– Думаешь, по своей воле я бы опустился до того, чтобы украшать руки какого-то немытого доходяги? – Голос духа звенел от искреннего возмущения. – Конечно же нет!

И, тяжело вздохнув, Сан начал свой рассказ. Он всю свою жизнь провёл в окрестностях горы Риндзё, от которой до Ганрю было рукой подать. Сан был искусен в наведении морока на людей и потому часто наведывался в город, чтобы раздобыть себе еды и каких-нибудь безделушек – ёкай любил хорошо приодеться.

Но как-то раз очередная вылазка завела Сана отнюдь не туда, куда он рассчитывал. Ёкай по обыкновению своему прогуливался по рыночным рядам, пользуясь тем, что люди не могут его видеть, как вдруг до слуха его донёсся обрывок чьей-то беседы:

– …пообещал мне Чешую самого Сэйрю́!

Сан замер и принялся оглядываться вокруг, ища того, кто это сказал. Наконец в одной из маленьких подворотен он заметил двух ёкаев. Один был одноглазым и коренастым, с красной как киноварь кожей, а второй тощим, словно жердь, и лицо его скрывала маска не то волка, не то пса – с того места, где стоял Сан, второго духа было видно гораздо хуже.

Слова о Чешуе Дракона принадлежали, похоже, одноглазому, потому как дух в маске принялся махать руками и приговаривать:

– Эй, говори потише! А то, неровён час, ещё услышит кто…

Одноглазый понизил голос, и Сану пришлось сделаться невидимым, чтобы незаметно подобраться к ним и подслушать, о чём они будут говорить дальше.

Чешуя Дракона – как, впрочем, и любые части тела Сэйрю, Владыки Восточных Земель, – считалась величайшим сокровищем, добыть которое было трудно. Говорят, в незапамятные времена Сэйрю сражался с тёмными силами и был изранен так сильно, что, пока возвращался в Поднебесное Царство, поломанные в бою чешуйки, когти и зубы сыпались с него на землю. И те, кому посчастливилось найти их, обретали поистине невероятные способности.

– Да говорю тебе, у него Чешуи этой – полные карманы, – продолжал шептать одноглазый. – Я собственным глазом их видел! Она и блестит так же, как говорится в легендах, и силища от неё исходит знаешь какая? Нам с тобой в жизни до такого не дорасти, даже если мы всю мелочь приречную сожрём за раз! А самое главное, он готов поделиться Чешуёй со всеми, кто согласится выполнить одну работёнку.

– Не знаю, больно уж подозрительно всё это, – покачал головой тощий ёкай. – Чтобы человек да разбрасывался такими дарами направо и налево… Уж скорее я поверю в то, что он обманет тебя – а заодно и всех остальных наивных дураков, которые купятся на его заверения!

Чем дольше Сан слушал их разговор, тем сильнее росло в нём любопытство. О каком человеке они говорили? И что за работу он предлагал в обмен на Чешую самого Сэйрю?

– Ой, да что бы ты вообще понимал! – взбеленился одноглазый. – Не хочешь помогать – не надо. Заберу твою долю себе!

Он развернулся и собирался было уйти, но второй ёкай задержал его.

– Да постой же ты, не горячись так! Отведи меня к этому человеку, и я сам послушаю, что он нам скажет. А там уже и решу, буду помогать или нет.

– Ну вот, другое дело! – Одноглазый хлопнул приятеля по плечу. – Тогда идём прямо сейчас – этот человек по всему видно, что занятой и ждать не любит.

На такую удачу Сан и рассчитывать не смел. Он поспешил следом за духами, держась от них на некотором расстоянии, чтобы они не почуяли его раньше времени.

Шли они долго, почти через полгорода. Лишь на самой окраине Ганрю духи добрались до убежища того человека, о котором говорил одноглазый. Жил он в палаточном городке – то оказался заезжий балаган, который прибыл в город как раз накануне. Людей вокруг сновало много, и потому пару раз Сан чуть не терял двух ёкаев из виду. Те же шли совсем не таясь, и ни один из людей даже и бровью не повёл, когда ёкаи проходили мимо. Мало кто мог видеть духов – насколько Сану было известно, такие способности среди людей были большой редкостью.

Наконец, ёкаи остановились возле одного из шатров. Полог его был опущен, но для духов это не стало помехой. Сделавшись бесплотными, они скользнули внутрь, и Сан, всё ещё невидимый, последовал за ними.

Человек, о котором говорил одноглазый, оказался молодым мужчиной с длинными тёмными волосами, которые ниспадали ему на грудь. Но сила от него исходила столь яростная и дикая, что Сан сразу понял – перед ним сидел очень могущественный колдун. И уж он-то, в отличие от людей, сновавших по палаточному городку, сразу почуял их присутствие.

Духи застали его за написанием письма. Колдун отложил кисть и терпеливо выслушал приветствие одноглазого.

– Вижу, ты привёл с собой друга, – обратился к нему колдун. – Молодец – чем вас будет больше, тем выше шанс выполнить задание.

– Расскажите подробнее о работе, которую вы хотите нам предложить, – попросил дух в маске.

Сану показалось, что колдун учуял и его присутствие, потому как пару раз тот смотрел прямо на него, словно невидимость духа не была для него помехой. Но он ничего не сказал, и потому на какое-то время Сан успокоился.

– Что ж, всё довольно просто, – человек улыбался, но глаза его оставались холодными, как недра пещеры, где запечатан древний и кровожадный дух. – От вас требуется поработать на наш балаган какое-то время – до тех пор, пока мы не решим покинуть эти места. В балагане есть разные аттракционы, но ваше участие понадобится только в одном из них – аттракционе исполнения желаний.

Ёкаи переглянулись между собой. Колдун же продолжал говорить, словно ничего не заметил:

– Люди будут приходить туда за предсказанием судьбы и заодно доверять гадательнице своё самое заветное желание. Вы же будете ждать поблизости – кроме гадательницы вас никто не будет видеть.

– Она тоже колдунья? – спросил ёкай в маске.

– Да, – кивнул человек и улыбнулся, но на сей раз улыбка его вышла какой-то болезненной. – И ещё, у нас есть одно обязательное условие, которое вы будете обязаны выполнять, если хотите получить вознаграждение за свою работу. Гадательница будет заговаривать с вами первой – и до того момента вы не должны её тревожить. Она будет приставлять вас к каждому, кто захочет исполнить желание, и вы должны будете сделать то, что захочет человек. Или, по крайней мере, навести иллюзию, чтобы в неё без труда можно было поверить.

– Звучит как будто бы просто, – с сомнением проговорил ёкай в маске. – Но в чём подвох?

– Прошу прощения?

– Наводить иллюзии мы все мастера. Эта работа слишком проста для ёкаев, – терпеливо принялся пояснять дух. – А награда за неё, насколько мне известно, весьма щедрая.

– Ах, так вот что вас смутило! – улыбнулся колдун. – Уверяю, сделка будет честной. Вы поможете нам заработать больше денег и привлечь больше посетителей, а мы поделимся с вами Чешуёй Сэйрю.

– Почему вы не оставите её себе? – продолжал допытываться дух. – Такое великое сокровище вы готовы отдать почти за так первым встречным ёкаям?

– Люди не могут использовать Чешую Сэйрю, как и остальные его дары, – вздохнул колдун. – Магия, что всё ещё течёт в них, слишком сильна для нас. Многие колдуны гибли, пытаясь усмирить силу Дракона, и мы с моей… спутницей не хотим оказаться в их числе. Другое дело вы, ёкаи. Когда мы только нашли Чешую, то решили, что отдадим её тем, кто точно сможет воспользоваться ей как должно. Так у нас и возникла идея нанять на работу ёкаев, которых мы собираемся вознаградить за верную службу.

Одноглазый помалкивал. Он поглядывал то на своего приятеля, то на колдуна, который всё в той же безмятежной позе восседал за низеньким столиком.

Дух в маске погрузился в раздумья. Колдун терпеливо ждал, и с губ его не сходила загадочная полуулыбка.

– Прежде чем я дам свой ответ, мне хотелось бы увидеть Чешую, если это возможно.

Речь духа была безукоризненно вежливой – должно быть, только поэтому на лице колдуна не отразилось ни следа нетерпения. Из невысокого комода, который стоял в самом дальнем углу шатра, колдун достал небольшую круглую шкатулку. Сан сумел разглядеть на ней искусно выполненную резьбу, изображающую дракона, который резвился среди густых облаков.

Ни замка, ни крышки у шкатулки не было. Однако стоило только колдуну провести над ней раскрытой ладонью, как шкатулка тут же открылась.

И все ёкаи замерли от восхищения.

Одноглазый не соврал – Чешуи у этого колдуна и впрямь было столько, что оставалось загадкой, откуда он добыл такое количество и оставил ли что-то самому Сэйрю. Она сверкала так ярко, что хотелось тут же зажмуриться. И в то же время от неё невозможно было отвести взгляд – хотелось смотреть на неё, превозмогая боль в глазах, чтобы впитать в себя тот невероятный и чудодейственный свет, который она источала…

Ничего прекраснее в своей жизни Сан не видел и – он почему-то не сомневался в этом – никогда больше не увидит. Когда колдун закрыл шкатулку и свет Чешуи померк, Сан едва сдержался, чтобы не застонать от охватившего его разочарования.

Даже недоверчивого духа в маске блеск Чешуи впечатлил настолько, что он тут же согласился приняться за работу. Одноглазый возликовал. Улыбка колдуна стала шире, и он протянул им два листа бумаги, на котором попросил поставить свою подпись.

– Если не хотите называть своё имя, достаточно вместо подписи оставить каплю крови, – добавил колдун, видя, что духи снова сомневаются.

По всему выходило, что этому человеку уже доводилось иметь дело с духами. Мало кто из людей знал, что свои настоящие имена ёкаи сообщали только самым близким. Остальные знали их под многочисленными прозвищами, которые менялись от случая к случаю.

– А что же ваш третий друг? – вдруг произнёс колдун, глядя прямо на Сана. – Разве он не хочет получить эту работу?

– Какой ещё третий друг? – принялись озираться духи. – Мы вдвоём пришли!

Тут уже Сан понял, что дальше скрываться смысла не было, и потому сделался видимым. Ёкаи переполошились и накинулись на него:

– Ах ты, проходимец!

– Да как ты посмел увязаться за нами?!

– Ну будет вам. – Колдун поднял руки в примирительном жесте и поманил Сана к столу. – Жадничать ни к чему, волшебной Чешуи у меня хватит на всех…

– И ты подписал договор? – спросила Уми, когда Сан закончил рассказ.

Дух понуро закивал.

– А что мне оставалось делать? Я чувствовал, что этот колдун так просто нас не отпустил бы – особенно после того, как мы столько узнали и о Чешуе, и об их планах. К тому же она так сверкала… Владыка свидетель, стоит мне только закрыть глаза, как я снова вижу отблески её сияния! Даже ты не удержалась бы, если бы увидела Чешую!

Уми в этом сильно сомневалась, но спорить с духом не стала. Она задумчиво почесала правое предплечье через рукав.

– Если тебе настолько не понравилась та работа, которую поручили в балагане, разве ты не мог сбежать?

– Мог, но в этом случае о Чешуе мне пришлось бы забыть навсегда – колдун сказал, что во второй раз они таких беглецов не нанимают, – вздохнул Сан. – Да и, честно сказать, бежать-то мне было некуда…

Не закончив свою мысль, Сан обречённо махнул когтистой лапкой: мол, об этом и говорить нечего.

– Но ведь ты говорил, что жил на горе Риндзё, – припомнила Уми. – Почему же не можешь укрыться там? Вряд ли наниматели из балагана будут искать тебя по всем окрестным лесам!

Сан замялся, и Уми поняла, что он чего-то недоговаривает. Дух отмалчивался до тех пор, пока не наткнулся на испытующий взгляд Уми.

Осознав, что дольше увиливать от ответа не сможет, ёкай тяжело вздохнул и признался:

– Видишь ли, с неделю назад через ту поляну, где я раньше жил, проходил странствующий монах, ну и…

– Что, неужели освятил её? – предположила Уми, когда Сан сконфуженно замолчал.

Судя по тому, как голова Сана опустилась ещё ниже, догадка Уми оказалась верна. Видимо, Сан оказался не таким уж сильным духом, раз не сумел противостоять молитвам священника, призванным изгнать злых духов.

По всему выходило, что он сможет вернуться на гору Риндзё только спустя какое-то время – может, через несколько дней, а может, и недель, – когда иссякнет очистительная сила молитвы.

– Так ты поэтому ушёл в город? Чтобы спрятаться?

Ёкай закивал.

– Я и сам знаю, что слабак, каких ещё поискать, – пробормотал он. – Будь моя воля, я ни за что не стал бы напрашиваться в гости к человеку, но… Обещаю, что не доставлю тебе хлопот!

С этими словами Сан поклонился так низко, что чуть не чиркнул макушкой о землю.

Уми тяжело вздохнула. Ситуация и впрямь вышла некрасивой, с какой стороны ни глянь. Да, она поймала Косого Эйкити за жульничеством, но доказать этого Уми всё равно не могла – кроме неё, Сана никто не видел! Да и сам ёкай теперь оказался в подвешенном состоянии: вернуться в балаган он уже не сможет, как и к себе домой.

Придя к решению, Уми проговорила, постаравшись скрыть неловкость за кашлем:

– Раз уж так всё сложилось, то… так и быть, можешь какое-то время пожить в моём доме.

Чешуйчатая мордочка Сана просияла. Его отливавшие красным глаза ярко заблестели.

– Но с условием, – поспешила добавить Уми, – никому не мешать и не пакостить. А, и ещё не воровать еду с кухни. Голодным ты не останешься, но будешь есть вместе со всеми. Это понятно?

Ёкай закивал, всё ещё сияя, как праздничный бумажный фонарик.

За разговорами они и не заметили, как добрались до моста, который соединял портовый квартал с Отмелью – так в народе называли район Тюсю, где жила Уми. Это и впрямь была длинная отмель, омываемая со всех сторон водами реки Ито. Застраиваться она начала не так уж давно: бабушка Абэ как-то рассказывала, что ещё тридцать лет назад на Отмели ничего больше не было, кроме реденького соснового леска, небольшого причала да покосившегося от старости святилища, которое сохранилось до сих пор.

Теперь же Отмель стала самым дорогим кварталом Ганрю, где селились обеспеченные и влиятельные люди со всей восточной провинции Тоса́н.

Возле моста было гораздо оживлённее, чем на окраинах портового квартала, и потому Уми пришлось соблюдать большую осторожность при беседе с ёкаем, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания. Они с Саном поднялись на мост и старались держаться на расстоянии от лоточников, которые, несмотря на ранний час, уже начали расставлять свои тележки вдоль перил моста и раскладывать на циновках товар.

Когда они преодолели почти половину моста, Уми решила задать Сану ещё один вопрос.

– А тот колдун из балагана… Ты ведь так и не назвал его имени. Он вам не представился?

При упоминании о колдуне ящериная мордочка Сана скривилась, словно ему под нос подсунули тухлую рыбину.

– Да он особо и не скрывал своего имени – видать, ненастоящее оно, – хмыкнул ёкай. – Колдун назвался Рю́ити Ара́ки.

Уми нахмурилась. Это имя она слышала впервые. Никто из членов клана Аосаки или посетителей игорного дома, к чьим разговорам Уми часто прислушивалась, ни разу не упоминал этого человека. Но это ещё ни о чём не говорило – наверняка что-то могло ускользнуть от её внимания.

Задумавшись, она снова принялась чесать правое предплечье, которое уже чуть ли не горело огнём под тонким рукавом летнего кимоно. Уми понимала, что, расчёсывая руку, делает себе только хуже, но остановиться не могла, пока это приносило пускай и временное, но облегчение. Должно быть, накануне вечером её покусала мошкара – обычно так зудели только укусы насекомых. Но задрать рукав на улице и посмотреть, было ли у неё что-то на коже, Уми не могла: народу вокруг всё же было достаточно, чтобы её действия могли счесть неприличными.

Неприятные ощущения на предплечье усугубляла ещё и смутная тревога, которую Уми почувствовала после рассказа Сана. Она не могла утверждать наверняка, что этот Рюити Араки представлял какую-то угрозу. Но всё же стоило разузнать об этом колдуне побольше, чтобы в случае чего быть начеку.

На другой стороне моста Уми заметила большую и тревожно гомонившую толпу. В столь ранний час подобное было редкостью, и потому Уми не стала проходить мимо, а подошла поближе, чтобы послушать, о чём судачили люди. Сан тенью следовал за ней.

– Надо же, совсем ничего не осталось, – покачала головой молодая женщина в тёмном и заношенном кимоно – видимо, служанка.

– А ведь я сюда ходил сколько себя помню, – причитал старик с длинной и тонкой седой бородкой, которая тоскливо развевалась на ветру.

– Что тут случилось? – спросил коренастый мужик, подошедший следом за Уми. – Ни хрена не могу рассмотреть впереди, хоть убейте!

– Да святилище ночью погорело, – печально вздохнув, ответил старик. – Хорошо хоть, не пострадал никто…

– Ну-ка расходитесь давайте, расходитесь! Нечего тут глазеть! – раздался окрик полицейского. Уми, которая была на полголовы выше остальных, увидела блестящий козырёк его фуражки: полицейский крутил головой во все стороны и размахивал руками, словно разгонял стаю наглых ворон. За спиной полицейского виднелся обугленный остов святилища – как и говорила женщина из толпы, от него и впрямь почти ничего не осталось.

Не дожидаясь, пока резко отхлынувшая от святилища толпа отдавит ей ноги, Уми отошла в сторону. Ей показалось странным, что огонь не перекинулся на раскидистое дерево сакаки, которое росло прямо у стен сгоревшего храма.

Будто кто-то специально сдерживал огонь и не давал ему двинуться дальше святилища…

– Колдовская работа, – проворчал себе под нос Сан, о присутствии которого Уми напрочь успела забыть – так глубоко она погрузилась в раздумья.

Сделав вид, что поправляет сползший носок, Уми наклонилась к Сану и зашептала:

– Откуда ты знаешь?

– Чую, – коротко ответил Сан и снова сморщился. – Магия у них смердит так, будто ещё по прошлой весне что-то в кустах сдохло.

Похоже, у Сана с колдунами были какие-то свои личные счёты, потому как прежде Уми не доводилось слышать, чтобы другие ёкаи говорили о них в подобном тоне.

Как бы то ни было, вся эта история с сожжённым святилищем выглядела странно. Откуда было сильному колдуну взяться в Ганрю, на самых задворках империи? И зачем ему понадобилось сжигать какое-то крохотное святилище в старом квартале?

Может, в этом замешан колдун из балагана, о котором рассказал Сан?..

Заметив краем глаза какое-то движение, Уми повернула голову. К ней приближалась невысокая и пухленькая женщина с большой корзиной, которую она повесила на сгиб локтя. Лицо женщины было румяным, как спелая хурма, а непослушные курчавые волосы выбивались из-под плоской соломенной шляпы.

Женщину эту звали Томо́ко Ёси́да, и она вот уже почти двадцать лет работала в усадьбе Хаяси домоправительницей.

– Ах, Уми, беда-то какая! – всплеснула руками Томоко.

Из корзинки, накрытой крышкой, на Уми пахнуло рыбным духом – похоже, Томоко как раз возвращалась с рыбного рынка, который был неподалёку.

– Давай помогу, – улыбнулась Уми и протянула руку за корзинкой. Томоко безропотно отдала её, хотя в любой другой день наверняка стала бы артачиться и говорить, что «не пристало господской дочери рыбу с рынка таскать». Похоже, вид сгоревшего святилища и впрямь очень расстроил домоправительницу.

Сан смерил подошедшую женщину напряжённым взглядом, и Уми, покосившись на него, чуть заметно покачала головой. Томоко не могла видеть ёкая, но была одной из немногих, кто знал о способностях Уми. Живя с человеком под одной крышей столько лет, тяжело держать что-то в секрете.

– Подумать только, я же вчера заходила туда, чтобы переброситься словечком со стариком Кодо́! – принялась тараторить Томоко. – Ты его не знаешь, он каннуси[4] из святилища Поющих Сверчков. Иногда Кодо лично приходил сюда, чтобы присмотреть за святилищем, – так давно оно без хозяина, всё никого туда назначить не могли. Так вот, он сказал мне, что…

Уми довольно быстро потеряла нить рассуждений Томоко. Она то пускалась в пространные объяснения, то, наоборот, едва упомянув о чём-то, тут же перескакивала на другое. Но вся суть истории Томоко сводилась к тому, что в сгоревшее святилище Речного Покоя только вчера назначили нового каннуси, но вступить в должность он так и не успел. Да и само святилище Томоко было жалко чуть ли не до слёз – оно было одним из самых старых в Ганрю, и, даже если у города найдутся деньги, чтобы отстроить его заново, оно уже никогда не будет таким, как прежде.

Наконец, когда женщины добрались до ворот усадьбы Хаяси, запас красноречия Томоко иссяк. Распрощавшись с Уми в коридоре, домоправительница быстро разулась и поспешила на кухню, где тут же принялась распекать за нерадивость одну из служанок.

Стоило Уми оказаться дома, как зуд на предплечье тут же стих, и до поры она напрочь о нём забыла. Она медленно побрела к себе, на второй этаж усадьбы – старого дома со слегка замшелой черепичной крышей. Всё, чего сейчас хотела Уми, – это проспать мёртвым сном по меньшей мере до обеда.

Но не успела она оказаться на лестнице, как навстречу выскочила девочка лет шести. Чёрные блестящие волосы не доходили ей до подбородка, а от яркого цветочного узора на кимоно рябило в глазах.

– Вернулась, наконец, – проворчала она, смерив Уми недовольным взглядом. Голос у девочки был довольно низким, а манера говорить больше оказалась бы под стать взрослой и умудрённой годами женщине, но никак не ребёнку.

Ничего удивительного в том, однако же, не было. О-Кин – именно так звали любительницу ярких кимоно, – была не человеческим ребёнком, но дза́сики-вара́си: домовым духом, охранявшим усадьбу Хаяси и всех его обитателей. О-Кин очень не любила, когда кто-то из обитателей усадьбы исчезал из-под её пригляда надолго. И потому ёкай всякий раз принималась ворчать на Уми, стоило той только показаться после очередной смены в игорном доме.

Но сегодня настроение домового духа оказалось омрачено появлением нежданного гостя, который, учуяв более сильного ёкая, тут же спрятался за Уми.

– Кого это ты притащила в дом О-Кин? – нахмурилась ёкай и наклонилась, чтобы разглядеть Сана получше. Бедняга чуть не трясся от охватившего его страха, но всё же взгляд О-Кин выдержал стойко.

– Пф, слабак, – махнула рукой дзасики-вараси, и напряжение на её хорошеньком, почти что кукольном личике сменилось скукой. – Даже неинтересно.

– Он не для твоего интереса здесь, – устало проговорила Уми. Она обошла вставшую посреди лестницы О-Кин и поднялась к себе. – Это Сан, и пока он поживёт у нас.

Уми очень надеялась, что О-Кин не станет задирать Сана и даст ему отсидеться в усадьбе спокойно хотя бы несколько дней. Терпимостью О-Кин не отличалась: если что-то было ей не по нутру, она начинала пакостить – то огонь в очаге не даст разжечь, то посреди ночи устроит во всём доме жуткий сквозняк. И длиться это могло до тех пор, пока гнев О-Кин не утихнет – или пока её не умаслят подношением в виде чарочки саке, которую Уми каждое утро выставляла на небольшой домашний алтарь.

Заметив, как поджала губы О-Кин, Уми поняла, что теперь одной чарочкой дела явно было не решить и придётся попросить целый кувшин вина из личных запасов отца. Но усмирением домового духа Уми решила заняться позже – сейчас она чувствовала себя настолько обессиленной, что с трудом переставляла ноги.

Смерив Сана презрительным взглядом, О-Кин поспешила следом за ней. Она умудрилась проскользнуть в комнату ровно в тот момент, когда Уми как раз закрывала раздвижные двери. Став бесплотным, Сан просочился следом и тихонько скрылся за створками стенного шкафа, воспользовавшись тем, что на него никто не обратил внимания.

– О-Кин, я очень устала сегодня, так что давай поговорим позже, – не дав ёкай и рта раскрыть, проговорила Уми.

Она выложила кобуру с револьвером на низенький столик, переоделась и начала было расстилать футон, но О-Кин уселась прямо у неё на пути и проговорила самым елейным голоском, на какой только была способна:

– Ты обязательно отдохнёшь, Уми Хаяси. – Глаза дзасики-вараси нехорошо блеснули. – Но сначала расскажешь О-Кин, почему от тебя так смердит магией колдунов.

Уми с нескрываемым изумлением уставилась на неё.

– О чём это ты?

О-Кин принюхалась: кончик её и без того вздёрнутого носика поднялся ещё сильнее. Ёкай склонилась над правой рукой Уми и резко задрала рукав кимоно.

Увиденное заставило Уми тяжело опуститься на татами, выпустив из рук так и не расстеленный футон. На правом предплечье её растекался багровый синяк, напоминавший по форме какой-то сложный иероглиф.

Так вот в чём была причина странного зуда… Великий Дракон, лучше бы это и впрямь была мошкара!

– Ч-что это? – только и смогла вымолвить Уми, глядя на странный синяк во все глаза. – Откуда он взялся?

– Похоже, тебя прокляли, – невозмутимо ответила О-Кин, с любопытством рассматривая странную отметину. – Так что давай, рассказывай, какому колдуну ты перешла дорогу.

Глава 4. Рюити

Новое имя ему не нравилось, но старое он не мог вспомнить, как ни старался. Его забрали у него так давно, что о потере напоминала лишь неприятная ноющая боль в груди, которая после приезда в Ганрю давала о себе знать всё чаще.

Сколько Рюити себя помнил, боли в сердце преследовали его неотступно. Госпожа Тё была сведуща в лекарском деле и потому сказала, что у него был врождённый порок.

«Не поддавайся сильным тревогам, и, может, проживёшь дольше, чем тебе было отмерено», – неустанно твердила ему патронесса, и Рюити старался следовать этому завету со всем усердием, на какое только был способен.

Но на сей раз Рюити чувствовал, что дело было не только в больном сердце. Может, окрестности Ганрю напоминали ему о том месте, где он жил ещё до того, как позабыл своё настоящее имя? Что-то неуловимое витало в крепком и густом воздухе, какой бывает только в предгорьях – что-то, что пробуждало в нём почти утраченную часть самого себя…

Рюити не любил, когда на него нападала меланхолия: она мешала сосредоточиться на деле. А сегодня, Владыка свидетель, ему мог понадобиться весь запас не растраченного ещё терпения.

По ту сторону стола на Рюити взирал тщедушный мужичок, лица которого тот уже видеть не мог. Он называл себя Косым Эйкити и захаживал в балаган, пожалуй, чаще прочих посетителей.

В первый раз Рюити увидел Эйкити с неделю назад, когда балаган дал в Ганрю своё первое представление. В тот день народу собралось столько, что к лоткам, где торговали всякой снедью и мелкими безделушками, было не протолкнуться.

В самый разгар дня Эйкити появился в шатре Рюити в сопровождении охраны. С их слов, Косой устроил беспорядки у аттракциона исполнения желаний и требовал дать ему кредит.

Как только Рюити увидел этого человека, то сразу понял, с кем имеет дело. Нищий, не знавший трезвой жизни вот уже много лет, возможно, ещё и игрок – люди, подобные Косому Эйкити, любили разного рода предсказания, в особенности если те сулили им большую удачу.

Не дожидаясь приглашения, Косой Эйкити уселся возле стола Рюити и принялся причитать: мол, как было бы здорово, если бы в балагане появилась возможность брать услуги в долг.

– Я бы отработал всё, Владыкой клянусь! – продолжал трещать Эйкити, пользуясь тем, что Рюити слушал его молча и не перебивал. – Мне бы только немножко удачи…

– Балаган не работает в долг, – отрезал Рюити, нацепив на лицо свою обычную вежливую и ничего не выражающую улыбку. Он знал, что у многих от неё был мороз по коже. Не стал исключением и Косой Эйкити, который тут же втянул голову в плечи, словно желал показаться ещё меньше и незначительнее, чем он был на самом деле.

Окинув изучающим взглядом своего собеседника, Рюити всё же заключил, что Эйкити, несмотря на всю свою очевидную бестолковость, тем не менее может оказаться полезным. Ещё раз обдумав так удачно озарившую его мысль, Рюити добавил:

– Однако один раз мы, пожалуй, сможем сделать исключение.

Улыбка на лице Рюити стала шире, отчего Эйкити совсем затрясся. Но любопытство пересилило страх, и он с готовностью выпалил:

– Если для вас, эта, надо сделать чего, так я сделаю!

– Да вы прямо схватываете на лету, – усмехнулся Рюити, и Эйкити надулся от гордости, приняв его слова за комплимент. – Вот как мы с вами поступим…

В тот день Рюити отвёл бродягу к госпоже Тё, и та исполнила его самое сокровенное желание – подарила удачу на один вечер, чтобы он смог как следует отыграться в карты.

Вот только Косой Эйкити знать не знал, что ничего из выигранного у него не осталось бы. Духу, которого госпожа Тё приставила к нему, велено было забрать все деньги и принести в балаган. В конце концов, никто ведь не пообещал Косому Эйкити, что выигрыш достанется ему. А тот на радостях даже и не подумал ставить какие-то условия своим «благодетелям».

Однако в назначенное время ёкай, приставленный к Косому Эйкити, так не вернулся. Зато приполз сам Эйкити: с расквашенным носом, с полными карманами денег и без иредзуми на руке, которой притворялся дух.

– Г-госбодин Адаки, – прогнусавил Эйкити. – Бомогиде!

Он упал ему в ноги и уткнулся лбом в дорогой хамаадский ковёр, который устилал пол шатра. Рюити скривился: не хватало ещё, чтобы бродяга всё вокруг заляпал своей поганой кровью!

– Кто тебя так? – полюбопытствовал Рюити, без всякого, однако, сочувствия.

– Бедьма. – Эйкити испуганно таращился, и глаза его от волнения косили ещё сильнее, чем обычно.

То и дело утирая сломанный нос, Эйкити поведал о том, как жестоко с ним обошлись в игорном доме, куда он отправился накануне вечером. Это место принадлежало якудза, и среди них вот уже несколько лет работала одна девушка. Красивая была, зараза, но больно умная: в удачливости Косого Эйкити она сразу заподозрила неладное, но до последнего не могла понять, в чём же было дело. Потом она каким-то образом узнала об иредзуми на предплечье Эйкити и одним прикосновением сняла её…

– Постой-ка, – перебил его Рюити. – Что значит сняла?

Косой Эйкити задрал правый рукав и показал ему чистое предплечье, на котором ещё недавно красовалась иредзуми.

Но это попросту невозможно! Если дух исполнил желание Эйкити и иллюзия развеялась, то на её месте должен был остаться след колдовства, невидимый глазу обычного человека. Но на предплечье Косого Эйкити не осталось ровным счётом ничего, словно его никогда не касалась магия госпожи Тё.

На этот раз Рюити и впрямь заинтересовала история Эйкити. Похоже, духовная сила работницы игорного дома оказалась настолько велика, что она сумела не только почуять духа и прикоснуться к нему, но и развеять колдовство самой патронессы!

– Расскажи мне побольше об этой якудза, – попросил Рюити.

А знал Косой Эйкити, как выяснилось, не так уж и много. Та, кого он упорно продолжал называть «ведьмой», была молодой ещё девушкой по имени Уми. Похоже, они с управляющим игорного дома состояли в особых отношениях, потому как тот не раздумывая ударил Эйкити, стоило тому дурно отозваться о ней.

Больше ничего толкового Рюити так и не сумел добиться. Но и сразу отделаться от Косого Эйкити не вышло: тот требовал вернуть иредзуми взамен на выигранные им деньги.

Вот ведь олух. Похоже, Косой Эйкити и впрямь не сознавал, как ему повезло: пожалуй, впервые за всю его никчёмную жизнь. Но говорить об этом вслух Рюити, разумеется, не стал.

Допустить Эйкити к патронессе он не мог. У госпожи Тё и без этого оборванца хватало забот. К тому же, если она узнает, что иредзуми Эйкити бесследно исчезла, то наверняка придёт в ярость. А чем это заканчивалось, Рюити знал не понаслышке.

С другой стороны, если спровадить Эйкити, то к завтрашнему утру у него не останется ни сэна. Такие люди не знали цену деньгам и потому расставались с ними быстро и бестолково. Если Эйкити снова представится случай переброситься в карты, он наверняка им воспользуется – и проиграется вчистую, ведь «приносящей удачу» иредзуми у него больше не было.

А выигрыш Косого Эйкити мог очень пригодиться в балагане – уж Рюити-то сумел бы найти этим деньгам достойное применение!

– Вот что, приходи-ка лучше завтра, – от отеческой заботливости в собственном голосе Рюити чуть не стошнило, но ему всё-таки удалось сдержаться. – Отдохни и приведи себя в порядок, а я пока подготовлю нашу гадательницу к той… досадной неожиданности, что с тобой случилась. И вместе мы решим, как можно тебе помочь.

Косой Эйкити рассыпался в благодарностях, даже не представляя, что его ждёт. Когда он, наконец, ушёл, Рюити позвал своего доверенного помощника Нобо́ру и объяснил, что надо делать. Молчаливый и понятливый, Нобору лишь кивнул в ответ, а затем скрылся так же быстро, как и явился на зов своего господина.

Рюити нисколько не сомневался, что, не успеет на дворе пробить час Козы[5], как Эйкити навсегда распрощается со своим добром. Если верить слухам, за последние годы в портовом квартале стали куда реже грабить прохожих, но случалось всякое. И вряд ли в нападении тощего головореза Эйкити заподозрит участие хозяина балагана. А если Косой всё же решит снова заявиться в балаган, то Рюити разъяснит ему, что без денег не будет и услуги, и говорить тут больше не о чем.

Отогнав от себя мысли о бродяге, Рюити вернулся к тому, о чём он рассказал. Та якудза из игорного дома… Люди, наделённые даром видеть ёкаев, встречались редко. Тем удивительнее было наткнуться на такого человека в столь далёком от столицы захолустье, да ещё и среди обычного ворья.

И всё же Рюити терялся в догадках, как эта Уми смогла развеять чары госпожи Тё. Иллюзии иредзуми, которые патронесса наводила на посетителей аттракциона исполнения желаний, были сложным колдовством, владение которым госпожа Тё оттачивала в течение многих лет. Завязанная на крови колдуна и жертвы, между ними создавалась тесная связь, разорвать которую могла лишь поистине сильная магия.

Рюити намеревался взглянуть на эту Уми своими глазами, чтобы понять, могла ли она сотворить такое. И если нет, то отыскать того, кто ей помогал. Этот человек мог вмешаться в их планы в самый ответственный момент и отнять у Рюити всё, к чему он стремился столько лет.

Он просто не мог этого допустить.

Насколько Рюити было известно, в Ганрю последние несколько лет всем заправлял только один клан якудза – Аосаки-кай. Рюити решил, что надо бы разузнать о них побольше у патронессы – в конце концов, в прошлый свой приезд в Ганрю ей уже доводилось иметь дело с этими людьми. Но госпожа Тё не должна ничего заподозрить. Чем дольше патронесса будет пребывать в неведении, тем больше Рюити сумеет предпринять и обыграть сложившуюся ситуацию в свою пользу.

Решив не откладывать разговор, Рюити направился прямиком к госпоже Тё. Несмотря на то, что колокол на ближайшем святилище совсем недавно пробил час Змеи[6], к шатру патронессы уже выстроилась большая очередь. Хотя балаган и стоял в Ганрю уже с неделю, в аттракцион исполнения желаний до сих пор тянулись толпы желающих изменить свою судьбу. Слухи по городу распространялись быстро, и люди, находившие вдруг давно пропавшие вещи или воссоединившиеся с возлюбленными, которые их когда-то отвергли, радостно несли весть о том, что желания, доверенные загадочной гадательнице в маске, и впрямь сбываются.

Рюити обогнул очередь. Многие уже знали, кто он такой, – в день открытия балагана ему пришлось выступить перед собравшимися с приветственной речью. Девушки и женщины провожали Рюити восхищёнными взглядами. Мужчины же, хотя и вежливо кивали, тут же отводили глаза, словно их снедала зависть. Наверняка они гадали, как такой молодой человек мог в одиночку владеть целым балаганом.

Отгадка была простой. Хотя, узнай кто об истинном положении дел, Рюити лично позаботился бы о том, чтобы этот человек замолчал навсегда. Несмотря на то что Рюити вёл себя как хозяин балагана и отдавал все распоряжения артистам и работникам, на деле он был лишь исполняющим обязанности владельца. Настоящей же хозяйкой балагана была и оставалась госпожа Тё, но в последние годы её сильно утомляло общество других людей. Не переносила она и чрезмерного внимания к своей особе. Вот почему несколько лет назад госпожа Тё передала Рюити все дела, а сама удалилась на покой, оставив для собственного развлечения только аттракцион исполнения желаний.

Там не было нужды объяснять людям, почему она носила маску. Госпожа Тё всегда скрывала лицо, сколько Рюити её знал. Истинный облик патронессы был надёжно спрятан за белым женским ликом маски театра Но. Лицо на маске всегда улыбалось, но в улыбке этой не было ни тепла, ни жизни. Лишь глаза, тёмные и колючие, были настоящими. За столько лет Рюити научился определять настроение своей патронессы по глазам – единственному, что принадлежало не застывшему навеки лику, но живому человеку.

Поклонившись всем собравшимся у шатра госпожи Тё, Рюити с вежливой улыбкой встал у самого полога и объявил:

– Спасибо, что пришли к нам сегодня. Моё сердце согревает мысль, что всё больше и больше людей получают радость от посещения нашего балагана.

– Какой же он хорошенький, сил моих нет! – прошептала своей подруге немолодая дама, стоявшая у шатра в числе первых. Подруга рьяно закивала, не отрывая жадного взгляда от лица Рюити. Он уже давно привык к подобной реакции на свою внешность, и потому чужие взгляды и слова нисколько не могли поколебать его спокойствия.

– И особенную радость я ощущаю от того, что вы по достоинству оценили наш аттракцион исполнения желаний, – продолжал вещать Рюити, обводя взглядом собравшихся. – Но наша гадательница нуждается в отдыхе. – Он состроил грустную мину и покачал головой. – Мне неловко просить вас об ожидании, но я надеюсь, что вы войдёте в наше положение. Магия требует много сил. Думаю, каждому хотелось бы, чтобы его желание исполнилось самым наилучшим образом.

Из толпы послышались одобрительные возгласы, многие согласно закивали. Рюити достал из рукава свёрнутый трубочкой лист бумаги и протянул его девушке, стоявшей в очереди первой. Она зарделась, но руку за бумагой всё же протянула.

– Напишите сюда свои имена, и позже вы сможете попасть на аттракцион ровно в том же порядке, в каком пришли, это я вам обещаю. К тому же в благодарность за ваше терпение следующее посещение аттракциона исполнения желаний будет для вас… бесплатным.

Перед последним словом Рюити сделал драматическую паузу, и она возымела ожидаемое действие. Даже те из гостей, которые поначалу были недовольны словами Рюити, с готовностью передавали друг другу листок и вписывали туда свои фамилии.

Сам же Рюити, воспользовавшись тем, что на него перестали обращать внимание, скользнул за полог шатра и плотно завесил его за собой. Гомон толпы тут же стих. То была магия госпожи Тё – она не любила, когда её что-то беспокоило или отвлекало во время «гаданий». Колдовство работало и в обратном направлении: стоящим снаружи не было слышно, что происходило внутри шатра. Рюити полагал, что порой такая предосторожность и впрямь была нелишней.

Внутри шатра царил густой полумрак, пропахший приторными благовониями, которые так любила госпожа Тё. Тусклый свет исходил от одной-единственной лампы, стоявшей на низеньком столике.

Из-за ширмы вдруг выплыла белая фигура, казавшаяся при таком освещении призрачной. Госпожа Тё носила только белое – в тон своей неподвижной маске, которая так смущала большинство её посетителей.

– Ловко ты их отвадил, – проговорила она. Голос у неё был низкий и глубокий – от него у Рюити всегда по спине пробегала невольная дрожь. – Признаться, я и впрямь порядком утомилась.

Она уселась чуть в стороне от столика на расшитый дзабуто́н[7] и достала из рукава своего старомодного кимоно длинную тонкую трубку.

Пока патронесса неторопливо набивала трубку, Рюити начал говорить:

– На самом деле я пришёл к вам за советом, госпожа Тё.

Она чуть склонила голову в его сторону, давая понять, что внимательно слушает.

– Помнится, вы как-то упоминали, что в прошлый приезд в Ганрю вам уже доводилось иметь дело с кланом Аосаки. Сегодня утром они прислали письмо, в котором предложили немного изменить условия нашего сотрудничества.

Никакого письма Рюити, конечно же, не получал, но госпожа Тё не могла этого знать – она уже давно передала ведение балагана в его руки и потому не читала даже писем, которые приходили на имя владельца.

Искусный лжец, Рюити так ловко и складно сочинял на ходу, что госпожа Тё не заподозрила неладное. Она лишь с удивлением уставилась на него, выдохнув дым чуть громче обычного.

– Изменить? И что же?

– О, насколько я понял, повод там весьма незначительный, – усмехнулся Рюити. – Они хотят получить бесплатные билеты на завтрашнее представление и договориться о частном выступлении одного из наших артистов. Вам беспокоиться об этом нет нужды – я намереваюсь встретиться с ними лично. И потому мне хотелось бы узнать, чего вообще стоит ожидать от этих людей.

Госпожа Тё ответила не сразу. Когда она курила, то чуть сдвигала маску в сторону, обнажая тонкие и бледные губы. Она задумчиво покусывала мундштук, уставившись в окуренный благовониями полумрак, и молчала, раздумывая над ответом. Рюити терпеливо ждал – он знал, что не стоило торопить патронессу.

– Насчёт билетов решай сам – хоть все им раздай, – безразлично махнула она рукой. – Но наши артисты работают только в балагане и никуда отсюда не выезжают.

– Я так им и передам, – угодливо поклонился Рюити.

– Теперь что касается якудза. Вряд ли с тобой будет беседовать сам глава клана, – продолжала госпожа Тё. – Скорее всего, на встречу придёт или его помощник Уэ́да, или кто-то из более мелких сошек. Уэду ты узна́ешь сразу, у него отсутствует одно ухо. Если купишь ему выпить, он станет твоим другом на веки вечные. Ну или до конца вечера так точно.

В голосе госпожи Тё слышалась неприкрытая скука, словно даже говорить о якудза ей было в тягость. Но когда она продолжила, в голосе её звучало куда больше оживления, чем прежде:

– Но Итиро Хаяси может послать на встречу другое своё доверенное лицо. Насколько я слышала, у него есть дочь, и притом довольно взрослая, чтобы доверить ей переговоры с партнёрами. Как же её звали… Ах да, Уми.

При звуках этого имени Рюити едва заметно вздрогнул. На его счастье, госпожа Тё снова склонилась над табакеркой и потому ничего не заметила.

Могло ли это быть простым совпадением? Рюити казалось маловероятным, чтобы дочь главы клана работала в игорном доме. С другой стороны, кто их разберёт…

Голос госпожи Тё вывел его из размышлений:

– Надеюсь, твоя встреча с кланом Аосаки не затянется надолго. Этим вечером ты мне нужен.

Рюити посмотрел на неё: даже в ореоле дымки от благовоний и табака глаза госпожи Тё ярко сверкали, как два наполненных магией камня.

– Для меня снова появилась работа? – с пониманием хмыкнул Рюити.

Госпожа Тё кивнула и поманила его к себе. Прихватив с собой масляную лампу, Рюити опустился напротив неё. Госпожа Тё отложила трубку и достала из рукава перевязанную лентой пачку писем. Развязав её, она вытащила конверт, лежавший на самом верху, и протянула его Рюити. Он бегло ощупал конверт: бумага была старой и пожелтевшей, а тушь кое-где совсем поистёрлась. Почерк был Рюити незнаком.

– Когда-то я состояла в переписке с одним весьма уважаемым каннуси из Дайсина, – пояснила госпожа Тё, встретившись с вопрошающим взглядом Рюити. – Образованный был человек, не чета нынешним его коллегам. От него-то я впервые и услышала легенду о Глазе Дракона – до того до меня доходили лишь слухи об этом сокровище.

Когда госпожа Тё говорила о Глазе, голос её сразу менялся – словно она вспоминала о своём давнем возлюбленном, чувства к которому всё ещё не остыли в сердце. Рюити слишком хорошо знал патронессу, чтобы понимать: то и впрямь была страсть, безудержное желание обладать чем-либо прямо здесь и сейчас. И желательно до самой смерти.

Рюити узнал о Глазе Дракона спустя год, как присоединился к балагану госпожи Тё. Он не мог не заметить, что патронесса часто отлучалась куда-то: в ту пору она ещё не была такой затворницей. Однажды, проследив за ней до старого святилища, Рюити подслушал разговор госпожи Тё со стариком-каннуси, который поведал о древней битве Великого Дракона, где он лишился глаза. После старик обмолвился, что, мол, Глаз Дракона-то и не легенда вовсе и что он до сих пор спрятан в каком-то старинном святилище на самой окраине империи…

В тот день слова старого священника до глубины души поразили Рюити. Раз Глаз Сэйрю и впрямь не выдумка, выходит, его можно отыскать и обернуть его силу себе на пользу?

Однако радость от узнанной им тайны оказалась недолгой. Госпожа Тё поймала Рюити с поличным, и в ту злополучную ночь он впервые понял со всею ясностью, какой жесткой она была. Своим проклятым кинжалом, выкованным из стекла, добытого на огненной горе, она резала мальчишку до самого рассвета – и некоторые из этих шрамов до сих пор начинали ныть, стоило только госпоже Тё появиться рядом с Рюити.

Когда большая часть ран на мальчике зажила, гнев госпожи Тё угас. Она повелела Рюити искупить свою вину и помочь ей отыскать Глаз Дракона. Госпожа Тё пообещала ему, что, если он будет верен ей, они разделят силу этого легендарного сокровища между собой, как и подобает равным.

Вот только Рюити нисколько не сомневался, что, как только они отыщут Глаз, госпожа Тё тут же избавится от него. Зачем делиться с кем-то силой Глаза, если можно оставить себе всё?

Он поступил бы именно так.

Но сначала Глаз требовалось отыскать, и сделать это вместе было значительно легче, чем в одиночку. Поэтому Рюити набрался терпения и выжидал…

– Я решила показать письмо каннуси в надежде, что ты поможешь разрешить одну загадку, – не догадываясь о крамольных мыслях своего воспитанника, продолжала госпожа Тё. Кончиком трубки она указала на нужную строчку в письме.

Поднеся листок поближе к лампе, Рюити прочитал:

«Когда вода орошает воду, когда око недреманное взирает окрест, тогда-то и появляется Владыка, и всегда он в окружении белого ореола…»

Остальные несколько иероглифов в письме кто-то вымарал так старательно, что разобрать написанное было попросту невозможно.

– Что это значит? – Рюити указал на вымаранные места.

– Это подсказка, – глаза госпожи Тё сверкнули, отражая пламя, горевшее в лампе. – Полагаю, она должна навести нас на название святилища, где спрятан Глаз.

– Вы не пробовали восстановить вымаранные иероглифы? – уточнил Рюити, ещё раз повертев письмо и попробовав просмотреть его на свету.

Госпожа Тё лишь усмехнулась в ответ.

– Я много чего перепробовала, вот только толку, сам видишь, не вышло. Тот каннуси был сведущ в колдовстве, и он надёжно спрятал подсказку, чтобы столь ценные сведения не попали не в те руки.

– Значит ли это, что «не теми руками» он считал ваши, госпожа? – не мог не спросить Рюити.

Патронесса смерила его надменным взглядом и нехотя произнесла:

– Видимо, каннуси в какой-то миг пожалел о своей откровенности и уничтожил подсказку, которую по неосмотрительности оставил. И вот здесь-то мне и понадобится твоя помощь, Рюити.

– Я сделаю всё возможное, – не покривил он душой. Отыскать Глаз Дракона Рюити жаждал не меньше патронессы.

– Другого ответа от тебя я и не ждала, – в голосе госпожи Тё он услышал нотки одобрения.

Рюити ещё раз перечитал написанное.

– Вода орошает воду, – пробормотал он. – Речь идёт о дожде?

– Я тоже так подумала, – закивала госпожа Тё. – И око недреманное – это наверняка луна. Когда весь мир спит, она выходит на небо.

– А дальше уже, похоже, начинается старческий бред, – проворчал Рюити, снова вчитываясь в письмо. – В каком ещё белом ореоле появляется Дракон? Из облака, что ли?

– Это слишком очевидно, – отмахнулась от него госпожа Тё. – И потому не может быть разгадкой. Но других вариантов у меня пока нет. Поэтому на сегодня твоя задача – как следует осмотреться в святилище Поющих Сверчков, прежде чем уничтожить его.

– Думаете, я мог что-то упустить в святилище Речного Покоя?

– Теперь мы этого не узнаем, – госпожа Тё выпустила в его сторону очередную порцию дыма, и на этот раз Рюити показалось, что он принял форму удавки, которая начала медленно затягиваться вокруг его шеи.

– Я понял, буду внимательнее. – Он разогнал ладонью дым. – Когда приступать?

Госпожа Тё подняла на него глаза. Рюити увидел, как из-под маски начала струиться угольно-чёрная тень, и тут же невольно отвёл взгляд, поёжившись.

– Как только зайдёт солнце, – приказала госпожа Тё и затушила трубку.

Глава 5. Уми

Когда Уми рассказала дзасики-вараси о Косом Эйкити и иредзуми, за которой прятался Сан, О-Кин надолго погрузилась в раздумья. Уми уже начала было дремать, навалившись всем весом на не расправленный до конца футон, как из забытья её вывел голос ёкай:

– Всему виной иредзуми, до которой ты дотронулась.

Уми с трудом заставила себя сосредоточиться на словах О-Кин, а для этого ей пришлось оторваться от казавшегося таким мягким футона и сесть прямо.

– Мы не можем знать наверняка-а, – покачала головой Уми, пытаясь подавить зевок. – Вдруг она всё же появилась раньше? Я не смотрела на свои руки во время работы.

– О-Кин уверена, что причина появления проклятой метки – именно иредзуми, – упрямо поджала губы дзасики-вараси.

– Сан говорил, что хозяин балагана – колдун, – вспомнила Уми слова духа. – Но зачем ему понадобилось проклинать меня? Я ведь его даже не знаю!

– Кто ж его разберёт? – хмыкнула О-Кин. – Он мог наслать на тебя проклятие по ошибке.

– Хороша ошибка, – проворчала Уми, стараясь удержаться от того, чтобы снова почесать саднившее предплечье. Страх липким комом засел у неё в груди – Уми не знала, что делать и кто мог бы помочь в её беде. – Только вот что мне теперь с этим делать? Не могу же я так просто взять и заявиться в балаган и обвинить Рюити Араки в том, что он наслал на меня проклятие! Наверняка он станет всё отрицать, а никаких доказательств, что этот Араки – колдун, у меня нет. Кроме слов ёкаев, которых, похоже, в этом проклятом городе могу видеть только я!

Осознав, что она говорила громче, чем следовало в столь ранний час, Уми заставила себя замолчать. Ей вдруг вспомнилось окончание сегодняшней смены: никто из работников игорного дома не смотрел в лицо, когда заговаривал с ней. Даже Ёсио старался отводить глаза, пусть и не столь явно.

Отчуждение и недоверие. С самого детства Уми привыкла к косым взглядам, всюду сопровождавшим её. Дети якудза, которые иногда появлялись в усадьбе вместе со своими отцами, играли с Уми только по настоянию взрослых. Соседи начинали шептаться, стоило только Уми показаться за воротами усадьбы. Слухи о странной девочке из клана якудза, которая часто разговаривала сама с собой и пугалась того, что никто, кроме неё, не мог увидеть, расползались по городу со скоростью холеры в бедняцких кварталах. Потому не было ничего удивительного в том, что с Уми никто не хотел знаться. Если бы не положение клана Аосаки в обществе, жизнь Уми могла оказаться гораздо тяжелее. Несмотря на размах, с которым город застраивался в последние годы, Ганрю был и оставался одной большой деревней, где многие знали если не тебя, так кого-нибудь из твоей родни или знакомых. И потому не обращать внимания на досужие сплетни Уми было бы очень и очень нелегко.

Уми осознавала, как, должно быть, странно выглядела этим утром со стороны, когда прижучила Косого Эйкити, – ведь Сана больше никто не мог увидеть, а вот исчезновение иредзуми не осталось незамеченным даже для заметно окосевших от выпитого игроков.

Эйкити назвал её ведьмой – может, слова эти были не так уж далеки от истины? Во всяком случае, они объясняли бы, почему Уми может видеть ёкаев так же отчётливо, как и обычных людей…

– Забудь об этом колдуне, – дзасики-вараси мягко погладила Уми по руке. – Тебе не обязательно идти к нему. О-Кин уверена, что в Ганрю найдутся и другие люди, которые будут готовы помочь.

– Вот только пока Уми удастся отыскать их, драгоценное время будет упущено, – донёсся со стороны стенного шкафа вкрадчивый голос.

Уми и О-Кин разом повернулись в ту сторону. Двери шкафа были чуть раздвинуты, и оттуда на них, загадочно блестя красноватыми глазками, глядел Сан.

– Я невольно стал свидетелем вашего разговора, – начал было он, но О-Кин перебила его:

– Называй вещи своими именами – ты попросту подслушивал!

Оставив её слова без внимания, Сан невозмутимо продолжал:

– Работая в балагане, я многое видел. Но о проклятых метках слышу впервые. Могу я взглянуть?

Уми решила, что хуже от этого ей уже точно не станет, и потому кивнула. Сан с готовностью засеменил к ней и опустился на татами, склонив чешуйчатую и слегка вытянутую, как у ящерицы, мордочку над поражённым странной меткой предплечьем.

– Выглядит скверно, а пахнет и того хуже, – отметил он, выпростав между губами тонкий раздвоенный язычок.

– Да у тебя дар успокаивать людей, – усмехнулась Уми, хотя ей было совсем не весело.

– Я не издеваюсь, ты не подумай! – Сан поднял обе лапки вверх, демонстрируя тем самым чистоту своих намерений. – Я лишь хочу сказать, что дело и впрямь серьёзное.

Было в тоне ёкая что-то похожее на узнавание, и это заставило Уми спросить его:

– Ты разбираешься в проклятиях? Можешь помочь?

Но ёкай лишь покачал головой.

– Как я уже говорил, встреча с монахом лишила меня большей части сил. Так что толку от меня будет немного. Но я знаю способ, как можно замедлить действие проклятия.

Увидев интерес на лице Уми, Сан приободрился и продолжил уже более уверенным тоном:

– Я слышал, что проклятие можно «обмануть». Если его наслали на человека, то всего-то и нужно, что притвориться кем-то другим.

– Другим? И кем же?

– Ёкаем, конечно. – Сан улыбнулся, и только теперь Уми заметила, какие у него были остренькие и белые зубки.

– Ты так говоришь, будто это просто, – засомневалась Уми.

Её тревожило, что О-Кин молчала и исподлобья глядела на Сана, словно пыталась понять, что тот задумал. Но пока она в открытую не возражала против предложенного Саном плана, Уми решила дать ему возможность высказаться до конца.

– Не так просто, как хотелось бы, – вздохнул Сан. – И для тебя это может стать непростым испытанием. Однако ты получишь отсрочку, необходимую для поисков того, кто сумеет снять проклятие.

Непростое испытание. Отсрочка. Слова Сана не добавляли Уми уверенности в том, что ей вообще стоит соглашаться на то, что он ей предлагал.

С другой стороны, был ли у неё выбор? Как много времени осталось, прежде чем проклятие окончательно возьмёт верх? Думать об этом Уми совершенно не хотелось, однако она всё же предпочитала знать наверняка, что её ждёт, чем теряться в догадках.

– Ты знаешь, что со мной будет, если так и не удастся снять проклятие?

– Точно сказать не могу, – замялся Сан. – Но чем скорее ты избавишься от проклятой метки, тем лучше.

Уми тяжело вздохнула – она и без лишних напоминаний знала, что не стоило с этим тянуть.

– Что ж, тогда расскажи мне, как человек может превратиться в ёкая.

– Не превратиться, что ты! – замахал на неё лапками Сан. – Об этом и речи быть не может! Я говорил лишь о том, чтобы на время заглушить твою человеческую суть, которая может подпитывать проклятие.

– А это не опасно? – с сомнением спросила Уми.

– Опасно, и ещё как! – наконец подала голос О-Кин. Она гневно сверкнула глазами из-под насупленных бровей. – Тебе ли не знать, какой сильный запах источают новоявленные духи? Да на него сразу со всех окрестностей слетятся голодные призраки, и даже О-Кин не удастся защитить усадьбу от их нашествия!

Уми нахмурилась. О том, как появлялись ёкаи, никто не знал – даже сами духи. Они говорили, что истина была ведома только потомкам рода Содзёбо – последней династии могущественных князей ёкаев, чей род до сих пор не прервался. А они не спешили делиться откровениями со своими поддаными.

Так что домыслов о происхождении ёкаев и впрямь было много. Кто-то говорил, что духов порождала сама ки – великая животворящая сила, пронизывающая весь мир. Другие же считали, что ёкаями становились души когда-то умерших людей и прочих живых существ: в теле духов они обретали второе рождение и наделялись способностями к магии.

Голодные же призраки, которых упомянула О-Кин, не были ни живыми, ни мёртвыми. Эти существа когда-то были душами, не сумевшими обрести покоя в Стране Корней. Отвергнутые миром живых и царством мёртвых, эти неприкаянные души были вынуждены обретаться между мирами, пожирая всё живое, до чего могли добраться. Вот почему люди издревле почитали дзасики-вараси и прочих духов, охранявших странников в дороге, – сила ёкаев держала голодных призраков на почтительном расстоянии от человеческих жилищ и тех, кто был под защитой дружественных духов.

Если то, что предлагал сделать Сан, могло навлечь беду на всех обитателей усадьбы, то пойти на такое Уми попросту не могла. Пускай лучше проклятие убьёт её, чем она станет причиной гибели отца и всех, кого знала и любила с самого детства!

– Я не могу подвергнуть опасности своих близких, Сан, – ответила Уми. – Спасибо, что пытался помочь мне, но придётся всё-таки поискать другое решение.

Сан наклонил голову.

– Если вдруг передумаешь, я расскажу тебе, что нужно делать, – ответил он.

– Не передумает, – ответила О-Кин вместо Уми. Она всё ещё сердилась на Сана, и потому тон её был непривычно резким. – Если и впрямь хочешь помочь, погуляй по городу и поищи колдунов. Тогда, быть может, О-Кин разрешит тебе остаться.

Уми хотела было объяснить О-Кин, что это она позвала Сана какое-то время пожить в усадьбе, пока он не сможет вернуться домой, но от усталости не смогла вымолвить ни слова. Стены комнаты заходили ходуном, а в ушах вдруг зашумело так, словно к голове внезапно прилила вся кровь, что до того спокойно бежала по жилам.

Похоже, что-то резко переменилось в лице Уми, потому как О-Кин тут же подлетела к ней и подхватила под локоть, не давая упасть. С пухленьких, словно кукольных, щёчек О-Кин разом сошли все краски, а её глаза были полны тревоги.

– Тебе стоит прилечь, – произнесла О-Кин тоном, не терпящим возражений.

«Я бы уже давно лежала, если бы кое-кто не решил поболтать на сон грядущий», – чуть было не сорвалось с языка Уми.

– Уже началось, – донеслось от дверей встревоженное бормотанье Сана. – Проклятая метка будет подпитываться силами Уми до тех пор, пока не убьёт её!

– Сейчас О-Кин тебя убьёт, если не поспешишь и не отправишься на поиски колдуна!

С этими словами дзасики-вараси махнула рукой в сторону Сана, и тот кубарем выкатился в услужливо раздвинувшиеся двери. Бесцеремонно выдворенный в коридор ёкай что-то проворчал и с неохотой затопал по лестнице.

Когда шаги Сана стихли внизу, О-Кин вернулась к Уми и уселась рядом с ней, словно заботливая сестрица.

– О-Кин не доверяет этому духу, – понизив голос, проговорила она. – Больно много на себя берёт. Притвориться ёкаем, ну надо же!

– Если у меня и правда осталось не так уж много времени, – пробормотала Уми, с трудом борясь с дремотой, – то, может, и впрямь стоит попробовать притвориться ёкаем? Всё, что цветёт, рано или поздно неизбежно увянет…

О-Кин нахмурилась, но ничего говорить не стала, потому что Уми уже глубоко задышала, погрузившись в сон. Тяжело вздохнув, дзасики-вараси положила ладонь на лоб Уми и что-то тихо прошептала. В тот же миг весь дом будто бы выдохнул: заскрипели ставни на окнах, все раздвижные двери разом приоткрылись, впуская с улицы ветер.

– Пока ты под защитой этого дома, никто не сможет тебе навредить, – чуть слышно прошептала О-Кин, и глаза её заблестели немного ярче, словно от подступивших к ним слёз. – Однажды О-Кин уже дала это обещание и потому сдержит его, чего бы ей это ни стоило…

* * *

Когда Уми проснулась, рядом с ней никого не оказалось. Она не помнила, как заснула, но зуд в предплечье оживил в памяти разговор с ёкаем. Кто-то её проклял…

Уми вдруг захотелось сжаться, чтобы стать как можно меньше, и спрятаться под одеялом. Давняя привычка детства давала о себе знать до сих пор. Уми пряталась под одеялом в тот день, когда ушла мать, и продолжала делать это много дней спустя, когда она перестала ждать, что вот-вот скрипнут раздвижные двери её комнаты и родные тёплые руки снова обнимут, как раньше.

Умом она понимала, что бесполезные прятки не вернут мать и не склеят трещину в их семье, как делают иногда мастера со старой посудой. Они смешивают лак с золотым порошком и осторожно заливают им трещины в чашах и пиалах. Уми не раз видела такую посуду в гончарных мастерских, вот только от одного взгляда на позолоченные трещины в тарелках ей становилось тоскливо. Каким бы красивым ни был шрам, шрамом он на всю жизнь и останется…

Солнце поднялось высоко, и его рассеянные лучи проникали сквозь решётчатые деревянные ставни. Уми заставила себя оторваться от футона и отодвинуть ставни, чтобы впустить в комнату хоть немного свежего воздуха. Она готова была сделать всё что угодно, лишь бы отогнать непрошеные мысли о матери на самые задворки своей памяти – туда, где им было самое место. Сейчас Уми сильнее должны были волновать собственные проблемы.

Например, как снять проклятие, пока оно не убило её.

День уже был в самом разгаре. По разморённому жарой воздуху носились блестящие огромные стрекозы: Уми невольно засмотрелась на их рваный полёт над небольшим прудом в дальней части сада. От амбара доносился зычный голос Томоко, которая указывала нескольким служанкам и братьям клана Аосаки, посменно охранявшим усадьбу, что надо делать. Уборка, которая каждый год затевалась перед Обоном, была в самом разгаре. Предков следовало встречать в чистом доме, и потому приготовления ко Дню поминовения ушедших с лёгкой руки Томоко начались ещё в начале месяца.

Кто-то из служанок оставил в комнате небольшую лохань с чистой прохладной водой. Раздевшись донага, Уми с наслаждением умылась над лоханью, а потом и переоделась во всё чистое. Жёлтая рубаха, расшитая белыми цветами сливы, и штаны-хакама в мелкую полоску – в них, в отличие от кимоно, легко можно было спрятать револьвер в карманной кобуре. С оружием Уми предпочитала не расставаться.

После умывания она почувствовала себя намного лучше, и страх, который поначалу охватил её, стоило только вспомнить о багровой отметине на предплечье, постепенно отступил. При свете дня всё перестало казаться Уми столь же безнадёжным, как то было утром, когда она только узнала о проклятии и совершенно не представляла, что с этим делать.

У неё есть ещё время, и она обязательно со всем справится. Иначе просто и быть не может.

Открыв дверь, Уми чуть не споткнулась о небольшую пиалу, которую кто-то оставил прямо у порога. Тихо ругнувшись себе под нос, Уми наклонилась и взяла пиалу в руки. К её боку приклеился небольшой пожелтевший кленовый листочек – он пощекотал Уми пальцы, и потому она его заметила. Аккуратно отлепив листочек от пиалы, Уми увидела, что на нём было что-то написано:

«Выпей всё, станет лучше. С.».

Уми понюхала содержимое пиалы: на неё пахнуло горьким травяным духом. Похоже, прежде чем отправиться на поиски колдуна, Сан приготовил для неё какое-то полезное снадобье. Уми не ожидала от малознакомого духа такой отзывчивости. И чего О-Кин на него так взъелась?

Отхлебнув глоток, Уми поморщилась – на вкус снадобье оказалось горьким и вяжущим, как недозрелая хурма. Чтобы не растягивать мучение надолго, вторым большим глотком Уми осушила пиалу и помотала головой. Теперь она была согласна прямо сейчас притвориться ёкаем или самой отправиться на поиски колдунов, лишь бы не пить больше эту гадость!

Спустившись вниз, Уми поразилась тому, какая во всём доме стояла тишина. Ведущие в сад сёдзи были настежь распахнуты, чтобы впустить внутрь хоть немного прохладного ветра, задувавшего с реки. Где-то неподалёку тихонько трещал кузнечик.

Уми подумала, что во всём доме она одна, и потому вздрогнула от неожиданности, когда дверь, ведущая в кабинет отца, с тихим шорохом отъехала в сторону.

Итиро Хаяси выглянул в коридор. Он сдвинул очки на переносицу и прищурился, глядя на Уми.

– Ну наконец-то! – проворчал он, смерив её внимательным взглядом. – А то я уже начал бояться, что ты проспишь до самого ужина.

Он поманил Уми к себе и тут же снова скрылся в своём кабинете. Вздохнув, она неслышно скользнула следом, задвинув за собой дверь.

Итиро Хаяси был крепким и жилистым мужчиной, которому скоро должно было сравняться пятьдесят. Но выглядел он значительно моложе своих лет, и лишь седина, украшавшая виски, выдавала его истинный возраст. Он всегда убирал волосы в крепкий пучок на макушке, а когда читал, то непременно надевал очки. За последние несколько лет зрение у отца стало сильно портиться, и потому пришлось обзавестись очками – этим чудесным изобретением из Глэндри, которое помогло многим тейсэнцам вновь увидеть мир так, как должно, во всей его полноте.

В усадьбе Хаяси отец всегда просыпался позже всех. Ложился он тоже последним: руководить целым синдикатом якудза, влияние которого во всей провинции возрастало с каждым годом, было делом нелёгким. Отца часто не бывало дома: чтобы держать «свою небольшую империю» под контролем, Итиро Хаяси приходилось разъезжать по всей провинции Тосан и самолично отслеживать, как шли дела в наиболее прибыльных для клана игорных домах и борделях.

Перед Обоном дел у отца было так же много, как и перед Новым годом, и накануне праздников застать его в усадьбе было практически невозможно. Но в этом году, похоже, что-то изменилось. До Обона оставалось меньше недели, а отец, похоже, никуда не собирался.

За годы наблюдений за отцом Уми научилась определять, когда он готовился к отъезду. Самым ярким показателем того, что Итиро Хаяси собирался остаться дома, были письма. Чем больше запечатанных конвертов лежало на письменном столе отца, тем меньше была вероятность, что в ближайшие пару дней он куда-то уедет. Отец всегда прочитывал все письма сам, не допуская к этому делу даже своих помощников.

«Если я отдам на откуп остальным слишком много, то моё главенство над кланом Аосаки долго не продлится», – часто любил повторять отец, когда Уми раз за разом предлагала ему свою помощь.

Уехать и оставить хотя бы одно письмо без ответа отец попросту не мог. Поэтому, когда Уми увидела бардак на столе отца, она почувствовала облегчение. Пока он оставался дома, ей всегда было как-то спокойнее.

Отец редко вызывал её к себе, и потому Уми терялась в догадках, что же ему могло от неё понадобиться – особенно теперь, когда он был так занят работой. Судя по пустым тарелкам, которые стояли на подносе возле письменного стола, отец даже позавтракал прямо у себя в кабинете, чтобы не терять даром ни минуты.

– Пока ты спала, Ёсио заходил, – проговорил отец, беря в руки очередное письмо. Он бегло проглядел его и, хмыкнув, снова поднял глаза на Уми.

Она сидела чуть в стороне от стола и смотрела на татами, по которым полз маленький жучок с блестящим панцирем. С виду Уми казалась спокойной, но на деле в голове её крутилось множество мыслей. Зачем Ёсио приходил в усадьбу в такую рань? Неужели, помимо ведения игорного дома, у них с отцом были ещё какие-то дела?

Долго, впрочем, размышлять ей не пришлось: отложив письмо, отец продолжил:

– Он рассказал мне о том, что произошло сегодня под утро в игорном доме.

Уми похолодела. Ну кто, кто тянул Ёсио за язык?

– Этот Косой Эйкити, – неумолимо продолжал отец, – из-за чего вы с ним повздорили?

Итиро Хаяси не любил, когда ему врали. К тому же Уми не знала, что именно рассказал отцу Ёсио, и потому решила говорить как есть.

– Он мухлевал. И в этом ему помогал ёкай.

Глаза отца расширились от изумления. Он знал о том, что его дочь могла видеть духов. Но Уми до сих пор не была до конца уверена в том, что отец верил во все рассказы об О-Кин и прочих ёкаях, с которыми ей доводилось сталкиваться. Но в открытую он никогда не сомневался в её словах, за что Уми была ему благодарна.

– Хм-м, вот ведь зараза, – проворчал отец. – И что прикажете делать с этим жульём, раз они теперь заручились помощью ёкаев? Приглашать на каждую смену каннуси из ближайшего святилища, чтобы он своими молитвами отпугивал нечисть?

Уми не сумела сдержать улыбку. Шутил отец только в том случае, когда находился в хорошем расположении духа. В последнее время это случалось всё реже, и потому Уми радовалась про себя этой неожиданной, но приятной перемене.

– Думаю, пока одной меня будет достаточно, чтобы следить за духами, – в тон ему ответила Уми.

Но отец покачал головой.

– Эта смена в «Тануки» была для тебя последней.

– Что? – Уми не могла поверить в услышанное. – Но…

– И это не потому, что меня не устраивало, как ты работаешь, – продолжал отец. – Дело в другом. С сегодняшнего дня у тебя начинаются смотрины.

Уми почувствовала, как неприятный холодок заструился между лопаток. Она знала, что рано или поздно это должно было случиться. Всё-таки совсем скоро ей исполнится двадцать лет, что в империи Тейсэн считалось совершеннолетием и самым подходящим возрастом для вступления в брак. Но всё же Уми отчего-то хотелось верить, что отец будет настолько погружен в другие дела клана, что вопрос о её замужестве будет отложен до лучших времён.

Как она была наивна! Отец никогда не забывал о том, что связано с ней, – и в особенности если это могло сослужить пользу всему клану. В конце концов, она была единственной дочерью главы Аосаки-кай, и, разумеется, отец рассчитывал подыскать ей хорошую партию.

Уми не сумела сдержать тяжёлого вздоха, и отец постарался приободрить её:

– Все женихи, которых я подыскал для тебя, исключительно прекрасные молодые люди. Кого бы ты ни выбрала, брак с ним послужит к чести нашего клана.

Уми с горечью усмехнулась. Будь у неё выбор, она продолжила бы работать в игорном доме – до тех пор, пока крепче не встанет на ноги и не добьётся того признания, которого, она нисколько не сомневалась, была достойна.

– Первые смотрины назначены уже на сегодня, в час Обезьяны[8], – тем временем продолжал отец, не подозревая, какие мысли одолевали дочь.

Уми заметила на его лице тень облегчения: наверняка он готовился к более бурной реакции на известие о замужестве. Но при отце Уми никогда не давала волю чувствам. Не собиралась она изменять своей привычке и теперь, хотя известие о смотринах, за которыми должно было последовать скорое замужество, окончательно огорошило Уми.

С другой стороны, если ей не удастся избавиться от проклятия, то брак наверняка перестанет казаться самым страшным и неминуемым событием в жизни. Разве может быть что-то страшнее скоропостижной смерти?..

От безрадостных раздумий Уми отвлёк голос отца.

– У меня есть для тебя ещё кое-что.

Итиро достал из ящика стола небольшой свёрток. Он протянул его Уми, и та взяла его, теряясь в догадках, что же может быть внутри.

– Открой его, если не терпится, – краешком губ улыбнулся отец.

Уми смущённо потупила взгляд – всё-таки отец слишком хорошо её знал, – и принялась рассматривать свёрток. Он был лёгкий и маленький, едва ли больше её кулака. Уми покрутила свёрток в руках – внутри что-то еле слышно звякнуло. Потянув за конец тесёмки, Уми развязала её и осторожно развернула тряпицу.

В свёртке оказалась лакированная шкатулка, украшенная резным орнаментом из бамбуковых листьев. Никаких ручек или видимых крючочков, за которые можно было бы ухватиться и открыть шкатулку, Уми не увидела. Глаза её загорелись от восторга – шкатулки с секретом она очень любила. Отец, зная об этом пристрастии дочери, часто привозил ей подобные милые безделицы. Над одной шкатулкой Уми как-то корпела не один день, прежде чем сумела открыть её.

Вот и теперь Уми с интересом склонилась над шкатулкой. Повертев её в руках и попытавшись сдвинуть стенки, Уми поставила шкатулку на стол и принялась рассматривать узор на крышке. Среди острых листьев бамбука Уми увидела маленькую бабочку. Хрупкая и нежная, Уми поначалу и не заметила её. Она провела пальцем по бабочке и почувствовала под ней выпуклость. Это могла быть и краска, нанесённая особым образом, чтобы придать бабочке объём. Но Уми больше склонялась к тому, что то была часть механизма, открывающего шкатулку.

Уми осторожно надавила пальцем на бабочку, и крышка шкатулки с тихим шорохом немного сдвинулась в сторону.

– Ну и ну! – восхитился отец и расхохотался. – Я полдня ломал голову над тем, как открыть эту шкатулку, а тебе и пяти минут хватило, чтобы разгадать её секрет!

Польщённая похвалой отца, Уми отодвинула крышку. Глаза её расширились от изумления. Внутри шкатулочки лежала золотая шпилька-кандза́си на двух ножках. Сверху её украшал шарик из коралла, на котором с необычайным мастерством были вырезаны цветы сливы, летящие на ветру.

– Эта кандзаси украшала волосы твоей матери в день нашей свадьбы. Она как-то говорила мне, что этой вещице уже не одна сотня лет и что она передавалась в её семье из поколения в поколение, – проговорил отец. – Не знаю, так ли это на самом деле или Мио́ри просто сочинила красивую легенду о древней семейной реликвии… Как бы то ни было, я уверен, она очень хотела, чтобы ты тоже её надела, когда будешь выходить замуж.

Уми не осмелилась взять в руки шпильку. Вещей, принадлежавших матери, в усадьбе Хаяси осталось совсем немного, и Уми предпочла бы, чтобы от них избавились совсем – как поступают с вещами, принадлежавшими покойнику. После смерти близкого человека родственники всегда старались поскорее раздать или сжечь такие вещи, чтобы они не оставались в доме, напоминая о том, чего уже было не вернуть.

Для Уми мать всё равно что умерла в тот злополучный день, почти четырнадцать лет назад, когда она ушла из дома. Ушла, чтобы никогда больше не вернуться.

Уми чувствовала, что отец смотрит на неё, и потому крепко сжала челюсти, чтобы не сказать лишнего. Она прекрасно знала: после того, как мать бросила их, у отца были другие женщины. Но Уми догадывалась, что Итиро Хаяси до сих пор любил свою первую и единственную жену и что он всё ещё тосковал по ней, как порой тосковала и она.

Если бы на то была воля Уми, она без всякой жалости вырезала бы из себя все воспоминания детства, связанные с матерью, уничтожила бы любое напоминание о том, что она когда-то вообще существовала в её жизни. Многие события детства и впрямь изгладились из её памяти, но кое-что всё-таки осталось. Вот Миори в светлом кимоно склонила голову перед домашним алтарём – точно так же делала и Уми каждое утро, день ото дня. А в прошлом году, когда Уми простыла и всю ночь промучилась от жара, ей почудился слабый голос матери, которая тихонько напевала ей колыбельную…

К горлу подступил комок невысказанной горечи. Уми понимала, что надо поблагодарить отца или хотя бы сказать ему что-то, но не могла произнести ни слова.

От дальнейшей неловкости их спас шорох раздвижных дверей. В кабинет отца заглянул один из братьев, дежуривших у ворот усадьбы.

– Оябун, – он низко поклонился отцу и доложил, не разгибая спины: – Там пришёл какой-то парень – говорит, что хочет наняться к нам на работу.

Отец нахмурился.

– Я занят. Пускай приходит завтра.

– Но он говорит, что у него есть рекомендация от бабушки Абэ.

Тут на новоприбывшего уставилась и Уми. Она увидела свой шанс избежать продолжения неловкой беседы о матери, и потому обратилась к отцу:

– Позвольте мне поговорить с этим человеком. Если из него выйдет какой-то толк, я вам об этом скажу, и завтра вы сами с ним побеседуете. А если нет, то вам и время на него тратить не придётся.

Поразмыслив немного, отец кивнул и проговорил:

– Хорошо. Но учти: если ты всё же решишь нанять этого человека, он будет под твоей личной ответственностью.

Глава 6. Горо

Горо Ямада уже неделю обивал пороги в Ганрю, но никто не хотел брать его на работу.

Видит Дракон, Горо даже снова готов был пойти в вышибалы, лишь бы раздобыть хоть какие-то деньги, чтобы заплатить за жильё. Он и так уже больше чем на несколько дней задерживал оплату комнаты. Управляющий доходного дома, мимо которого Горо проходил всякий раз, как отправлялся на поиски работы, с неодобрением косился на него и с кислой миной выслушивал очередные унизительные оправдания, почему и сегодня денег за комнату он не увидит.

Сегодня Горо решил попытать счастья в портовом квартале – в конце концов, силой он не был обделён, да и сложением отличался крепким, так что можно и грузчиком наняться. Чем не работа? Ничуть не хуже любой другой. Горо родился и вырос в маленькой горной деревушке и потому сызмальства был привычен к тяжёлому труду.

Несмотря на то что он почти три года жил попеременно то в Хико́си, то в Цуя́ме – а теперь вот добрался и до Ганрю, – к вечной суете и неумолчному гулу больших городов Горо так и не сумел привыкнуть. Он скучал по тишине и спокойствию гор, которые не терпели суеты. Решишь взобраться по тропе быстрее, чем следовало, – упадёшь и раздерёшь себе все ладони, если совсем не убьёшься. Не сумеешь вовремя прочитать по облакам перемену погоды – попадёшь под холодный ливень и будешь потом с месяц чихать и надсадно кашлять, словно вот-вот отойдёшь в Страну Корней.

Окружённые горами со всех сторон, жители Ганрю не знали, как уживаться со своими исполинскими соседями. Они не умели предсказывать землетрясения, наблюдая за повадками животных. Не могли уберечься от лавин и оползней, которые с завидной регулярностью разрушали горные дороги и почти полностью отрезали город от остального мира.

Одну лишь реку они понимали – и то потому, что Ито была их кормилицей и единственной дорогой, которая не подводила никогда. Даже зимой воды Ито не покрывались льдом: настолько быстрой и холодной она была, и потому лодки могли круглый год ходить аж до самой столицы…

Подобные мысли одолевали Горо постоянно. Ностальгия по жизни в горах сменялась нарастающей паникой от того, что он до сих пор не мог найти работу. Горо даже ходил в святилище и долго молился Великому Дракону, чтобы тот одарил его своей милостью. Но то ли молитвы доходили до Владыки Восточных Земель слишком долго, то ли сам Горо чем-то ненароком прогневил Дракона – несчастья даже и не думали заканчиваться. Казалось, их день ото дня становилось только больше.

Всё началось с самого отъезда из Цуямы. Сначала его кинул возница, с которым Горо договорился доехать до предместий провинции Тосан. И дёрнули же демоны заплатить этому негодяю вперёд! Потом на одном из постоялых дворов кто-то утащил один из кошелей. Хвала Владыке, Горо никогда не держал все отложенные впрок деньги в одном месте. Но потеря кошеля всё равно серьёзно сказалась на всех его планах. Он-то рассчитывал приехать в Ганрю и уже отсюда спокойно уйти в горы – лишь эта мысль грела сердце Горо и не давала ему окончательно упасть духом.

Но накопленные деньги таяли быстро, и не успел Горо оглянуться, как уже погряз в долгах.

Конечно, он мог бы просто взять и сбежать – и никто бы не погнался за ним по неизведанным горным тропам. Но позже Горо непременно начала бы мучить совесть. Не пристало монаху, пускай и находившемуся в изгнании, вести себя как наглому разбойнику. Поэтому Горо стойко переживал все превратности судьбы и продолжал надеяться, что рано или поздно ему всё-таки улыбнётся удача.

* * *

Однако сегодняшний день, похоже, обещал быть ничем не лучше прочих. Побродив по докам и побеседовав с бригадирами, которые нанимали работников, Горо слышал один и тот же ответ: «Прости, братец, но мы уже набрали всех, кого надо».

Последний бригадир, с которым побеседовал Горо, заметил, как поникли плечи монаха – так его огорчил очередной отказ. Он сжалился над ним и посоветовал:

– Ты сходи до «Толстого тануки» да там поспрашивай. Место хорошее, платят исправно. А ну как они сейчас ищут кого-нибудь? Из тебя вышел бы отличный вышибала – вон какой ты здоровенный!

Поблагодарив бригадира за помощь, Горо, следуя его указаниям, отправился на поиски нужного заведения. Медные кольца на навершии посоха мерно звенели в такт шагам. Этот звук всегда вселял в сердце Горо спокойствие и уверенность. Будучи ещё молодым послушником, Горо сам вырезал этот посох из священного дерева сакаки. А закалённые особым образом кольца появились на его навершии уже позже, когда мастерство Горо значительно возросло. Этот посох был дорог ему – он остался единственным напоминанием о том, что когда-то у Горо была другая жизнь.

Жизнь, возврата к которой уже не будет…

Добравшись почти до самых окраин портового квартала, Горо наконец увидел висевшую над входом в харчевню простую деревянную вывеску, на которой было написано «Толстый тануки». Тут же, совсем рядом, стояла небольшая статуя пузатого тануки, который опирался лапой на бочонок саке. Тёмные глазки зверька добродушно щурились из-под полей соломенной шляпы, и Горо на какой-то миг даже показалось, что они лукаво блеснули, стоило ему подойти ближе.

Горо ни разу не доводилось видеть этих удивительных зверей, но в обители монахи часто рассказывали забавные истории о проделках тануки. Они любили оборачиваться то закопчёнными чайниками, сбегавшими от монахов, стоило только разжечь огонь, то прекрасными девицами, которые смущали служителей Дракона сладкими речами, а потом уносились в лес, заливисто хохоча. Нередко забирались тануки и в людские селения, принимая облики бродячих монахов или даже местных божков. Вдоволь потешившись над суеверными крестьянами, оборотни крали все съестное, что могли унести на себе, и сбегали.

Эта статуя вполне могла оказаться настоящим тануки, которому понравилось, что люди назвали в его честь целую харчевню, и потому решил задержаться здесь подольше.

Однако никакой живой силы от статуи Горо так и не учуял. Должно быть, блеском в глазах тануки оказалась всего лишь причудливая игра света.

Горо окинул взглядом простое двухэтажное строение. Судя по всему, «Толстый тануки» и впрямь был обычной харчевней. Зачем же сюда нанимали вышибал? Может, на втором этаже у них был обустроен бордель или игорная комната? Такое вполне возможно. Горо теперь трудно было чем-либо удивить. Ещё пару лет назад он постеснялся бы даже приближаться к подобным местам, но время, проведённое вдали от обители, закалило его. Горо научился закрывать глаза на многое и потому делал свою работу молча и беспрекословно – лишь бы за неё вовремя платили.

Зелёные занавеси в половину человеческого роста лениво колыхались на тёплом ветерке, словно приглашали гостя зайти внутрь и отдохнуть с дороги. Изнутри доносились оживлённые голоса, из чего Горо заключил, что заведение не бедствовало.

Он приподнял занавески и шагнул внутрь. После раскалённой духоты городских улиц харчевня встретила его приятной прохладой и полумраком. У противоположной от входа стены располагалась стойка, где посетители расплачивались за еду, и Горо направился прямиком к ней.

За стойкой сидела плотная и бойкая старушка, голову которой покрывал цветастый платок. Лицо её было загорелым и морщинистым, как маринованная слива, а глубоко посаженные тёмные глаза лукаво блестели, когда старушка улыбалась.

Стоило ей завидеть Горо, как глаза старушки расширились от изумления. Он уже привык к тому, что люди дивились его росту и сложению, и потому давно перестал обращать на это внимание. Но в глазах старушки читалось столь искреннее изумление пополам с восхищением, что Горо стало совсем неловко.

– Проходи, сынок, не стесняйся, – с улыбкой обратилась к нему старушка, отчего возле глаз её пролегло ещё больше морщинок. – Чего тебе принести? У нас сегодня домашняя лапша на солёном бульоне, ты такой нигде в Ганрю больше не отыщешь!

– Прошу прощения. – Горо немного замялся, гадая, как же половчее расспросить старушку, чтобы не обидеть её отказом. – Мне сказали, что я могу поспрашивать здесь о работе…

Старушка с пониманием закивала.

– Да-да, мы в начале недели искали вышибалу. Но подходящего человека уже нашли.

И тут очередной отказ. Горо вдруг осознал, что даже не расстроился – настолько этот исход был ожидаем.

Он собирался было извиниться и уйти, но старушка вдруг вышла из-за стойки и легонько потянула его за рукав.

– Не торопись, сынок. Ты ведь ещё не попробовал нашей лапши!

Она усадила Горо за ближайший стол, а сама скрылась за занавесью из деревянных бусин, которая мелодично зазвенела. Не прошло и пары минут, как старушка вернулась и поставила на стол миску с исходившей паром домашней лапшой.

– Вот, угощайся. За счёт заведения.

Горо разинул было рот, чтобы поблагодарить её и вежливо отказаться от такой щедрости, но с другого конца зала старушку окликнул кто-то из посетителей, и она поспешила к нему.

От лапши исходил просто божественный аромат. От голода у Горо свело живот: он уже и не помнил, когда в последний раз ел досыта. Посчитав, что отказываться от угощения в его положении всё же будет проявлением неуважения, Горо сложил ладони, прикрыл глаза и чуть склонил голову, возблагодарив Владыку за оказанную ему щедрость.

Лапша оказалась мягкой и сытной, а бульон – жирным и наваристым. Похожую лапшу делала только его бабушка Рэ́йко, да обретёт её душа покой в Стране Корней. Горо и подумать не мог, что однажды ему снова доведётся отведать чего-то похожего…

Он быстро утёр лицо рукавом, чтобы никто не заметил, как повлажнели глаза.

– Вижу, наша лапша всё-таки пришлась тебе по вкусу.

Старушка подошла к столу так тихо, что Горо не услышал её шагов. Она протянула руку за пустой миской и заговорщически подмигнула.

– Да, спасибо вам! Эта лапша напомнила мне о доме.

Старушка закивала, словно и впрямь поняла, что Горо имел в виду.

– Ну это же прекрасно! Будет повод заглянуть к нам ещё, не так ли? Мы в «Тануки» очень любим постоянных гостей.

Горо почувствовал угрызения совести и потянулся было к тощему кошелю, спрятанному в складках пояса. Но старушка увидела это и в шутку погрозила пальцем.

– Я же сказала, что не возьму с тебя денег. А Ю́на А́бэ всегда держит своё слово, сынок, запомни это.

Не зная, куда девать глаза от охватившего его стыда, Горо низко поклонился старушке и снова принялся благодарить её.

– Ну что ты, что ты! – отмахнулась она. – Из «Тануки» никто и никогда не уходит голодным – даже те, у кого с деньгами туго.

– И всё же мне хотелось бы отплатить за вашу доброту, – проговорил Горо. – Может, я сумею чем-то помочь?

Старушка смерила его внимательным взглядом, словно о чём-то раздумывала.

– На самом деле есть у меня одно поручение, – призналась она, понизив голос.

Когда она поманила Горо за собой на кухню, он подумал, что старушке требуется перетащить что-нибудь тяжёлое. В конце концов, на что ещё мог сгодиться такой здоровяк, как он?

Но каково же было удивление Горо, когда старушка усадила его рядом с большим пустым ведром и заставила… лущить горох!

– У самой всё никак руки не доходят, а у Сато́ру и подавно, – принялась объяснять старушка, пока Горо пытался разместиться на небольшой кухоньке так, чтобы никому не мешать. С этими словами она кивнула в сторону мальчика, который помогал разносить заказы по залу. На вид ему было лет двенадцать, и одет он был хоть и бедно, но опрятно. Загорелое лицо Сатору блестело от пота: за всё время, что Горо наблюдал за мальчиком, тот ни разу не присел.

Горо заверил госпожу Абэ, что с такой работой он легко справится, и старушка, одарив его лучезарной улыбкой, скрылась в зале.

Прислонив посох к стене, Горо закатал рукава рубахи, уселся в самом дальнем углу кухни, у чёрного хода, и принялся за дело. Тучный повар, потевший над жаровней, то и дело с подозрением косился на Горо. Но тот сидел себе тихонько и не норовил стащить ничего из снеди, поэтому бдительный страж кухни вскоре успокоился и перестал обращать внимание на незваного гостя.

Молодые гороховые стручки приятно хрустели под пальцами, а сами горошины пахли сладостью и чем-то щемящим, что вновь напомнило Горо о его деревенском детстве. Он словно наяву увидел свою старенькую бабушку: во время работы в поле она всегда смешно повязывала платок у себя на голове и хитро косилась на Горо, ожидая, когда внук всё-таки не сдержится и захихикает в ладошку. От бабушки всегда исходил тёплый и горьковатый запах трав, и потому Горо на миг задержал дыхание, когда вдруг на маленькой кухоньке в харчевне, которая находилась за несколько сотен ри от его родной деревни, вдруг почудился до боли знакомый аромат…

Но то была всего лишь сушёная зелень, которую повар добавил к тушившемуся в котле мясу.

Горо постарался сдержать тяжёлый вздох. Со дня смерти бабушки прошло уже почти десять лет, а он так и не смирился с тем, что ему больше не доведётся увидеть её улыбку, выпить чаю из собранных ею трав или поделиться тем, что было на сердце. Бабушка всегда умела подобрать правильные слова для каждого человека, нуждавшегося в поддержке и помощи. Горо же за все годы учёбы в обители так и не научился этому на первый взгляд бесхитростному, но на деле такому непростому искусству понимать людей и от всей души сочувствовать им…

На кухню вбежал Сатору, прижимая к груди пустой поднос. Увидев незнакомое лицо, он от неожиданности подскочил, словно перепуганный зайчонок. Появление мальчика отвлекло Горо от печальных мыслей, он тепло улыбнулся Сатору и кивнул в знак приветствия. Помешкав немного, мальчик ответил ему коротким кивком и тут же отвёл глаза. Заставив поднос тарелками и доверху наполненными мисками, Сатору, слегка пошатываясь, побрёл обратно.

Горо провозился с горохом около часа. За всё это время пару раз на кухню заглядывала госпожа Абэ. Она по-доброму щурилась на Горо, перебрасывалась парой слов с поваром и снова скрывалась из виду. Сатору же, казалось, окончательно привык к присутствию Горо и даже перестал всякий раз вздрагивать, когда их взгляды случайно пересекались.

От углей в жаровне исходил мерный и ровный жар. Горо приходилось то и дело утирать вспотевший лоб рукавом рубахи. Толстый повар пыхтел чуть в стороне, за небольшой столешницей, где лепил рисовые колобки.

Сатору тем временем заставлял поднос кувшинчиками с холодным чаем. Мальчик так увлёкся работой, что вздрогнул от неожиданности, когда повар, стоявший прямо у него за спиной, оглушительно чихнул.

К несчастью, поднос, который мальчик держал в руках, разом перевернулся.

В тот момент Горо как раз поднял глаза от почти полного ведра лущёного гороха. Он успел увидеть, как вытянулось лицо повара и как побледнел Сатору, безуспешно пытаясь поймать в полёте хотя бы один кувшин. Но все усилия мальчика пошли прахом: оглушительный звон разбитых кувшинов потряс крохотную кухоньку «Толстого тануки», а сам Сатору оказался с ног до головы залит холодным чаем.

Но на этом беды не закончились. Содержимое одного из кувшинов пролилось прямо на жаровню, и залитые угли сердито зашипели. Глаза повара налились кровью: он зло зыркнул на мальчика и огрел того подносом, который тот до того держал в дрожавших руках.

– Посмотри, что ты наделал! – прошипел повар. – Все угли залил, бестолочь! Как я теперь готовить буду, скажи на милость?

Губы мальчика задрожали – похоже, он изо всех сил сдерживался, чтобы не расплакаться и ещё больше не разгневать повара.

В зале за стеной воцарилась тишина. Горо услышал торопливые шаги госпожи Абэ, и вскоре она показалась на пороге.

Стоило ей увидеть учинённый на кухне разгром, как её седые и тонкие брови взлетели так высоко, что скрылись под пёстрой косынкой. Но старушка не стала тратить время на охи и вздохи, а принялась раздавать указания:

– Сатору, не стой столбом и прибери тут всё. И ты, Фуку́то, – кивнула она повару, – тоже возвращайся к работе, пока мы всех посетителей не растеряли.

– Я бы и рад, но сначала надо заменить угли, – проворчал повар.

– Так иди в дровяник, нечего попусту языком молоть, – поторопила его старушка.

Сатору выскочил из кухни первым, прихватив с собой стоявшее в углу ведро. За ним последовал и повар, который всё ещё что-то тихо ворчал себе под нос. Госпожа Абэ снова вернулась в зал и принялась успокаивать тревожно гудевших посетителей.

В воцарившейся суматохе, похоже, все совершенно забыли про Горо, что ему было только на руку. Убедившись, что ни повар, ни Сатору пока не собираются возвращаться, Горо склонился над почти потухшим очагом и провёл над ним широко раскрытой ладонью.

Не все угли оказались залиты чаем – в нескольких из них ещё теплились отголоски догорающего пламени. Горо ощутил, с какой жадной радостью огонь отозвался на его призыв, лаская ладонь теплом.

В обители послушников учили чувствовать окружающий мир и при необходимости обращаться к нему за помощью. В самом начале обучения колдун должен был избрать одну из пяти стихий, с которой ему удавалось установить самый крепкий контакт.

Огонь считался самой капризной и непокорной стихией, но почему-то именно с ним Горо удалось совладать. Именно шёпот огня он слышал отчётливее всего, когда пальцы щекотало биение магии в крови. Горо пришлось приложить немало усилий, чтобы научиться взаимодействовать с огнём и держать его силу в узде. Но оно того стоило – благодаря огненному колдовству Горо не раз помогал братьям в обители.

Поможет он и теперь – совесть не позволит ему просто взять и уйти, оставив добрую хозяйку харчевни наедине с её бедой.

«Вспыхни!» – мысленно приказал огню Горо. По его жилам словно пустили раскалённое в горниле кузнеца пламя, а виски тут же пронзила боль, словно кто-то воткнул в голову две ледяные иглы.

Горо поморщился. Колдовство было делом непростым даже для того, кто учился этому много лет. Расплачиваться за творимые чудеса колдуну приходилось собственным здоровьем. Головная боль была лишь малой частью уготованных страданий – чтобы не нарушать гармонию мира, за сотворение колдовства требовалось отдать что-то равноценное.

Огонь принял добровольную жертву Горо, и в тот же миг лёгкое и яркое пламя затанцевало на подмокших углях.

Лишь в тот момент, когда его отпустила резко нахлынувшая слабость, Горо почувствовал, что за его спиной кто-то стоял. Он обернулся и встретился взглядом с госпожой Абэ. Горо так и не понял, что выражал взгляд, которым старушка внимательно смерила его. Но страха и отвращения в нём точно не было, чему Горо втайне порадовался.

Однако радость его не продлилась долго. Он снова воспользовался своей силой при посторонних, а это означало только одно – ему ещё до заката стоит покинуть Ганрю, пока по его следам не пустили тайную полицию.

Горо не понаслышке знал, как боялись колдовства простые люди: некоторые из них хорошо помнили, как четверть века назад горела столица, объятая колдовским пламенем. На лице женщины, которую он вытащил из горящей аптекарской лавки в Хикоси, и даже в глазах уличного заклинателя огня, чуть не устроившего пожар в торговых рядах в Цуяме, отражался такой суеверный ужас, словно не человек был перед ними, а самый настоящий демон. Огонь и впрямь не причинял Горо вреда, но страх и злоба людей, которым он от всего сердца старался помочь, даже не боясь того, что сила выдаст с головой и что придётся бросить только-только налаженную в новом городе жизнь и снова пуститься в бега, ранили его гораздо больнее меча и пули.

После восстания клана Мейга колдуны были объявлены вне закона. Им запрещено было использовать магию – только священнослужители, которым иногда для совершения обрядов требовалось колдовать, оставались единственным исключением из этого запрета. С древних времён колдовство было окружено ореолом почтительности и уважения, но со времён смуты многое изменилось навсегда. Страх вытеснил из памяти людей всё то добро, что они когда-то видели от колдунов.

Горо ожидал, что страх отразится и на лице госпожи Абэ, но старушка была спокойна, словно ей уже не впервой доводилось видеть настоящее колдовство. Она подошла к очагу и с интересом посмотрела на зажжённый Горо огонь.

– Красивая у тебя сила, сынок, – произнесла она. – Признаться, ты нам очень помог.

Горо застыл на месте, не в силах поверить в услышанное. Неужели госпожа Абэ и впрямь поблагодарила его, а не осыпала бранью, не назвала проклятым колдовским отродьем и не бросилась бежать и звать на помощь?

Как бы то ни было, дальше испытывать судьбу Горо не намеревался. И потому он метнулся к стене, где всё так же стоял оставленный им посох, и собирался было выскочить из кухни, мимо старушки, но та снова успела ухватить его за рукав.

– Не спеши, – тон её был всё такой же ласковый, как и прежде, – лишь глаза изучающе смотрели на Горо снизу вверх из-под тонких старческих век. – Пойдём-ка, потолкуем маленько.

Старушка вывела его в небольшой внутренний дворик позади харчевни. В самом центре двора стоял колодец, откуда набирал воду Сатору. Тут же, неподалёку, молодая женщина стирала, то и дело утирая лоб предплечьем. Женщина постарше, которая развешивала бельё, что-то сердито говорила ей, и лицо прачки кривилось от досады. Толстого повара нигде видно не было.

Старушка медленно повела Горо прочь со двора, держа его под локоть, как своего дорогого и любимого внука. Женщины у колодца проводили их удивлёнными взглядами, а Сатору на прощание помахал Горо рукой. Тот не удержался и махнул в ответ.

– Что ж ты сразу не сказал, что колдовать умеешь? – вопрос огорошил Горо настолько, что он поначалу мог лишь глупо моргать, уставившись на старушку.

– Так, э-э, об этом не принято кричать на каждом углу, – наконец ответил он, озадаченно почесав бритую макушку. С того дня, как его изгнали из обители, прошло уже три года, но Горо по привычке продолжал коротко стричь волосы.

– Можешь не бояться, я тебя не выдам. – Старушка ободряюще похлопала Горо по локтю – дальше она попросту не дотянулась бы. – Фукуто и Сатору наверняка догадаются, почему в очаге так быстро разгорелся огонь, но они тоже будут молчать, это я тебе обещаю.

Горо не ожидал такого участия в своей судьбе и потому окончательно растерялся.

– Вижу я, что парень ты хороший, так что подскажу, где найти работу, – как ни в чём не бывало продолжала старушка. Они уже вышли за ворота и теперь стояли в небольшом тупиковом проулке, который вёл на главную улицу портового квартала.

– Отправляйся в усадьбу Хаяси – прямо сейчас и иди, не откладывай! Скажи, что это я порекомендовала тебя и что ты готов взяться за любое дело, которое для тебя найдётся.

Горо смотрел на старушку во все глаза, не в силах поверить в свою удачу. Похоже, до Великого Дракона и впрямь дошли его молитвы.

– Спасибо, – поклонился он. – Вы мне очень помогли.

– Благодарить меня потом будешь, как получишь работу. – В глазах старушки заплясали хитрые огоньки. Горо растерялся ещё сильнее: за словами госпожи Абэ явно крылось что-то ещё, но он пока не мог сообразить, что именно.

Горо всё ещё не очень хорошо знал Ганрю и боялся напрасно потерять время в поисках усадьбы, про которую ему сказала госпожа Абэ. Но разузнать у старушки побольше Горо так и не успел. Из ворот выглянула женщина, которая до того развешивала бельё.

– Бабушка Абэ, ну где вы там? Вас уже все обыскались!

– Иду-иду!

Старушка засуетилась и, торопливо распрощавшись с Горо, скрылась за воротами. Только теперь, оставшись в одиночестве, он сумел выдохнуть. Но всё же радоваться пока было рано: неизвестно, кому принадлежала усадьба Хаяси. Вдруг госпожа Абэ направила его прямиком в лапы тайной полиции? Горо не хотелось даже думать о том, что старушка его обманула и что её благодарность была неискренней. Но собственный горький опыт научил его, что не стоит вот так сразу доверять незнакомым людям.

Поэтому прежде Горо решил поспрашивать по округе – вдруг кто-то сможет рассказать ему побольше о владельце усадьбы Хаяси?

Долго ему искать не пришлось. Первый же встреченный мужичок с готовностью объяснил Горо, как найти усадьбу Хаяси:

– Тебе нужно на Отмель. Ищи ворота с гербом, на которых изображён дракон, летящий над рекой и трёхглавой горой.

Мужичок собрался было отправиться дальше, но Горо задержал его:

– Погоди-ка. Ты знаешь, кто такой господин Хаяси и чем он занимается?

Глаза мужичка расширились от изумления.

– Не понял, это что, шутка такая? – нахмурился он. – Ты мне это брось, брат. Не знать, кто такой Итиро Хаяси, ну и ну!

Покачав головой и что-то бормоча себе под нос, мужичок поспешил прочь. Горо не понравилось, как он посмотрел на него: подозрительность во взгляде мужичка смешивалась с какой-то затаённой жалостью.

Похоже, этот господин Хаяси был в Ганрю довольно известной личностью. К тому же он жил в одном из самых богатых кварталов города – даже будучи приезжим, Горо много слышали об Отмели. Лучший рыбный рынок, куда раньше всего доставляли свежайший улов. Лучшие аптеки и мастерские по пошиву кимоно. Лучшие питейные заведения, где подавали самое дорогое вино во всей Восточной провинции…

Всё это – Отмель. Неужели Великий Дракон настолько одарил его своей милостью, что Горо будет работать в одном из богатейших домов Ганрю?

Но взгляд мужичка, брошенный напоследок, по-прежнему не давал ему покоя. Горо терялся в догадках, что он мог означать. Похоже, дела с этим господином Хаяси обстояли не так-то просто. Однако особенно выбирать не приходилось: Горо нужна была работа, и он готов был взяться за любое дело. И потому он зашагал в сторону Отмели, решив, что со всеми неурядицами будет разбираться на месте. Кто знает, вдруг он ещё не до конца исчерпал дарованную Владыкой удачу?

Несколько позже из размышлений его вырвали возгласы возбуждённо гомонившей толпы, которая собралась прямо за мостом. Подойдя ближе, Горо вытянул шею, чтобы посмотреть, из-за чего поднялось столько шума. Глазам его предстал обгоревший остов небольшого здания. Судя по тому, что рядом росло священное дерево сакаки, то было святилище.

Вдруг кольца на посохе тревожно зазвенели, хотя Горо стоял на месте, а ветер стих. Бежавшая по жилам сила словно отозвалась на что-то, и Горо задержался у пепелища. Если до этого у него ещё оставались сомнения, то теперь, когда ки проявила себя, они отпали окончательно.

В случившемся здесь несчастье был замешан колдун.

Каждое заклинание оставляло незримые следы, которые могли ощутить только другие колдуны или же ёкаи, – Горо слышал, что духи были особенно чувствительны к людской магии. Сам же он описал бы подобные остаточные следы как неприятное предчувствие, которое иногда охватывало перед надвигающейся грозой или резкой сменой погоды. Если колдовство было особенно сильным, то даже по прошествии времени на том месте могли витать синеватые отголоски силы, которая медленно растворялась в воздухе и воде, впитывалась в землю или пожиралась огнём.

Горо насторожился. От собратьев по силе он предпочитал держаться подальше. Ни к чему им было знать, у кого и где он учился, – обитель была тайным местом, и лишь посвящённые могли отыскать к ней дорогу. Горо изгнали, взяв слово, что он никогда не раскроет чужакам местонахождение обители. И тайну эту Горо собирался унести с собой в Страну Корней.

Миновав столпотворение у пожарища, Горо поспешил вглубь квартала, чтобы поскорее найти дом с гербом на воротах. Чем скорее он доберётся до усадьбы Хаяси, тем быстрее решится его судьба.

Вскоре Горо уже стоял перед высокими воротами с гербом, на котором дракон причудливо извивался над трёхглавой горой, словно повторяя прихотливые изгибы русла реки. Сомнений не было: он добрался до усадьбы Хаяси.

Горо трижды постучал в ворота, и одна из створок чуть приоткрылась. На него уставился совсем ещё молодой парнишка с пухлыми щеками и глубоко посаженными глазами. Стоило парнишке завидеть Горо, как рука его сама потянулась к мечу, висевшему на поясе.

– Добрый день, – кивнул ему Горо, постаравшись придать своему лицу самое доброжелательное выражение. – Это усадьба Хаяси?

Парнишка кивнул, всё ещё не сводя с Горо подозрительного взгляда.

– Я хотел бы поговорить с господином Итиро Хаяси, если это возможно, – продолжал Горо.

– Он очень занят сегодня, – голос у парнишки оказался выше, чем ожидал Горо.

– Тогда могу я поговорить с кем-то другим? Видите ли, госпожа Юна Абэ сказала, что я могу поспрашивать тут о работе.

Лицо парнишки просветлело – похоже, имя старушки ему было знакомо.

– Что ж вы сразу не сказали, что пришли от бабушки Абэ? – Он распахнул створку ворот чуть шире. – Заходите и ждите меня тут, а я пока пойду узнаю, смогут ли вас принять.

Горо протиснулся во двор, и ворота за ним тут же закрыл второй охранник. Это был крепкий мужичок бывалого вида с помятым и хмурым лицом. Пока Горо терпеливо дожидался возвращения парнишки, мужичок стоял рядом и громко шмыгал носом. Похоже, присутствие постороннего на внутреннем дворе нисколько не радовало охранника, но Горо было не до него. Ему никогда прежде не доводилось видеть столь богатого дома, и потому он только и успевал, что вертеть головой во все стороны, любуясь аллеей из клёнов и небольшой частью ухоженного сада, которая была видна от подъездной дороги.

Наконец на пороге усадьбы показался парнишка. Он подозвал к себе Горо, и тот, провожаемый недовольным взглядом бывалого мужичка, на негнущихся ногах направился к дому. Уверенность в том, что ему всё-таки улыбнулась удача, начала потихоньку таять с каждым шагом, который приближал его к усадьбе. Разве в такой богатый дом возьмут простого человека с улицы?

– Вас примет молодая госпожа Хаяси, – проговорил парнишка, понизив голос. – Она уже дожидается вас в чайной. Но сначала мне надо вас обыскать – если вы не член клана, то должны сдать оружие.

Что же это за клан такой, где все даже в доме не расстаются с мечами? Неужто знатные самураи? Горо ни разу не приходилось сталкиваться с воинами, и потому он оробел ещё больше. Он не знал, как следует себя вести в присутствии таких людей, что им можно говорить, а что – нет.

С другой стороны, деваться ему было всё равно некуда. Даже если его выгонят отсюда, хуже от этого точно не станет.

Кроме посоха у Горо при себе не было ничего, что могло бы сойти за оружие. Осмотрев посох со всех сторон и вдоволь побренчав медными кольцами, парнишка всё же велел оставить его в прихожей.

– Не волнуйтесь, никто его не заберёт, – заверил он. – У нас с этим строго.

В доме было заметно прохладнее, чем на улице. Разувшись в прихожей, Горо поспешил за парнишкой вглубь узенького коридора, по обеим сторонам которого тянулись наглухо закрытые раздвижные двери. Добравшись до самой дальней из них, парнишка приоткрыл её и заглянул внутрь.

– Молодая госпожа Хаяси, я привёл, э-э…

Обернувшись, он озадаченно уставился на Горо и спросил:

– Кстати, а как вас зовут?

В комнате послышались чьи-то тихие шаги, и в следующий миг раздвижные двери настежь раскрылись. На пороге комнаты стояла девушка – да такая высокая, что, пожалуй, могла заглянуть Горо прямо в глаза, всего лишь приподняв голову.

Он невольно засмотрелся на неё. Если бы не властный изгиб губ, придававший лицу девушки некоторую надменность, то её можно было бы назвать редкостной красавицей. Прямой с небольшой горбинкой нос, густые и длинные, как вороновы крылья, брови, большие тёмные глаза, которые изучающе смотрели на него…

Осознав, что задержал взгляд на молодой госпоже Хаяси неприлично долго, Горо поспешил отвести глаза.

– Спасибо, Кавагу́ти, дальше я разберусь сама, – тем временем проговорила она, обращаясь к парнишке. Голос у неё оказался бархатный и глубокий, словно журчание горного ключа, бьющего прямо из скалы.

Кавагути почтительно поклонился и скрылся в коридоре, из которого они с Горо только что пришли.

– Так как же вас всё-таки зовут? – теперь всё внимание молодой госпожи Хаяси было приковано к Горо, отчего он почувствовал себя совсем неловко. – Или мне вас называть «молодой протеже бабушки Абэ»?

Губы девушки дрогнули, словно ей едва удалось сдержать улыбку. Но Горо не разделял её веселья. В конце концов, он пришёл сюда искать работу, и ему было не до шуток.

– Это ни к чему. Меня зовут Горо Ямада, – проговорил он, радуясь, что его голос не дрогнул и не выдал охватившего его смятения.

– Что же, проходите, господин Ямада. – Она отвернулась и прошла вглубь комнаты, к небольшому низенькому столику.

Горо уселся напротив неё, положив руки на колени. В комнате витал какой-то странный дух, словно отголоски застарелого колдовства. Возможно, в этом доме обитали сильные ёкаи.

– Простите, что побеспокоил вас. – Горо почтительно наклонил голову. – Мне сказали, что в усадьбе Хаяси я смогу получить работу.

– Толковые люди нам всегда нужны, – последовал ответ. – Расскажите, что вы умеете и где раньше работали.

– Да много где. Четыре недели проработал вышибалой в одном из игорных домов Цуямы. А всё прошлое лето помогал одной зажиточной крестьянской семье на рисовых полях. Вообще могу любую тяжёлую работу выполнять: перетащить там чего…

– А драться умеете?

– Постоять за себя могу, если речь идёт об этом, – уклончиво ответил Горо. – Но оружием не пользуюсь – только посохом.

Глаза молодой госпожи Хаяси расширились от изумления.

– Посохом, значит. И ни меч, ни револьвер вы даже в руках ни разу не держали?

Горо покачал головой. Девушка нахмурилась.

– Скажите, вы вообще знаете, куда пришли?

– В усадьбу Хаяси, по рекомендации госпожи Юны Абэ.

– А чем мы здесь занимаемся, она вам не сказала?

– Нет…

Молодая госпожа Хаяси вдруг расхохоталась. Она облокотилась на столик, и рукав её рубахи чуть сполз, обнажив предплечье, на котором был вытатуирован оскалившийся дракон в окружении кленовых листьев.

– Мы – якудза, – всё ещё улыбаясь, проговорила она, и в её тёмных глазах появился какой-то нехороший блеск. – И если вы, господин Ямада, не готовы взять в руки оружие, чтобы способствовать процветанию клана Аосаки, то нам с вами не по пути.

Теперь до Горо дошло, почему в обычную с виду харчевню вроде «Толстого тануки» нанимали вышибал. И почему возле ворот усадьбы Хаяси стояла вооружённая охрана. Даже значение взгляда прохожего, который объяснял Горо, как найти усадьбу, теперь открылось ему во всей полноте.

«Соглашайся на любую работу, которую они тебе предложат», – вспомнились Горо слова госпожи Абэ. Какую работу могли предложить якудза? Наверняка попросят или поколотить кого-нибудь за долги, или же вовсе утопить бедолагу на дне реки…

Хотя Горо уже три года как был изгнан из обители, он не собирался нарушать главнейший из обетов, который принёс, будучи ещё юным послушником.

«Да не поднимется рука моя ни на человека, ни на доброго духа, ибо все мы – братья по силе…»

Молодая госпожа Хаяси продолжала внимательно смотреть на него, ожидая ответа, и Горо решился.

– Я не могу на такое пойти. – Он снова поклонился и встал, намереваясь уйти. – Простите, что отнял ваше время.

Но не успел он сделать и шагу в сторону дверей, как вдруг из дальнего угла комнаты раздался чей-то недовольный голос:

– Зачем же ты так жестоко обошлась с ним, Уми? Ты только посмотри, какой красавчик, – на твоём месте О-Кин оставила бы его при себе, просто чтобы услаждать взор!

Никто и никогда не говорил таких вещей о Горо, и потому он тут же уставился в ту сторону, откуда доносился голос. Возле ниши в стене, где стояла небольшая курильница, сидела девочка лет шести. Но её невинный внешний облик не обманул Горо – он сразу почуял, что перед ним – дух, и притом очень могущественный.

Уми Хаяси тоже смотрела на девочку во все глаза, вот только в её взгляде читалось не изумление вперемешку со смущением, как у Горо, а самый настоящий гнев.

– О, красавчик, похоже, слышал слова О-Кин, – как ни в чём не бывало продолжала ёкай, встретившись взглядом с Горо. – А ты не так прост!

Она хихикнула и кокетливо подмигнула ему, чем окончательно огорошила. Как много эта ёкай поняла о нём? Как много сумела учуять?

– Вы что, правда можете видеть её? – в тихом голосе Уми Хаяси не осталось ни следа недавнего высокомерного веселья. Она смотрела на Горо так, словно впервые увидела.

Он кивнул. У него не было причин скрывать очевидное.

– Невероятно. – Уми Хаяси покачала головой, словно пыталась отогнать от себя наваждение. – За столько лет… Вы первый, кто может видеть то же, что и я.

Горо внимательнее присмотрелся к своей собеседнице. Если бы Уми Хаяси была колдуньей, он уже почувствовал бы это. Ки всегда проявляла себя и не таилась от тех, кому хотя бы раз доводилось ощущать её живое биение.

Но для Горо всё ещё оставалось загадкой, как Уми Хаяси могла видеть ёкай. Значило ли это, что какая-то предрасположенность к овладению магией у неё всё же была? Сейчас мудрый совет учителя Гёки оказался бы как нельзя кстати. Уж он-то сумел бы сказать наверняка…

Но душа учителя уже давно обрела покой в Стране Корней. И потому искать ответы Горо предстояло самому.

Он снова уселся за низенький столик и спросил:

– Давно вы начали видеть духов?

– С самого детства, сколько себя помню. О-Кин, наша дзасики-вараси, была первой, с кем я познакомилась. – И Уми Хаяси кивнула в сторону ёкай, которая, увидев, что Горо снова на неё посмотрел, вся зарумянилась и прикрыла лицо круглым веером.

– Если ты собираешься учить Уми магии, то знай, что О-Кин тебе её так просто не отдаст. – Тёмные глазки ёкай хитро сверкнули над веером. – Она уже пострадала от колдунов, так что хватит с неё вашего брата.

– О-Кин, ну кто тебя вечно тянет за язык? – Уми Хаяси стукнула кулаком по столу и поморщилась, словно от боли, хотя удар вышел не таким уж и сильным.

– Ну и глупая же ты! – всё не унималась ёкай. – Наш красавчик же тоже колдун, вдруг он сумеет помочь тебе снять проклятие?

Горо застыл, не в силах вымолвить ни слова. Во второй раз за этот день его тайна оказалась раскрыта, а он даже ничего не смог сказать в своё оправдание.

На лице Уми Хаяси отразилась целая буря чувств: от недоверия и изумления до надежды.

– Это правда? Вы в самом деле можете колдовать?

Горо покосился в сторону О-Кин: на лице ёкай расцвела улыбка. Похоже, она откровенно наслаждалась происходящим.

– Да, но вам бояться нечего, – наконец заговорил он. – Я дал клятву своему учителю, что не причиню вреда людям…

Осознав, что ненароком сболтнул лишнего, Горо тут же поспешил сменить тему:

– Расскажите лучше, о каком проклятии идёт речь. Быть может, я и впрямь смогу вам чем-то помочь.

– Я узнала об этом только сегодня утром, – начала она, зажав под рукавом правое предплечье. По-видимому, след проклятья отразился именно на руке.

– Могу я взглянуть?

Уми Хаяси так крепко сжала ткань рукава, что на тыльной стороне ладони вздулась голубая жилка. О-Кин как-то незаметно оказалась рядом и теперь мягко поглаживала её по плечу.

По-видимому, придя к какому-то решению, Уми Хаяси кивнула и задрала рукав до локтя. Горо наклонился к ней через стол, чтобы получше рассмотреть багровую отметину странной формы, которая больше напоминала смазанное тавро. Он слегка дотронулся пальцем до повреждённой кожи и тут же отдёрнул его, поморщившись от боли. Через него будто пропустили докрасна раскалённую нить из железа, и ощущение это было отвратительным. Никогда прежде ему не доводилось испытывать ничего подобного, и Горо был абсолютно уверен в том, что повторять этот опыт ему не захочется.

Похоже, Уми Хаяси тоже почувствовала боль, потому как глаза её стали блестеть чуть ярче, словно она едва сдерживала слёзы. Извинившись, Горо снова склонился над проклятой меткой и принялся вглядываться в хитросплетения заклятия, уже не касаясь его.

Своими глазами Горо видел такое сильное проклятие впервые. Ему вдруг вспомнились слова учителя Гёки: как-то он рассказывал, что некоторые колдуны-отступники научились вплетать в заклятия собственную кровь, чтобы усилить действие чар.

Похоже, это проклятие было как раз из таких.

Метка чуть пульсировала, словно вторя биению сердца Уми Хаяси. Пока что Горо понятия не имел, что с этим делать. Но отступать он не намеревался. В конце концов Горо странствовал по всей империи, а не отсиживался в горах, потому что всегда хотел помогать людям.

– Расскажите, что произошло, – попросил он. – И, даю слово, я постараюсь сделать для вас всё, что в моих силах.

Дайсин. 25 лет назад

Основные силы мятежников прорвались в столицу ночью, со стороны моря. Атака была тщательно спланирована: пособники мятежников в столице начали громить лавки, и потому городская стража и небольшой портовый гарнизон оказались оторваны друг от друга. Ко всему прочему, вооружены нападавшие были не в пример лучше: что сможет противопоставить простой тейсэнский меч ружьям, купленным на деньги примкнувших к клану Мейга предателей?

Когда стало ясно, что порт защитникам столицы отбить не удастся, они начали отступать в город. Последней линией обороны должен был оказаться дворец.

Но дожидаться того момента, когда бои начнутся у самых крепостных стен, было бы самым настоящим безумием. И потому, как только регент Иса́о Са́кума понял, что удержать столицу не удастся, он тут же направил в покои принцессы Химико́ одного из своих помощников с коротким посланием: «Столица вот-вот падёт. Вы должны бежать».

Шум сражения долетал даже до вершины холма, где стоял императорский дворец, и потому, когда принцесса получила известие от регента, с лица её мигом слетели остатки сонливости. Подозвав к себе служанку, она принялась в спешке собираться.

Как личный телохранитель её высочества Дзин Мидзогу́ти тоже был в покоях принцессы. Раньше он служил её отцу, покойному императору Вахэ́ю, и потому хорошо знал, какие во дворце были заведены порядки. Обычно охрана стояла снаружи: лицезреть принцессу в одном лишь нижнем одеянии дозволено было только её ближайшим прислужницам, а никак не телохранителю. Но со слугой, который принёс послание принцессе, регент передал приказ и для самого Дзина: глаз не спускать с принцессы.

Так что Дзину приходилось тактично отводить глаза, пока её высочество с помощью молодой служанки О-Саэ спешно переодевалась за расписанной журавлями ширмой. Дзин стоял на страже у дверей, прислушиваясь к каждому шороху, доносившемуся из коридора.

Пока что всё было спокойно: мятежники ещё не успели добраться до дворца, но дорога была каждая минута. После того как несколько дней назад войска генерала Оо́но были разбиты, а сам он захвачен в плен, у защитников столицы не осталось надежды. Островной князь, Ю́саку Та́йга, единокровный брат покойного императора, не отозвался на призыв столицы, не выслал свои войска на помощь. Как бы могли сейчас пригодиться их корабли – в сражениях на воде островитянам не было равных!

Должно быть, предательские речи клана Мейга смутили даже холодный рассудок князя Тайга, как то случилось со многими семьями и придворными, прежде лояльными императорскому роду. А может, гонец с письмом так и не добрался до места или примкнул к мятежникам: теперь нелегко было разобраться, кто до последнего вздоха будет прикрывать тебе спину во время боя, а кто при первой же возможности всадит под рёбра кинжал…

Не успело пройти и года с момента скоропостижной смерти императора Вахэя, как Тейсэн оказался расколот на два непримиримых лагеря. Одни поддерживали нововведения, начатые ещё покойным императором, который стремился поддерживать и развивать добрососедские отношения с заморскими странами. Но немало было и тех, кто противился переменам и называл Вахэя и его последователей «изменниками» и «предателями родины». В числе последних и находились представители влиятельного и древнего рода Мейга, которые не желали мириться с переделом власти и с тем, что во внутренние дела империи стали вмешиваться другие государства.

Далеко не все в империи поддерживали новую политику Вахэя – многие министры украдкой качали головами, подписывая очередной указ правителя, разрешавший кораблям заморских государств останавливаться в портах Тейсэна и вести торговлю. Никто из предшественников Вахэя не допустил бы такого. Тейсэн всегда гордился тем, что мог вести полностью независимый образ жизни, обеспечивая себе достойное и сытое существование, и потому многие из власть имущих были недовольны переменами, которые затеял император. До поры никто не осмеливался выражать своё недовольство открыто: императора всецело поддерживали военные. Уважение к Вахэю среди правителей заморских государств также становилось только крепче, и с этим нельзя было не считаться.

Однако блистательное правление Вахэя окончилось с его безвременной кончиной. Кое-кто из его приближённых полагал, что император был отравлен, но доказательств этому так и не нашли. В пользу убийства государя говорило также и то, что очень уж своевременно Вахэй отправился в Страну Корней. У покойного императора осталась только одна наследница – принцесса Химико, которой в ту пору было всего четырнадцать. Разумеется, она пока не могла править самостоятельно, поэтому принцессе нужен был регент – и клан Мейга намеревался сделать им своего ставленника.

Но император Вахэй умудрился помешать их замыслам даже после своей кончины. Вскоре выяснилось, что император успел оставить завещание, в котором назвал имя регента своей несовершеннолетней дочери. Им стал генерал Исао Сакума, которому пришлось по такому случаю добровольно уйти в отставку и взять на себя управление страной. В самом деле, при дворе не нашлось бы человека, более преданного императорской семье, чем генерал Сакума. Хотя многие были недовольны этим назначением – не только клан Мейга, чьи грандиозные планы в очередной раз были сорваны, – некоторые влиятельные министры надеялись на повышение и остались ни с чем.

Должно быть, это и стало точкой невозврата, с которой клан Мейга и начал готовиться к перевороту. Теперь уже некогда было искать виноватых. Мятежники или одержат верх, или будут уничтожены.

Этой ночью, когда пламя восстания добралось и до Дайсина, принцесса должна бежать из дворца, чтобы спасти свою жизнь. Рассчитывать на милосердие захватчиков не стоило: теперь, когда они напали на столицу, им уже нечего было терять.

Если древний род Дайго прервётся… Дзину страшно было представить, что тогда воцарилось бы на землях Тейсэна. Люди уже забыли о давно минувшей эпохе воюющих княжеств, но некоторые ёкаи ещё помнили, как лилась кровь, сколько зла и бесчинств творилось повсюду. Множество смертей искажало движение ки в мире, равновесие было нарушено, и лишь объединившись, люди и ёкаи сумели остановить казавшуюся бесконечной войну…

Воистину, короткой у людей была не только жизнь, но и память.

Тяжёлые шаги, раздавшиеся в коридоре, Дзин узнал сразу. Исао Сакума, бывший генерал императорской армии, сильно прихрамывал на правую ногу – то с годами сказывались последствия тяжёлого ранения, полученного ещё в молодости.

Дзин должен был сопровождать регента и принцессу к убежищу, о котором знали только ближайшие доверенные лица Исао Сакумы, всё еще сохранявшие верность императорскому роду. Даже Дзин не знал, где находится это место: настолько ревностно регент оберегал связанную с ним тайну. Всё, что он удосужился сообщить: они должны перебраться на другой берег реки Ито. Дзин предполагал, что, скорее всего, убежище находится в горах, где будет труднее напасть на их след.

Исао Сакума не стал тратить время на соблюдение формальностей и потому вошёл в покои принцессы без стука. Дзин согнулся в почтительном поклоне и краем глаза заметил, как из-за ширмы выскользнула принцесса, облачённая в серую рубаху и столь же неприметного цвета штаны-хакама. Лишь носки с отделённым большим пальцем светлым пятном выделялись в полутьме. За нею словно тень следовала служанка: совсем ещё молодая девушка, едва ли старше самой принцессы, которой в начале осени должно было сравняться пятнадцать.

Разумеется, если их побег удастся и её высочество доживёт до этого дня.

Сам же регент был облачён в военный мундир нового образца, который тейсэнцы переняли у своих западных соседей. Чёрный мундир с ярко начищенными золотыми пуговицами, орденами за боевые заслуги, блестевшими на груди, и наплечниками, с которых скалилась морда Великого Дракона, – в нём Исао Сакума выглядел столь внушительно, что вызывал невольный трепет даже у Дзина, многое повидавшего на своём веку.

Регент окинул свою подопечную беглым взглядом и, удовлетворённо кивнув, проговорил:

– Вижу, вы уже готовы, ваше высочество. Но всё-таки я посоветовал бы вам скрыть лицо: никто не должен узнать о том, что принцесса покинула дворец. Боевой дух наших солдат нужно поддерживать всеми возможными способами.

Служанка лишь развела руками в ответ: ни одна из полупрозрачных вуалей принцессы не подошла бы к её нынешнему скромному наряду. Тогда Дзин снял со спины соломенную шляпу, висевшую на завязках, и с почтительным поклоном протянул госпоже.

– Прекрасно, – отметил регент, когда служанка помогла ей надеть шляпу. – Теперь пора.

– А что будет с О-Саэ? – забеспокоилась принцесса. – Я бы хотела взять её с собой.

– Не беспокойтесь обо мне, о-химэ́-сама́[9]. – Служанка потупила взор и принялась нервно заламывать руки. – Я буду ждать вашего возвращения во дворце.

Лгунья из О-Саэ была никудышная: голос её дрожал, как и губы, словно она вот-вот расплачется. Должно быть, понимала, что её ждёт – сироту, которой больше некуда было идти.

Дзину стало жаль девушку, но ничем помочь он не мог. Его главной заботой была и оставалась безопасность госпожи.

Между принцессой и регентом тем временем разгорался спор.

– Мы должны отправляться налегке, куда нам брать с собой неповоротливую служанку! – стоял на своём Исао Сакума. Голос его был всё так же спокоен, но глаза из-под насупленных седых бровей взирали на принцессу с ледяной строгостью.

Обычно покорная, на сей раз принцесса не пожелала мириться с жестокой необходимостью оставлять во дворце, который вот-вот захватят мятежники, свою служанку, к которой, должно быть, успела привязаться. Дзин узнал этот упрямый блеск в глазах принцессы: сдаваться она не намеревалась, а драгоценные минуты тем временем утекали, словно роса, которая тяжёлыми каплями падает с лепестков хризантемы на пожухлую осеннюю траву…

Разгоравшемуся между регентом и принцессой спору положила конец сама О-Саэ. Низко поклонившись своей госпоже и Исао Сакуме, она выбежала из покоев, и принцесса не успела удержать девушку.

Когда торопливые шаги О-Саэ затихли в отдалении, регент веско проговорил:

– Постыдитесь, ваше высочество. Служанка оказалась куда решительнее вас. Она знает, в чём заключается её долг. Теперь ваша очередь показать это.

Принцесса ничего не ответила: лишь сжала кулаки так крепко, что на татами упала капля крови. В неверном свете бумажного фонарика, который регент держал перед собой, Дзин видел, как ярко заблестели глаза принцессы, словно та вот-вот готова была заплакать. В глубине их затрепетали синие отблески, словно трепещущие на ветру метёлки мисканта…

Нельзя. Поберегите силы.

Дзин вложил в эту мысль всю свою волю и направил принцессе. Похоже, та что-то почувствовала, потому как в следующий миг уже взяла себя в руки. Колдовские огни во взгляде принцессы угасли так же быстро, как и появились, и регент не успел заметить резкой перемены в своей подопечной и её телохранителе.

Плакать при мужчинах стыдились даже простолюдинки, что уж говорить о наследной принцессе? Хотя её можно было понять. По человеческим меркам её высочество была ещё ребёнком, к тому же потерявшим обоих родителей. Страну её раздирала междоусобица, грозившая перерасти в новую затяжную войну за передел власти, и жизнь принцессы, как и многих людей, могла оказаться в этой бойне лишь разменной монетой.

Сколько потерь ей ещё предстоит пережить за свою жизнь, думал Дзин. Должно быть, с меньшей из них ей придётся примириться прямо сейчас.

Принцесса шумно выдохнула: должно быть, Дзин и впрямь угадал направление её мыслей. Она направилась к своей постели – движения её высочества всё ещё были напряжёнными, но в них сквозила решимость.

Достав из потайного ящичка в изголовье небольшой свёрток, принцесса спрятала его за пазухой.

– Теперь я готова идти, – объявила она.

– Что это? – нечасто на морщинистом лице регента можно было увидеть изумление, но сейчас был как раз такой случай.

– Дорогие сердцу вещи, которые непременно следует сберечь.

Похоже, этот ответ удовлетворил Исао Сакуму, потому как мгновение спустя он уже, казалось, и думать забыл о таинственном свёртке и о недавней неприятной сцене со служанкой. Отодвинув раздвижную дверь и убедившись, что коридор в этой части дворца был тих и пуст, регент уверенно зашагал в сторону лестницы.

Даже несмотря на увечье, шаг старика был быстр и твёрд: сказывалась многолетняя военная выучка. Принцесса еле поспевала следом за ним, а Дзин замыкал их небольшое шествие. Его меч привычной тяжестью оттягивал пояс, все три кинжала, спрятанные в одежде на самый крайний случай, внушали ему уверенность в том, что за жизнь своей молодой госпожи он сможет постоять, что бы ни случилось.

Принцесса была подавлена: Дзин слишком хорошо знал её повадки и понимал, что означают эти поникшие плечи. Неужели она и впрямь так сильно переживает из-за служанки или же всё дело в страхе? Ведь никто до последнего не верил, что мятежники осмелятся штурмовать столицу и захватить дворец.

Как только стало известно о том, что оборону столицы прорвали, во дворце началась самая настоящая паника. Если на самом верхнем ярусе, где располагались покои императора и его семьи, не было ни души, то следующие четыре этажа дворца больше напоминали разорённый муравейник. Перепуганные слуги и придворные, с узелками в руках и за плечами, сновали по коридорам. Скрипели и хлопали раздвижные двери, откуда-то доносился детский плач.

В воцарившейся сумятице никто не обращал внимания на принцессу и её спутников. В нынешнем облачении и шляпе, чья тень почти полностью скрывала лицо, признать принцессу было попросту невозможно. Сейчас она больше напоминала прислужника, который вместе с телохранителем сопровождал господина регента к выходу из дворца.

Во дворе стояла не меньшая неразбериха, только теперь к людскому гомону добавилось тревожное ржание коней, стук копыт по мощёной дороге, ведущей к главным воротам, да скрип телег, на которых императорским гвардейцам подвозили недостающую экипировку и оружие, бочки с водой и маслом. В свете факелов и бумажных фонарей лица людей блестели от пота. Стоял самый разгар лета, и ночи были душные, а воздух – таким тяжёлым и густым, что становилось ясно: на Дайсин надвигается гроза.

Принцесса стала дышать тяжелее, она то и дело утирала лицо рукавом рубахи. Любая другая изнеженная придворная дама на её месте уже давно извела бы всех своими нескончаемыми стенаниями и капризами. Но её высочество ни словом, ни стоном не выдавала своей усталости и страха – лишь старалась держаться поближе к Дзину.

Луна и звёзды скрылись за низко нависшими тучами. Где-то в отдалении недовольно ворчал гром. Раскинувшийся в долине город почти целиком поглотила едкая дымка. Пожары полыхали всюду, куда хватало глаз, и с такого расстояния не разобрать было, то ли это мародёрствовали мятежники, то ли оборонявшие город специально поджигали телеги и заваливали улицы, чтобы задержать продвижение противника и не дать прорваться ко дворцу.

Долго задерживаться во дворе они не стали. С трудом вклинившись в толпу перепуганных обитателей дворца, принцесса и её спутники оказались по ту сторону замковых ворот.

Её высочество всё порывалась обернуться: то ли хотела бросить прощальный взгляд на замок, где прошла вся её жизнь, то ли высматривала кого-то в толпе беженцев – может быть, искала О-Саэ. Не давая ей отстать, Дзин подхватил принцессу под локоть, и вовремя – она вдруг запнулась о впопыхах брошенный кем-то узел и чуть не упала.

Плечи принцессы поникли ещё сильнее. Теперь она смотрела только себе под ноги и больше не оборачивалась.

Регент, стоило отдать должное его предусмотрительности, заранее позаботился о пути отступления. Неподалёку от крепостной стены, в тени парка, их уже ждал какой-то человек, держащий на привозя двух осёдланных коней. Витавший в воздухе страх передался и животным: один из коней рыл копытом землю, а второй то и дело скалил зубы и тревожно ржал.

Исао Сакума что-то тихо сказал коноводу, и тот, передав ему поводья, кивнул и влился в толпу людей, хлынувших из главных ворот. Вот только слуга пытался шагать против общего потока, что поразило Дзина. Какой приказ отдал ему регент? Наверняка человек этот был не простым коноводом: вряд ли Исао Сакума доверился бы первому попавшемуся слуге. Лица коновода Дзин так и не успел рассмотреть. Впрочем, в этом не было нужды: вряд ли они ещё раз встретятся. Чутьё подсказывало Дзину, что немногим удастся пережить эту ночь.

Верхом принцесса держалась неважно, и потому Дзин усадил её на круп своего коня. Исао Сакума, скривившись от боли, кое-как устроился в седле. О помощи он не просил, и Дзин, опасаясь оскорбить его, свои услуги предлагать не стал.

– На случай, если мы вдруг разделимся или меня убьют, езжай прямо к старой пристани, – велел регент, когда Дзин оседлал своего коня и подъехал ближе. – Там тебя будут ждать лодка и инструкции на тот случай, если дальнейший путь вы будете продолжать без меня.

О своей возможной гибели Исао Сакума говорил с таким хладнокровием, словно ему уже не раз доводилось умирать. Дзина всегда восхищала в людях подобная стойкость и принятие конечности своего бытия. Хотя ёкаи тоже были смертны, они всё же жили намного дольше. Может быть, именно поэтому духам никогда не приходило в голову размышлять о подобном.

Из парка они выехали быстро, и, преодолев мост надо рвом, понеслись вдоль реки. Гвардейцы, готовившие оборону моста, изумлёнными взглядами проводили двух всадников, мчавшихся туда, где шли бои. Но никто не посмел чинить им препятствий: должно быть, солдаты разглядели морду Дракона на генеральских наплечниках и поняли, кто был перед ними. Хотя Исао Сакума уже давно не командовал армией, не вёл своих людей в бой, а заседал на мягких подушках в приёмной зале дворца, воины помнили о его заслугах и продолжали чтить, будто бы он всё ещё был их командиром.

Теперь, когда они спустились в город, звуки битвы стали слышнее: палили ружья, отдалённым эхом доносились воинственные крики. Но ветер уносил большую часть звуков в сторону моря, и потому беглецы не могли разобрать ни слова: то защитники города кричали хвальбу императорскому роду, за который отдавали свои жизни, или же вопили мятежники, предвкушая скорую расправу над врагом?

Конь регента летел вперёд, словно гонимый ветром лист. Как бы Дзин ни старался понукать свою лошадь, которой с двумя всадниками было куда тяжелее, они всё же сильно отставали, пока наконец окончательно не потеряли Исао Сакуму из виду.

Вскоре гул выстрелов потонул в монотонном рёве пламени, которое подбиралось всё ближе к реке. Деревянные дома вспыхивали быстро, как солома, и тушить их было некому – многие жители или покинули город, или, взяв оружие, примкнули кто к защитникам столицы, а кто и к мятежникам.

От едкого дыма, заполонившего улицу своими цепкими щупальцами, принцесса закашлялась. До того она держала Дзина за пояс, но теперь убрала руки. К тому времени лошадь перешла на шаг: Дзин решил, что стоит дать ей небольшую передышку, пока он пытается понять, в какую сторону им ехать дальше.

Демоны бы побрали этот дым, который с каждым мгновением становился всё гуще! Он скрадывал знакомые очертания улиц, затапливал собою всё вокруг, так что в какой-то момент Дзину стало казаться, что они с принцессой во всём городе остались совершенно одни. К тому же запах гари перебивал собой все прочие, поэтому отыскать причал, доверившись чутью, нечего было и надеяться.

Чем дольше они стояли на месте, тем сильнее тревожилась лошадь. Она мотала головой и всхрапывала, словно близость огня пугала её.

Или же дело было в чём-то ином…

– Дзин, давай скорее уедем отсюда, мне здесь не нравится, – тихий и хрипловатый после недавнего приступа кашля голос принцессы звенел от тревоги.

Он и сам понимал, что долго задерживаться на одном месте не стоит, и потому направил лошадь в ту сторону, откуда не так сильно смердело гарью. Принцесса то и дело оборачивалась. Она снова обхватила Дзина за пояс, и на сей раз руки её ощутимо дрожали.

Для человека у неё было сильное чутьё: Дзин не раз убеждался в том, что дар принцессы намного глубже, чем она могла осмыслить и принять. Ветер приносил ей новости со всех земель и даже из-за моря. А иногда она могла прозревать сквозь толщу ушедших или грядущих времён и слышать голоса тех, кто давно ушёл.

Но на сей раз Дзин и сам чувствовал: что-то затаилось в густой тени и наблюдало за ними. До него доходили слухи о том, что к восстанию клана Мейга примкнуло множество колдунов, но об участии ёкаев в войне Дзину ничего известно не было. Некоторые духи любили поживиться на местах сражений. Столько силы утекало из мёртвых тел, столько непрожитых лет…

Однако затаившийся в тени ёкай явно был не из их числа. Его не интересовали жертвы восстания, которые стали попадаться на пути всё чаще. Он неотрывно следовал за Дзином и принцессой, стараясь не показываться на свету. Лишь однажды Дзин увидел голодный блеск в глазах ёкая – их у него, казалось, было больше, чем костей в логове одержимого злым духом медведя. Несомненно, он чуял силу принцессы – некоторые ёкаи любят охотиться на людей, имеющих способности к колдовству.

– Ты не получишь её, убирайся отсюда, – прошипел Дзин. В присутствии людей он никогда не говорил – всё равно они не услышали бы его голоса. Вот почему все считали его немым, и Дзин не спешил развеивать это заблуждение.

Но принцессе мир духов был ведом ничуть не хуже, чем Дзину – мир людей, и потому она вздрогнула, заслышав его слова. Теперь и она заметила их преследователя, отчего задрожала ещё сильнее.

Ёкай в ответ лишь раззявил пасть, откуда вылез длинный мясистый язык, и облизнулся, разбрызгивая ядовитую слюну. Принцесса ещё крепче вжалась в спину Дзина, а тот всё понукал и понукал лошадь, чтобы она мчалась быстрее. Перепуганное животное и без того неслось вперёд из последних сил: увидеть духа оно не могло, но исходившую от него злобу наверняка чуяло.

Многоглазый ёкай был медлителен, и потому вскоре начал заметно отставать. Чтобы окончательно сбить его со следа, Дзин повернул в сторону ещё не охваченного огнём квартала. Теперь, когда дыма вокруг стало меньше, Дзин сумел понять, где они находились. Старый причал, о котором говорил Исао Сакума, был уже совсем близко. В налетевшем ветерке Дзин ясно ощутил дыхание реки…

Но очередной дух, преградивший им путь, возник впереди так неожиданно, что Дзин едва успел подхватить принцессу и спрыгнуть со спины обезумевшей от ужаса лошади. Она так и не успела остановиться, и огромный ёкай, который занял собой всё свободное пространство между стенами стоявших напротив домов, раззявил пасть, куда лошадь и угодила.

Дух сомкнул челюсти, и хребет несчастного животного оглушительно хрустнул. Дзин не стал дожидаться, когда ёкай дожуёт останки и переключится на них. Крепко прижимая к себе принцессу и не давая ей смотреть на брызнувшую во все стороны кровь, Дзин высвободил силу, которая вскипала в его крови вместе с яростью…

В один миг тело его удлинилось, человеческие руки превратились в когтистые лапы с мягкими подушечками на месте ладоней. Кожа покрылась лоснящейся белой шерстью, а на лбу и спине прорезались костяные наросты, покрытые древними защитными символами: их когда-то наносила мать.

После обращения он стал куда больше, чем застрявший между домами ёкай. И тот, увидев, кто стоит перед ним, задрожал от испуга.

– Пошёл прочь, ничтожество, – прорычал О-Дзи́ру.

Одного сурового взгляда было достаточно, чтобы дух лишился всех своих сил. Сожравший лошадь ёкай испуганно пискнул и, превратившись в тёмную тень, шмыгнул в какой-то проулок и был таков.

Не стоило вставать на пути у того, кто был ему не по зубам.

Теперь, когда О-Дзиру снова был самим собой, весь мир стал словно объёмнее и ярче. Он ощутил отголоски страха, исходившие от изгнанного им духа. Преследовавший их многоглазый ёкай тоже поспешил улизнуть, пока гнев О-Дзиру не обрушился и на него.

Хотя прежде принцессе не доводилось видеть истинного облика своего телохранителя, в биении её силы не ощущалось испуга. Любой другой колдун на её месте давно бы обмер от ужаса или бросился бежать, но её высочество могла видеть глубже, чем прочие из её рода, и потому ощущала лишь благоговение и восторг.

Живая сила струилась по его жилам, переполняла от хвоста до подушечек лап, и О-Дзиро издал ликующий рык, от которого содрогнулись все стоящие окрест дома.

Убедившись, что принцесса крепко держится за длинную белую шерсть на его груди, О-Дзиро со всей силы оттолкнулся от земли и взмыл в небо.

Он уже и забыл, каково это – летать. Какая чистая радость охватывает, когда ночное дыхание ветра ласково гладит по шерсти, нашёптывает пожелания счастливого пути…

Иначе и быть не может, если ты – Бог Дорог.

Эта почётная должность досталась О-Дзиро, когда роговые наросты на его спине окончательно окрепли. Несколько сотен людских жизней можно было прожить за этот срок, который пролетел как один миг. Казалось бы, ещё вчера О-Дзиро повстречался с первым из Дайго, когда он был лишь простым монахом. Храбрый и самоотверженный, у него было сердце настоящего дракона. Родись он ёкаем, стал бы одним из Великих Князей. Маленькая принцесса была очень на него похожа и лицом, и нравом. Мягкая и сострадательная, но, как и подобает истинному правителю, с волей порой твёрже алмаза. Кровь брала своё, от этого никуда нельзя было деться, как и от того, что предназначено судьбой…

Принцесса дрожала от недавно пережитого ужаса, к которому теперь добавился новый страх – они летели так высоко, чтобы другие ёкаи не могли до них добраться.

И откуда те двое взялись у них на пути? – сердился О-Дзиро. Долгая жизнь среди людей научила его не верить в совпадения и не искать простых объяснений. Те духи будто бы точно знали, где проедет принцесса, и поджидали их. Кроме приближённых регента, никому не было известно о том, что её высочество покинет дворец. Выходит, и среди этих людей могли затесаться предатели.

Но поразмышлять об этом дольше О-Дзиро не успел. Прямо в хребет ударила молния, и полный боли рык божества огласил окрестности. В ответ на гнев Бога Дорог содрогнулась земля, и даже стоявший на возвышении императорский дворец пошатнулся, будто вот-вот собирался рухнуть, как сложенный из бумаги домик…

* * *

В чувство его привёл зов – такой сильный и властный, что разум не сумел на него не отозваться, хотя тело было ослаблено и изранено.

Поначалу, только открыв глаза, Дзин некоторое время не мог понять, где находится и что с ним случилось. Но затем память услужливо подбросила воспоминания о том, что было после того, как он принял истинный облик.

Полёт по ночному небу над охваченным пожаром городом.

Тонкие пальцы, уцепившиеся за шерсть на груди.

Молния…

Лишь теперь Дзин почувствовал холод дождевых капель, струившихся по лицу. Дождь заливал из пробитой крыши, и Дзин какое-то время тупо пялился в тёмное небо.

Разве летом бывает такой холодный дождь?

С трудом подавив накатившую слабость, Дзин приподнялся на локтях и со стоном сел. Похоже, он упал на чей-то дом: повсюду валялись обломки стропил и мебели, рваные сёдзи…

Но где же принцесса?

Дзин попытался было позвать её, но что-то мешало ему, словно комом встало поперёк горла. Вдруг грудь словно стянуло раскалённым обручем, и он хрипло закашлялся. По подбородку потекло нечто вязкое и тёплое. Стерев струйку тыльной стороной ладони, Дзин увидел кровь.

Похоже, его телесной оболочке осталось недолго. Удивительно, как она вообще ещё держалась: обычные люди после удара молнии и падения с такой высоты не выживают. Должно быть, божественная сила пока ещё поддерживала оболочку и не давала умереть.

Вот только Дзин не был уверен, что поддержки этой хватит надолго.

Справившись с очередным приступом кашля, Дзин тихонько окликнул принцессу. Но никто не отозвался: лишь зов, пробудивший его от беспамятства, снова яркими искрами рассыпался где-то в отдалении. Это внушало надежду: зов крови Дайго он не спутал бы ни с чем другим. Значит, принцесса была ещё жива. Нужно как можно скорее отыскать её и доставить в безопасное место.

Шатаясь, Дзин поднялся на ноги. Прицепленный к поясу меч он потерял, а вот все три кинжала по-прежнему были при нём. Что ж, хоть какая-то хорошая новость. Без оружия в охваченном смутой городе ему могло прийтись совсем тяжко.

Взобравшись на обломки массивного комода, Дзин с трудом подтянулся на дрожавших от слабости руках и вылез на крышу. Спина и бока болели так, будто его пытались забить насмерть в какой-то подворотне и лишь чудом он спасся.

Что ж, в какой-то степени так оно и было.

Ледяные капли дождя пробирались за шиворот, неприятно стекали по лицу. Соломенные сандалии совсем промокли, и каждый шаг Дзина отдавался неприятным чавканьем – будто кто-то хлебал остывший бульон. Дзин порадовался тому, что дом, на который он упал, был крыт соломой, а не черепицей – иначе он не сумел бы сделать и шагу, не переломав себе обе ноги.

Его одолевали всё новые приступы кашля, и каждый раз крови отходило всё больше. Её медный привкус тяжестью оседал на языке, но Дзин вскоре перестал обращать на него внимание. Если бы у него были силы, он со всех ног бросился бы на зов, который вёл сквозь улицы, заваленные телами и обломками обгоревших домов. Но человеческое тело слабело с каждым мгновением, и Дзин еле переставлял ноги. В конце концов при первой же возможности он спустился с крыш: ещё одного падения Дзин мог попросту не пережить. Кто тогда защитит её высочество?

Нужно продержаться ещё немного, твердил Дзин, заставляя себя двигаться дальше. Посадить принцессу на лодку – а там уже и до гор рукой подать…

Близость к земле, родной стихии, придала ему сил, и Дзин даже сумел ускорить шаг, насколько это было возможно при его состоянии. Его шатало из стороны в сторону, словно хмельного, и он то и дело хватался за стены домов. Зов крови Дайго не смолкал, и только осознание того, что принцесса всё ещё жива, давало ему силы не отвлекаться на стоны раненых, которые изредка доносились из-под почерневших от копоти обломков.

Он не может спасти всех. Не может отдать остатки своих сил всем, кто нуждается в помощи. Если принцесса погибнет, то жертва павших защитников столицы окажется напрасной…

Словно в насмешку над его надеждами где-то в отдалении вдруг раздался истошный женский крик. Дзин с трудом заставил себя перейти на бег. Кровь бешено стучала в висках, перед глазами то и дело стлалась тёмная пелена, словно пытаясь отрезать его от остального мира.

Не сейчас, только не сейчас. Дай мне ещё немного времени…

Никогда ещё человеческая личина не казалась ему такой неповоротливой, как в эти минуты, которые тянулись дольше, чем вечность, пока Дзин бежал в ту сторону, откуда доносилось эхо уже отзвеневшего крика. Он молился Сэйрю – молился так истово, как никогда в жизни.

Я готов исполнить свой долг и умереть. Только пусть Дайго-но Химико спасётся, пусть живёт…

Зов привёл его прямиком к дворцовым воротам – точнее, к тому, что от них осталось. Сбылись худшие опасения регента и его приближённых – дворец пал. Но отчего зов привёл его сюда? Неужели…

Какая-то сила разметала обломки ворот по двору, оборвав жизни многих защитников дворца. Те немногие, кто уцелел, лежали на залитых кровью камнях, которыми была вымощена подъездная дорога. Они провожали Дзина пустыми и равнодушными взглядами. Никто не пытался задержать его, окликнуть, да и Дзин не стал тут задерживаться. Этим людям ничем нельзя было помочь.

Страна Корней уже распахнула для них свои врата…

Зов вёл дальше, и чем ближе Дзин подбирался ко дворцу, тем тяжелее становилось у него на сердце. Принцессы не должно было быть здесь. Глупое человеческое дитя, ну зачем, зачем ты вернулась?..

Со стороны дворца снова закричала женщина, и Дзин, собравшись с последними силами, припустил вперёд по скользкой от дождя и пролитой крови дороге.

Площадь у самого дворца была завалена телами солдат, до последнего вздоха защищавших дворец. Среди тусклого блеска доспехов Дзин разглядел и пёстрые кимоно придворных: как он и предполагал, убежать успели далеко не все.

Дзин крался вдоль полуразрушенной крытой галереи, которая вела в один из павильонов в саду. Раньше это место оглашалось пением птиц и бренчанием кото или сямисэна, в игре на которых упражнялись фрейлины принцессы. Теперь же дворец накрыла глубокая тишина, словно одни лишь мёртвые остались править этим местом.

Но чутьё подсказывало Дзину, что это не так. И наверняка то были захватившие дворец мятежники: останься в живых кто-то из солдат, они наверняка продолжили бы сражаться, и звуки боя были бы слышны ещё на подступах ко дворцу.

Когда Дзин проходил мимо лежавшей ничком бедно одетой женщины – должно быть, прислуги, – тело её вдруг неестественно изогнулось. Дзин сделал шаг в сторону и выхватил кинжал из ножен на поясе. Даже если какой-то дух вздумал поглумиться над мёртвыми и занять их тела, Дзин быстро пресечёт столь неуместное в подобных обстоятельствах веселье.

Но в следующий миг, когда из-под тела женщины показалась детская ручонка, Дзин понял свою ошибку. Он перевернул убитую и тут же столкнулся с огромными, полными слёз глазами.

Мальчишке на вид было не больше пяти. Он дрожал, не сводя взгляда с кинжала, который Дзин всё ещё сжимал в руке.

– Мама, – едва слышно прошептал он, слабо тряся за плечи безмолвное тело.

Вдруг за пеленой дождя, у самого входа во дворец, зашевелились какие-то тени. Звякнул меч, раздался чей-то надсадный хрип… Похоже, искали раненых и добивали.

И мальчишку непременно убьют, если найдут, – кто станет жалеть осиротевшего оборванца? Дзин осторожно опустился рядом с ним на колени и заглянул мальчишке в глаза.

– Тебе нужно бежать, – твёрдо произнёс он, не уверенный, впрочем, что ребёнок поймёт хотя бы слово. – Мать отдала жизнь, чтобы спасти тебя. Сделай всё для того, чтобы эта жертва не оказалась напрасной.

С этими словами Дзин сунул мальчишке кинжал, который казался неестественно огромным в по-детски тонких ручонках, а затем потрепал его по голове и направился в ту сторону, откуда прежде доносился крик женщины. Он сделал для ребёнка всё, что мог: остальное теперь от него не зависело.

Когда позади раздался чей-то торопливый топот, Дзин оглянулся. Мальчишка, сжимая кинжал в руке, улепётывал по подъездной дороге со всех ног. Если он выживет, из него вырастет сильный воин, крепкий и телом, и духом, подумал Дзин.

Когда впереди замаячили две внушительные фигуры, Дзин едва успел спрятаться за обломками перевёрнутой телеги. Рядом с ним лежали двое мертвецов: одного придавило колесом, отчего бедняга, похоже, и умер, а второму отрубили голову, и он упал тут же, совсем рядом. Дзин заметил на поясе павшего кинжал и тихонько вынул его из ножен. Оружие наверняка ему ещё пригодится.

Здоровяки тем временем подходили всё ближе к тому месту, где затаился Дзин, и он заметил, что на их доспехах не было гербов и каких-либо знаков отличий. Мятежники. Сброд, собранный кланом Мейга со всей империи.

Лица воинов были скрыты за тёмными платками, и они чуть ли не волоком тащили под локти девушку в роскошном многослойном кимоно. Хотя оно промокло от дождя, Дзин сразу узнал одеяние принцессы, расшитое золотой нитью…

Он застыл на месте, не в силах поверить в увиденное. И, словно звонкая пощёчина, его посетила отрезвляющая мысль: пока он прохлаждался после неудачного приземления, её высочество поймали, и теперь даже самый неудачливый игрок не даст за её жизнь завалящего медного сэна…

Принцесса снова закричала не своим голосом и попыталась вырваться из хватки тюремщиков. Но не тут-то было: один из них так сильно встряхнул девушку, что голова её безвольно мотнулась в сторону, как у детской тряпичной куклы.

Должно быть, крик отнял у неё последние силы, потому как больше принцесса не сопротивлялась грубому обращению и стерпела даже то, что её поставили на колени – прямо перед павшими солдатами и придворными. Лишь теперь, когда принцесса была к нему так близко, Дзин увидел, что она напудрена. Из длинных тёмных волос принцессы кто-то не очень умело соорудил отдалённое подобие сложной парадной причёски. Дождь смыл часть белил, отчего лицо принцессы казалось каким-то застывшим и неживым, а из наспех сделанной причёски выбилось несколько тёмных прядей, которые струились по поникшим плечам, словно попавшая в воду тушь.

Неожиданно ведущие во дворец ворота распахнулись, и через порог шагнула молодая женщина. Она была невысокой и изящно сложённой, её нарочито лёгкая и беззаботная походка составляла резкий контраст с залитой кровью площадью перед дворцом. Так вольготно себя будет чувствовать только тот, кто безоговорочно уверен в своей победе. Должно быть, женщина играла не последнюю роль в подготовке восстания.

Только когда она подошла к стоявшей на коленях принцессе почти вплотную, Дзин сумел получше рассмотреть её лицо – и тут же замер, поражённый увиденным.

То была придворная целительница.

Когда она склонилась над принцессой и спросила что-то, а та не удостоила её ответом, целительница подняла узкую бледную ладонь и отвесила звонкую пощёчину. Дзину стоило немалых трудов, чтобы удержаться на месте и не выдать себя раньше времени. О, теперь он всё понял!

Подлая змея! Как посмела она поднять руку на кровь Дайго? Жалкая гадина, которую покойный император по слабости пригрел и облагодетельствовал… Вот как она отблагодарила его за оказанную милость?

Возгоревшийся в сердце гнев придал Дзину сил. Он понял, как следует поступить, и потому, сделавшись невидимым, поднялся из своего временного убежища во весь рост.

В каждом рукаве у него было припрятано по кинжалу, и ещё один он снял с пояса убитого воина. Дзин крепко зажал его в кулаке и медленно, словно затаившийся в высокой траве хищник, начал приближаться к той, которую он должен был раздавить раз и навсегда.

Ещё восемь шагов, и кинжал найдёт свою цель. За всю свою нечеловечески долгую жизнь Дзин ещё ни разу не промахивался.

Семь…

Предательница, чьё имя недостойно было звучать в присутствии крови Дайго, вдруг схватила принцессу за волосы и потянула на себя.

Шесть…

Лицо принцессы было залито слезами. Худенькие плечи тряслись от едва сдерживаемых рыданий.

Пять…

Она воздевала свои тонкие руки к небу. Искусанные до крови, её губы шевелились, но до Дзина не долетало ни слова.

Четыре…

Мучительница снова склонилась над принцессой. Пока она шептала ей что-то, Дзин успел метнуть кинжал прямо в шею одного из воинов, стоявших чуть поодаль от женщин.

Три…

Смертельно раненный воин тяжёлым кулем свалился на землю, но охваченная неистовством целительница, казалось, ничего вокруг себя не замечала. Но от второго воина не укрылась гибель его товарища, и он, обнажив меч, принялся озираться – остававшегося невидимым Дзина он попросту не мог заметить. Дзин же тем временем подготовил к броску второй кинжал.

Два…

Рука Дзина среагировала быстрее, чем разум, и предательница отшатнулась от принцессы, прижимая руки к окровавленному лицу…

Один…

Третий кинжал, заготовленный для оставшегося в живых воина, нашёл свою цель. Но Дзин не мог и представить, что здоровяк соберёт все силы для последнего в своей жизни броска и окажется подле принцессы. Он занёс меч над головой её высочества, и последним, что Дайго-но Химико увидела перед смертью, было лицо её убийцы.

Когда Дзин понял, что не успеет даже отбросить противника в сторону с помощью магии, было слишком поздно: острое лезвие отсекло принцессе голову, словно то был побег молодого бамбука.

Дзин услышал чей-то пронзительный вопль. И когда кровь хлынула из горла принцессы, он понял, что крик этот вырывался из его груди…

Глава 7. Уми

Служанка затянула пряди на висках сильнее, чем требовалось, и Уми сдавленно охнула.

– Ах, простите! – тут же всполошилась служанка и чуть ослабила хватку. – Так лучше?

Уми кивнула, и девушка, что-то тихонько напевая себе под нос, ловко закрутила густые чёрные пряди и подоткнула их гребнем. Уми видела, как мелькали руки служанки в отражении зеркала, стоявшего на низеньком столике. Уми сидела в одном нижнем кимоно – белом и лёгком, как утренняя дымка над рекой. Обнажённых ног ласково касался приятный ветерок, который задувал в открытое окно. Дневная духота постепенно начинала спадать, и совсем скоро ей на смену должна была прийти приятная вечерняя прохлада. Уми с нетерпением ждала этого момента. Быть может, если смотрины пройдут хорошо, ей удастся перед ужином ненадолго улизнуть из дома и погулять у реки.

Голос служанки прервал размышления Уми:

– Как вам причёска, молодая госпожа?

Девушку звали Нон, и она была едва ли старше самой Уми. У неё было округлое веснушчатое лицо с большими, будто бы вечно удивлёнными глазами. Обычно Уми одевалась и делала себе причёски сама, но по особым случаям к ней в помощь присылали Нон. По части причёсок и макияжа Нон и впрямь была большой умелицей, хотя в основном она помогала Томоко работать на кухне.

Уми покрутила головой, осматривая себя в зеркале.

– Мне нравится. Но, кажется, чего-то всё-таки не хватает, – с сомнением проговорила она.

Нон закивала.

– Вот и мне так показалось, молодая госпожа. Нужно что-то, что подчеркнуло бы нежный цвет вашего наряда.

Уми покосилась на персикового цвета кимоно, аккуратно повешенное на стойку, чтобы ткань не измялась раньше времени. Она знала, какое украшение подошло бы к кимоно больше прочих. Но о шпильке, принадлежавшей матери, даже думать не хотелось.

С другой стороны, отец будет доволен, если она наденет кандзаси именно сегодня, на первые смотрины. Уми чувствовала себя неловко за то, что так толком и не поблагодарила отца за подарок. Он столько лет хранил эту шпильку, даже подыскал для неё такую удивительную шкатулку…

– Есть у меня кое-что, – проговорила Уми и указала Нон на шкатулку, где лежала кандзаси. Служанка тут же поспешила принести её, и Уми аккуратно нажала на маленькую бабочку на крышке шкатулки.

– Какая красота! – выдохнула Нон, стоило ей только увидеть изящную кандзаси.

Да, с этим и впрямь было трудно поспорить: в лучах уходящего дня золотые ножки шпильки сверкали ярче прежнего. А коралловый шарик и впрямь должен был чудесно оттенить чёрные волосы Уми, добавив её облику нежности и утончённости.

Нон так загорелась идеей украсить причёску этой шпилькой, что Уми не стала её отговаривать. Она утешала себя тем, что шпильки на себе она не увидит, даже повернувшись боком к зеркалу: Нон осторожно вставила её в самую середину причёски, на затылок.

Закончив с причёской, служанка опустилась на колени рядом с Уми и открыла шкатулку, где хранилась косметика. Самая сложная часть подготовки осталась позади: с макияжем привычные руки Нон должны были справиться быстро.

Если в любой другой день Уми с интересом наблюдала бы за работой служанки, чтобы потом суметь сделать такую же изящную причёску своими силами, то сегодня мысли её были далеко.

Надо же было такому случиться, чтобы колдун сам пришёл к ней – да ещё и ровно в тот же день, когда она только узнала о своём проклятии! Знала ли бабушка Абэ, кого посылает в усадьбу Хаяси, или же это не более чем удачное стечение обстоятельств? Как бы то ни было, оно оказалось Уми только на руку.

Она совсем не испугалась, когда узнала, что Ямада колдун. Он не производил впечатление плохого человека и полного мерзавца, какими принято было выставлять всех колдунов без разбору. Судя по его скромной одежде, непривычно короткой стрижке и огромному деревянному, с медными кольцами посоху, Ямада был странствующим монахом. Они редко забредали в окрестности Ганрю – слишком уж далеко город находился от известных Уми монастырей и больших храмов, – но иногда это всё же случалось. А священники и монахи, насколько Уми слышала, не подвергались преследованиям со стороны тайной полиции. Так что ей было нечего бояться – никто не посмеет обвинить её в связи с колдуном.

Поделившись с Ямадой своей бедой, Уми почувствовала себя намного спокойнее, словно доверилась старому и надёжному товарищу, который обязательно поможет ей. Она привыкла, что у окружавших её мужчин слова никогда не расходились с делами, и потому была уверена в том, что Ямада не подведёт.

«Пока вам опасаться нечего, – заверял Ямада. – Проклятие только недавно проявило себя – для того, чтобы начать действовать в полную силу, потребуется время. Другие люди не смогут увидеть отметину на вашем предплечье, так что неудобных вопросов можете не бояться. А я обязательно отыщу способ, как вам помочь…»

Лицо у Ямады было подвижным и добродушным, а когда он говорил, то смотрел прямо в глаза, открыто и честно. Вряд ли у этого человека за душой скрывались какие-то тёмные тайны. Уми даже немного устыдилась того, что позволила себе насмехаться над ним сегодня…

– Что, тебе красавчик-монах тоже запал в душу?

О-Кин по обыкновению своему подкралась очень тихо. Уми вздрогнула от неожиданности, чем очень испугала Нон, которая ни видеть, ни слышать ёкай не могла.

– Ах, ну вот! – всплеснула руками Нон. – Помада размазалась…

– Прости, это моя вина, – проговорила Уми, стараясь не смотреть на ужимки О-Кин, которая от смеха чуть не закатилась под низенький столик.

– Нет-нет, что вы! Сейчас я принесу немного воды и подкрашу губы заново.

И Нон торопливо скрылась в коридоре. Уми дождалась, пока шаги служанки стихнут на лестнице, и повернулась к О-Кин.

– Сколько раз я просила тебя не говорить со мной в присутствии других людей?

Но ёкай лишь отмахнулась от неё. Она уселась перед зеркалом и принялась подкрашивать губки, гримасничая, как неопытная актриса из дешёвого уличного балагана.

– Да ладно тебе. Все они и так знают, что ты немного с приветом.

Уми с трудом удержалась от того, чтобы не толкнуть О-Кин прямо под локоть, чтобы на её лице так же заалела полоса смазанной помады.

– Ну так что, О-Кин угадала? – не унималась ёкай, хитро косясь на Уми в отражении зеркала. – Тебе понравился этот монашек? У тебя был такой мечтательный вид, словно ты уже грезила о вашей свадьбе! Или твоё сердце уже навеки отдано другому? Ах, бедный мальчик! Сомнений нет, ты ему точно запала в душу – он с тебя глаз не сводил!

– Глупости какие! – нахмурилась Уми. – Мы с ним просто разговаривали – на кого ещё ему было смотреть? Не на тебя же?

– О-Кин была бы не против, – хихикнула она. – Но, поверь, ты пришлась ему по сердцу – у О-Кин на такие вещи нюх! Вот увидишь, не пройдёт и недели, как он позабудет все свои обеты и придёт к тебе с признанием…

Уми лишь хмыкнула и покачала головой. Поддерживать шутливое настроение О-Кин и смеяться над Ямадой ей совершенно не хотелось.

– Ты слишком напряжена. – Ёкай закончила краситься и снова повернулась к Уми. – Мужчины не любят зажатых девушек. Так тебя никто и замуж не возьмёт.

– Да я туда и не рвусь, – пожала плечами Уми.

О-Кин смерила её странным взглядом, но ничего больше не сказала. Пока Нон не вернулась, Уми решила не тратить время попусту и начать одеваться. Хотя, если бы на то была воля Уми, наряжаться и краситься на смотрины она бы точно не стала, а отправилась на встречу с будущим супругом такой, как в обычной жизни, – в простенькой рубахе и штанах-хакама, без вычурной причёски и макияжа, за которым порой с трудом удавалось разобрать черты лица.

Ведь если так подумать, все эти смотрины – сплошной обман, особенно для мужчин. На смотринах он видит наряженную и скромную красавицу, а после свадьбы окажется, что молодая супруга и лицом-то особо не вышла, да и характер у неё оставляет желать лучшего. Так к чему всё это притворство? Уми много раз слышала истории о том, как вскоре после свадеб мужчины отсылали своих жён обратно к родителям и просили о разводе. И причины на то были разные: кто-то свекрови не угодил, из кого-то не вышло приличной хозяйки или матери, третьи были пойманы на изменах, а четвёртые сами доводили мужей до развода, лишь бы больше не видеть их попоек и гулянок да не слушать потом остаток ночи оглушительный храп на весь дом…

Вскоре вернулась Нон, и при ней О-Кин стала вести себя приличнее. Служанка быстро подправила макияж, помогла Уми красиво завязать пояс, и вот, наконец, с приготовлениями было покончено.

Судя по оживлённым голосам, доносившимся с первого этажа, вся усадьба Хаяси пришла в движение. Топот служанок, натиравших полы и украшавших чайную к встрече гостей, голос Томоко, которая руководила работами и наверняка вертелась как сверчок в клетке, – такое оживление воцарялось в доме только по большим праздникам. А смотрины, вне всяких сомнений, можно было назвать событием, далеко выходящим за рамки привычных будней любой семьи в империи Тейсэн.

Наконец, к назначенному часу Уми осторожно спустилась на первый этаж и прошла в чайную, двери которой были полностью раздвинуты, обнажая убранство комнаты со всех сторон.

По углам чайной и на невысоком комодике стояли хрустальные вазы с живыми цветами. Такие вазы везли из самого Глэндри, где, если верить слухам, о фарфоре и знать не знали. Хрусталь был полупрозрачный и твёрдый, а, если по нему ударить ногтем, он издавал приятный и высокий звон.

К середине восьмого месяца уже вовсю цвели лилии и подсолнухи, вьюны и цветы, которые в народе называли «любящим сердцем». Алые соцветия их и впрямь напоминали форму человеческого сердца, и потому цветами этими часто обменивались друг с другом влюблённые и ими же потом украшали свадебные церемонии. Какая-то умелица красиво расставила цветы по вазам, отчего чайная сразу приобрела нарядный и праздничный вид.

На время смотрин из чайной вынесли курильницу с тлеющими благовониями: аромат цветов был настолько крепким и стойким, что его одного было более чем достаточно. Не хватало ещё, чтобы на смотринах кому-то стало дурно!

Возле низенького столика Уми уже ждал отец: он тоже по такому случаю приоделся в тёмно-зелёное кимоно с широким поясом, украшенным вышивкой из золотой нити. Стоило Итиро Хаяси увидеть дочь, как глаза его радостно блеснули, и он с одобрением закивал. Уми отметила, что давно не видела отца таким расслабленным и спокойным.

Уми поклонилась ему и опустилась на положенное ей место, по левую руку от отца. С правой стороны от главы дома должна была сидеть мать невесты, или её бабушка, или же наставница девушки. Но других родственников, кроме отца, у Уми не было, а её наставницу Итиро отпустил с тех пор, как Уми начала работать в игорном доме. Поэтому сегодня место по правую руку от отца пустовало.

Отец ободряюще улыбнулся Уми, и та почувствовала себя немного увереннее. Хотя волнение, от которого она ещё так недавно пыталась смело отмахнуться, постепенно брало своё. Уми надеялась лишь, что у неё не будут сильно дрожать руки, когда придётся разливать гостям чай – сегодня это была её прямая обязанность, чтобы продемонстрировать сватам и жениху, что она готова стать полноправной хозяйкой дома.

Сваты приехали вовремя, минута в минуту. Колокол в ближайшем к усадьбе святилище Сэйрю ещё не закончил отбивать час Обезьяны, как они уже деловито вплыли в чайную.

Их было двое, мужчина и женщина, обоим лет за пятьдесят. Они были похожи друг на друга, как брат и сестра, но на деле, как Уми уяснила из велеречивых приветствий, которыми обменялись присутствующие, эти двое являлись родителями жениха.

Видимо, долгие годы брака делают людей похожими ничуть не хуже кровного родства.

Следом за родителями в чайную вошёл и сам жених. Это был коренастый молодой мужчина, краснощёкий и крепкий, как бочонок с солёной рыбой, которую принято заготавливать перед празднованием Нового года. Он чинно со всеми раскланялся и уселся прямо напротив Уми, которая не шевельнулась с тех самых пор, как сваты показались на пороге.

– Кажется, женишок-то будет низковат, – услышала Уми позади себя знакомый вкрадчивый голосок.

Ей даже не пришлось поворачивать голову, чтобы узнать в говорившей О-Кин. Уми не сомневалась, что дзасики-вараси не пропустит такого веселья – и вот ёкай и впрямь была здесь.

Уми не могла не признать, что О-Кин была права. Жених был как минимум на полторы головы ниже Уми, а это уже большой недостаток. Какой мужчина стерпит жену выше себя?

Тем временем Томоко принесла чай, и Уми принялась осторожно, выверяя каждое движение, разливать напиток по фарфоровым пиалам. Уми упорно старалась не смотреть в тот угол, где обосновалась О-Кин, но ёкай всё не унималась. Словно ручная обезьянка, она вдруг принялась скакать между гостями и корчить уморительные рожицы, пользуясь тем, что кроме Уми её больше никто не видел.

Когда ёкай подобралась поближе, Уми изловчилась и незаметно ткнула её локтем в бок. Хихиканье тут же стихло, но в отместку О-Кин начала щекотать Уми пальцы ног, скрытые под полами кимоно. Уми пришлось тихо шикнуть на неё – иначе ёкай бы от неё не отстала.

На счастье, никто шёпота Уми не услышал – как раз в этот момент жених оглушительно чихнул, и всё обошлось.

Разговор вели по большей части отцы будущих молодожёнов. Они обсуждали детали брачного договора: что будет в приданом невесты, сколько родители жениха готовы вложить в свадьбу, где отмечать торжество и кого звать – обговаривалось всё, что только можно.

Мать суженого, обмахиваясь веером, пристально осматривала Уми, словно товар на рынке, который не внушал ей никакого доверия. Когда Уми только разливала чай, женщина так пристально уставилась на неё, стараясь не упустить ни одного движения будущей невестки из виду, что Уми стало не по себе. Если ей придётся находиться под таким приглядом всю оставшуюся жизнь, то она лучше переоденется мужчиной и останется при клане простым «мальчиком» на побегушках.

Жениху же было откровенно скучно. Сначала он глазел по сторонам – старинный комод, стоявший в дальнем углу чайной, он разглядывал дольше, чем Уми, – а потом, когда и это занятие ему наскучило, принялся ковырять заусенец на пальце. Когда тот начал кровоточить, жених без лишних разговоров приложил рану ко рту и сидел так до тех пор, пока его незаметно не одёрнула мать.

– Жалкое зрелище, – вздохнула О-Кин, которая уже, никого не стесняясь, уселась прямо у низенького столика и опёрлась на него локтями.

На лице Уми не дрогнул ни один мускул, когда вконец разошедшаяся О-Кин показала ей язык. Уми стоило больших усилий сдержать улыбку – не пристало невесте веселиться на собственных смотринах.

Когда же её тягостная повинность была, наконец, окончена, Уми поднялась к себе и устало опустилась на татами. После начала смотрин не прошло и двух часов – даже час Петуха[10] ещё не пробил, – а она была совсем без сил.

Жених ей не ровня – это понимала даже О-Кин. Отец, похоже, тоже не был доволен прошедшими смотринами. Хотя он и вёл себя безукоризненно вежливо по отношению к гостям, Уми сумела уловить на лице отца тонкую, хорошо запрятанную под маской любезности неприязнь. Эта семья зажиточных торговцев оказалась не столь влиятельна, как рассчитывал Итиро Хаяси. К тому же отец жениха оказался прижимистым: на свадебной церемонии он хотел сэкономить как можно больше, но от богатого приданого невесты отказываться тем не менее не намеревался. Поэтому Уми нисколько не сомневалась в том, что эту чудесную семью она сегодня видела в первый и последний раз.

Солнце тем временем давно спряталось за горной грядой – совсем скоро на город опустятся сумерки, и тогда о прогулке можно будет забыть до завтрашнего утра. Уми отвыкла весь день сидеть на одном месте, а потому решила быстро переодеться и хотя бы ненадолго сбегать на набережную.

Однако не успела Уми позвать к себе кого-нибудь из служанок, чтобы ей помогли снять кимоно, как в комнату заглянула Томоко.

– Уми, пока не переодевайся. Господин Хаяси объявил, что сегодня у тебя будут ещё одни смотрины.

– О нет! – Она-то наивно полагала, что час унижения уже миновал. Поистине за одной бедой тут же следовала другая!

– Сотри это страдальческое выражение со своего лица и вставай поскорее, пока не измяла всё кимоно, – поторопила её домоправительница, постоянно косясь в сторону лестницы и прислушиваясь к тому, что происходило внизу. – Ах, похоже, он уже приехал!

Не давая Уми опомниться, Томоко помогла встать, окинула её быстрым и придирчивым взглядом, а затем чуть ли не силой вытолкала из комнаты.

Уми терялась в догадках, почему отец не сказал ни слова о вторых смотринах. Вряд ли он мог забыть об этом – значит, дело было в чём-то другом. Подобный расклад Уми совершенно не нравился, но деваться было некуда: не могла же она взять и запереться у себя в комнате! За столь неподобающее поведение расплачиваться придётся долго, и Уми не горела желанием так подставляться.

На этот раз двери в чайную были закрыты, и оттуда доносились приглушённые мужские голоса. Один из них принадлежал отцу, а второй показался Уми смутно знакомым.

Томоко велела ей пока подождать, а сама приоткрыла двери.

– Господин Хаяси, она здесь, – учтиво поклонившись, возвестила домоправительница.

– Замечательно, пусть заходит, – услышала Уми бодрый голос отца. Похоже, второй жених ему понравился куда больше, чем первый, что не могло не обнадёживать.

Низко поклонившись и ни на кого не глядя, Уми проследовала на своё место подле отца. Лишь опустившись на дзабутон, она подняла глаза на человека, сидевшего напротив неё, и обомлела.

– Только ради того, чтобы увидеть такое искреннее изумление на твоём лице, стоило подольше скрывать истинное положение дел, – расхохотался жених.

Сегодня его волосы были собраны в плотный пучок на макушке, отчего кривой шрам на щеке и шее выделялся ярче обычного.

– Ёсио? – наконец, сумела выдавить из себя Уми. – Ты-то что здесь делаешь?

– Как это что? – искренне удивился он. – Пришёл к тебе свататься, конечно!

– С моего, между прочим, согласия, – добавил отец, повернувшись к Уми, и в уголках его глаз собрались хитрые морщинки.

Ну и заговорщики! Уми не смогла сдержать улыбки. Она была рада видеть Ёсио, пусть и при столь неожиданных обстоятельствах. Напряжение от неизвестности, в которой она пребывала ещё совсем недавно, заметно ослабло.

– Что ж, на этом я вас оставлю, – неожиданно заявил отец. – Уверен, вам будет о чём поговорить без лишних ушей.

И он действительно поднялся со своего места, собираясь уходить. Теперь Уми оказалось не до шуток – она была не готова оставаться с Ёсио наедине. Не при таких обстоятельствах!

Уми ухватила отца за рукав и подняла на него полные мольбы глаза.

– Прошу, останьтесь, – одними губами произнесла она.

Но отец лишь одобрительно сжал её руку и мягко отвёл в сторону.

– Надеюсь, часа вам хватит, чтобы всё обсудить? – обратился он к Ёсио, который терпеливо взирал на разворачивавшуюся перед ним сцену.

– Более чем, – с готовностью отозвался он.

Отец кивнул и вышел из чайной, плотно прикрыв за собой двери.

На некоторое время в комнате воцарилась тишина. Едва отступившее смущение снова одолело Уми. Она не решалась поднять глаза на Ёсио, хотя и чувствовала, что он смотрел прямо на неё.

– Тебе к лицу это кимоно, – первым нарушил молчание Ёсио, и по его голосу Уми поняла, что он улыбался. Многие и впрямь не раз говорили Уми, что персиковый шёл ей больше остальных цветов.

Пока что она не могла выдавить из себя ни слова от волнения и потому лишь кивнула в знак благодарности. Уми всё ещё старалась осмыслить произошедшее, но пока ей давалось это с трудом. Она и вообразить не могла, что Ёсио, который всегда называл её «сестрицей» и вообще вёл себя как заботливый старший брат, вдруг надумает свататься к ней.

Ёсио давно стал для Уми добрым и надёжным другом, на которого она всегда могла положиться. Он научил её давать сдачи обидчикам, среди которых были не только дразнившие её соседские дети, но и ёкаи. Однако о таких подробностях Уми, конечно же, благоразумно умалчивала. Ёсио всегда был на её стороне и потакал небольшим слабостям Уми. Выбраться из усадьбы без охраны, чтобы поесть жареные данго[11] на набережной? Да легко – Уми уже сбилась со счёта, сколько раз они так сбегали в город.

Конечно, с тех пор, как Ёсио получил повышение в клане и начал заведовать игорным домом, он стал строже смотреть на подобного рода вылазки. К тому же дел у него появилось гораздо больше, и теперь вне стен «Тануки» они с Уми виделись значительно реже.

Уми честно отвечала себе, что иногда ей не хватало присутствия такого надёжного и знакомого Ёсио. Когда Уми знала, что он где-то рядом, она чувствовала себя спокойнее. В утешение Ёсио иногда приносил своей названой сестрице всякие милые безделицы или сладости, которые покупал на рыночных рядах. Уми радовалась им, как и прежде, в детстве, когда у них обоих было гораздо меньше забот и тревог…

Уми наконец нашла в себе смелость посмотреть прямо на Ёсио. Что-то неуловимо изменилось во всём его облике: он и сидел по-другому, сложив руки на коленях, а не пряча их в рукавах, взгляд стал более внимательным, даже пронзительным – Уми стоило немалых усилий выдержать его и не отвести глаза.

– Может, всё-таки объяснишь, почему ты вдруг решил жениться на мне?

Ёсио ничуть не удивился столь прямолинейному вопросу – в конце концов, они с Уми давно знали друг друга, и потому напускной вежливостью можно было пренебречь.

– Потому что считаю, что ты станешь для меня именно той спутницей жизни, о которой я всегда мечтал, – последовал бесхитростный ответ.

Уми почувствовала, как к щекам прилил жар. Чтобы не выдать своего смущения, она опустила глаза и сжала пальцами ткань рукавов.

– Боюсь, ты всё же не до конца понимаешь, на что соглашаешься, – тихо возразила она, но Ёсио всё же услышал.

– Что ты имеешь в виду?

Отступать теперь было поздно, и потому Уми пришлось продолжить:

– Как бы наставница ни старалась привить мне качества, присущие благовоспитанной девушке из приличной семьи, эта наука не пошла мне на пользу. Я родилась и выросла среди якудза – тех, кто выбрал себе жизнь по другую сторону от обычного общества, и красивое кимоно, надетое по особому случаю, и велеречивые приветствия, произнесённые в надлежащую минуту, этого никогда не изменят.

Уми боялась увидеть на лице Ёсио непонимание или осуждение, но он спокойно слушал её, не отводя внимательного взгляда.

– Так ведь и я не самурайский сын, – пожал плечами он. – И в отличие от тебя хорошим воспитанием похвастаться не могу. Единственное, что я хорошо умею, – это играть в карты.

Уми не сумела сдержать улыбки. В этом Ёсио и впрямь не было равных.

– Я прекрасно понимаю, что ты хотела мне сказать, – продолжил он. – И, уверяю тебя, оябун тоже осознаёт, что в обычной семье таким, как мы с тобой, не будет места. Поверь, иначе он никогда не допустил бы, чтобы такой человек, как я, – без рода и имени, не имевший ещё каких-то несколько лет назад за душой ничего, кроме старой колоды карт, доставшейся от отца, – посватался к его единственной дочери, которую он бережёт пуще редкой фарфоровой вазы. Поэтому я говорю с тобой сейчас совершенно откровенно, без прикрас и увёрток. Я хорошо тебя знаю, Уми, и потому уверен в том, что ты сумеешь стать мне верной и хорошей женой. В свою очередь я тоже даю тебе слово, что стану для тебя надёжной защитой и опорой, как и полагается достойному мужу.

Ёсио наклонился к ней: его тёмные глаза ярко блестели, отражая свет небольшого светильника, стоявшего на низеньком столике.

– Давай поможем друг другу продержаться в этом мире чуть дольше, Уми. Прошу, подумай об этом как следует.

Слова Ёсио и впрямь заставили Уми о многом задуматься. Если воспринимать брак как способ удержаться на плаву бурной реки общества, где одиноким людям приходится куда сложнее, чем примерным семьянинам, то замужество переставало казаться таким уж угнетающим. К тому же брак с Ёсио помог бы Уми добиться её главной цели: остаться при клане Аосаки и не отходить от дел, что неминуемо должно было произойти, выйди она замуж за кого-то другого, кто не имел к якудза особого отношения.

Уми взглянула на Ёсио. Такой знакомый взгляд, лёгкая и привычная полуулыбка, рваная линия шрама на щеке – этого человека она знала очень давно. Но Уми и подумать не могла, что ей может предоставиться возможность узнать его с совершенно новой для себя стороны, с которой его не знал никто и никогда.

– Ты был честен со мной, и потому я хочу ответить тебе тем же, – набравшись решимости, Уми крепко сжала кулаки и выпалила на одном дыхании: – Я могу видеть ёкаев.

Улыбка Ёсио стала чуть шире, взгляд его потеплел.

– О чём-то таком я всегда догадывался, – признался он.

Встретившись с удивлённым взглядом Уми, он добавил:

– Ты думала, я совсем дурак и за столько лет, что знаю тебя, ничего не замечал? Не в обиду тебе будет сказано, Уми, но актрисой тебе точно не быть – скрывать свои истинные чувства ты совсем не умеешь. Не далее как сегодня утром я имел счастье наблюдать твоё очередное столкновение с непознанным. Думаю, Косой Эйкити тоже нескоро забудет эту встречу.

Уми усмехнулась: в этом она нисколько не сомневалась. За этот день Ёсио стал вторым человеком, которому она открыла свою тайну, и от этого признания Уми почувствовала себя так легко, словно с плеч её кто-то снял невидимый груз, который она с таким усердием тащила на себе столько лет.

– И ты… не боишься меня?

– А должен?

– Ни в коем случае! – в притворном ужасе воскликнула Уми. – Иначе мне придётся отрезать волосы и отправиться доживать свои дни в монастырь, ведь кто ещё, кроме тебя, позарится на меня после такого признания?

Уми состроила такую грустную мину, что Ёсио не выдержал и от души расхохотался.

– Беру свои слова назад! Твой актёрский талант на деле не так плох, каким казался поначалу.

Теперь настала очередь Уми смеяться. От облегчения у неё на глазах выступили слёзы, и она постаралась аккуратно утереть их пальцами, чтобы не размазать макияж. Она думала, что столь прямолинейное признание отпугнёт Ёсио, но он смотрел на неё с той же теплотой, что и раньше.

– Как бы ни было грустно это признавать, но наш вечер откровений подходит к концу, – вздохнул Ёсио. – Но у нас с тобой осталось ещё одно незавершённое дело.

– И какое же?

Ёсио достал из рукава кимоно небольшой шёлковый мешочек, украшенный искусно вышитыми ирисами, и улыбка его стала чуть более лукавой.

– Закрой глаза, – попросил он.

Уми удивилась этой неожиданной просьбе, но спорить не стала и послушно смежила веки. Услышав, как Ёсио встал со своего места и направился к ней, она почувствовала, как сердце забилось чуть быстрее. Что же он задумал?

Ёсио опустился на татами рядом с ней, и его пальцы коснулись запястья Уми.

От неожиданности она вздрогнула, но руки не отняла. Когда Уми была гораздо младше, они с Ёсио часто держались за руки, гуляя по улицам Ганрю. Уми была настоящей егозой, и Ёсио боялся потерять её из виду – вот и старался держать при себе, как умел.

Те дни давно миновали, но Уми всё ещё помнила, какими тёплыми были руки Ёсио. И потому удивилась, почувствовав, как кожи коснулось что-то прохладное.

Она открыла глаза. На запястье, прямо над головой дракона, который был вытатуирован на предплечье, Ёсио надел браслет. На тонкую золотую цепочку были нанизаны прозрачные камни неправильной формы, которые в свете светильника переливались всеми цветами радуги.

Даже несмотря на то что Уми не очень хорошо разбиралась в драгоценностях, название этого камня вспомнилось сразу.

– Драконья слеза, – выдохнула она, не в силах отвести восторженного взгляда от украшения. – Ёсио, он же очень дорогой! Право, не стоило тебе…

Но Ёсио покачал головой, не дав Уми закончить.

– Это лишь малая часть того, что я могу предложить тебе как моей будущей супруге, – ответил он. – Положение моё в клане упрочилось, и, скажу тебе по секрету, – скоро меня ждёт повышение.

Уми знала, что отец благоволил Ёсио. Молодой, амбициозный, но преданный делам клана – он был одним из самых ценных людей в окружении Итиро Хаяси. А инициативные и деятельные люди отцу всегда нравились.

Раз Ёсио уже был управляющим игорного дома, то, возможно, в будущем отец хотел поставить его во главе одной из крупных банд, контролировавших разные районы в Ганрю, или же вообще рассчитывал сделать Ёсио своим помощником. Исходя из того, что Уми слышала в последнее время, отец был недоволен поведением своего нынешнего заместителя, Уэды, поэтому его отстранение от дел являлось всего лишь вопросом времени. А женитьба Ёсио на Уми должна была только укрепить его положение в клане.

Но не успела Уми что-либо на это ответить, как Ёсио добавил:

– Извини, большего пока сказать не могу. Я и так проболтался – твой отец был бы мною недоволен. Поэтому я надеюсь, что ты сохранишь мои слова в тайне.

Он обезоруживающе улыбнулся, обнажив зубы, и только теперь Уми обратила внимание на то, какими заострёнными у него были клыки. С трудом оторвав от них взгляд, Уми кивнула.

– Ты можешь на меня положиться, – ответила она. – И спасибо тебе за подарок. Я буду его беречь.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, Уми, – ответил Ёсио, и от того, как он произнёс её имя, у Уми по спине побежали мурашки. Такого с ней прежде не случалось, и потому она вконец растерялась. Радость, сиявшая в глазах Ёсио, скрадывала всё уродство шрама, белевшего на его лице и шее, и Уми почувствовала, что у неё тоже немного потеплело на душе.

Она опустила глаза. Бусинки на браслете переливались, как капли росы на утренней траве. Прежде никто, кроме отца, не дарил ей таких дорогих подарков…

Ёсио хотел было ещё что-то добавить, но его прервала Томоко, объявившая, что ужин готов. Уми давно так не радовалась её появлению: пробудь она наедине с Ёсио чуть подольше, и на лице наверняка отразилось бы всё охватившее её смущение.

Похоже, Ёсио это почувствовал. Он остался в усадьбе отужинать и во время трапезы то и дело косился на Уми. В уголках его глаз собрались лукавые морщинки, словно он из последних сил сдерживал улыбку. Однако, хвала Владыке, он с Уми почти не заговаривал: им с отцом и без того было что обсудить.

Чтобы не стеснять мужчин своим присутствием, Уми быстро отужинала, и, извинившись перед всеми, поспешила к себе. Снаружи ещё не совсем стемнело – значит, она успеет немного прогуляться перед сном. Отец и Ёсио могли засидеться допоздна, обсуждая дела, и потому её отсутствие они вряд ли заметят.

По пути Уми удачно встретилась Нон, которая как раз направлялась к ней в комнату с лоханью тёплой воды. Служанка помогла Уми снять кимоно, переделать причёску и смыть макияж.

– Даже жалко немного, – вздохнула Нон, протягивая Уми полотенце. – Вы были такой красавицей…

– А теперь я резко подурнела? – усмехнулась Уми.

– Нет-нет, что вы! – всплеснула руками Нон. – Вы меня не слушайте, госпожа, вечно я всякие глупости говорю. Вы всегда красивая, даже не сомневайтесь!

Бедняжка Нон аж побледнела – мыслимое ли дело, сказать такое своей госпоже! Уми постаралась придать своему лицу самое серьёзное выражение и заверила Нон, что она на неё не в обиде.

– А за то, что я тебя так быстро простила, окажи-ка мне одну услугу, – хитро улыбнулась Уми.

– Всё что угодно, госпожа, – с готовностью закивала Нон.

Уми склонилась к самому её уху и проговорила, понизив голос почти до шёпота:

– Хочу пойти прогуляться, но без сопровождения. Прикрой меня и скажи, что я прилегла отдохнуть. И никого в мою комнату не пускай, пока я не зажгу лампу.

И без того большие глаза Нон стали совсем огромными от испуга: до этого дня Уми никогда не вмешивала служанку в свои проказы.

– Тебе бояться нечего, – заверила её Уми. – Если вдруг меня раскроют раньше времени, я скажу, что ты была не в курсе. Никто тебя не накажет.

Нон медленно кивнула.

– Только поскорее возвращайтесь, госпожа, пока вас не хватились, – взмолилась она. – И велите своему кавалеру проводить вас…

– Кавалеру? – растерялась Уми. Она в это время как раз надевала рубаху, да так и застыла с вытянутой в сторону рукой. – Ты решила, что я собралась на свидание?

Теперь лицо Нон пошло пятнами: глядя на неё, Уми едва сдерживала улыбку. Бедная девочка! Если бы она оказалась в услужении у более капризной барышни, сегодняшний вечер мог закончиться для неё парой хлёстких пощёчин. Уми слышала, что некоторые особы не отказывали себе в удовольствии поглумиться над собственной прислугой.

К счастью, себя к числу подобных девиц Уми никогда не относила.

– Просто сегодня к вам приходил такой симпатичный молодой человек, – поспешила оправдаться Нон, – вот я и подумала…

«Знал бы Ямада, каким успехом пользуется у девушек, вряд ли пошёл бы в монахи», – усмехнулась Уми.

Вслух же она сказала:

– Нет, Нон, он за мной не ухаживает. Так что скажи всем сплетницам на кухне, чтобы поискали себе новую жертву, за чьей спиной можно вдоволь посудачить.

– Тогда кто же он? – теперь на лице Нон читалось искреннее любопытство.

– Мой новый телохранитель, – выдала Уми первое, что пришло ей в голову. Не могла же она рассказать Нон про проклятие и про то, что Ямада был колдуном, – теперь это была не только её тайна.

А телохранитель станет хорошим прикрытием для их совместных дел. И у отца вряд ли возникнут к ней вопросы: он сам сказал, что новый человек попадёт под её ответственность. Надо бы только предупредить дежурных братьев у ворот, чтобы они не чинили Ямаде препон: наверняка в ближайшие дни ему ещё не раз предстоит заглядывать в усадьбу. Уми не тешила себя надеждой на то, что от проклятия удастся избавиться с первого раза.

Обговорив с Нон ещё раз весь нехитрый план, Уми сунула кобуру с револьвером в карман хакама, погасила лампу в комнате, а сама тихонько выскользнула из дома через ворота для прислуги. В эту пору у братьев как раз была пересменка, и потому Уми пробралась мимо их сторожки никем не замеченная.

В её редких побегах из дома было что-то тревожно-волнующее: словно предвкушение скорой дороги, когда перед тобой расстилается неизвестность, с которой ты вот-вот столкнёшься лицом к лицу. Будто птица, с трудом ковыляющая по земле с перебитым крылом, так же скованно чувствовала себя и Уми, когда за ней следовал кто-то из охраны клана.

За что Уми действительно любила Отмель, так это за то, что, куда ни направься, до реки было рукой подать. Не прошло и пяти минут, как она уже спокойно сидела на набережной и любовалась отражением лодочных огней в тёмной воде. С рынка привычно тянуло рыбой, у сгоревшего святилища почти никого не осталось, кроме парочки полицейских, следивших, чтобы никто не влез на пожарище и ничего не стащил. Тёмные громады гор скоро стали почти неразличимыми в быстро сгущавшемся сумраке. Уми немного бросало в дрожь от того, как эти исполины ловко могли становиться невидимыми, а с предрассветным сумраком вновь являли себя…

Но когда её пробрала настоящая дрожь, Уми замерла. В той части набережной, где она сидела, всех прохожих словно ветром сдуло. Стих шум, доносившийся с рынка, и даже полицейские у святилища оставили свой пост. Свет фонарей, и без того скудно освещавших улицу, стал ещё слабее, будто кто-то набросил на каждый фонарь плотную и почти непрозрачную ткань.

Когда Уми, опасливо озираясь, поднялась на ноги, в переулке позади неё раздался тихий шорох – словно эхо чьих-то вкрадчивых шагов.

Уми резко обернулась и увидела, как чей-то тёмный силуэт отделился от одной из стен дома. Это был мужчина, но лица его Уми так и не смогла разглядеть. Человек это или дух? Уми и при обычных обстоятельствах могла принять сильного духа, нацепившего на себя людскую личину, за настоящего человека, а теперь и подавно не сумела бы почувствовать разницы. Она всей кожей ощущала на себе пристальный взгляд незнакомца: в нём не было явной угрозы, но он словно присматривался к ней, изучал…

Рука сама потянулась к кобуре – медленно и осторожно, чтобы тот, кто затаился в проулке, ничего не заметил. Приятная тяжесть оружия в кармане успокаивала. Случись что, она сможет за себя постоять.

Вдруг над рекой разнёсся тревожный звон пожарного колокола. В тот же миг охватившее Уми наваждение развеялось, и звуки притихшей было улицы обрушились с новой силой. Галдели торговцы на рыбном рынке, пытаясь сбыть последний товар. Полицейские отгоняли кучку подвыпивших зевак от сгоревшего святилища. Свет фонарей показался таким резким, что Уми прикрыла глаза ладонью…

Только когда кто-то из спешивших по набережной прохожих больно толкнул Уми в плечо, она сумела полностью прийти в себя. Первым делом Уми с опаской бросила взгляд в сторону подворотни, откуда на неё таращился незнакомец. Но там никого не оказалось.

Всё-таки это был ёкай – только они были способны так заморочить голову. Уми решила при случае разузнать у О-Кин, как можно защититься от их воздействия. Кто знает, вдруг в следующий раз этот ёкай решит на неё напасть?

Тревожный звон пожарного колокола всё ещё разлетался над городом, и Уми посмотрела в ту сторону, откуда он доносился.

Даже в сгустившихся сумерках ясно виднелся столб сизого дыма, тянувшийся к ночному небу, словно рука иссушенного жаждой мертвеца. Что-то снова горело на том берегу реки, и отчего-то Уми подумалось, что этим вечером в Ганрю стало на одно святилище меньше.

Глава 8. Тэцудзи

Очнулся Тэцудзи от страшной качки и чьей-то отборной ругани, раздавшейся у него над самым ухом.

– Твою мать, Ку́до! Ты совсем последние мозги пропил?

Кто-то со всей дури саданул ящик, в котором ночевал принц, и того впечатало в деревянную стенку.

Правду говорят – где властвует страх, там разум прячется. Этой ночью принц был так напуган, что бежал почти через весь город, пока окончательно не выбился из сил. Ноги сами привели его в портовый квартал – не лучшее место для особы его положения, но зато наиболее подходящее для того, чтобы надёжно спрятаться и дождаться утра. Поэтому принц нашёл тёмную и тихую подворотню, уставленную огромными ящиками, забрался в один из них и впал в спасительное забытье…

Но, судя по тому, что ругань не стихала, оно не принесло ему ничего, кроме новых проблем.

– Ты мою мать не трогай, Ясу́да! Хоть ты и капитан, но я тебе в отцы гожусь. Стал бы ты так орать на своего отца, а?

Крышка ящика отчаянно заскрежетала, словно противясь столь грубому с собой обращению. Испуганный принц вжался в угол. Неужто подельники человека в чёрном всё-таки выследили его?

Раненая рука распухла и нещадно болела, но сейчас эта боль была меньшей из проблем, навалившихся на принца. Где он и почему вокруг него стоит такая базарная ругань?

Ответ не заставил себя долго ждать. Яркий свет больно резанул Тэцудзи по глазам. Он крепко зажмурился и уткнулся головой в колени.

Но свет тут же померк. Принц приподнял голову и обмер от страха.

Над открытым ящиком склонились двое. Лица их были огромными, а от давно не мытых тел смердело так, что у Тэцудзи на глазах выступили слёзы.

Того, что помоложе, всего аж перекосило от обуревавшей его сложной гаммы чувств. Лучшие актёры театра кабуки могли лишь грызть ногти от зависти – таким подвижным оказалось лицо этого мужчины. Он был моложе своего спутника, из чего Тэцудзи заключил, что это и был капитан Ясуда. Ноздри его широкого сплющенного носа раздувались от гнева, как кузнечные мехи, губы были поджаты так сильно, словно Ясуду снедала сильнейшая зубная боль, а густые брови настолько плотно сошлись на переносице, что образовали почти сплошную тёмную линию.

Старик Кудо, чью матушку капитан продолжал поминать не самыми лестными словами, озадаченно чесал лысую и морщинистую черепушку и то и дело досадливо цокал в пожелтевшие от табака жиденькие усы.

– Тебе что было велено в ящики погрузить, змеина ты дряхлая? – продолжал драть глотку капитан.

– А то ты сам не знаешь! – не отставал от него Кудо, размахивая жилистыми и загорелыми руками, словно столь яростная жестикуляция могла сделать его слова убедительнее. – Сушёные водоросли, специи, немного сливового винца да сахару…

– Тогда это что такое? – Ясуда схватил перепуганного принца за шкирку и достал из ящика.

Тэцудзи чуть не задохнулся от возмущения. Чтобы его, наследного принца империи Тейсэн, хватал какой-то неотёсанный мужик!..

– А ну, пусти меня! – заорал принц. Он пытался достать своего обидчика, но хватка у капитана была поистине железной.

– Это… макака? – промямлил старик, подслеповато щурясь то на принца, то на своего капитана.

– Ты кого макакой назвал, старый хрыч?! Да ты хоть знаешь, кто я такой? Да я…

Остатком своей гневной тирады принц попросту захлебнулся, когда увидел, как перед глазами мелькнули его же собственные покрытые мехом руки с тонкими растопыренными пальчиками, которые лишь отдалённо напоминали человеческие.

А когда Тэцудзи с трудом повернул голову, чтобы осмотреться, ему стало окончательно дурно.

Залив, в который впадала река Ито, уже давно остался позади. Очертания столицы едва угадывались в утреннем мареве. Первый солнечный луч робко блеснул на крыше дворца, в котором принц провёл всю свою жизнь, и вскоре город скрылся за излучиной реки.

– О нет… Нет-нет-нет! – отчаяние, нахлынувшее на Тэцудзи, придало ему сил, и он с удвоенным рвением принялся вырываться из хватки Ясуды. – Пусти меня, ты! Мне нужно обратно, обратно!..

– Ну-ка заткнись! – взревел Ясуда и отвесил принцу такую смачную оплеуху, что у того потемнело в глазах. – А то ишь, разорался. Ненавижу зверей – хрен знает, чего от них ожидать…

Опасаясь новой вспышки гнева капитана, принц благоразумно присмирел. Грубая рука Ясуды больно вцепилась в загривок, но Тэцудзи решил, что больше никому не даст повода ударить себя.

«Они не понимают меня, – осознал Тэцудзи. – В демоновом мартышечьем теле я, должно быть, и разговариваю как мартышка… Чтоб тебя, колдун в чёрном! Ты за это поплатишься. Ты мне за всё ответишь!»

– Зачем же ты так? – старик Кудо с укоризной посмотрел на Ясуду. – Животинка и без того испугалась нас до полусмерти, а ты ещё и колотишь…

– А не всё ли равно? – Ясуда половчее перехватил обмякшую тушку принца. – Раз к людям вышла – считай, бешеная. Таких убивать надо сразу. А ну как укусит? За три дня скопытишься, если не раньше, – от этой хвори никто лечить не умеет!

Старик Кудо приблизил к Тэцудзи своё дочерна загорелое морщинистое лицо. Принц попятился бы, если б мог, но Ясуда держал его крепко. Поэтому ничего другого не оставалось, кроме как выдержать пристальный взгляд старика.

– Глянь, как смотрит-то! – в голосе Кудо принцу почудились нотки искреннего восторга. – Этих макак у нас на севере водилось больше, чем вшей на бездомном, но ни у одной я не видел такого осмысленного взгляда. Да и не похожа она на бешеную…

– Похожа или не похожа, мне плевать. – Ясуда сунул принца старику Кудо и брезгливо вытер ладони о свою линялую рубаху. – Возиться с ней я не буду. Раз тебе нечем заняться на старость лет – на здоровье. Но если она всё-таки окажется бешеной, я своими руками выброшу тебя и эту тварь за борт.

Не зная, чего ожидать от старика, Тэцудзи весь сжался в комок. Но руки Кудо, хоть и загрубевшие от тяжёлой работы, лишь легонько потрепали его по макушке.

– И чтоб на палубе я этой пакости не видел, – предупредил Ясуда, прежде чем окончательно удалиться. – Держи её где хочешь и корми из своего пайка!

– Да понял я уже, понял, – беззлобно проворчал Кудо в спину уходящему капитану. – Уж одна-то мартышка меня точно не объест…

Держа в одной руке присмиревшего принца, Кудо другой рукой подхватил пустой ящик, в котором нашли Тэцудзи, и начал медленно спускаться по лестнице в тёмный провал трюма.

Он поставил ящик у стены и усадил в него принца.

– Ты, эта, не держи зла на капитана, – сказал Кудо. – Он человек не злой, просто порядок любит, да-а…

Его лысая макушка скрылась из поля зрения Тэцудзи. Вскоре Кудо снова навис над принцем с каким-то тряпьём в руках.

– Ну-ка, подвинься немного.

Старик осторожно приподнял Тэцудзи и выстлал дно ящика тряпьём.

– То-то, теперь хоть помягче тебе будет, – проговорил он, похлопывая по свёрнутому тряпью. – Не на голых же досках лежать, в самом деле!

– Твоя правда, старик, – ответил Тэцудзи, позабыв о том, что собеседник не поймёт ни слова.

В воздухе витал запах десятка немытых тел. Когда глаза Тэцудзи привыкли к темноте, он смог разглядеть бледные силуэты гамаков, подвешенных к низкому потолку трюма.

Старик склонился над ящиком и снова уставился на принца.

– Э, смотри-ка, да у тебя лапа вся опухла! Ну-ка…

Он снова скрылся и загремел какими-то склянками. Запахло дешёвым пойлом, и Тэцудзи поморщился.

Кудо снова показался в поле зрения принца, и на сей раз у него в руках была рюмка с вином. Старик закряхтел и с видимым трудом опустился на колени. Немного вина из рюмки выплеснулось на тряпицу, которую Кудо подстелил для Тэцудзи.

– Н-да, – цокнул старик. – Ловкость у меня уже давно не та, что прежде.

Он оторвал от тряпицы длинный лоскут и смочил его в вине.

– Давай-ка лапу тебе подлечим, а то останешься ты одноруким бедолагой…

С этими словами Кудо припечатал пропитанную вином тряпицу прямо на рану, оставленную кинжалом человека в чёрном.

Принц взвыл не своим голосом и попытался было вырвать лапу, но хватка старика оказалась неожиданно крепкой.

– Потерпи-потерпи, – утешал его Кудо. – Пощиплет да перестанет, зато пакость всю вытравит. Заражение крови – страшная вещь, доложу я тебе. Один мой товарищ, да сохранят ками его душу, так без ноги остался. «Да тьфу, ерундовая царапина», – говорил он, а через месяц пришлось мясника упрашивать, чтоб он ему ногу отчикал прям по самое колено.

Тэцудзи слабо утешила эта в высшей степени поучительная история, но боль в раненой руке – а точнее, лапе – и вправду стала чуть терпимее.

Старик замотал рану тряпицей и закивал, довольный проделанной работой.

– Фух, устал я, – выдохнул он, прислонился спиной к стене трюма, снял с пояса флягу, вырезанную из тыквы-горлянки, и сделал из неё пару щедрых глотков.

Тэцудзи же, пользуясь случаем, с бо́льшим вниманием присмотрелся к странному старику, который вдруг проявил к нему такое участие.

До этого момента принцу ни разу не доводилось общаться с простолюдинами. Старика Кудо и ему подобных Тэцудзи всегда видел издалека, и, как правило, они были частью толпы, которую сдерживала стража по обеим сторонам улицы, чтобы император со своей семьёй мог чинно прошествовать через весь город в богато расшитом паланкине.

Поэтому принц совершенно не знал, чего ожидать от старого матроса и как отреагировать на его неожиданную доброту и заступничество перед капитаном Ясудой.

– Спасибо, – только и сумел произнести принц, совершенно позабыв о том, что старик не поймёт его.

Но Кудо вдруг подался ему навстречу, и его морщинистое лицо оказалось совсем близко.

– Странная ты животинка, – проговорил Кудо, пристально вглядываясь в глаза принца. – Не вырываешься, не кусаешься, убежать не пытаешься. Иной зверь на твоём бы месте давно уже метался по всему трюму и искал пятый угол, а ты сидишь себе да головой крутишь…

«Было бы куда бежать», – мрачно подумал Тэцудзи. Он мало знал о повадках обезьян и потому не был уверен, что в этом теле ему удастся вплавь добраться до берега. К тому же раненая лапа уменьшала его шансы добраться до берега живым.

А тонуть посреди реки Ито в планы принца совершенно не входило.

– И морда у тебя такая, будто всё понимаешь, а сказать не можешь, – продолжал говорить Кудо.

– Знал бы ты, старик, насколько близок к истине, – тяжело вздохнул Тэцудзи.

– Увидел я тебя, и сразу вспомнил один случай из детства. – На лице Кудо промелькнуло мечтательное выражение. – Я сам родом с севера, из Хокугена…

Эти слова заставили принца навострить уши. Ёмико́, его мать и ныне здравствующая императрица, и старик Кудо оказались земляками. В детстве Тэцудзи часто бывал на родине матери, в северной провинции Хокуген – в краю плодородных рисовых полей и бескрайних предгорных равнин. Он смутно помнил те поездки – самым ярким оставалось лишь ощущение, которое теплотой разливалось в груди после того, как он, держа мать за руку, выходил из экипажа.

Ощущение, что он, наконец, вернулся домой…

– Моя родная деревня стоит в предгорьях, на самой границе с провинцией Тосан, – продолжал вспоминать старик. – И много в ту пору к нам наведывалось обезьян. Помню, бабка моя каждый день гоняла макак с хурмы у нас в саду. Они большей частью в горах жили, у тёплых источников, но и в деревню заходить не боялись – целые стаи рыскали у сараев и амбаров, ища, чем поживиться. Иной раз никакого сладу с ними не было: детей и старух они не боялись – только если те не начинали громко вопить. А мужиков и женщин помоложе целыми днями, почитай, и дома-то не было: кто в поле работал, кто в лесу дерево заготавливал… Вот и резвились обезьяны у нас, как ватага пакостных хулиганов: пока отец и дядя не возвращались под вечер домой, макаки мне и моему младшему братцу проходу не давали. Чуть только мы с ним за порог – и макаки уже были тут как тут: налетали на нас, визжали, кусали за ноги и тянули за рубашонки туда-сюда, словно не могли промеж себя решить, кому мы достанемся. Бабка метлой их гоняла, а нас с братцем, пыльных и зарёванных, затаскивала домой, и больше уж мы одни во двор не совались…

Старик всё говорил и говорил, будто бы давно ему не выпадало случая обмолвиться словечком хоть с кем-нибудь. Тэцудзи – а что ему ещё оставалось делать? – внимательно слушал.

– В конце концов, когда какая-то особо дикая обезьяна оттяпала палец сынишке нашего старосты, тот взъярился и поклялся, что ни одной этой твари в деревне больше не будет. В тот же вечер староста собрался и ушёл в горы. День проходил за днём, а он всё не возвращался. Некоторые начали думать, что староста сгинул. В ту пору как раз пошли слухи, что на горе Така́минэ, что лежала в трёх днях пути от нашей деревни, поселилась сама Яма́мба – самая страшная ведьма, какой свет не видывал!

Но через неделю староста вернулся жив-живёхонек и привёл с собой какого-то странного человека. Я сейчас уже и не вспомню его лица – на первый взгляд мужик как мужик, ничего особенного в нём не было. Одет он был во всё тёмное – только на поясе у него висела маска обезьяны. Но всё же было в нём что-то такое, что заставляло остальных взрослых с опаской заговаривать с ним. Я не сразу понял, почему они так себя вели, – всё-таки я был ещё мальчишкой и многого не понимал.

Тэцудзи почувствовал, как после слов Кудо в нём всколыхнулись какие-то старые воспоминания. Но из-за событий минувшего вечера многое в голове смешалось, и потому принц так и не сумел как следует сосредоточиться.

– Стоило этому человеку появиться в деревне, как обезьяны сразу присмирели, – продолжал Кудо. – Они лебезили перед ним и катались в дорожной пыли, словно псы, которые давно не видели своего хозяина. А он не обращал на них ни малейшего внимания, только шикал иногда на самых наглых, хватавших его за полы кимоно. Староста предложил незнакомцу переночевать в своём доме, но тот отказался. Вместо этого он попросил дозволения остаться на ночь в амбаре.

Когда стало смеркаться, мы с моим приятелем Хо́ри, жившим по соседству, решили проследить за этим человеком.

«Вдруг этот мужик – вор и разбойник? – говорил Хори, пока мы крались вдоль ограды дома старосты. – Отец рассказывал про такое: мол, приходит в деревню человек, втирается в доверие к жителям, а несколько дней спустя заявляются его дружки и обирают всех дочиста!»

«Не, не похож он на бандита», – возражал я ему. И действительно, я нутром чуял, что дело было в чём-то ином.

Мы незамеченными пробрались к амбару, где заночевал странный человек, и затаились среди густой кроны хурмы. С этого дерева как раз хорошо была видна дверь в амбар, и потому незнакомец не покинул бы его без нашего ведома. Но время шло, а никто не показывался. Мы с Хори начали уже было дремать, убаюканные ночной прохладой, как вдруг дверь амбара тихонько скрипнула…

Старик и впрямь оказался хорошим рассказчиком. Тэцудзи невольно заслушался – хорошие истории всегда приходились ему по душе.

– На пороге показалась чья-то тёмная тень. Мы с Хори замерли на ветках хурмы. Кажется, в тот момент я даже не смел выдохнуть…

Это был тот человек, которого привёл наш староста. Он огляделся вокруг – хвала ками, нас с Хори он так и не заметил, – а потом снял с пояса маску обезьяны и надел её.

В тот же миг тело его стало уменьшаться в размерах, и вскоре он превратился в обезьяну! Она была гораздо крупнее тех, что наведывались в нашу деревню, и морда у неё блестела в лунном свете – как и маска, которая до того висела у колдуна на поясе.

Да, в тот миг мы с Хори поняли, что никакой это был не бандит. Слухи о колдунах, умевших превращаться в разных животных, давно ходили среди жителей окрестных деревень. В основном колдуны жили в лесах, подальше от простого люда, но иногда их видели на больших ярмарках и праздниках. Узнать колдунов можно было по звериным маскам, которые они носили на поясах. Думаю, им тоже хотелось как-никак и обновок себе купить, и повеселиться вместе с остальными…

Тэцудзи вдруг понял, что так взволновало его в рассказе Кудо. Он вспомнил, как одна старая служанка, приехавшая вместе с его матерью с севера, рассказывала о женщине, которая всегда носила при себе кошачью маску и могла оборачиваться кошкой, надев её.

В ту пору Тэцудзи был слишком мал, чтобы придать серьёзное значение словам служанки. Но теперь, когда принц смотрел на взволнованное лицо старика Кудо – единственного человека, который мог допустить, что перед ним сидела не простая обезьяна, – он понял, как эта вера может сыграть ему на руку.

Старик повернулся к Тэцудзи и пристально уставился на него.

– Поэтому смотрю я на тебя и думаю – а вдруг ты тоже колдун? Слишком уж умная морда у тебя для простой макаки.

Тэцудзи закивал в ответ, памятуя о том, что в этом обличье его слов никто не поймёт.

У Кудо глаза на лоб полезли.

– Да быть не может! – воскликнул он и всплеснул руками.

Потом тут же спохватился и заговорил уже более приглушённым голосом:

– А чего ты здесь делаешь тогда, раз колдовать умеешь?

Принц указал на всего себя и принялся отчаянно мотать головой.

– Не знаешь, как обратно превращаться? – догадался старик, и Тэцудзи с облегчением закивал. – М-да, несладко тебе пришлось, сынок.

Он снова приложился к тыквенной фляге, и оттуда на принца ощутимо повеяло духом рисового вина.

– Тогда одна тебе дорога – к Ямамбе, – сказал Кудо, поразмышляв немного. – Хоть она и страшная ведьма, но и самая сильная – любую порчу, говорят, снять может. Тайной полиции вряд ли когда-нибудь удастся добраться до её убежища – уж больно хорошо прячется Ямамба. Так что, если сумеешь её отыскать, она тебе поможет, это как пить дать!

От радости Тэцудзи подпрыгнул на месте и расхохотался. Как же ему повезло повстречать этого старика!

– Плыви с нами до Ганрю – говорят, оттуда путь к горе Такаминэ короче всего.

На лицо старика вдруг набежала тень.

– Только вот дорогу к жилищу ведьмы тебе придётся искать самому, – добавил Кудо, немного омрачив радость принца. – Никто точно не знает, где живёт Ямамба, – по слухам, очень уж она незваных гостей не любит.

– От меня точно не отвертится, – решительно заявил Тэцудзи. – Если она в самом деле сумеет помочь мне снова стать человеком, то отец вознаградит её с воистину императорским размахом!

– Ишь, как растрещался-то, – улыбнулся Кудо. – Ну будет, будет тебе!

* * *

Разговор со стариком Кудо придал Тэцудзи уверенности в том, что ему всё же удастся благополучно выбраться из передряги с превращением в макаку. Ко всему прочему, старый матрос теперь знал, что перед ним была ненастоящая обезьяна, и потому относился к Тэцудзи с бо́льшим вниманием, чем того требовало бы обычное животное.

Остальные матросы восприняли появление нового жильца в трюме по-разному. Кто-то, как и старик Кудо, с интересом наблюдал за Тэцудзи, кому-то было всё равно, а кто-то с неодобрением и даже с подозрением косился на ящик, ставший для принца временным пристанищем.

– Говоришь, умная животина, да? – произнёс молодой матрос по имени На́цуо, с любопытством поглядывая на Тэцудзи. – Может, надрессировать её да показывать в городе за деньги?

– А давай мы и тебя надрессируем – может, больше толку выйдет, – фыркнул принц в ответ.

Остальные матросы, которым речь оскорблённого до глубины души Тэцудзи слышалась лишь как череда бессмысленных обезьяньих воплей, дружно загоготали в ответ.

– Гляди, как он тебя костерит на своём мартышечьем! – ликовал Цуёси, загорелый мужик с густой курчавой шевелюрой. – Будто бы и впрямь всё понимает, а!

Нацуо стушевался и смущённо утёр нос рукавом заношенного кимоно.

– А чё я такого сказал-то? – проворчал он. – Это всяко лучше, чем плавать на этой дырявой лохани до самой старости.

– Но-но, я бы попросил! – встрял другой матрос, коренастый и с широким приплюснутым носом, которого звали Гэ́нта. – Эта «лохань» ещё всех нас переживёт, зуб даю!

Кто-то поддержал Гэнту одобрительными возгласами, но большинство матросов лишь покачали головами.

Купеческая лодка, которую какой-то остряк назвал «Гордостью империи», бороздила воды реки Ито вот уже не один десяток лет. До того, как её выкупил капитан Ясуда, лодка принадлежала какому-то зажиточному рыбаку, торговавшему своим уловом на столичном рынке. Запах рыбы настолько сильно въелся в древесину, из которой была сколочена «Гордость», что в некоторых углах грузового трюма ощущался до сих пор – капитан Ясуда не мог окончательно избавиться от него, как ни старался. Однако, хотя Ясуда возил товары нескольким купцам, торговавшим в крупных городах восточных провинций, пока ещё никто из покупателей не жаловался на пропахший рыбой чай или сахар.

Всё это Тэцудзи узнал уже позднее, после трёх дней, проведённых на борту «Гордости». Дни тянулись долго и муторно, заняться принцу было совершенно нечем, и потому, пока капитан Ясуда сидел в своей каюте, он слонялся по палубе и слушал, о чём болтают матросы за работой.

Доброта этих простых и грубоватых людей приятно поразила Тэцудзи. Старик Кудо, любивший часто прикладываться к своей тыквенной фляге, тот молодой парнишка, Нацуо, предложивший надрессировать Тэцудзи, и все остальные матросы знать не знали, кто на самом деле скрывался за обликом простой макаки. Всё скромное имущество этих людей ограничивалось парой соломенных сандалий, которые изнашивались чуть ли не до дыр, прежде чем им начинали искать замену, да длинным кимоно и хаори, подбитым ватой, рассчитанными на холодное время года. Но многие матросы умудрялись делиться и этой малостью. Они отдавали Тэцудзи часть своего матросского пайка: кто-то приносил принцу половинку рисового колобка, кто-то давал кусочек свежей рыбки, недавно выловленной из реки, а некоторые подкладывали ему в миску маринованную редьку.

«Вернусь домой и прикажу наградить этих людей, – думал принц, свернувшись на дне своего ящика. – Пускай каждый из них купит себе по лодке и будет сам себе хозяином!»

До того, как оказаться среди простых матросов, Тэцудзи не мог и вообразить, что станет так сильно тосковать о доме – месте, где он провёл всю свою жизнь. Ему постоянно снился дворец: большая библиотека, где принц усердно учился с самого детства, его комната, где всё было обставлено и украшено так, как хотелось только ему и никому больше, красивый сад и роскошный чайный павильон, где так любила проводить дни мать… Как она, должно быть, сейчас тосковала по своему непутёвому сыну, который так и не смог оправдать возлагаемых отцом надежд.

Интересно, дрогнуло ли чёрствое сердце старого императора, когда он узнал о пропаже сына? Тэцудзи с трудом в это верилось. Зная характер отца, он, скорее всего, сказал бы что-то вроде: «Так я и думал, что добром он не кончит…»

Принцу хотелось послать весточку хотя бы матери: сказать, что он жив и скоро непременно вернётся домой. Но как это сделать, Тэцудзи пока не имел ни малейшего представления. Он не знал, сможет ли писать обезьяньими лапками, если ему вдруг представится такая возможность. А надиктовать письмо кому-то другому Тэцудзи попросту не мог – ведь никто по-прежнему не понимал его в этом обличье.

Но сдаваться на полпути принц не собирался, и потому бо́льшую часть свободного времени, которого у него теперь было навалом, Тэцудзи посвящал размышлениям о том, что ему делать дальше.

Не раз возвращался он к мыслям о том, кем был подослан грабитель в соломенной шляпе и как эти люди могли разузнать о Фусецу – имени клинка не знал никто, кроме особенно приближённых к императору людей. Выходит, предателя следовало искать среди них? Но зачем вдруг кому-то идти против императора? Мятеж клана Мейга был давно и успешно подавлен. Но Тэцудзи мог чего-то и не знать: император пока не допускал принца до столь важных дел, напрямую касавшихся безопасности империи.

Оставалось надеяться на то, что отец сумеет связать пропажу сына с назревающим против империи заговором. Лишь бы только он не решил, что Тэцудзи попросту сбежал! Принц уповал на рассудительность отца. Да и чутью Та́йга-но Ёмэ́я можно было только позавидовать. Он хорошо разбирался в людях, не терпел кумовства: должность при дворе человек получал не только за знатное происхождение, но прежде всего за собственные заслуги.

Однако Тэцудзи всё равно не мог найти себе места от тревоги. Раз грабитель сумел пробраться во дворец никем не замеченный, означает ли это, что заговор против императора и его семьи зрел настолько давно, что даже часть стражи и слуг переметнулись на сторону врага, кем бы он ни был?

Невозможность разобраться в происходящем раздражала и даже злила Тэцудзи: он терпеть не мог сталкиваться с любого рода недомолвками или тайнами. Но пока что поделать с этим ничего не мог. Ему только и оставалось, что смириться со своей участью и выжидать момента, когда можно будет сойти на берег и разузнать новости из столицы.

«Гордость империи» тем временем медленно продвигалась вперёд, вверх по течению реки Ито. Первые несколько дней плавания погода стояла ясная и тёплая, и принц, ставший теперь невероятно ловким и лёгким, взбирался на самую верхушку мачты и сидел там, оглядывая окрестности.

Конечно, он не всю жизнь провёл в Дайсине. Вместе с отцом и его свитой принц Тэцудзи время от времени выезжал за пределы столицы. Да и с матерью они не раз ездили в Хокуген – только после смерти старшего сына императрица перестала покидать стены дворца.

Но вот путешествовать по реке Ито принцу ещё ни разу не доводилось.

Поросшие лесом горы сменялись зелёными пологими долинами, в которых стояли города. Каждый раз, завидев впереди такой небольшой портовый городок, принц надеялся, что «Гордость» возьмёт на него курс и свернёт к причалам, но пока его надежды не оправдывались. Лодчонка деловито плыла дальше, не удостоив вниманием ни один из портов. По всей видимости, капитан Ясуда заготовил достаточно провианта, чтобы не тратить зря времени на пополнение запасов в дороге.

Первая возможность высадиться на берег представилась лишь на третий день плавания «Гордости». Старик Кудо говорил, что лодка следует на восток, в провинцию Тосан. И вскоре принцу стало известно, что первой остановкой на пути «Гордости» должен был стать город с поэтичным названием Хико́си[12].

Город раскинулся на берегу озера Би́ва – там, где в него впадала Ито. Озеро это считалось самым большим во всей империи: чтобы переплыть его из конца в конец, даже при попутном ветре могло понадобиться два, а то и все три дня.

У принца сжималось сердце, когда он думал о том, что это огромное озеро окончательно отрежет его от западных земель империи. Но, с другой стороны, без помощи ведьмы, живущей в горах на востоке, принц не сможет вернуть себе человеческое обличье, поэтому выбор у него невелик. Нужно взять себя в руки и выдержать ещё несколько дней пути на этой лохани – только так он сумеет добраться до Ямамбы.

* * *

Хикоси оказался живописным портовым городком, который тянулся вдоль берега озера Бива. В ясную погоду вдалеке можно было увидеть далёкие хребты гор, подёрнутые дымкой.

«Гордость империи» причалила в порту Хикоси уже после того, как храмовые колокола в окрестностях города и за его пределами отбили час Лошади[13]. Кораблей и лодок, пришвартованных у причалов, было столько, что за их покачивающимися на волнах силуэтами разглядеть то, что творилось в порту, было практически невозможно.

Часть груза «Гордость» должна была выгрузить здесь, поэтому немногочисленная команда лодки ещё полчаса кряду таскала на пирс тюки с сушёными водорослями и ящики, доверху набитые разной мелочью – гребнями и зеркальцами, лентами, отрезами тканей и прочей женской белибердой.

Ясуда, лично следивший за отгрузкой товара, дождался, пока за ним приедет обоз от купца, с которым он вёл дела в Хикоси, и с ним же и уехал в город, предварительно бросив матросам:

– В час Петуха чтобы все были здесь, а до того делайте что хотите. Только сильно не упивайтесь – вы мне нужны в здравом уме.

Не успел обоз, на котором уехал Ясуда, скрыться в облаке пыли, как матросы сгрудились в кучку возле Гэнты. Он с заговорщическим видом достал из кармана несколько прутьев соломы, поломал их и сунул в кулак.

– Кто вытянет самую короткую, останется сторожить корабль, – ухмыльнулся он и протянул кулак старику Кудо, который стоял к нему ближе всех.

Когда все вытянули по прутику, Гэнта разжал кулак, и матросы снова сгрудились возле него – на сей раз чтобы сравнить, у кого соломинка оказалась короче.

Удача обошла стороной самого молодого матроса, Нацуо. Товарищи искренне посочувствовали ему и пообещали в скором времени отправить на «Гордость» разносчика с обедом из ближайшей харчевни. Заметно сникший парнишка лишь кивнул в ответ, а потом понуро побрёл обратно на лодку.

Тэцудзи же отправился в город вместе с остальными. Старик Кудо усадил принца себе на плечо, и тот деловито покачивался в такт его ходьбе.

Принц внимательно вслушивался в разговоры людей, идущих навстречу, пытался разглядеть, что же нацарапано на многочисленных объявлениях, которыми были увешаны заборы и стены домов в портовом квартале. Но ни слова о пропаже наследного принца там не было.

С виду городок казался совсем обычным, и в поведении населявших его людей не чувствовалось никакого беспокойства. Городская стража была ленива и нерасторопна, полиции вообще нигде не было видно. Привратник, в чьи обязанности вменялось на ночь запирать ворота, отделявшие один квартал города от другого, мирно дремал в тени своей сторожки.

«Возможно, новости из столицы ещё не добрались до этого сонного места, – подумал Тэцудзи, так и не найдя вокруг ни одного подтверждения тому, что его поиски уже ведутся. – Или отец пока держит всё в тайне, чтобы среди народа не поднялась паника».

Такое развитие событий казалось принцу наиболее вероятным, и он продолжал утешать себя мыслью, что его всё-таки ищут, – ничего другого ему не оставалось.

Матросы тем временем завернули в лапшичную, откуда соблазнительно пахло наваристым мясным бульоном и свежим зелёным луком.

– Эй, с животными сюда нельзя! – тут же гневно окликнул их повар – тощий краснощёкий мужик в застиранном фартуке. От зала, где сидели посетители, его отделяла лишь стойка ему по пояс, куда повар выставлял пиалы и тарелки с уже готовыми блюдами.

– Да какое же это животное! – воскликнул Кудо. – Это же товарищ наш – почти что человек…

– Он никому мешать не будет, честное слово, – добавил другой матрос и принялся подталкивать Кудо в сторону свободного стола, стоявшего у окна. Остальные гуськом двинулись следом: проходы между столами были такими узкими, что даже одному человеку тесновато.

– Смотрите мне! – погрозил им лопаткой повар и снова опустил голову к шкворчащей сковороде, где жарились грибы и овощи.

– Слышал, мохнатый? – ухмыльнулся кучерявый Цуёси, усаживаясь на грубо вытесанную лавку. – Веди себя прилично, не позорь наши седины!

Тэцудзи громко фыркнул в ответ, и матросы дружно заржали.

Цуёси собрал с каждого по паре медяков и принялся продвигаться в сторону повара, чтобы сделать заказ на всех. Другой матрос отправился следом за ним, чтобы подсобить в случае чего. Не позабыли они и про оставшегося на лодке Нацуо: подозвали к себе мальчишку-разносчика, околачивавшегося неподалёку от лапшичной, и вскоре тот побежал в сторону порта с узелком, в котором была миска с лапшой.

Вскоре матросы вернулись с небольшими подносами, на которых стояло по кувшину с рисовым вином и маленькие рюмки. Цуёси раздал каждому по одной. Даже Тэцудзи плеснули немного вина, и он, на радость остальным, лихо опрокинул содержимое рюмки себе в рот.

– Ну твоя мартышка и хват! – восхитился Гэнта, кивая старику Кудо. – Всех нас перепьёт, зуб даю!

Но напиваться в планы принца не входило, поэтому все зубы коренастого матроса остались там, где им и надлежало быть.

Вскоре Цуёси и его подручный совершили ещё одну вылазку к повару и вернулись с дымящимися плошками лапши в бульоне, который пах просто восхитительно. Рот у Тэцудзи сразу наполнился слюной, и он едва смог дождаться, пока перед ним поставят маленькую мисочку с той же лапшой, какую если остальные.

– Интересно, управится он с палочками или нет? – с любопытством произнёс Гэнта, кивнув в сторону Тэцудзи.

Матрос передал старику Кудо две пары деревянных палочек. Тэцудзи взял свои и повертел их в руках. Для тонких мартышечьих пальцев палочки оказались чересчур большими, но вскоре Тэцудзи приноровился к ним и принялся уминать лапшу за обе щёки. Он был так голоден, что не заметил, как все матросы уставились на него, разинув рты.

– Ну ничего себе, – с уважением протянул Цуёси, озвучив всеобщую мысль. – Где ж ты такое чудо добыл, а, Кудо?

Старик лишь пожал плечами.

– Да оно само нашлось, – ответил он и шумно хлебнул бульон через край миски. – Я тут совершенно ни при чём.

Остальные посетители лапшичной тоже с изумлением косились на «удивительно умную дрессированную обезьяну», которая ловко управлялась с палочками и вела себя почти как человек – только что говорить не умела. Повар то и дело с неодобрением поглядывал на тот угол, где обосновались матросы, но придраться пока было не к чему.

Тэцудзи давно так вкусно и сытно не ел. Прошло всего несколько дней с тех пор, как он покинул дворец, но принцу казалось, что его прошлая жизнь осталась позади так давно, будто случилась и не с ним вовсе.

Насытившись, Тэцудзи принялся глазеть в окно. Чтобы впустить в лапшичную побольше свежего воздуха, из оконного проёма вытащили раму с рисовой бумагой, так что с улицы принцу прямо в лицо задувал ветерок. Это приятное чувство окончательно разнежило Тэцудзи, и он прикрыл глаза от удовольствия.

Но радости этого мира удивительно скоротечны. Когда принц учуял смутно знакомый тошнотворный запах, отдалённо напоминавший переперчённые забродившие овощи, он открыл глаза.

Немой крик застрял у Тэцудзи в горле, как острая рыбная кость.

За стенами лапшичной бурлила оживлённая толпа: Хикоси в этот час был полон народу. Моряки, ждавшие разгрузки или, наоборот, загрузки товаров в трюмы лодок, на которых они сюда прибыли, лоточники, продающие всякую всячину: от дешёвых гребней до поношенной, но стираной одежды, женщины с корзинами, полными овощей и рыбы, пытались удержать за руку своих детей в коротеньких кимоно, которым интересно было посмотреть всё и сразу…

И в этой разношёрстной толпе, словно гнилая виноградина на густой и спелой лозе, возвышалась худощавая и уже знакомая Тэцудзи фигура, закутанная во всё чёрное. Широкополая соломенная шляпа полностью прикрывала лицо, но принц знал: глаза, что скрывались под ней, прекрасно всё видели.

Обычно, если кто-нибудь вставал столбом посреди дороги, лица спешивших по своим делам людей начинали кривиться от недовольства. Особо нетерпеливые могли грубо окликнуть такого копушу или даже толкнуть его.

Но к фигуре в чёрном никто не приближался ближе, чем на замах руки. Толпа огибала пришельца по широкой дуге, не отвлекаясь от своих повседневных дел: казалось, люди вообще его не видели. Лишь одна маленькая девочка со смешными хвостиками на макушке скривила носик, будто учуяла дурной запах, исходивший от фигуры в чёрном, да какая-то кошка, дремавшая до того в тени бочек с солёной рыбой, вдруг вскочила и зашипела, стоило только соломенной шляпе покоситься в её сторону.

Тэцудзи не стал дожидаться, пока фигура повернётся к лапшичной. Он отбросил палочки в сторону и соскользнул со стола под удивлённые возгласы матросов. В три прыжка принц добрался до ближайшей сваи, взобрался по ней наверх и уселся на потолочную балку, выбрав уголок потемнее, чтобы его не было видно.

– Куда это направился наш хвостатый друг? – лениво спросил кто-то из матросов, кивнув в сторону затаившегося Тэцудзи.

– А, да кто ж его разберёт, – отмахнулся от него старик Кудо. Сейчас его куда больше интересовало содержимое рюмки, которую он держал в руках.

Вскоре матросы окончательно забыли про Тэцудзи, что было ему только на руку. Если это чучело в шляпе сунется в лапшичную, матросы не выдадут убежище Тэцудзи ни словом, ни взглядом.

«А что, если он не один? – крутилось в голове у принца под бешеный стук испуганного обезьяньего сердечка. – И как он нашёл меня?»

В одном Тэцудзи был уверен наверняка – кем бы ни было это существо, оно явно не желало ему добра. От фигуры в чёрном исходила столь явная угроза, что принц чуял, как у него на загривке шерсть встала дыбом.

Запах чужака в соломенной шляпе становился всё слабее, пока в конце концов не истаял вовсе. Но Тэцудзи всё равно не покидал своего убежища до тех пор, пока матросы не собрались покинуть лапшичную. Только тогда принц резво скользнул вниз и запрыгнул на плечо к уже заметно окосевшему от выпивки старику Кудо.

До самого возвращения на «Гордость» принц то и дело затравленно озирался вокруг и принюхивался, но, к своему облегчению, фигуры в чёрном так больше и не увидел.

* * *

Следующие два дня «Гордость империи» мерно бороздила спокойные воды озера Бива. Недаром во все времена поэты империи воспевали величие этого места: даже самый чёрствый и закостенелый человек не сумел бы остаться равнодушным, когда его глазам предстало бы отражение горных склонов в прозрачной воде или гладкие спины сомов, водившихся в озере в изобилии.

Так и принц, которому впервые в жизни довелось увидеть легендарное озеро, сразу же взобрался на мачту, стоило только «Гордости» поднять якорь и отчалить от берега. Он не мог оторвать взгляда от огромной глади воды, что тянулась вперёд и терялась где-то далеко за линией горизонта. В самой широкой части берега́ отступали друг от друга так далеко, что горы, обнимавшие озеро со всех сторон, казались не выше самых обычных холмов. Над головой носились назойливые чайки, которые, похоже, надеялись чем-нибудь поживиться рядом с кораблём. Но Тэцудзи не обращал на их крики ни малейшего внимания. Он впитывал окружавшую красоту всем своим существом – будет потом что рассказать матушке, когда он вернётся во дворец.

Но на второй день плавания восторги принца от озера заметно поугасли. Стояла невыносимая жара, и принц нашёл укрытие в отбрасываемой парусом тени на одной из бочек с водой, которые команда запасла ещё в Хикоси.

За его спиной двое матросов драили палубу.

– На кой нам тащить с собой столько воды, если мы не по морю плывём, а по пресному озеру? – проворчал один из них, недовольно покосившись на бочки.

Тэцудзи и самого посещали подобные мысли, и потому, услышав слова матроса, он навострил уши.

– Сразу видно, что ты впервые заплываешь куда-то восточнее Хикоси, – усмехнулся в ответ его товарищ. – Воду из этого озера нельзя пить, иначе Оонама́дзу[14] разгневается и призовёт на наши головы страшное землетрясение!

Матрос, спросивший про бочки, с пониманием оглядел безмолвные гряды гор, тянувшиеся по обе стороны озера.

Вскоре разговор матросов перешёл на другую тему, и Тэцудзи потерял к их болтовне всякий интерес. Он бросил мимолётный взгляд на воды озера, и на какое-то мгновение ему почудилось, как на глубине зашевелилось что-то тёмное и громадное.

Принц тяжело сглотнул и быстро отвёл взгляд. Ох уж эти матросы со своими суевериями и байками! Кого угодно с ума сведут.

Мысли Тэцудзи то и дело возвращались к тёмной фигуре в шляпе. Всякий раз, когда он видел на ком-то из матросов похожий головной убор, принц невольно вздрагивал и старался держаться от этого человека подальше, хотя умом понимал, что на лодке, плывущей по озеру, врагу взяться просто неоткуда.

Но Тэцудзи в дрожь бросало от того, с какой пугающей точностью его преследователь появился в Хикоси в тот же самый день, когда принц сошёл на берег. В том, что появление шляпы в портовом городке не было случайным, Тэцудзи даже не сомневался. Как он узнал, где искать беглеца? Неужели учуял? Может ли принц теперь хоть где-то чувствовать себя в безопасности?

Перед внутренним взором Тэцудзи снова возникла высокая и худощавая фигура человека в чёрном, как он озирался вокруг и как легонько покачивалась соломенная шляпа в такт его движениям, словно он принюхивался…

И вдруг Тэцудзи почувствовал, что прямо позади него кто-то стоит. Принц резко обернулся, но никого не увидел.

Борт лодки, за который ухватился Тэцудзи, оказался неожиданно скользким. Лапы принца заскользили по нему, и последним, что Тэцудзи увидел перед тем, как наглотаться воды, стала деревянная, потемневшая от времени обшивка лодки…

* * *

– КТО РАЗРЕШИЛ ТЕБЕ ПИТЬ ВОДУ ИЗ МОЕГО ОЗЕРА?

От звуков нечеловечески низкого голоса Тэцудзи вздрогнул и открыл глаза.

Он покачивался на поверхности озера, весь взмокший и клацающий зубами – вода в озере Бива оказалась ледяной. Принц принялся озираться: «Гордости империи» нигде не было видно. Сколько же времени он провёл здесь, что лодка успела скрыться из виду?

Держаться на плаву становилось всё труднее: принц мог грести лишь здоровой лапой, и потому он всё чаще погружался в воду по самые ноздри.

Поначалу Тэцудзи не понял, откуда раздался голос, который вырвал его из забытья. Но стоило ему опустить глаза, как он увидел огромную чёрную тень, вильнувшую хвостом. Принц начал дрожать ещё сильнее.

– Я п-прошу п-прощ-щения, – Тэцудзи с трудом удавалось говорить внятно.

Он не был уверен, поймёт ли его Оонамадзу – кто ещё мог быть таким громадным, если не хозяин этих вод, о котором говорили матросы? Молчание могло ещё сильнее разозлить исполинского сома, а накликать на жителей империи очередное землетрясение Тэцудзи собирался в последнюю очередь.

– В-вышло неб-большое недор-разумение, – продолжал клацать зубами Тэцудзи, пока Оонамадзу медленно кружил на глубине. – Я уп-пал с л-лодки и ч-чуть не ут-тонул… У м-меня и в м-мыслях н-не было…

Из воды показался кончик лоснящегося чёрного хвоста Оонамадзу. Крупные капли блестели на его чешуе, словно звёздная россыпь на небе в безлунную ночь.

– ТЫ ХРАБРАЯ ОБЕЗЬЯНА, ХОТЬ И БЕЗРАССУДНАЯ, – снова заговорил сом. – ПОЭТОМУ Я НЕ СТАНУ НАКАЗЫВАТЬ ТЕБЯ.

– И н-на том с-спасибо, – ответил Тэцудзи. А что ещё он мог сказать в подобных обстоятельствах? – Т-только я н-не об-безьяна. М-меня п-прокляли…

От раскатистого гула, последовавшего за этими словами, Тэцудзи почуял, как вздыбилась шерсть у него на загривке. Принц не сразу понял, что то был смех Оонамадзу.

– ДЕРЖИСЬ ЗА МОЙ ХВОСТ, Я ПОМОГУ ТЕБЕ ДОБРАТЬСЯ ДО БЕРЕГА.

Принц сделал, как было велено, и чёрный кончик хвоста быстро тронулся с места, рассекая безмятежные воды озера.

– Почему вы смеялись над моими словами? – от быстрого движения в воде Тэцудзи начал отогреваться, и потому снова мог говорить, не выбивая дробь зубами.

– ТЕБЕ ИЗВЕСТНО, ПОЧЕМУ Я ЗАПРЕТИЛ ЛЮДЯМ ПИТЬ ВОДУ ИЗ МОЕГО ОЗЕРА? – вопросом на вопрос ответил Оонамадзу.

Не дождавшись ответа от принца, сом продолжил:

– ЭТИ ВОДЫ НАДЕЛЕНЫ ОГРОМНОЙ СИЛОЙ. ТОТ, КТО ВЫПЬЕТ ХОТЬ КАПЛЮ, ЛИШИТСЯ ПОКОЯ: ОН ПЕРЕСТАНЕТ ВИДЕТЬ СНЫ И РАЗУЧИТСЯ РАЗМЫШЛЯТЬ. ТЕ ЖЕ, КТО ЗАЧЕРПНЁТ И ВЫПЬЕТ ЦЕЛУЮ ГОРСТЬ, МОГУТ СОЙТИ С УМА. ЛИШЬ ДЛЯ ТЕХ, НА КОГО НАЛОЖЕНЫ ЧАРЫ, ВОДЫ ОЗЕРА БИВА ОКАЖУТСЯ ПОЛЕЗНЫМИ: ОНИ РАЗРУШАТ КОЛДОВСТВО, И ЧЕЛОВЕК ОСВОБОДИТСЯ.

За разговором дорога пролетела быстро. Не успел Тэцудзи толком обдумать слова Оонамадзу, как сом легонько взмахнул хвостом, и поднятая им волна вынесла принца прямо на берег.

– Почему же наложенные на меня чары не развеялись? – воскликнул принц. – Неужели воды озера потеряли свою волшебную силу?

Оонамадзу снова засмеялся.

– ЭТОГО НИКОГДА НЕ СЛУЧИТСЯ.

Чёрный силуэт сома начал постепенно отдаляться от берега, и чем дальше он уплывал, тем тише становился его голос.

– ЕСЛИ ТЫ ЕЩЁ ХОТЬ РАЗ ПОПАДЁШЬ В МОЁ ОЗЕРО, ОБЕЗЬЯНА, ТО Я УТОПЛЮ ТЕБЯ И ВСЕХ, КТО БУДЕТ РЯДОМ. ЗАПОМНИ МОИ СЛОВА…

Голос Оонамадзу затих вдалеке, и вскоре принц снова остался один.

– Ну вот, – Тэцудзи озадаченно почесал макушку. – Не успел сойти с корабля, как нажил себе ещё одного врага… Как бы то ни было, спасибо, что спас меня!

На это Оонамадзу уже ничего не ответил, и принц не был уверен, что он вообще его услышал.

* * *

Пока солнце не скрылось за склонами гор, Тэцудзи постарался как следует прогреться и обсохнуть – не хватало ещё простыть после непредвиденного купания в озере! Принц не знал, насколько прохладными могут оказаться ночи в предгорьях, и обольщаться на этот счёт не хотел. Справиться с ещё одним разочарованием он уже вряд ли сможет.

Возвращаться в Хикоси не было смысла: на обратную дорогу, как и на поиски нового корабля, плывущего в Ганрю, могло понадобиться много времени, а вот его-то как раз у принца не было. Каждый день, проведённый в теле макаки, вытеснял из сердца Тэцудзи надежду на то, что он снова сумеет стать человеком. Жизнь во дворце начинала казаться ему далёким сном, о котором он слышал от кого-то другого…

Утолив голод незрелыми яблоками и горсткой орехов, которые удалось раздобыть неподалёку от места, где его оставил Оонамадзу, принц отправился на юго-восток – благо, что наставник в своё время хорошенько потрудился над тем, чтобы будущий правитель империи научился определять стороны света.

Тэцудзи двигался вдоль берега, стараясь не терять из виду положение солнца. Рана от клинка соломенной шляпы снова начала гореть: принцу пришлось сделать длительный привал, чтобы промыть рану в небольшом ключе, бьющем из-под земли, и неуклюже приладить повязку обратно – сделать это одной лапой оказалось трудной задачей.

Потом он снова пустился в путь, и уже до самых сумерек старался нигде не задерживаться. Тэцудзи не рассчитывал, что ему придётся идти до Ганрю пешком, но деваться было некуда. Он должен во что бы то ни стало добраться до горы Такаминэ и найти Ямамбу.

Пока окончательно не стемнело, принц как следует напился воды из речушки, впадавшей в озеро, и обустроился на широкой и крепкой ветке сосны. Он не знал, какие звери водились в этих лесах, поэтому стоило обезопасить себя от любых незваных гостей.

Лежать на твёрдой ветке поначалу было неудобно, но принц был так измучен тяготами, которые принёс с собой минувший день, что вскоре погрузился в сон.

Ему снилось, что они с матерью и братом снова приехали в Хокуген. Северная провинция империи всегда радушно встречала их: в честь императрицы, которая была родом из этих краёв, и её сыновей устраивали грандиозный праздник.

Тэцудзи никогда не имел ничего против шумных сборищ: ему нравилось быть в центре внимания. Но в этот раз почему-то хотелось побыть одному – шум празднества раздражал его. И потому, улучив минутку, принц выкрал из прихожей свои сандалии и отправился гулять по саду.

Тэцудзи совсем не думал о том, что скоро его будут искать, а матушка опять начнёт причитать, что он совсем её не любит и не бережёт. Принц вообще ни о чём не думал: он просто шагал по дикому саду и с наслаждением вдыхал густой и сладкий воздух, какой бывает только после дождя.

Чужой взгляд на себе он почувствовал сразу. Кто-то наблюдал за ним из густых зарослей жасмина. Приглядевшись получше, принц увидел, как легонько затрепетали ветки куста: словно тот, кто следил за ним, только что ускользнул прочь. Тэцудзи направился в ту сторону и вскоре вышел на небольшую прогалину, поросшую деревьями гинкго.

На каждой ветви рядком сидели горные макаки и не отрываясь смотрели на него. Принц никогда не видел столько зверей в одном месте. Да и вели они себя странно: обычно шумные и подвижные, на этот раз макаки сидели тихо, словно высеченные из камня изваяния. Только по тому, как они то и дело склоняли головы вбок, можно было понять, что звери были живыми.

Обезьяны молча взирали на Тэцудзи, словно чего-то от него ждали. Принц хотел было попятиться, но уткнулся спиной в нечто большое и мягкое.

Обернувшись, принц вздрогнул: позади него стоял высокий мужчина, чьё лицо было скрыто за обезьяньей маской.

– Добро пожаловать домой, – проговорил он и преклонил перед принцем колени.

Тэцудзи бросил взгляд на обезьян. Все они тоже согнулись в поклоне…

* * *

Впоследствии Тэцудзи не мог объяснить себе, что заставило его резко подскочить на месте и забиться подальше, к самому стволу дерева. По-видимому, звериное чутьё и впрямь оказалось не в пример лучше человеческого и потому предупредило о надвигавшейся беде даже раньше, чем принц сумел понять, что происходит.

Наваждение, навеянное странным сном, слетело с него так же быстро, как утренняя роса испаряется под набирающими силу лучами солнца. Сон оставил после себя лёгкое сожаление: если бы он протянулся чуточку дольше, быть может, Тэцудзи удалось бы понять его смысл…

Луна уже стояла высоко: Тэцудзи видел её яркий, пускай и пока ущербный диск, который внимательно смотрел на него с усыпанного звёздами неба.

Когда принц только устраивался на ночлег, он слышал, как где-то над его головой копошилось совиное семейство. Теперь же всё было тихо: смолк даже стрёкот цикад в высокой траве. Слышен был лишь плеск речушки в ночной тиши. Тэцудзи поёжился и обхватил себя лапами. Всё его нутро было напряжено до предела, предупреждая о том, что где-то неподалёку затаился враг.

Когда его задней лапы что-то легонько коснулось, принц вскрикнул и чуть было не потерял равновесие. Он вцепился когтями в ветвь сосны, и принялся озираться вокруг.

Перед глазами замельтешил ночной мотылёк. Принц с досадой отмахнулся от него – откуда насекомое вообще тут взялось? Обычно они летели на свет, но у принца при себе не было ничего, что могло бы привлечь мотылька…

Но поразмыслить над этой странностью дольше Тэцудзи попросту не успел: глубокие тени, лежавшие на ветке сосны, вдруг содрогнулись, и прямо напротив принца появился тот, кого он больше всего боялся увидеть.

– Вот вы и попались, ваше высочество, – с насмешкой проговорил соломенная шляпа, и на глаза испуганного принца опустилась тьма.

Глава 9. Уми

Когда Уми добралась до пожарища, огонь уже полностью потушили. Полуобнажённые пожарные с закопчёнными от сажи лицами купались тут же рядом, в канале, под любопытными взглядами зевак, которые, даже несмотря на довольно поздний час, высыпали наружу. Уми готова была дать палец на отсечение, что, пока бушевал огонь, никто из этих людей не поспешил на помощь погорельцам. Зато теперь ночной воздух был полон охов и вздохов: как же так, почему колокол на вышке зазвонил так поздно, что главный храм святилища успел выгореть чуть ли не дотла…

Уми смешалась с толпой, чтобы подобраться поближе к воротам святилища Поющих Сверчков. Оно было не в пример больше и богаче, чем погоревшее вчера святилище Речного Покоя. Его со всех сторон окружал большой и старый парк, так что со стороны улицы сгоревшего здания не было видно. Только стойкий запах гари, повисший в вечернем воздухе, указывал на то, что здесь и впрямь произошло несчастье.

Полиция уже успела выставить вокруг святилища небольшое оцепление: внутрь пускали лишь лекарей и их помощников. Похоже, на этот раз святилище не пустовало и кто-то был ранен.

– Что ж такое делается-то! – покачала головой дородная тётка с густо напудренным лицом. – За последние два дня уже второе святилище погорело!

– Точно, – всплеснул руками худощавый мужичок с тоненькими и реденькими усами, который заискивающе посматривал на напудренную тётку. – Это всё явно неспроста! И куда только полиция смотрит?

Стоявший неподалёку полицейский услышал последнюю фразу мужичка, которую тот произнёс нарочито громче, чем следовало, и поморщился.

– Если среди вас нет никого, кто сведущ в медицине, то расходитесь давайте, нечего тут глазеть! – проворчал он, надвинувшись на толпу. Остальные полицейские последовали его примеру, а двое даже сняли с пояса увесистые деревянные дубинки.

– Я лекарь, – Уми услышала неподалёку знакомый голос. – Можно пройти?

Уми обернулась и замерла: говорившим оказался Ямада – тот самый монах-колдун, который согласился помочь ей снять проклятие. Он возвышался над толпой, словно гора над лесом, и посох с медными кольцами всё так же был при нём. Что он делал здесь в такой час?

Люди зашептались, увидев незнакомое лицо: всех лекарей и их помощников в городе многие знали если не лично, то хотя бы в лицо.

– Никогда вас прежде не видела, – снова подала голос напудренная тётка. Она с подозрением сощурилась и отступила на шаг.

Ямада повернулся в её сторону, и Уми тут же нагнулась, сделав вид, что вытряхивает несуществующий камешек из сандалии. Одно неосторожное восклицание могло выдать её. В толпе наверняка могли оказаться люди отца: за последние годы дела клана Аосаки шли в гору, и ряды якудза постоянно пополнялись. Без лишней надобности привлекать внимание к своей особе Уми было не с руки. Она и так сильно рисковала, придя сюда без сопровождения в столь поздний час. Уми даже думать не хотелось о том, как будет гневаться отец, если узнает о её проделке.

– Я прибыл в Ганрю совсем недавно, – донёсся до Уми спокойный и низкий голос Ямады. – Когда-то я служил Великому Дракону, но учитель велел мне отправляться в мир и помогать людям.

– Так он и священник, и лекарь! – с уважением зашептали в толпе. – А с виду такой молодой…

– Если вы готовы оказать помощь раненым, то проходите, – полицейский отошёл в сторону, пропуская Ямаду к воротам. Тот поклонился и скрылся внутри: Уми только и оставалось, что проводить взглядом его широкую спину.

Полиция и впрямь не пропускала к воротам никого, кроме лекарей и их помощников. Прямо на глазах Уми какой-то парень пытался выдать себя за подмастерье одного лекаря с Отмели, но его быстро разоблачили и под улюлюканье толпы выгнали вон.

– Ишь, выискался тут! – сплюнул усатый мужичок, с пренебрежением покосившись на незадачливого парня. Тот поспешил поскорее скрыться – и зачем, спрашивается, ему понадобилось лезть на пожарище? Не иначе как хотел умыкнуть что-нибудь из сокровищ храма. Многие горожане и впрямь искренне полагали, что в главном храме каждого святилища каннуси скрывали от посторонних глаз древние сокровища, за которые многие любители старины могли заплатить приличные деньги. Вот только Уми в эти россказни слабо верилось: собирали бы тогда каннуси деньги на содержание святилищ с прихожан, если бы прямо под боком у них хранились такие богатства?

Пока Уми пыталась высмотреть хоть что-то за воротами святилища, в толпе показался невысокий седой старичок. Борода его была такой длинной, что доставала до пояса. Белое одеяние и высокая и тонкая, словно журавлиное горлышко, чёрная шапочка выдавали в нём священника. Ему не приходилось проталкиваться сквозь толпу: люди сами расступались перед стариком, выражая почтение его годам. Он шёл, опираясь на медный посох – похожий был и у Ямады, только из дерева, – а в другой руке каннуси держал бумажный фонарик.

Остановившись рядом с Уми, старичок поднял на её глаза. Яркие и проницательные, они свидетельствовали о живом уме и прозорливости, которая была свойственна поистине умудрённому жизнью человеку.

– Дочь моя, – тихо заговорил он, глядя прямо на Уми. – Я вижу на тебе отпечаток живой силы. Подсоби немного старику, будь так добра.

Уми с изумлением воззрилась на каннуси. О какой силе он говорит? Чем могла дочь якудза помочь священнику?

– Почтенный каннуси, я…

– Вот и ты! Ну и сорванец же ты, Уцу́ва! Насилу я тебя отыскал в такой толпе! – вдруг заголосил старичок и погрозил Уми пальцем.

Его услышали все, кто стоял поблизости. Шепотки вокруг них разом стихли, и народ с интересом уставился на Уми и священника. Похоже, лицо Уми стало настолько озадаченным, что какая-то девушка рядом с ней захихикала, прикрыв лицо веером. А когда Уми повернулась в её сторону, то девица смутилась и опустила глаза.

Да быть не может, неужели она приняла её за мужчину?! Высокая и стройная, с аккуратно собранными в пучок на макушке волосами, одетая в простую рубаху и штаны-хакама, Уми, должно быть, со стороны и впрямь больше походила на юношу из благовоспитанной семьи, которого отдали в ученики почтенному каннуси, чем на дочь главы Аосаки-кай.

– Держись за мной, Уцува, как и полагается ученику, – заторопил Уми священник. Хитрый старик, он даже умудрился придумать ей имя! Уми решила немного подыграть ему и посмотреть, что из этого выйдет.

Состроив мину пойманного с поличным послушника, Уми зашагала следом за стариком. Каннуси направлялся прямо к полицейскому, мимо которого недавно проходил Ямада. Неужели он решил пробраться на пожарище?

– Вам сюда нельзя, почтеннейший, – перегородил старику дорогу полицейский. – Вы не лекарь, и потому…

– Конечно-конечно, – понимающе закивал старик. – Вот только скажите мне, разве сумеет простой лекарь замирить потревоженных духов этого места?

С лица полицейского разом сошли все краски. Глаза его испуганно забегали.

– К-каких ещё духов?

– Разве вы не знаете, что при каждом святилище обитают духи – охранители божества? – с непритворным изумлением воскликнул священник. – Когда случаются подобные несчастья, вроде пожаров, духов непременно нужно замирить, иначе быть беде: они начнут мстить людям и, упаси нас Дракон, могут устроить новое бедствие!

Уми прежде не доводилось слышать о подобном обряде. Но она мало что знала о поклонении ками и Владыке Сэйрю, и потому старалась держаться за спиной каннуси, придав себе уверенный вид. Глядишь, и впрямь сойдёт за молодого послушника, и никто ничего не заподозрит.

Упоминание духов привело полицейского в страшное беспокойство. Он приоткрыл было рот, чтобы что-то сказать, но старик не дал ему и слова вставить.

– Мой ученик, – и он кивнул в сторону Уми, – сообщил мне, что никто из священнослужителей ещё не проводил обряд замирения. С наступлением ночи сила духов возрастает, и замирить их будет сложнее. Поэтому я, Дзиэ́н из святилища Луноликой Радуги, решил взять эту обязанность на себя. Всё, что от вас требуется, – дать нам немного времени. Мы с учеником проведём обряд быстро и никому не помешаем. Если не сделать это до того, как пробьёт час Крысы[15], обозлённые духи могут накинуться на всех людей, собравшихся здесь, и пожрать их души.

Если Дзиэн хотел как следует припугнуть полицейского, то ему это удалось. Бедняга снял фуражку и утёр рукавом вспотевший лоб. На загорелом и широком лице его читалась борьба между долгом и боязнью мстительных духов, которые могли обречь этот квартал на ещё большие несчастья.

Те же из зевак, кто стоял в первых рядах, тут же отшатнулись, стоило им заслышать последние слова Дзиэна. Тревожный шёпот прокатился по толпе, и многие, с испугом косясь на ворота, за которыми скрывалось погоревшее святилище, принялись расходиться.

Наконец полицейский принял решение и кивнул.

– Хорошо, идите. Только быстро.

– Да благословит вас Владыка Сэйрю! – Дзиэн поклонился полицейскому, и Уми пришлось последовать его примеру. – Вы приняли правильное решение.

Хитрый старик уверенно зашагал вперёд. Уми неотступно следовала за ним. Она спиной чувствовала, как вперились в неё взгляды зевак – далеко не всех напугали речи старика, – как громче стал их любопытный шёпот, и усилием воли заставила себя сосредоточиться на том, что говорил Дзиэн.

– Дочь моя, я неспроста именно тебя попросил о помощи, – начал он. – Но для начала скажи мне, как твоё имя?

– Уми Хаяси. Но вы можете называть меня Уцувой, я ничего против не имею.

Старик тихонько засмеялся себе в усы. Смех у него оказался приятным: похожий звук издавал ветер, шумевший в мисканте на исходе дня.

– Скажите, почтеннейший, что это за «живая сила», о которой вы говорили?

– У всех она есть, но не у каждого пробуждается, – последовал загадочный ответ.

Вдруг старик остановился, и Уми, не ожидавшая этого, чуть не налетела на него.

– Ты чувствуешь? – спросил он, уставившись куда-то в темноту.

Уми принялась озираться вокруг. Вдоль выложенной камнем дорожки смутно виднелись силуэты замшелых каменных фонарей. Ни в одном из них не горел огонь, и потому источником света оставался лишь маленький бумажный фонарик, который старик держал перед собой. В воздухе висел тяжёлый запах гари и чего-то ещё более тёмного, о чём Уми даже не хотелось думать.

– Тревожно здесь, – вдруг сорвалось у неё с языка. – Давайте поскорее пойдём дальше.

Старику, похоже, понравился её ответ, потому что он с довольным видом закивал. Наконец Дзиэн зашагал дальше, и Уми с облегчением последовала за ним. Что-то тревожное и впрямь словно было разлито в воздухе: никогда прежде Уми не чувствовала такого смятения – ей и хотелось повернуть назад, и в то же время она желала идти дальше и своими глазами увидеть сгоревший храм.

– Твоя сила уже не дремлет, но и пробуждённой её пока назвать нельзя, – произнёс Дзиэн, продвигаясь дальше по тропинке, вглубь парка.

– Что вы имеете в виду? – напряглась Уми. Неужели этот каннуси каким-то образом сумел понять, что она видит духов?

Но старик и на сей раз не стал развивать свою мысль, а допытываться дальше Уми не стала, чтобы не показаться грубой. Вскоре впереди послышалось журчание воды: то был небольшой ключ, бивший из-под земли. Рядом с ним был обустроен павильон для омовений.

– Прежде чем предстать перед ками, нам следует очиститься, – нарушил молчание Дзиэн. Он свернул к павильону и поставил фонарик на бортик чаши, которая наполнялась водой прямо из ключа. Старик снял с крючка небольшой ковшик и полил на руки сначала Уми, а потом себе.

Когда Дзиэн снова наклонился над чашей, чтобы наполнить ковш во второй раз, он нечаянно задел рукавом фонарик, стоявший на самом краю. Уми в последний момент успела подхватить фонарик, пока он не упал в воду и не погас, оставив их в полной темноте.

Но тут фонарик в её руках неожиданно зашевелился, и на рисовой бумаге проступил тонкий рисунок, напоминавший рот.

– Кто дал тебе разрешение трогать меня? – прогудел фонарик. – А ну пусти, не то все пальцы оттяпаю!

Ёкай и впрямь звонко щёлкнул зубами, и Уми тут же поспешила отбросить его в сторону, пока он не привёл свою угрозу в исполнение.

От неожиданного столкновения с духом сердце в груди застучало как бешеное. В тот же миг вода в чаше для омовений заходила ходуном, словно что-то на глубине пыталось вытолкнуть её наружу. Отброшенный Уми ёкай тем временем подкатился к чаше, и вдруг оттуда прямо на него выплеснулась вода, грозясь не только загасить огонёк, но и размочить бумагу, из которой был склеен фонарик.

– Довольно! – воскликнул Дзиэн.

Он повел посохом над фонариком, и того отбросила в сторону какая-то сила – будто бы сама земля встала на защиту духа.

– Ты что наделала, ведьма? – возопил ёкай. – Вот я тебе задам!

И он запрыгал в сторону Уми, но Дзиэн не дал ни на шаг приблизиться к ней. Ухватив фонарик за ручку, каннуси, сурово сведя брови, уставился на духа.

– Что это ты тут устроил? Обещал же вести себя прилично!

– Дак а я что? – голос ёкая стал плаксивым и оттого ещё более резким. – Это всё она виновата! Нечего было меня трогать…

– Вот и вся благодарность, – всплеснула руками Уми. – Нужно было дать тебе упасть в чашу, чтобы ты промок и развалился на части, и проблем было бы меньше.

– Ты чуть не залила меня водой! – продолжал ершиться дух. – Если бы не доброта каннуси, я снова лишился бы своего прекрасного вместилища!

Теперь вдобавок ко рту на бумажной боковине фонарика прорезалась пара узеньких глазок, которые гневно сверкали, отражая свет зажжённого внутри фонарика огонька.

– Я здесь совершенно ни при чём. – Уми упрямо скрестила руки на груди. – Почтеннейший каннуси, скажите ему!

Дзиэн же, казалось, потерял всякий интерес к их перепалке. Всё ещё держа духа в руках, старик внимательно осматривал чашу, вода в которой теперь была такой же спокойной, как и прежде, словно ничего не произошло. Потом он поднял взгляд на Уми и произнёс:

– Давайте не будем ссориться. Нам с вами ещё предстоит одно важное дело.

– Может, почтеннейший всё-таки расскажет, зачем ему понадобилась моя помощь? – проворчала Уми. Она отчего-то сильно утомилась от препирательств с духом, и теперь ей хотелось поскорее помочь старику и отправиться домой.

– Мне понадобятся твои глаза, – последовал ответ. Встретившись с удивлённым взглядом Уми, каннуси пояснил: – Что бы ты ни увидела здесь сегодня, смотри внимательно и запоминай каждую мелочь. Это очень важно. Ты справишься с этим?

– Конечно, – нахмурилась Уми. Просьба старика показалась ей странной, ведь он, насколько она могла судить, был зрячим.

– Вот и замечательно! – улыбнулся Дзиэн. – Но довольно разговоров: времени у нас и без того немного. Идём-ка.

Дух-фонарик ещё раз с недовольством дёрнулся в сторону Уми, но каннуси что-то тихо сказал ему, и вскоре ёкай затих и больше не подавал признаков жизни.

Наконец они вышли к храму, от которого теперь остался один лишь обгоревший остов. Домик священника, как и остальные хозяйственные постройки, стоявшие чуть в стороне от храма, пожар удивительным образом не затронул – как и то дерево, которое росло у святилища Речного Покоя. В домике священника горел свет. По внутреннему двору сновали люди с фонарями, гудели встревоженные голоса – похоже, в ту часть святилища отнесли раненых. Двери одной из комнат были широко раздвинуты, и среди небольшой кучки людей Уми увидела громадную фигуру Ямады: он низко склонился над чьим-то телом, распростёртом на татами.

Но рассмотреть эту сцену внимательнее Уми так и не успела: они с каннуси повернули за угол сгоревшего храма, и домик священника скрылся из виду.

– Что вы надеетесь отыскать здесь?

– Для начала я хочу понять, что произошло, – глухо ответил старик. – Этот пожар, как и судьба, постигшая святилище Речного Покоя, – не просто случайность.

Уми вспомнились слова Сана о том, что пожар – дело рук колдуна.

«О, Владыка, во что же я ввязалась?» – подумала Уми. Но отступать было поздно. Проклятая метка на предплечье вновь начала неприятно зудеть: весь вечер она не давала о себе знать, и вот снова-здорово!

Стараясь не привлекать к себе внимания, Уми несколько раз пошлёпала по руке – ровно по тому месту, где под рукавом скрывалась странная отметина. Это помогло: зуд стал гораздо слабее, а Дзиэн, похоже, был так сосредоточен на своих размышлениях, что ничего не заметил.

– Как печально видеть упадок там, где ещё совсем недавно кипела жизнь, – сокрушённо покачал головой Дзиэн, тоскливым взглядом окинув то, что осталось от храма.

– Вам доводилось бывать здесь раньше?

– Да. Святилище Поющих Сверчков считалось одним из старейших во всём Ганрю, а здешний каннуси Кодо́ был моим другом. Теперь же я не чувствую биения его жизненной силы: похоже, брат Кодо оставил этот мир раньше отведённого ему срока…

– Я соболезную вашей утрате, почтенный каннуси. – Уми сложила ладони на уровне груди и поклонилась старику.

– Мы должным образом почтим память Кодо, если отыщем того, кто это сделал, – в голосе старика неожиданно зазвенела сталь, и Уми показалось на миг, что вокруг каннуси вспыхнула синяя аура, словно его охватило колдовское пламя. Это зрелище немного испугало Уми, но в то же время настолько заворожило, что ей с трудом удалось отвести взгляд.

Старик наклонился и зачерпнул горсть земли. Смешанная с пеплом, она осыпалась сквозь неплотно сжатый кулак. Каннуси приложил его к уху, не придав значения тому, что земля запачкала белые одежды, и прикрыл глаза.

– Что вы делаете?

– Это святилище стояло на земле, – последовал невозмутимый ответ. – А земля, дочь моя, как и вода, помнит всё.

С этими словами Дзиэн поставил фонарик, резко воткнул свой посох в землю, а ту горсть, что была зажата у него в кулаке, подбросил вверх. Несмотря на ожидания Уми, земля не осыпалась им на головы, а словно застыла в воздухе. Каннуси Дзиэн прикрыл глаза, и из-под его опущенных век Уми увидела проблеск синевы.

«Он колдует! – догадалась она. – Сохрани Владыка мою душу, он колдует!»

Прежде Уми ни разу не доводилось видеть, как совершается колдовство, и потому она, как и просил её Дзиэн, во все глаза смотрела на то, что происходило вокруг, стараясь ничего не упустить.

– О, Цу́ти-я, яви нам всё, что ты видела! – нараспев произнёс Дзиэн.

Уми почувствовала, как земля под её ногами содрогнулась. Она принялась испуганно озираться вокруг: не заметили ли чего те, кто был в доме священника? Но гул голосов оставался всё таким же ровным и невозмутимым, как и раньше.

«Они не чувствуют, – сообразила Уми. – Даже не догадываются, что сейчас происходит рядом с ними…»

– Смотри, Уми, смотри внимательно, – велел каннуси. – Запомни всё, что земля покажет тебе.

Словно повинуясь воле Дзиэна, который всё ещё что-то напевал себе под нос, из-под земли начали одна за другой вырастать призрачные тени.

Сначала появилось главное здание храма – то, каким оно было до пожара, с новенькой черепичной крышей и резными балками-киба́на. Потом показалась тонкая фигура послушника, который потушил все свечи на алтаре, закрыл за собой двустворчатые двери и ушёл.

Сразу после из-за священного дерева сакаки показался какой-то человек, скрывающий своё лицо под платком. Он сломал замок единственным взмахом руки, и отчего-то от одного лишь взгляда на бледную тень этого человека по спине Уми пробежал холодок. Точно такое же ощущение чуждого присутствия охватило её на набережной, когда она только услышала звон пожарного колокола…

С помощью колдовства Дзиэна земля показывала всё, что видела. Глаза старика были плотно сомкнуты: видимо, магия требовала его полной концентрации. Теперь Уми поняла, зачем каннуси потребовалась её помощь, и потому сосредоточилась на видении с куда большим усердием.

Взломщик тем временем зашёл в храм. Он некоторое время бродил внутри, рассматривая содержимое небольших ларчиков, стоявших вдоль стен. Особенно пристальному осмотру взломщик подверг резьбу на стенах и потолке храма.

Но его проникновение в храм всё же не осталось незамеченным. К взломщику подошёл старик – должно быть, тот самый каннуси Кодо, о котором говорил Дзиэн. Какое-то время они просто разговаривали, но о чём, теперь оставалось лишь гадать – в видении, которое показывала земля, не было слышно ни единого звука.

Вдруг взломщик схватил каннуси за грудки и отбросил в сторону так легко, словно то был не живой человек из плоти и крови, а лёгкая бумажная кукла.

Не успел старик подняться на ноги, как взломщик выпустил каких-то насекомых из клетки, притороченной к поясу. Приглядевшись внимательнее, Уми поняла – то были бабочки. С их крыльев на стены перебросилось пламя, и вскоре святилище было полностью охвачено огнём.

Колдун же вышел наружу – похоже, пламя не причинило ему никакого вреда, – даже и не подумав прихватить с собой священника. Теперь Уми порадовалась, что в видении не было слышно звуков. Но, должно быть, старик всё-таки кричал, потому как навстречу взломщику кинулся послушник, которому на вид было не больше тринадцати.

Но взломщик ловко увернулся от нападения и стегнул мальчика невесть откуда взявшейся цепью. Она была словно живая: куда бы ни бежал мальчик, цепь всюду нагоняла его.

Вдруг взломщик замер: похоже, платок на его лице был завязан некрепко и потому упал. В этот миг послушник как раз оглянулся на него, и взломщик стегнул мальчика цепью прямо по лицу. Послушник упал и больше не шевелился, а взломщик поднял упавший на землю платок, снова повязал его на лицо и принялся спокойно дожидаться, пока догорит пламя. Затем он окинул взглядом обгоревшие обломки, словно искал что-то. Другие послушники тем временем оттащили своего пострадавшего товарища в сторону, но взломщик не удостоил их и взглядом…

Каннуси Дзиэн вдруг застонал и пошатнулся. Должно быть, колдовство отняло у него много сил. Уми едва успела подбежать к нему и удержать за плечи.

Неожиданно под другую руку старика подхватил кто-то ещё. Уми посмотрела на так вовремя подоспевшего помощника и встретилась с изумлённым взглядом Ямады.

– Теперь ясно, откуда исходила такая сила, – проговорил Ямада, окинув взглядом последние синеватые искры, всё ещё мерцавшие в воздухе даже после того, как истаяло видение. – Но вы-то что здесь делаете, молодая госпожа Хаяси?

– Я помогала почтеннейшему.

Старик закивал, подтверждая её слова. Он всё ещё нетвёрдо держался на ногах, и потому Ямада помог ему дойти до ближайшего дерева. Опустившись на землю, Дзиэн тяжело прислонился к стволу.

Про фонарик, похоже, старик напрочь забыл, и поэтому Уми подняла его, отряхнула от земли и пепла, которым чуть занесло бумажные бока ёкая. На сей раз дух не стал противиться, когда Уми взяла его в руки, а, наоборот, довольно закряхтел, словно ему было приятно её внимание. Своей переменчивостью ёкаи напоминали людей: чем дольше Уми общалась и с теми, и с другими, тем меньше между ними она замечала разницы…

Сняв с пояса флягу, вырезанную из тыквы-горлянки, Ямада дал Дзиэну напиться.

– М-да, совсем плох я стал, – посетовал Дзиэн, утирая рот рукавом своего белого одеяния. Похоже, ему и впрямь стало значительно лучше, потому как он внимательнее вгляделся в Ямаду. – Я чувствую на тебе отпечаток знакомой силы. Скажи, не учился ли ты у светлейшего Гёки, да сбережёт его душу Милосердный Владыка?

– Откуда вы знаете учителя? – от волнения голос Ямады стал ещё ниже. Уми с удивлением посмотрела на него: неужели одно лишь упоминание имени наставника могло повергнуть человека в такое изумление?

– Когда-то, как и ты, брат мой, я тоже постигал учение под началом Светлейшего, – со слабой улыбкой ответил старик. – Как радостно встретить в миру собрата по пути!

Ямада лишь низко поклонился Дзиэну в ответ. В неверном свете, исходившем от духа-фонарика, глаза его заблестели чуть ярче.

– О каком учении вы говорите? – спросила Уми.

– Простите, мы не можем ответить на этот вопрос, – покачал головой Ямада. – Непосвящённым не положено знать даже имя нашего учителя, и потому мы надеемся, что молодая госпожа сохранит эту тайну.

Уми кивнула, и на этом Ямада успокоился.

– Расскажи, – голос старика всё ещё был слабым и надтреснутым, но в глазах его сверкала решимость, когда он перевёл взгляд на Уми. – Расскажи, что тебе показала земля.

Пока Дзиэн отдыхал, Уми поведала обо всём, что происходило в видении, стараясь ничего не упустить. Но чем дольше она говорила, тем мрачнее становилось лицо каннуси. Ямада не спешил уходить: он стоял рядом, понурив голову, и тоже внимательно слушал.

Когда Уми закончила свой рассказ, Ямада проговорил:

– Если этот отступник и впрямь что-то искал, то почему он начал поиски уже после того, как сжёг святилище?

– Истина всегда является в пламени, – тихо проговорил Дзиэн. – То, что искал этот отступник, могло проявить себя только в огне, и он об этом знал.

– О чём вы говорите? – Уми с непониманием переводила взгляд то на каннуси, то на монаха. – Что ещё за отступник?

Старик не спешил отвечать, погрузившись в раздумья. Он то хмурился, невидящим взглядом уставившись на припорошённую пеплом траву, то крепко сжимал челюсти, отчего лицо его делалось совсем строгим и древним.

Когда стало ясно, что никаких разъяснений Дзиэн давать не собирается, Ямада заговорил:

– Чтобы объяснить, кто такие отступники, нужно начать издалека. Существует шесть стихий, через которые животворящая сила ки может проявлять себя в мире, – это земля, вода, огонь, воздух, дерево и металл. Каждый, в ком от рождения пробуждалась способность к овладению колдовством, должен заручиться поддержкой одной из стихий, чтобы научиться взаимодействовать с ней и черпать от неё силу.

– Каннуси Дзиэн использует силу земли, – задумчиво проговорила Уми. – А к какой стихии обращаетесь вы, Ямада?

В ответ он лишь протянул ей раскрытую ладонь, на которой тут же вспыхнул яркий язычок пламени. Ямада неотрывно смотрел на огонёк, и он становился всё больше, пока в конце концов не принял форму огненного цветка, напоминавшего лотос. Затем огонёк резко взмыл с ладони Ямады и принялся описывать круги возле Уми, превращаясь то в огненную птицу, то в длинного, словно змея, дракона. Уми не могла оторвать от огонька глаз: таких чудес ей ещё не доводилось видеть!

– Как красиво, – прошептала она. На какой-то миг захотелось коснуться гребня огненного дракона, но Ямада вовремя успел перехватить её руку.

– Никогда не трогайте колдовское пламя, – предостерёг он. – Как и драконий огонь, оно будет гореть до тех пор, пока не сожжёт дотла то, к чему однажды прикоснулось.

В подтверждение своих слов Ямада кивнул в сторону обгоревшего остова храма, который безмолвной и скорбной тенью возвышался за их спинами. Уми содрогнулась, осознав, в какой опасности она только что находилась.

– Пока я рядом и контролирую свои силы, огонь не причинит вам вреда, – словно прочитав её мысли, поспешил успокоить Ямада. – Я лишь предостерёг на будущее, если однажды вам снова доведётся столкнуться с колдовским огнём.

Уми лишь кивнула в ответ, надеясь, что этого никогда не случится.

Ямада тем временем продолжал:

– Чем дольше люди совершенствовали свои знания о колдовстве, тем лучше они сознавали, какой опасной оказалась одна из стихий. В отличие от огня, воды, земли, дерева и воздуха, металл мог только накапливать ки, а вот отдавал её крайне неохотно. Металл оказался самой негармоничной среди всех стихий и потому был опасен. Сегодня он мог одарить колдуна невероятной силой, а завтра убить его за малые крохи магии, которую человек попытался бы взять взаймы.

– Значит, колдуны не могут брать магию из ниоткуда, а только черпать её из природы? – уточнила Уми.

Ямада кивнул.

– И да, и нет. У каждого живого существа есть свой запас жизненной силы, и чем его больше, тем дольше длится его существование. Если использовать для колдовства только свой запас, то долго не протянешь: даже простое заклинание требует много сил. Поэтому колдуны обращаются к стихиям: с их помощью можно совершенствовать свои знания о мире и оттачивать владение магией. Но и у этого обращения есть своя цена: за «подпитку» у стихии колдуны расплачиваются собственными жизненными силами. Сколько отнял ты у природы, столько и должен ей отдать. На законе гармонии зиждется наш мир.

– А отступники нарушают его, – пробормотала Уми. Перед её внутренним взором возникло видение, как легко взломщик сломал замок на дверях храма и как двигалась цепь, подчиняясь воле колдуна, словно она была живым существом…

– Вы всё поняли правильно, молодая госпожа Хаяси. Чем больше становилось людей, которых прельщала сила металла, тем больший разлад воцарялся в мире. К тому же многие колдуны гибли во цвете лет, пытаясь овладеть силой металла, и потому мудрейшие среди нас однажды приняли решение отказаться от взаимодействия с этой стихией.

Но не все смирились с изменением порядка. Тех, кто обращается к металлу, остальные колдуны стали называть «отступниками». Эти люди утратили мудрость, предпочтя ей силу. Так между колдунами поселился раздор, и с течением времени он становился лишь крепче.

– Но что искал этот человек? И зачем ему потребовалось сжигать святилище и убивать ни в чём не повинного каннуси?

Уми вспомнила охваченный огнём храм, который явился ей в видении, и вздрогнула. Такой страшной смерти не пожелаешь даже злейшему врагу!

– Этого я не знаю, – покачал головой Ямада. – И потому надеюсь, что почтеннейший расскажет нам, что на самом деле тут произошло.

Дзиэн продолжал молчать, и Уми было подумала: он настолько глубоко погрузился в размышления, что не слышал ни слова из их беседы. Но старик вдруг встрепенулся и поднял голову, в глазах его сверкало что-то доселе невиданное. Должно быть, такой взгляд был у обречённых на смерть, когда они лицом к лицу встречались со своим палачом.

– Я всё расскажу вам, но не сейчас. Здесь не место для таких разговоров, а разделить с кем-то свою тайну я должен. Время пришло. Владыка свидетель, слишком долго я нёс это бремя в одиночку…

Старик пришёл в страшное волнение, которое передалось и Уми. Тревога, охватившая её на подходе к павильону для омовений, стала ещё более острой. Казалось, что из-за каждого куста за ней следит колдун с цепью наперевес, только и выжидающий удобного момента, чтобы напасть.

Проклятая метка на предплечье вдруг заныла с новой силой, и на сей раз к невыносимому зуду примешалась боль – да такая глубокая, словно проклятие стремилось добраться до самых костей.

Уми охнула и прижала ноющую руку к груди. На лице Ямады тут же отразилось беспокойство: он придержал её за плечо, словно боялся, что она лишится чувств.

– Метка снова беспокоит вас?

Не успела Уми кивнуть, как руки её коснулось медное навершие посоха. Боль тут же стала заметно слабее. Дзиэн всё ещё сидел под деревом, но медный посох в руках сжимал крепко.

– Злая сила оставила на тебе свою печать, – проговорил он, с трудом поднимаясь на ноги. – Избавиться от неё будет непросто.

Дзиэн подошёл ближе и провёл раскрытой ладонью прямо над проклятой меткой, скрытой под рукавом. По телу Уми пробежал неприятный холодок, и она поёжилась.

– Что вы можете сказать об этом проклятии, каннуси? – спросил Ямада. Руку с плеча Уми он так и не убрал, и тепло его ладони, которое чувствовалось даже сквозь ткань рубахи, отчего-то вселяло спокойствие.

– На крови оно завязано и только кровью смоется, – последовал загадочный ответ. Но Ямада, похоже, понял, что имел в виду старик, потому как лицо его побледнело.

Но не успела Уми узнать, что же имел в виду каннуси, как со стороны домика священника раздались чьи-то торопливые шаги. Вскоре из-за угла сгоревшего храма показался человек. В свете фонарика, который он нёс перед собой на бамбуковой палке, на его фуражке блеснула маленькая фигурка дракона.

Уми обмерла. Это был не просто полицейский: на их фуражках никаких знаков отличия не было. Эмблему дракона носили лишь те, кто действовал по приказу самого императора.

Приближавшийся к ним человек был из тайной полиции.

– Вы трое! – резко окликнул он их. – За мной. И чтобы без глупостей. Вас желает допросить сам господин Ооно, заместитель главы тайной полиции.

Глава 10. Рюити

Нобору дожидался его в том самом тупиковом проулке у набережной, который они присмотрели ещё до захода солнца. Невысокий и щуплый, Нобору всю свою сознательную жизнь был домушником и потому мог даже в незнакомом квартале быстро разобраться, что к чему, и тут же найти подходящее укрытие, где никто не обратит на тебя внимания – особенно полиция. Наблюдательный, ловкий и незаметный – лучшего помощника для вылазок, о которых никто не должен узнать, было не сыскать. Несколько лет назад Рюити выкупил Нобору из тюрьмы, где тот дожидался смертной казни за ограбление усадьбы знатного чиновника, и об этой услуге вор не забыл.

Вот и теперь Нобору не подвёл: он ждал Рюити в условленном месте с тюком запасной одежды под мышкой. Рюити как чувствовал, что вторая его вылазка не пройдёт так же гладко, как то было со святилищем Речного Покоя, и потому постарался предусмотреть всё, что можно.

Но он и подумать не мог, что каннуси откажется с ним разговаривать. Стоило старику заслышать о Глазе Дракона, как он словно воды в рот набрал. Рюити досадовал, что ему не хватило времени, чтобы расспросить каннуси как следует. Старик явно что-то знал.

За годы работы в балагане Рюити научился распознавать, когда человек нагло лгал ему в лицо, а когда что-то недоговаривал. Выдать его могла любая мелочь: чуть опустившиеся уголки губ, трепетание ноздрей, едва заметная дрожь в пальцах… Во время разговора Рюити не сводил со старика взгляда и потому видел, что тот постоянно отводил глаза, будто что-то тщательно старался скрыть.

Ещё этот мальчишка, который так некстати подвернулся под руку! Рюити не собирался трогать послушников, но мальчишка просто не оставил ему выбора. К тому же он наверняка успел рассмотреть его лицо, когда платок вдруг сполз так некстати…

Если мальчишку будут допрашивать полицейские, он может рассказать куда больше, чем им следовало знать. Нельзя этого допустить.

– Нобору, – услышав своё имя, помощник тут же вытянулся в струнку. – Отправляйся в святилище Поющих Сверчков и разузнай, что стало с мальчишкой, которого я ранил. Если он уже умер – прекрасно, а если нет, то нужно помочь ему поскорее отправиться к почтенным предкам.

Другого выхода из сложившейся ситуации Рюити попросту не видел. Да, мальчишка, скорее всего, ослеп от удара цепью, но на его память и способность говорить это никак не должно было повлиять. А Рюити не намеревался ставить всё дело под удар из-за чужой глупости. Соперников нужно выбирать с умом и не позволять жажде мести ослепить тебя ни на миг. Иначе всем, что ты получишь в итоге, станет смерть. Твоя.

Нобору кивнул и тихо скрылся в конце проулка. Ещё одной чертой, которая Рюити нравилась в его помощнике, была немногословность. Нобору страшно заикался и стеснялся этого, и потому говорить начинал только в самом крайнем случае. Рюити это качество было только на руку. Он не любил, когда ему задавали слишком много вопросов.

Оставшись в одиночестве, Рюити задумался, как поступить дальше. Наблюдение за Уми Хаяси, которое весь день вёл Нобору, не дало особых результатов. С какой стороны ни глянь, девчонка была самой обычной: разве что и впрямь могла видеть духов. Прежде чем отправиться в святилище Поющих Сверчков, Рюити ненадолго присоединился к своему помощнику и убедился в этом собственными глазами. Никакой колдовской силы, даже самого маленького отголоска, он в девчонке так и не почувствовал. Значит, ей помогал кто-то ещё, и поисками этого колдуна следовало заняться в самое ближайшее время. У Рюити даже созрел небольшой план, как можно выманить этого человека…

Но что-то во всей этой истории с Косым Эйкити и пропавшей иредзуми всё же не давало Рюити покоя. В рассказе Эйкити не фигурировало каких-то третьих лиц, а управляющий игорным домом, который стал свидетелем произошедшего, не был колдуном. Рюити точно знал это, потому что уже встречался с Ёсио Моритой лицом к лицу, когда балаган только прибыл в город.

Рюити чувствовал, что упускает из виду нечто очень важное, и его это раздражало едва ли не так же сильно, как и очередная неудача в поисках Глаза Дракона.

В святилище Поющих Сверчков не оказалось ни одной подсказки, которая помогла бы пролить свет на загадочные строки про Владыку Сэйрю. Рюити уже представлял, как разгневается госпожа Тё, и отчего-то от этой мысли его охватило мрачное веселье. Пускай только попробует заявить, что недовольна его работой. В следующий раз пускай сама скачет на очередном пепелище, выискивая древнее сокровище!

Рюити в красках представил эту сцену и тихонько хохотнул. Хорошо, что патронесса ещё не научилась читать мысли, иначе ему пришлось бы совсем туго…

Поток размышлений прервала резкая боль в груди, от которой Рюити согнулся пополам. Он тяжело осел на утоптанную землю и укрылся за старыми дырявыми бочками, которые кто-то расставил вдоль стены. Сказывались последствия колдовства: Рюити не рассчитывал, что этим вечером ему придётся так часто обращаться к магии. Сначала старик, а потом и мальчишка… Если в следующем святилище тоже будут послушники, то прежде надо будет подмешать им снотворного мака в чай, иначе вторая подобная вылазка может стать для Рюити последней.

Боль в груди всё не утихала, и потому Рюити сунул руку в карман хакама и извлёк небольшой пузырёк. Это лекарство от сердечных болей госпожа Тё готовила для него лично, но Рюити принимал его только в самом крайнем случае, когда сил выносить мучения уже не оставалось.

Открыв пузырёк, Рюити одним глотком выпил снадобье и поморщился. Он не хотел даже думать о том, что ещё добавляла туда патронесса помимо своей крови. Пока лекарство помогало, Рюити будет его пить, не задавая лишних вопросов. К тому же он не знал никого, кто был бы столь же сведущ в магии крови, как госпожа Тё. Если бы не патронесса, кто знает, удалось бы ему протянуть так долго?..

Убежище, которое нашёл Нобору, и впрямь оказалось удачным: за всё время, что Рюити просидел в глубине проулка, никто туда так и не сунулся. Но он всё равно прислушивался к каждому шороху и поднимал голову, стоило только заслышать стук чьих-то деревянных сандалий по набережной. Было бы глупо попасться вот так, когда Рюити был настолько слаб, что с трудом мог поднять руку.

Наконец, когда боль в груди постепенно начала стихать, Рюити с трудом поднялся, и, то и дело придерживаясь за стену, принялся переодеваться. Ему хотелось помыться в реке, чтобы окончательно смыть с себя запах гари и чужой крови, но умом Рюити понимал, что не стоило рисковать и задерживаться в этой части города дольше, чем следовало.

Грязные вещи Рюити скомкал и сунул в одну из прохудившихся бочек. Если ему повезёт, эту одежду утащат бродяги или какой-нибудь нищий старьёвщик, который отстирает её и продаст на рынке за несколько медных сэнов. Главное, что никому и в голову не придёт связать учтивого хозяина балагана с поджигателем и убийцей, который носил это тряпьё…

Да, теперь пути назад точно не было. Раз он обагрил руки кровью ради Глаза Дракона, то отыщет его, чего бы это ни стоило!

Не успел Рюити сделать и шагу из проулка, как на набережной вдруг показался человек. Он неторопливо шагал прямо в ту сторону, где скрывался Рюити, и тот отступил глубже в тень. Если прохожий пройдёт мимо, он даже не заметит, что в проулке кто-то есть.

Но человек вдруг опустился на мощёную камнем набережную – прямо напротив того места, где скрывался Рюити. Неужто почуял его? На простое совпадение не было похоже. В этот час набережная была почти пуста, и прохожий мог выбрать любое место, чтобы отдохнуть. Но он уселся ровно там, где скрывался Рюити.

Спрятанная в складках пояса цепь слабо шевельнулась, словно отозвавшись на раздражение и тревогу хозяина. Но Рюити не собирался прибегать к её помощи, во всяком случае пока. Ему только стало лучше, и потому не стоило подвергать себя очередному испытанию колдовством. Магия решает далеко не всё: иногда хитрость и грубая сила оказываются куда более действенным оружием.

Рюити протянул руку к стене соседнего дома и усилием воли потянул за тень, чтобы ещё глубже закутаться в неё и выбраться из проулка незамеченным. Простое заклинание, которому его когда-то обучила госпожа Тё, и особых усилий для него прилагать не требуется. Обессиленному Рюити это было только на руку.

Словно почувствовав на себе пристальный взгляд, незнакомец принялся озираться вокруг. Фонарь, под которым он сидел, ярко высветил точёный профиль, и Рюити едва сумел сдержать удивлённый возглас.

Человеком, сидевшим на набережной, оказалась Уми Хаяси. Она оделась как паренёк из небогатой, но приличной семьи, и потому Рюити не сразу признал в ней девушку. Что она делает здесь совсем одна, да ещё и в столь поздний час? Неужто вырвалась из-под бдительной опеки отца? Или же ждёт здесь кого-то, кто не может незамеченным пробраться к ней в комнату, когда дорогой папочка не в отъезде?

Рюити усмехнулся своим мыслям. Кого бы Уми Хаяси тут ни дожидалась, место молодые влюблённые выбрали не самое удачное. Усадьба Хаяси была совсем рядом, и кто-то из случайных прохожих мог узнать дочку главы клана якудза, пускай она и вырядилась мужчиной.

Уми Хаяси сидела под фонарём, а Рюити скрывался в тени. Видеть его она не могла, но какое-то смутное беспокойство, похоже, всё-таки ощущала. Девушка поднялась, и только теперь Рюити отметил, какая она высокая. Пучком на макушке Уми почти доставала до фонаря. Особой красотой девушка не блистала: Рюити всегда привлекали более хрупкие и утончённые особы. Но всё же было в её лице нечто такое, что притягивало к себе взгляд снова и снова.

В неверном свете фонаря на какой-то миг черты Уми Хаяси показались Рюити смутно знакомыми, словно он уже когда-то знал её… Но он быстро стряхнул с себя наваждение. Рюити смертельно устал, но прежде чем вернуться в балаган, требовалось завершить ещё одно дело. Поэтому рассиживаться здесь и ждать, пока якудза соизволит уйти, он попросту не мог.

И Рюити решился. Ухватив тень, за которой прятался, он принялся быстро перебирать руками в воздухе, словно ткал невидимую нить, а затем зашвырнул её в сторону Уми Хаяси и стал ждать.

Вскоре девушка побледнела: похоже, морок, который Рюити наслал на неё, начал действовать. Уми Хаяси принялась вертеться вокруг своей оси, как деревянный волчок. Кто знал, какие демоны одолели её в насланном видении: все чего-то боялись, но не каждый мог бороться со своими страхами в открытую.

И вдруг Уми Хаяси посмотрела прямо на него. Взгляд её тёмных глаз был ясным и осознанным – нисколько не напоминавшим взгляд человека, которого одолевают жуткие видения. Неужели сопротивляется действию чар? Как она это делает? Уми ведь не колдунья, чутьё не могло его подвести!

Но поразмышлять над этой странностью дольше Рюити не успел: где-то в отдалении зазвонил колокол на пожарной вышке. Похоже, эти олухи наконец заметили дым от сгоревшего святилища.

Уми повернулась в ту сторону, словно заворожённая тревожным звоном колокола, и Рюити тут же поспешил воспользоваться выпавшим ему шансом. В его сторону как раз шли двое подвыпивших работяг, от которых за полквартала разило дешёвым саке, и Рюити, надвинув на глаза старую соломенную шляпу, выскочил прямо им под ноги.

Работяги ругнулись и отшатнулись в сторону. Один из них врезался в Уми и принялся осыпать её бранью, но девушка смотрела куда-то сквозь него: похоже, морок всё-таки действовал на неё, пускай и не так, как ожидал Рюити.

Не став дожидаться, пока работяги повернутся к нему и примутся разбираться, какого демона он не смотрит себе под ноги, Рюити прибавил шагу и скрылся в первом же проулке, который мог вывести его прямо к усадьбе Хаяси. Он довершит начатое и до завтра забудет про этих якудза, как про страшный сон!

В свёртке, который принёс Нобору, кроме одежды и шляпы была ещё небольшая потрёпанная заплечная сума, с которой обычно ходили разносчики писем. Рюити надеялся, что ему удастся сойти за простого сельского парня, который приехал в город на заработки: вызывать подозрения у якудза было совершенно ни к чему.

Добравшись до ворот усадьбы Хаяси, Рюити нерешительно постучал. Перед лицом сильного клана такому простому разносчику писем следовало проявить трепет. И потому он тут же согнулся в поклоне, стоило только створкам ворот чуть приотвориться.

– Ты ещё кто такой? – грубо окликнул его выглянувший наружу охранник.

– Разносчик писем, господин, – проблеял Рюити.

Он вытащил из сумы пухленький конверт и протянул его охраннику обеими руками.

– У меня здесь пригласительные билеты для господина Итиро Хаяси и его семьи.

– Какие ещё билеты? – гаркнул охранник. – От кого?

– От господина Араки, хозяина заезжего балагана.

Охранник ещё раз оглядел Рюити из-под насупленных бровей, но конверт всё же взял.

– А чего так поздно-то? – хмыкнул он.

Но Рюити продумал ответ и на этот вопрос. Всплеснув руками, он затараторил:

– Как мне отдали конверт, так я сразу к вам! Вопросов лишних не задавал, сами понимаете… Не дадите ли монетку за усердие, добрый господин?

– Катись-ка лучше отсюда, усердный ты мой, пока пинками не погнали, – хмыкнул охранник, и ворота захлопнулись у Рюити прямо перед носом.

Ничего другого Рюити не ожидал, но стерпеть откровенную грубость этого мужлана всё равно было нелегко. Цепь на поясе загудела, словно потревоженная в траве змея, и Рюити с трудом удалось заглушить её недовольный шёпот, приложив руку к животу. Из-за ворот за ним могли наблюдать, и потому роль забитого жизнью разносчика требовалось доиграть до конца. Поэтому Рюити, что-то жалобно бормоча себе под нос, заковылял вверх по улице.

Только скрывшись за поворотом, Рюити позволил себе выпрямиться и шумно выдохнуть. Проклятье, как же он устал! Поймать бы сейчас рикшу, чтобы не тащиться до балагана на своих двоих, но в таком рванье его ни один извозчик даже близко к себе не подпустит…

Окольными путями Рюити снова вернулся к рыбному рынку. К тому времени улица уже почти опустела: лишь какой-то припозднившийся торговец загружал телегу и собирался возвращаться домой.

Брать к себе в попутчики незнакомца, да ещё и ехать вместе по темноте мужичонка явно опасался. Он смягчился только после того, как Рюити сунул ему в пропахшие рыбой руки серебряный сэн, и даже милостиво согласился довезти его до ворот балагана.

На задах телеги Рюити быстро укачало, и ему стоило немалых трудов не задремать, свесив голову. В присутствии других людей Рюити всегда предпочитал быть настороже, и изменять своим привычкам из-за усталости он не собирался.

Пока телега неспешно скрипела по тёмным улицам Ганрю, у Рюити было много времени, чтобы подумать, всё ли готово к грядущему празднику. Поиски древнего сокровища не освобождали его от прямых обязанностей, которые должен был выполнять хозяин балагана. Завтра намечалось большое торжество, на которое были приглашены все влиятельные люди Ганрю, в том числе градоправитель и Итиро Хаяси со своей семьёй. Если даже меньшие по размаху представления имели у публики просто бешеный успех, то завтрашний праздник должен был затмить их все.

Заодно у Рюити будет возможность внимательнее присмотреться к Уми Хаяси и понять, что у неё за душой. Если в ней и впрямь таится какая-то сила, Рюити непременно должен выяснить, насколько она велика и не помешает ли исполнению его замыслов.

* * *

Возница сполна отработал свой серебряный сэн и высадил Рюити прямо у ворот балагана, которые уже были заперты на ночь. Рюити дождался, пока скрип телеги не затихнет вдалеке, и только после этого особым образом постучал в ворота: один глухой удар, два коротких и снова глухой.

Ворота тут же распахнулись, и Рюити ослепил свет фонаря, который сторож держал прямо перед собой.

– Опусти фонарь, олух, я же ничего не вижу, – проворчал Рюити, сильнее надвинув на глаза полы соломенной шляпы.

Сторож охнул и поспешил исполнить приказ.

– Простите, господин Араки, не признал вас сразу.

Сторож посторонился, и Рюити поспешил к себе. Скоро госпоже Тё доложат о его возращении, и Рюити не сомневался, что она сразу же пошлёт за ним. К тому моменту следовало привести себя в порядок: патронесса не любила грязи и неряшливой одежды. Наверняка госпожа Тё будет в ярости от очередной постигшей их неудачи, и потому не стоило гневить её ещё больше, представ в неподобающем виде.

Прежде, конечно, не мешало бы перекинуться парой слов с Нобору, чтобы точно быть уверенным, что хотя бы что-то во всей этой неудавшейся вылазке прошло как надо. Но щуплой и угловатой фигуры его верного помощника нигде не было видно: по всему выходило, что Нобору ещё не вернулся. Значит, снова придётся сочинять на ходу. Этим Рюити было не удивить, но сегодня у него попросту не осталось сил на изворотливость и плетение очередной витиеватой лжи. Он скажет госпоже Тё всё как есть, просто немного приукрасит действительность.

Собственный шатёр встретил его тишиной и мраком, что в сложившихся обстоятельствах Рюити вполне устраивало. Он так устал за эти дни, что хотел бы уйти далеко в горы, лишь бы никого не видеть и не слышать. Но такой роскоши он пока не мог себе позволить.

Не успел Рюити сбросить с себя лохмотья, которые раздобыл для него Нобору, и умыться холодной водой из колодца, как к нему заглянула Цу́на, прислужница госпожи Тё. Это была невысокая и плотная девушка с рябым от оспы лицом. За все те годы, что Рюити провёл в балагане, она не произнесла при нём ни единого слова. Но отчего-то Рюити не верил в то, что Цуна была немой. Как и все в этом балагане, девушка появилась тут неспроста. От чего бежала она, от кого скрывалась? Рюити не был уверен, что ему хотелось знать ответы: своих тайн ему было более чем достаточно.

Появление прислужницы госпожи Тё могло означать только одно: патронесса немедленно требовала его к себе. Цуна терпеливо дождалась, пока Рюити приведёт себя в порядок, и сопроводила его до шатра госпожи Тё. Внутрь служанка заходить не стала: она лишь придержала полог над головой Рюити, а потом так же тихо опустила, когда он оказался внутри.

Госпожа Тё сидела за трёхстворчатой ширмой и курила. Аромат табака смешался с запахом благовоний из курильницы, отчего воздух в шатре был тяжёлым и душным, как в комнате больного. Чёрный силуэт на фоне ширмы, казалось, принадлежал вовсе не патронессе, а какому-то древнему существу, на время принявшему облик человека. Такими размеренными были движения госпожи Тё, словно у неё в запасе была вся вечность и ей некуда было спешить.

Рюити замер возле ширмы, не решаясь заглянуть внутрь. Он дожидался, пока патронесса сама заговорит с ним, чтобы раньше времени не навлечь на себя её гнев.

– Судя по тому, что ты сам не прибежал ко мне по прибытии, наши поиски успехом не увенчались, – голос госпожи Тё оказался более спокойным, чем ожидал Рюити. Это был добрый знак: на бо́льшую удачу он не смел и рассчитывать.

– Вы всё поняли правильно, госпожа. – Рюити склонил голову, зная, что патронесса следит за его тенью на ширме.

– Что ж. – Госпожа Тё выпустила изо рта плотную струйку дыма, которая на какой-то миг причудливо завихрилась, словно дракон в облаках. – Я и не рассчитывала на быстрый успех.

Рюити вкратце пересказал ей случившееся в святилище, опустив момент короткой схватки с послушником. Ни к чему госпоже Тё было знать о том, что он так глупо раскрыл себя.

– Никакой подсказки о том, где может находиться Глаз Дракона, я так и не нашёл, – завершил свой рассказ Рюити. – Каннуси говорить со мной отказался: он предпочёл умереть, но не выдать того, что знал.

Госпожа Тё повернула голову в его сторону: так замершая в траве змея готовится к броску. Рюити невольно задержал дыхание, но мгновение спустя всё же взял себя в руки и продолжил:

– Я уверен, что у этого старика был более веский повод хранить молчание, чем страх за свою жизнь. Возможно, кто-то из его близких друзей – таких же священников, как и он сам, – может знать, где спрятан Глаз.

Госпожа Тё задумалась над его словами. Наконец она снова нарушила воцарившееся в шатре молчание:

– Что ты знаешь об этом каннуси?

– Пока ничего, но я приставил к святилищу Нобору: прослышав о смерти старика, остальные священники наверняка явятся, чтобы почтить его память. Думаю, среди них и надо искать того, кто нам нужен.

Рюити решил умолчать о том, что Нобору был подослан в святилище Поющих Сверчков совсем для другой цели. Но он уже давно понял, что госпожа Тё не обязана знать обо всех деталях дела. Она жаждет отыскать Глаз Дракона и во всём полагается на Рюити. И он намеревался оправдать её ожидания – пускай и не совсем так, как надеялась госпожа Тё.

– Это разумно, – кивнула патронесса. Она легонько покачивала трубкой, словно раздумывала над дальнейшими словами. – Мне нравится, что ради нашей общей цели ты готов замарать руки. Но смерть священника осложнит наши поиски. Надеюсь, ты понимаешь это, Рюити?

Его снова покоробило имя, которым она называла его, но он поспешил скрыть свои истинные чувства за услужливым кивком.

– Разумеется, госпожа Тё. Но это ничуть не умаляет моей решимости отыскать Глаз.

На сей раз госпожа Тё всем корпусом повернулась к нему, словно собиралась что-то сказать. Но не успела она и рта раскрыть, как в шатёр ворвался Нобору. За ним по пятам следовала Цуна с перекошенным от досады лицом: похоже, прислужница госпожи Тё всеми силами препятствовала тому, чтобы пустить Нобору внутрь.

– Го-осподин А-араки, – пробасил он, низко кланяясь. – Го-оспожа Тё. Про-остите, что так врыва-аюсь…

Даже в полумраке шатра Рюити заметил, как бледен помощник. Разорви Владыка его душу, что пошло не так на этот раз?

– Говори, – госпожа Тё нетерпеливо махнула трубкой.

– Та-та-а…

Рюити так крепко сжал кулаки, что ногти больно врезались в ладони. В подобных обстоятельствах заикание Нобору начинало действовать ему на нервы.

– Та-айная полиция, – наконец сумел выдать Нобору.

У Рюити от напряжения свело челюсть: так крепко он сжал зубы. Этого им только не хватало! Какого демона императорские псы забыли здесь, в Ганрю? Их появление может поставить под угрозу всё дело!

Краем глаза Рюити увидел, как поднялась со своего места госпожа Тё. Она отложила трубку на низенький столик и одним быстрым движением поправила маску, чтобы полностью скрыть лицо.

В следующий миг патронесса выплыла из-за ширмы. Неподвижный бледный лик маски был обращён прямо на Нобору, отчего тот оробел ещё сильнее.

– Говори, – повторила госпожа Тё, и на этот раз даже Рюити стало не по себе от звучания её голоса: так рокочет полноводная река, которая вот-вот выйдет из берегов.

– О-они всё оцепили, не про-одохнуть, – продолжил Нобору. – С ними ка-акой-то большой начальник…

– А священники? – перебил его Рюити. – Прибыл ли в святилище кто-то из каннуси?

Нобору закивал.

– Был там о-один. Тот бо-ольшой начальник обра-ащался к нему как к ка-аннуси Дзиэну…

Глаза госпожи Тё засверкали чуть ярче: в них Рюити увидел неприкрытое торжество.

– Я уверена, что это он, – проговорила она. – Но мы должны знать наверняка. Нобору, глаз не спускай с этого старика. В каком он служит святилище, сколько раз в день принимает пищу и о чём говорит со своими прихожанами – к завтрашнему вечеру мы должны знать о нём всё, ты понял меня? Всё!

Госпожа Тё пришла в страшное волнение, и Нобору опасливо покосился на Рюити, словно вопрошая, что ему делать дальше. Расспрашивать помощника о мальчишке в присутствии патронессы было слишком рискованно. Рюити оставалось лишь уповать на то, чтобы тайная полиция не помешала Нобору довести начатое до конца.

Рюити махнул помощнику рукой, давая понять, что он может быть свободен. На лице Нобору отразилось облегчение, которое он и не пытался скрыть. Сопровождаемый всё ещё недовольной рябой Цуной, Нобору ушёл.

Когда они с патронессой снова остались наедине, Рюити тихо спросил:

– Вы знаете, кто мог натравить на нас тайную полицию?

В том, что её появление в Ганрю именно теперь оказалось не простым совпадением, Рюити нисколько не сомневался. Вот только слишком много препон им стали учинять то якудза, то теперь и тайная полиция… Рюити даже думать не хотелось, кто пополнит ряды их противников следующим.

– Догадываюсь, – сухо отрезала госпожа Тё.

Она отвернулась, собираясь снова скрыться за ширмой. Но, будто бы вспомнив о чём-то, патронесса замерла и проговорила:

– Завтра будь готов встречать гостей самостоятельно: я отлучусь по делам. Кажется, пришло время навестить градоправителя Ганрю.

Глава 11. Уми

Когда Уми следом за Ямадой и Дзиэном зашла в домик священника, заместитель главы тайной полиции спокойно пил чай. Лежавшее тут же тело, с головой накрытое простынёй, похоже, ничуть его не смущало. Должно быть, то был несчастный священник, который сгорел в храме. Почему же его не унесли? Уми не особо хорошо была знакома с погребальными обрядами, но одно знала точно: покойников следовало держать подальше от чужих глаз до самого дня сожжения – иначе быть беде.

Судя по выправке и двум мечам, которые покоились в ножнах и лежали подле правой руки, господин Ооно был военным, и поэтому, должно быть, видом мёртвого тела его было не пронять. Кисть левой руки у Ооно отсутствовала.

Полицейский, который привёл их, опустился на татами рядом с господином Ооно и что-то тихонько сказал ему. Тот окинул внимательным взглядом каждого из них, но дольше всех задержался на Ямаде. Привычная невозмутимость не изменила монаху: Уми заметила лишь, что он крепче стиснул кулаки, отчего костяшки пальцев совсем побелели. Опасается тайной полиции? Но, насколько Уми помнила, монахов и священников не касался запрет на использование колдовства. Значит, дело было в чём-то другом?

Но когда взгляд господина Ооно обратился на Уми, все мысли разом выпорхнули у неё из головы, словно вспугнутые с куста пичужки. Уми не выдержала и опустила голову. Таким тяжёлым и пронзительным оказался взгляд глубоко посаженных глаз господина Ооно, что на какой-то миг показалось, будто он может пробуравить её насквозь. А ходить с дырой во лбу до конца своих дней Уми точно не собиралась!

Эта дурная мысль отчего-то придала сил. К Уми постепенно возвращалась решимость, которая помогла справиться с накатившей тревогой. Она не колдунья, поэтому бояться и стыдиться ей нечего. Она всего лишь пыталась помочь каннуси Дзиэну добраться до истины.

Когда мандраж от первой встречи с тайной полицией чуть ослабел, Уми обратила внимание на того, кто сидел подле господина Ооно. Хотя человек этот и был более грузным и плотным, чем жилистый военный, он будто бы скрывался в тени Ооно. Мужчина поднял голову, и Уми смогла разглядеть его лицо. Она едва сумела сдержать изумлённый возглас: человеком этим оказался Ёрито́мо Окуму́ра, градоправитель Ганрю и названый дядюшка Уми.

Вот уже почти двадцать лет Окумура занимал должность градоправителя. Близкий друг её отца, он был частым, пускай и тайным, гостем в усадьбе Хаяси. Человеком Окумура был одиноким: его единственный сын умер много лет назад, и супруга так и не смогла оправиться от этой потери. После её скоропостижной смерти новой жены градоправитель себе так и не взял, да и от полюбовниц новых детей ему прижить не удавалось. Поэтому Окумура баловал Уми, словно она была ему дочерью: выписывал из столицы дорогие наборы по уходу за револьвером, которых в местных оружейных лавках было не сыскать, заказывал ко дню рождения лучшие шёлковые кимоно… Итиро Хаяси нередко шутил, что Уми, счастливица, имеет аж двух отцов. Она и впрямь настолько привыкла к Окумуре, что с детства называла его не иначе как «дядюшка».

И за все эти годы Уми впервые видела своего названого дядю в таком страшном волнении. Градоправитель был бледен; он опасливо косился на прикрытое простынёй тело и то и дело утирал дорогим вышитым платком вспотевшее лицо. Похоже, на сей раз Уми вляпалась во что-то по-настоящему серьёзное, раз в столь поздний час в святилище собрались такие важные люди. Для полного набора не хватало только её отца да начальника городской полиции.

Уми с трудом сдержала нервную дрожь в пальцах. Хоть бы отец не узнал о том, где и в какой компании окончился её вечер! Отцовского гнева Уми опасалась неспроста: незамужняя девушка, гуляющая по городу в столь поздний час, да ещё и без сопровождения, могла навлечь на всю свою семью большой позор. Она не рассчитывала забираться так далеко и потому не опасалась, что кто-то сумеет увидеть её и узнать…

Стоило им с Окумурой встретиться взглядами, как он едва заметно покачал головой. Догадаться, что имел в виду дядюшка, было нетрудно. Похоже, в присутствии большого начальника тайной полиции Окумура не хотел выказывать своё близкое знакомство с якудза. Для такого высокопоставленного человека репутация была важнее всего, и Уми это прекрасно понимала. Ей тоже придётся постараться, чтобы не бросить тень на клан Аосаки, – только проблем с тайной полицией им не хватало!

Тем временем господин Ооно закончил сверлить взглядом новоприбывших. Похоже, осмотром он остался доволен, потому как приосанился и заговорил:

– Вы трое были замечены на месте преступления. Поэтому я вынужден допросить вас со всей строгостью закона. Назовитесь.

Дзиэн, сидевший к господину Ооно ближе всех, почтительно склонил голову и представился:

– Каннуси Дзиэн к вашим услугам. Милостью Владыки Сэйрю я служу в святилище Луноликой Радуги, что в Фурумати, вот уже почти сорок лет. А это мои ученики, Горо Ямада и Уми Хаяси.

Новоявленные «ученики» поспешили поклониться господину Ооно. Тот же, услышав имя Уми, снова уставился на неё. И на сей раз от взгляда колючих глаз полицейского её пробрала дрожь.

– Женщина? – нахмурился он.

Уми не понравилось, как Ооно произнёс это слово – будто выплюнул, – но встревать в разговор она не посмела. До тех пор, пока кто-нибудь из мужчин не обратится к ней напрямую, Уми следовало молчать, как и полагается воспитанной девушке.

– Ки не разделяет людей по полу, господин Ооно, – поспешил добавить Дзиэн, заметив, как помрачнело лицо заместителя главы тайной полиции. – А мой долг – обучать всех, кто имеет достаточно рвения и способностей.

Только теперь Уми поняла, что задумал старик. Назвав их своими учениками, тем самым он оградил от посягательств тайной полиции, ведь каннуси и их послушники были единственными, кого закон о запрете колдовства практически не касался.

Неприятная улыбка искривила тонкие губы господина Ооно.

– Какая трогательная забота о ближнем, – проговорил он. – Но, почтеннейший, это не объясняет того, почему вы и ваши… ученики оказались на месте преступления, да ещё и в такой поздний час.

Уми догадалась, что Ооно не поверил ни единому слову Дзиэна. Её охватило смутное предчувствие беды. Неужели Ооно собирается повесить убийство каннуси и сожжение святилища на них троих? С него станется: вряд ли он чем-то отличается от простых полицейских, которые готовы обвинить непричастного к преступлению человека, лишь бы поскорее разобраться с делом.

Дух-фонарик, которого Уми принесла с собой и поставила рядом, ощерил свои острые зубки на Ооно – должно быть, ему заместитель главы тайной полиции тоже пришёлся не по нутру. Но Ооно, похоже, видеть ёкая не мог, и потому проделка духа так и осталась незамеченной.

– Служивший при святилище Поющих Сверчков каннуси Кодо, да убережёт Владыка его душу, был моим давним другом, – голос Дзиэна звучал спокойно и твёрдо, и улыбка на губах господина Ооно быстро увяла. – Ещё вчера мы говорили с ним о первом пожаре, уничтожившем святилище Речного Покоя, и сошлись во мнении, что с этим делом что-то нечисто. И вот сегодня наши опасения подтвердились. Прослышав о новом поджоге, я поспешил сюда, чтобы отыскать следы того, кто сотворил это, и призвать его к ответу.

– Этим делом теперь занимается тайная полиция, – отрезал Ооно.

– Но за этим стоит колдун, господин Ооно, – возразил Дзиэн. – И притом весьма могущественный. После того, как начался пожар, прошло уже больше часа, а я до сих пор ощущаю отголоски его силы.

Глаза Ооно нехорошо блеснули. С каждой минутой этот человек внушал Уми всё большее отвращение: словно ядовитый паук, затаившийся в щели, где до него было никак не добраться.

– Не стану скрывать, почтеннейший, – с притворным сожалением покачал головой Ооно, – всё это выглядит очень подозрительно. Вас и ваших учеников застали на месте преступления, и лишь с ваших слов мы знаем о каком-то другом колдуне, которого больше никто не видел…

– А как же послушники? – не выдержала Уми. Теперь ей было наплевать, сочтут её невоспитанной или нет, но оставлять несправедливые нападки полицейского так просто она не собиралась.

Ооно медленно перевёл на неё взгляд, словно только теперь вспомнил о существовании Уми.

– Наверняка преступник наделал много шуму, – решительно продолжала Уми, крепко сжав ткань штанов-хакама, чтобы дрожь в руках не выдала её волнения. – Не могли же они совсем ничего не слышать!

– Один из послушников и впрямь был тяжело ранен, – вдруг заговорил Ямада.

– Откуда вам это известно? – Ооно сузил глаза.

– Я владею лекарскими навыками, и потому мне довелось осмотреть мальчика в числе первых, кто прибыл сюда. – Ямада поднял голову и посмотрел Ооно прямо в глаза, словно показывая тем самым, что ему скрывать нечего. – Этот ребёнок потерял много крови. От боли он не мог даже говорить – только кричал, и потому его опоили снотворным маком. Раньше утра мальчик точно не придёт в себя, да и тогда он едва ли сумеет описать нам внешность убийцы – от настоя снотворного мака иногда случаются провалы в памяти и спутанность мыслей.

– Может, он сумеет опознать убийцу позже, когда мы его поймаем? – с надеждой спросила Уми.

Но Ямада лишь покачал головой.

– Мальчик ослеп, – тихо произнёс он.

Уми почувствовала, как у неё сжалось сердце. Перед внутренним взором возникло видение, как колдун хлестнул несчастного послушника цепью прямо по лицу…

Какая расчётливая жестокость! Кем бы ни был этот колдун, он хорошо умел заметать за собой следы, нельзя не признать.

– С какой стороны ни посмотри, а свидетель из мальчишки ненадёжный, – равнодушно подвёл итог Ооно. – Так что тут и говорить не о чем. Но что касается вас троих, тут уже становится куда интереснее.

Ооно наклонился к Дзиэну, словно собирался доверить ему какую-то страшную тайну:

– Каннуси, я прямо сейчас могу обвинить вас и ваших учеников в злоупотреблении колдовством. – Ооно улыбался, но глаза его оставались холодными. – И у меня есть на то все основания. Вы применяли магию не для проведения обрядов, что строжайше запрещено указом самого императора. Мой помощник видел всё своими глазами, и потому даже не пытайтесь отрицать.

Уми вся похолодела. Демоны бы побрали этого Ооно – она как чувствовала, что от этого человека не стоило ожидать ничего хорошего! Похоже, он и впрямь не собирался искать настоящего преступника: теперь, когда они втроём сами так любезно угодили в его сети, зачем было стараться и из кожи вон лезть? Выслужиться перед высшими чинами можно было и так, отделавшись малой кровью.

Их кровью.

Уми вдруг представила, что на большой площади перед особняком градоправителя собралась толпа жадных до зрелищ людей. Особенно они любили глазеть на чью-либо казнь. Вор, убийца или колдун – для них всё было едино. Они одинаково глумились над теми, кто на их глазах доживал последние минуты своей жизни.

В сидевшем у ног палача человеке, безвольно склонившим голову на грудь, Уми с ужасом узнала саму себя.

От увиденного стало дурно. С трудом удалось отогнать кошмарное видение того, как палач заносит над ней длинный и остро заточенный меч, который мог срезать голову, как тростинку…

Краем глаза Уми заметила, как Ямада, сидевший от неё по правую руку, тоже замер, словно его одолевали похожие мысли. Тень монаха, падавшая на татами, вдруг задрожала, словно от налетевшего ветра. На какой-то миг Уми показалась, что тень его стала гораздо больше, чем была прежде, и что за спиной у неё выросли два исполинских крыла.

Уми крепко зажмурилась и снова открыла глаза. Она с облегчением заметила, что наваждение исчезло: тень Ямады была совершенно обычной и двигалась, только когда начинал шевелиться её хозяин.

Словно почувствовав на себе взгляд, Ямада посмотрел на неё. Уми боялась, что в глубине его глаз увидит отражение тех же смутных видений их бесславного конца, которые одолевали её саму.

Но вопреки её ожиданиям, Ямада вдруг улыбнулся. Это была лишь слабая тень улыбки, но было в ней столько решимости бороться до конца, столько тепла и понимания, что ужас, цепко ухвативший Уми за сердце, понемногу начал отступать.

К ней стало возвращаться присутствие духа, и Уми осознала со всей ясностью: даже если этот Ооно попытается засадить их за решётку, отец не допустит, чтобы Уми казнили. И она со своей стороны сделает всё, чтобы помочь Ямаде с Дзиэном – даже если после этого ей придётся просидеть под домашним арестом до конца своих дней.

Какое бы положение Ооно ни занимал в столице, до неё было слишком далеко. Не он был хозяином этих мест, не у него здесь было больше власти. Клан Аосаки заправлял Ганрю слишком долго, чтобы прогнуться под волей одного-единственного человека.

Эти мысли придали Уми решимости, и она стала прислушиваться к тому, что говорил Дзиэн.

– Должно быть, ваш помощник не совсем верно истолковал увиденное, – мягко возразил каннуси, и по его голосу Уми поняла, что старик улыбался. – Пока Горо помогал раненому послушнику, мы с Уми проводили обряд замирения духов земли, которые были потревожены пожаром, и в благодарность они любезно показали нам всё, что здесь случилось. Если вы позволите, я могу показать это и вам, чтобы у вас не оставалось ни малейших сомнений в том, как коварен и опасен преступник.

Помощник Ооно уставился на Дзиэна с нескрываемым изумлением, тогда как на лицо его начальника набежала мрачная тень.

– Вы собираетесь заняться нечистым колдовством прямо на глазах у тайной полиции! – Ооно чуть не задохнулся от возмущения: его впалые щёки налились багрянцем. – И хватило же наглости…

Но довести до конца свою негодующую речь Ооно так и не удалось: где-то совсем рядом раздался истошный крик.

– Это в соседней комнате, куда перенесли раненого послушника! – воскликнул Окумура.

Ямада сорвался с места первым, прихватив с собой посох, с которым он, похоже, никогда не расставался. Помощник Ооно кинулся за ним, а остальные поспешили следом. Уми же немного замешкалась и потому оказалась в хвосте процессии: ей снова пришлось взять духа-фонарика, о котором в суматохе все окончательно забыли.

Далеко идти не пришлось. К общей комнате, где они только что сидели, примыкал небольшой закуток, отделённый фусума. В комнатушке стоял спёртый запах лекарственных трав и крови. Кто-то тихонько плакал: выглянув из-за плеча помощника Ооно, Уми увидела, что то был послушник, склонившийся над чьим-то телом. Совсем ещё ребёнок – на вид ему едва ли было больше десяти.

Ямада мягко отстранил мальчика, который продолжал дрожать и размазывать слёзы по лицу, а сам склонился над лежавшим на футоне телом. Оно принадлежало мальчику постарше: похоже, это был тот самый послушник, которого ранил колдун. Уми с нарастающим ужасом смотрела, как под повязками, которыми была замотана большая часть лица мальчика, расплывается тёмное пятно.

Кто-то перерезал послушнику горло.

Учуяв живую кровь, дух в руках Уми забеспокоился. Она уже проверенным движением погладила его по бумажному боку, и ёкай на некоторое время затих.

– Он убил его, убил Кайри! – причитал мальчик. – Я только на минутку закрыл глаза, а когда открыл, Кайри уже…

И послушник снова залился слезами, спрятав лицо в дрожавших ладонях. Неужели эти дети всё время находились здесь, под самым боком? Опоенный снотворным маком раненый не издавал ни звука, и его товарищ сидел подле него тише мышонка, прячущегося под верандой от своры котов…

Мальчик дрожал, не в силах отвести от тела убитого расширенных от ужаса глаз. Дзиэн подошёл к послушнику, ласково потрепал по плечу и принялся что-то тихонько говорить ему. Мальчик лишь слабо кивал в ответ, но его рыдания стали заметно тише.

Уми же замерла у стены, стараясь не мешаться под ногами. От рыданий послушника, на долю которого этим злополучным вечером выпало слишком много горя, у неё разрывалось сердце, но ничем помочь Уми не могла. Разве утешат его простые слова и заверения в том, что убийцу поймают и казнят?

Разве смогут они вернуть тех, кто ушёл?

– Похоже, клинок был отравлен, – произнёс Ямада, закончив осматривать рану. – Он почти не истёк кровью при такой ране – яд убил его быстрее.

Господин Ооно застыл на пороге комнатушки, и лицо у него было такое, словно ему под нос подсунули кучку вонючего тряпья. Похоже, не мог смириться с тем, что все обвинения против Дзиэна оказались беспочвенными и что настоящий убийца сумел прямо у него под носом избавиться от свидетеля и скрыться.

В любой другой момент Уми вдоволь позлорадствовала бы над огорошенным противником, но только не теперь, когда был убит ни в чём не повинный ребёнок.

– Кто это был, сынок? – Дзиэн крепко ухватил мальчика за плечи и наклонился к нему так, чтобы их лица оказались вровень друг с другом. – Ты успел рассмотреть его?

Мальчик покачал головой.

– Он уже убегал, когда я очнулся. Но это точно был мужчина… Во всём тёмном…

– Он был похож на того, кто убил каннуси Кодо? – вопросы Дзиэна были безжалостными, но в уголках его обрамлённых морщинками глаз стояли слёзы. – Постарайся припомнить всё, что сможешь, – только так нам удастся поймать этого человека и призвать его к ответу за смерть твоего учителя и друга.

Мальчик кивнул и утёр нос рукавом своего одеяния. Некоторое время он молчал и лишь отрывисто всхлипывал, а потом заговорил:

– Нет, этот был другой. Более худой, как палочник. Тот, что напал на Кайри у храма, был выше и крепче.

– Да уж, с такой наводкой мы его быстро поймаем, – усмехнулся Ооно.

Уми метнула на него гневный взгляд. Судя по тому, как скривились Дзиэн и Ямада, им выступление заместителя главы тайной полиции тоже не пришлось по душе. Но Ооно, похоже, то ли не заметил этого, то ли не придал значения. Он подозвал к себе помощника и приказал:

– Сними всех с оцепления, и обшарьте весь парк. Пару-тройку человек пошли по округе, пускай поспрашивают местных – вдруг кто-то видел похожего по описанию человека.

Помощник кивнул и скрылся за сёдзи, ведущими в сад. Закрывать их никто не стал, чтобы впустить в это царство смерти хоть немного свежего воздуха.

– Теперь вы убедились, господин Ооно, что ни Дзиэн, ни эти молодые люди здесь ни при чём? – всплеснул руками дядюшка Окумура.

Он был ещё бледнее, чем раньше. Расшитый платок выпал у него из рук, но Окумура, похоже, даже не заметил этого – он неотрывно смотрел на господина Ооно. Тот молчал, и потому дядюшка продолжил:

– Прошу вас, давайте не будем спешить с выводами. Пока ничья вина не доказана…

– Послушайте, Окумура, – перебил его Ооно. – Вы сами вызвали меня сюда, сообщив об опасных случаях колдовства. И я тут же примчался к вам, побросав все свои дела в Цуяме – исключительно ради того, чтобы избавить ваш город от колдовского зла. А теперь вы вдруг начинаете учить меня – меня, заместителя главы тайной полиции, – как я должен вести расследование?

Окумура собрался было что-то возразить, но Ооно ещё не закончил свою речь:

– Пока что мы имеем здесь два трупа и два сгоревших святилища. Не сказать, чтобы этот колдун особо зверствовал, а? – вкрадчиво продолжал он, не сводя глаз с Окумуры. – Выходит, вы приукрасили действительность и напрасно потратили время офицера тайной полиции?

При этих словах дядюшка побледнел ещё сильнее. Он тяжело задышал, будто бы ему сделалось дурно, и Уми всерьёз забеспокоилась – а ну как он и правда сейчас лишится чувств? В последние годы у дядюшки было не всё в порядке с сердцем. Уми не раз видела, как Окумура разводил себе какие-то порошки, когда приезжал к ним в усадьбу.

По счастью, дядюшке быстро удалось взять себя в руки, и он медленно заговорил, словно тщательно взвешивал каждое слово:

– Похоже, мы с вами не совсем верно поняли друг друга, господин Ооно. Когда я говорил о бесчинствующих в Ганрю колдунах, то имел в виду конкретных людей – и каннуси Дзиэн с его учениками не имеют к ним ни малейшего отношения. Вот, взгляните, прошу вас.

С этими словами он извлёк из рукава кимоно какую-то бумагу и протянул её Ооно. Тот бегло пробежался по ней. Чем дольше Ооно вчитывался в написанное, тем выше поднимались его реденькие бровки.

– Это что, какая-то шутка? – фыркнул Ооно.

– Ни в коем случае, – покачал головой Окумура. – Это ваш пригласительный билет на завтрашнее представление, которое состоится в заезжем балагане. У меня есть достоверные сведения, которые подтверждают, что в балагане творится колдовство.

После этих слов все присутствующие замерли. Всё ещё утешавший послушника Дзиэн едва заметно вздрогнул, а сидевший у футона убитого мальчика Ямада поднял глаза на градоправителя.

Уми же не знала, что и думать. Откуда дядюшка мог знать о том, что творилось в балагане? Неужели Уми – не первая, кто пострадал от колдовства Рюити Араки и его приспешников?

Уми сжала кулаки, стараясь держать себя в руках. В присутствии Ооно она не могла даже расспросить дядюшку о том, что ему было известно о балагане и его хозяине. И отчего-то Уми снедал смутный страх, что возможности поговорить им может больше не представиться…

– С этого и надо было начинать, – проворчал Ооно. – Почему вы раньше ничего не рассказали о балагане?

– Просто не успел! – в сердцах воскликнул дядюшка. – Как только я приехал, ваш помощник тут же привёл почтенного каннуси и его учеников… Где уж мне было встревать!

Он уже поднял с пола платок и теперь обмахивался им, словно веером.

– Ну полно вам, не горячитесь, градоправитель, – уже более миролюбивым тоном проговорил Ооно. – Я и впрямь несколько… поспешил с обвинениями.

Повернувшись к Дзиэну, Ооно поклонился.

– Прошу меня простить, почтеннейший. Вышло досадное недоразумение. Надеюсь, в дальнейшем между нами не останется никаких обид.

– Владыка милостив к тем, кто от сердца своего стремится помочь ближнему и восстановить справедливость, – проговорил Дзиэн, отвесив ответный поклон. – Мы с учениками будем молиться, чтобы преступника как можно скорее изобличили и призвали к ответу.

Когда обмен любезностями был благополучно завершён, Ооно поспешил за коронером.

– Рано мы его отпустили, – ворчал он себе под нос, – но кто бы знал, что всё так обернётся…

Прежде чем последовать за ним, Окумура немного задержался в дверях и, понизив голос, проговорил, глядя прямо на Уми:

– Не знаю и знать не хочу, что ты делала здесь в этот час, но я тебя прошу – возвращайся скорее домой и не говори ни слова своему отцу о том, что ты здесь видела и слышала!

Уми не ожидала от него таких слов, и потому растерялась. Но не успела она и рта раскрыть, как дядюшка уже отвернулся от неё и обратился к Дзиэну:

– Почтеннейший, окажите мне услугу: проводите Уми до дома. Боюсь, в этот час на улицах Ганрю для неё может быть небезопасно. Она мне как дочь, и я щедро награжу вас.

– Можете не волноваться, – заверил его Дзиэн. – С нами Уми будет в безопасности. И никакой награды не нужно.

Поблагодарив старика и бросив напоследок ещё один встревоженный взгляд в сторону Уми, градоправитель покинул домик священника вслед за Ооно.

Когда его шаги затихли в глубине парка, Дзиэн обратился к Ямаде:

– Брат Горо, час уже поздний, и задерживаться ещё дольше я не вижу смысла. Отправляйся вместе с Уми, а я посижу здесь и подожду коронера вместе с нашим юным другом.

К тому времени мальчик уже совсем успокоился и перестал плакать. Дзиэн, похоже, решил остаться с ним, чтобы не бросать ребёнка наедине с двумя мертвецами.

Уми предложила подождать вместе. Ей о многом хотелось расспросить старика, и он, кажется, это понял. Улыбка озарила морщинистое лицо каннуси, а глаза стали совсем узкими, как у древних мудрецов, которых часто изображали в книгах со старыми легендами и преданиями.

– У нас ещё будет время спокойно поговорить о случившемся, – заверил он Уми и мягко подтолкнул в сторону сёдзи. – А теперь идите, дети, и постарайтесь отдохнуть. Завтра в час Дракона я пришлю вам весточку.

Дальше упорствовать не было смысла: от усталости и впрямь подкашивались ноги. Не дожидаясь, пока Ямада выйдет в сад следом за ней, Уми медленно побрела по мощённой камнем тропинке, по которой они с Дзиэном пришли сюда. С той поры минуло не больше часа, но Уми казалось, что прошла уже целая вечность.

Только сейчас она вдруг осознала, что забыла отдать каннуси духа-фонарика. Но возвращаться обратно уже не хотелось. Раз старик не вспомнил о ёкае, значит, не будет большой беды, если Уми вернёт его при следующей встрече. Сам дух, похоже, теперь был не против её компании. После того как они покинули домик священника, ёкай совсем затих.

Вскоре Ямада нагнал её и зашагал рядом. Несмотря на крепкое сложение и высокий рост, двигался он легко и тихо, будто бы совсем ничего не весил. И как только ему это удавалось?

Но вслух Уми задала вопрос, который тревожил её больше всего:

– Что имел в виду каннуси, когда говорил, что проклятие завязано на крови и только кровью смоется? Мне показалось, вы поняли, о чём шла речь.

Некоторое время Ямада молчал – должно быть, собирался с мыслями. Идти рядом с ним даже по тёмному парку, где за каждым деревом мог прятаться убийца, было на удивление спокойно, словно Ямада одним своим присутствием мог отвести беду.

– Я не до конца уверен в том, что правильно истолковал слова каннуси, – наконец заговорил он. – Похоже, чтобы снять проклятие, понадобится кровь того, кто его наложил.

– Нужно убить этого человека? – отчего-то Уми понизила голос, словно сама испугалась своих слов.

– Возможно, будет достаточно лишь окропить проклятую метку несколькими каплями крови колдуна. Но если к тому времени, когда мы отыщем виновника, проклятие наберёт достаточно силы, чтобы противиться любому воздействию, – то да, думаю, наславшего проклятие придётся убить.

Ямада говорил об этом так спокойно, словно объяснял, как правильно приготовить целебную мазь. Уми поражалась его выдержке и тогда, в домике священника, но теперь лишь убедилась, что монах оказался крепок не только телом, но и духом.

Должно быть, ему уже приходилось убивать.

Это осознание нисколько не испугало, а, напротив, внушило лишь большее уважение к Ямаде. Уми выросла среди якудза, а они никогда не боялись замарать рук ради дела, в которое верили всей душой, ради блага всего клана.

«Отцу понравились бы его слова», – улыбнулась Уми, представив себе встречу двух настолько разных людей, как Горо Ямада и Итиро Хаяси.

Но в следующий миг мысли об отце заставили нутро тревожно сжаться, словно тень будущего гнева родителя уже нависла над ней. Должно быть, она вздрогнула, потому что Ямада с беспокойством спросил:

– Вас снова беспокоит метка?

Уми покачала головой. К тому моменту они уже вышли из парка и теперь быстро шагали по тёмным улицам. Дух-фонарик исправно освещал им дорогу, выхватывая из окружавшего мрака закрытые двери лавок и мастерских и лица запоздалых прохожих, которые также спешили вернуться домой.

После прикосновения посоха Дзиэна проклятая метка почти не давала о себе знать. Должно быть, старик успел незаметно поколдовать над ней – ничем другим это затишье Уми объяснить просто не могла.

Вдруг Ямада снова заговорил, и его вопрос огорошил Уми:

– Скажите, этот человек, который сидел рядом с господином Ооно… Он и впрямь градоправитель Ганрю?

Уми кивнула.

– Вас удивляет, откуда у дочери якудза такие знакомства? – не сумела она сдержать улыбки.

Ямада постарался скрыть смущение за неловким покашливанием, но Уми его раскусила.

– Простите, не стоило мне лезть в ваши дела. Меня просто удивило, какое живое участие градоправитель принял в вашей судьбе.

– За нашим знакомством с господином Окумурой не кроется никакой страшной тайны, и потому я могу быть с вами откровенной, – пожала плечами Уми. – Он – давний друг нашей семьи и мой названый дядюшка.

– Что ж, это многое объясняет, – тихо пробормотал Ямада себе под нос.

– Позвольте и мне задать вам один вопрос. Так сказать, откровенность за откровенность.

Ямада с удивлением покосился на неё: похоже, не ожидал такого внимания к своей персоне.

– Что же, это справедливо. Спрашивайте.

– Когда мы сидели в домике священника, на какой-то миг мне показалось, что ваша тень начала меняться…

Краем глаза Уми следила за реакцией Ямады, и потому заметила, как окаменело его обычно подвижное лицо. Он крепко стиснул челюсти, отчего на щеках проступили желваки.

Реакция монаха говорила только об одном: Уми не показалось, с его тенью и впрямь было что-то не так.

Уми не решалась продолжить: она видела, как мучительно Ямада пытался подобрать слова. Чтобы дать ему больше времени на размышления, она опустила глаза и посмотрела на их тени. Обе они были человеческими, ничего странного в них не было. Никаких крыльев.

К тому времени они уже миновали мост Нагамити. До усадьбы Хаяси оставалось рукой подать, а Ямада всё молчал. Уми стало казаться, что он и вовсе не ответит, но вскоре монах всё же заговорил:

– Не люблю лгать, и потому не стану делать этого и теперь.

Уми отметила, что кольца на посохе Ямады стали звенеть чуть громче, словно волнение хозяина отразилось и на них тоже.

– Я восхищён вашей наблюдательностью, но попрошу держать увиденное в тайне ото всех – даже от каннуси Дзиэна, – продолжал говорить Ямада, и голос его сделался более глубоким и звучным. – У каждого из нас есть тайны, молодая госпожа Хаяси, и свою я намерен оберегать очень ревностно. Предупреждая ваши возможные вопросы: нет, моя тайна не навредит никому, кроме меня самого.

Столь уклончивый и в то же время вполне конкретный ответ лишь сильнее распалил любопытство Уми. Она не ожидала встретить такого серьёзного отпора и потому только и сумела, что проговорить:

– Тогда сойдёмся на том, что этого разговора между нами не было. Простите, если мой вопрос как-то задел или оскорбил вас.

Ямада заверил её, что всё в порядке, и до самой усадьбы Хаяси они шли в полном молчании.

Чем ближе Уми подходила к дому, тем сильнее её охватывало волнение. Обнаружили ли её исчезновение и, если да, насколько сильно гневается отец? Пару раз Уми порывалась свернуть в проулок, ведущий на другой конец квартала – лишь бы не оказаться к дому ещё ближе, – и ей с большим трудом удавалось подавить эти приступы малодушия.

Наконец они достигли ворот усадьбы. Уми прислушалась: всё было тихо – даже дежурившие у ворот братья не переговаривались между собой. Похоже, всё обошлось – хоть в чём-то ей сегодня повезло!

Но возвращаться через главные ворота было нельзя. Уми собиралась перелезть через стену – там, где её оплетали ветви глицинии, – и тихонько прокрасться к себе. Кивнув Ямаде, она произнесла:

– Спасибо, что проводили. Дальше я справлюсь сама.

Но не успел Ямада ответить, как откуда-то сбоку раздался знакомый голос:

– Вот и ты, наконец. Я уж и не надеялся, что ты почтишь нас сегодня своим присутствием.

Уми вздрогнула и повернулась в ту сторону, откуда доносился голос. У самого забора рос большой клён, и из тени его вдруг показался человек. Когда он подошёл ближе, свет духа-фонарика выхватил из темноты хмурое лицо Ёсио.

– Что ты здесь делаешь? – невольно вырвалось у Уми.

Ёсио недобро усмехнулся. Он недовольным взглядом окинул Ямаду, который не торопился уходить, и ответил, с ленцой растягивая слова:

– Да вот поджидаю тут одну блудную дочь.

– Ёсио, послушай, я всё тебе объясню. Давай спокойно вернёмся домой, и…

– Нет, Уми. – Он покачал головой, и в его взгляде, как ей показалось, на миг промелькнула боль. – Время спокойных разговоров закончилось.

С этими словами он цепко ухватил Уми за правое предплечье и потащил к воротам.

Когда Ёсио сжал её руку, проклятая метка тут же взорвалась болью, от которой у Уми потемнело в глазах. Ей показалось, что совсем рядом кто-то закричал, но в следующий миг она осознала, что крик этот рвался из её груди.

Она не удержала духа, и фонарик покатился в сторону. Рядом снова оказался Ямада. Он подхватил Уми, не давая упасть, и что-то говорил ей, но слова ускользали от понимания. Окружавшая действительность распадалась так быстро, что Уми не успевала собрать её осколки в цельную мозаику– так явь в горяченном бреду причудливо смешивается со сном, и их уже не отличишь друг от друга, как ни старайся….

Но прежде чем перед её глазами всё окончательно померкло, Уми успела увидеть, как медленно отворились ворота усадьбы. За ними стоял отец – бледный, словно тень себя прежнего. Таким разгневанным Уми не видела его даже в тот день, когда стащила дорогую заколку с рыночных рядов.

Похоже, этой ночью терпение Итиро Хаяси лопнуло окончательно.

Глава 12. Горо

Несмотря на поздний час, усадьба Хаяси гудела, как потревоженный улей. Топали слуги на втором этаже – туда унесли Уми, которая так и не пришла в себя. В коридоре кто-то из членов клана встречал лекаря, за которым послали сразу же, как только Уми лишилась чувств. Вот только якудза не знали, что обычный лекарь ничем не сможет помочь. Проклятье набирало силу быстрее, чем рассчитывал Горо.

Оставалось надеяться лишь на то, что облегчить состояние Уми поможет О-Кин: магия ёкай была намного сильнее, чем у колдунов, и никто не знал наверняка, на что были способны духи. Но дзасики-вараси до сих пор не показывалась, и Горо это тревожило. Обычно домовые духи ревностно следили за порядком в доме, но теперь присутствие О-Кин ощущалось совсем слабо, будто бы она была где-то далеко.

Горо сидел в той же чайной, где его принимала Уми каких-то несколько часов назад. Но теперь всё было иначе: над всем домом нависла почти осязаемая тревога. Ведущие в сад сёдзи были плотно задвинуты, в коридоре тихонько переговаривались охранники, да со второго этажа доносился плаксивый женский голос. Похоже, лекарь уже окончил осмотр Уми и теперь сообщал неутешительные вести.

Никто не заговаривал с Горо: лишь мужчина со шрамом, который подкараулил их у ворот, с неприкрытой неприязнью то и дело косился на него. Похоже, этот человек был приближённым главы клана: вместе с отцом Уми они сидели за низеньким столиком и тихонько о чём-то разговаривали. Как бы Горо ни хотелось знать, что собираются решить на его счёт якудза, откровенно подслушивать он не решался. Не стоило ещё больше настраивать этих людей против себя.

Когда Уми закричала там, у ворот, Горо почувствовал выплеск чужеродной силы, который исходил от проклятой метки. Что-то в груди болезненно заворочалось, отзываясь на эту силу, и Горо стоило немалых трудов сдержать порыв защититься от чужого колдовства своим огнём. Все усилия он направил на то, чтобы успокоиться и усмирить пламя, забурлившее в крови. Следовало поберечь силы, чтобы не пришлось раньше времени уходить в горы. Как бы он ни хотел покинуть город, время ещё не пришло. Горо дал слово, что поможет Уми Хаяси снять проклятие, – и он это сделает.

К тому же ему не давала покоя тайна, окружавшая поджоги святилищ и убийство священника и послушника. Каннуси Дзиэн явно знал об этой истории больше, чем рассказал им и тайной полиции, и Горо не терпелось услышать, в чём именно было дело.

Тревожило и то, что во всём происходящем так или иначе был замешан заезжий балаган. Словно зловещая тень, балаган и его таинственный владелец мелькали в каждой истории, к которой Горо успел приобщиться за этот казавшийся вечностью день. Если бы Уми не дотронулась до человека, который сделал странную иредзуми в балагане, то не навлекла бы на себя странное, завязанное на крови проклятие. Если бы здешние священники не скрывали какой-то тайны, то трагедии, что разыгралась в святилище Поющих Сверчков, наверняка можно было бы избежать. Даже градоправитель Ганрю – человек, который никак не был связан с колдовством, – заподозрил, что с балаганом что-то неладно.

Оставалось лишь одно – отправиться в балаган самому. Если там и впрямь орудуют колдуны-отступники, то Горо должен раз и навсегда выжечь то зло, что они с собой несли…

Горо постарался отогнать все мысли и сосредоточиться на том, что будет происходить здесь и сейчас. Видит Дракон, ему могла понадобиться вся сила красноречия, чтобы убедить этих людей в том, что он не замышлял ничего дурного.

Посох у него снова отобрали, и без него Горо чувствовал себя как никогда беззащитным. Но он был не в том положении, чтобы спорить с якудза и ставить им какие-то условия. Мало того, что его застали с дочерью главы клана в столь поздний час, так она ещё и лишилась чувств прямо у всех на глазах.

– Итак, – заговорил Итиро Хаяси, смерив Горо тяжёлым взглядом. – Ты Горо Ямада.

Это не было вопросом – должно быть, кто-то из людей в усадьбе вспомнил его имя. Много кто видел, как он приходил сюда днём: двое охранников у ворот, любопытные служанки, которые осторожно выглядывали из-за раздвижных дверей, когда Горо шёл из чайной по коридору…

В конце концов, он никогда не скрывал своего имени и прямо назвал его Уми Хаяси, когда в том возникла нужда. Не было смысла таиться и теперь.

– Да, господин Хаяси, – с почтением кивнул Горо.

– Скажи мне, Ямада, что могло странствующему монаху вроде тебя понадобиться от моей дочери?

Голос Итиро Хаяси был спокоен, но взгляд оставался жёстким и непреклонным. Всё указывало на то, что Горо ожидал очередной непростой разговор.

«Владыка Милосердный, даруй мне сил…»

– Я помогаю молодой госпоже Хаяси по её просьбе.

– Помогаешь? – усмехнулся Итиро Хаяси. – И в чём же заключается твоя помощь?

– Прежде чем я отвечу на этот вопрос, мне хотелось бы кое-что прояснить, – проговорил Горо, стараясь тщательно подбирать каждое слово. – Видите ли, я искал работу, и госпожа Юна Абэ из «Толстого тануки» любезно посоветовала мне навести об этом справки у вас. Я сразу же отправился сюда и рассчитывал поговорить с вами лично или с кем-то из ваших доверенных людей, но приняла меня молодая госпожа. Изначально я и подумать не мог, что мне доведётся встретиться с вашей дочерью, господин Хаяси.

Что-то во взгляде Итиро Хаяси неуловимо изменилось, но к добру это было или нет, Горо так толком и не успел разобраться.

– И о чём же ты договорился с моей дочерью?

– Скажи, что ты теперь её телохранитель, – голос О-Кин раздался рядом с ним так неожиданно, что Горо невольно вздрогнул. – Сегодня Уми проговорилась об этом одной из служанок, так что она сумеет подтвердить твои слова. Быстрее же, пока они ничего не заподозрили!

Хотя Горо не склонен был так легко доверять малознакомым духам, всё же эта ложь была лучше правды, которую отец Уми вряд ли сумеет сейчас воспринять так, как до́лжно. Поэтому Горо поспешил повторить слова О-Кин.

Ни отец Уми, ни его помощник со шрамом появления ёкай не заметили. Но стоило якудза заслышать слова Горо, как их настроение резко переменилось. Итиро Хаяси громко расхохотался, чем сразу напомнил Уми – та смеялась так же открыто и искренне, как и её отец.

Но вот мужчина со шрамом не торопился присоединяться к веселью своего главы. На лицо его набежала мрачная тень, и он проговорил:

– Я не верю ни единому слову этого человека, оябун. Откуда нам знать, что он говорит правду?

К тому времени Итиро Хаяси перестал смеяться, и теперь испытующе смотрел на Горо.

– В словах Ёсио есть доля истины, Ямада. Что ты на это скажешь?

Следовало как можно скорее придумать наиболее разумное объяснение случившемуся, и сделать это так, чтобы якудза поверили ему. Как бы Горо ни презирал ложь, теперь у него не было другого выхода. Страшно было представить, что якудза могли сделать с ним – безродным человеком, от которого отвернулась даже вскормившая его обитель и за которого вряд ли кто-то заступится в чужом городе.

Чтобы дать себе больше времени на раздумья, Горо решил зайти издалека:

– Ваша дочь может видеть духов, господин Хаяси. А такие люди всегда особенно уязвимы для происков злобных ёкаев. Даже хорошо обученный и опытный воин будет не в силах защитить вашу дочь от всех опасностей, которые могут ей грозить. Вот почему я согласился помочь молодой госпоже Хаяси и встать на её защиту.

О-Кин с мрачным удовлетворением закивала. Похоже, ёкай осталась довольна его речью.

Лицо же Итиро Хаяси вытянулось.

– Кто-то угрожает Уми? – На сей раз в его голосе слышалась неприкрытая тревога. – Что ты об этом знаешь?

– Пока что не так много, как хотелось бы, – тут Горо говорил совершенно искренне: он и впрямь практически ничего не знал о проклятии, настигшем Уми. – Этим утром на правом предплечье вашей дочери появилась странная отметина. Похоже, на неё положил глаз какой-то сильный дух и оставил на ней отпечаток своей силы, чтобы потом добраться до молодой госпожи.

– На правом предплечье? – теперь настала очередь Ёсио побледнеть. Похоже, теперь до него дошло, почему Уми закричала, когда он схватил её за руку.

– Вы не могли знать об отметине, а я не успел вас предупредить, – ответил Горо. – Просто знайте: чем чаще отметины будут касаться, тем быстрее она наберёт силу, подпитываясь вашей жизненной энергией в том числе.

Якудза принялись тревожно переговариваться вполголоса, и Горо, воспользовавшись моментом, скосил глаза в ту сторону, где недавно сидела О-Кин. Ёкай исчезла так же тихо, как и появилась, чему Горо ни капли не удивился. Духи всегда приходили и уходили, когда им заблагорассудится, чем напоминали бродячих котов. Даже если ты прикормишь такого и тебе будет казаться, что ты подружился с ним, рано или поздно зверь улизнёт по своим делам, и удержать его тебе не удастся, как ни старайся.

Об одном лишь пожалел Горо – что не успел узнать у дзасики-вараси о состоянии Уми. Как она себя чувствует? Нужна ли ей помощь, чтобы облегчить боль от проклятой метки? Якудза, судя по всему, пока отпускать его не собирались, и Горо с трудом удалось сдержать досадный вздох. Он чувствовал, как уходит время, как оно утекает сквозь пальцы, словно высохший на солнце речной песок…

Жаром полыхнул амулет, надёжно спрятанный под одеждой. Сегодняшнее колдовство не прошло для Горо бесследно, но он знал, на что шёл.

«Ещё один день, – мысленно взмолился Горо, толком не осознавая, к кому именно обращается. – Дай мне хотя бы ещё один день…»

– Спасибо, что открыл нам глаза на случившееся, – снова заговорил Итиро Хаяси, и Горо поднял на него глаза. – Впредь мы будем осторожнее. Но всё же это не объясняет главного: почему Уми сбежала из дома и вернулась так поздно.

– Сбежала? – изумление Горо было непритворным. Он и подумать не мог, что она могла решиться на подобное безрассудство! Судя по недовольным лицам Итиро Хаяси и Ёсио, даже среди якудза такое вольнодумие не особо поощрялось.

– Уверяю вас, если бы я знал об этом, то непременно поспешил бы вернуть её домой! – горячо заверил Горо. – Я лишь хотел помочь ей и не думал, что всё так обернётся. Раньше мне не доводилось сталкиваться с подобными… происками злых духов, и потому я отвёл вашу дочь к своему собрату по учению. Его зовут каннуси Дзиэн, и он сможет подтвердить каждое моё слово. Мы провели в святилище Луноликой Радуги, где служит Дзиэн, гораздо больше времени, чем я рассчитывал, и потому вернулись так поздно. Прошу прощения, что доставил вам беспокойство.

И Горо низко поклонился, чуть ли не коснувшись лбом татами.

– Дзиэн… Это имя мне уже доводилось слышать прежде, – задумчиво пробормотал Итиро Хаяси. – Вот только где? Демоны бы побрали мою память: чем больше седины появляется на висках, тем легче забываются люди, которых я когда-то знал.

С этими словами он потянулся к небольшой шкатулке, стоявшей на низеньком столике, и достал оттуда длинную и тонкую глэндрийскую сигарету. Похожие курил человек, под началом которого Горо работал в Цуяме.

Ёсио чиркнул спичкой и поджёг сигарету. Итиро Хаяси глубоко затянулся, а затем выдохнул клубы горького дыма. Ёсио чуть приоткрыл сёдзи, чтобы впустить в комнату немного свежего воздуха.

– Вспомнил, – возвестил Итиро Хаяси после третьей по счёту затяжки. – Моя жена часто ходила в то святилище. Как, ты сказал, оно называется?

– Луноликой Радуги, – подсказал Горо, и отец Уми закивал.

– Да-да. И каннуси этот, Дзиэн, уже в ту пору там служил – Миори часто про него говорила. Да-а…

Итиро Хаяси снова погрузился в раздумья. Теперь, когда он получил все необходимые разъяснения, лоб его разгладился, а напряжение на лице сменилось чем-то, неуловимо напоминавшим ностальгию. Похожее выражение Горо не раз видел у своих братьев по учению. Многие из них с теплотой вспоминали о своей малой родине и однажды мечтали вернуться туда, стать каннуси, молиться Великому Дракону и помогать по мере сил простым людям.

Горо же некуда было возвращаться, а о многом, что было с ним когда-то, он предпочёл бы забыть навсегда. Деревня Сёбара, затерянная среди горных вершин, обветренные и такие знакомые лица стариков, поля, засеянные редькой и рисом… И безмолвные могильные камни, которым некому теперь было даже поклониться и оставить подношения.

Амулет на сей раз больнее прижёг его кожу, и Горо поморщился. Похоже, призраки прошлого будут следовать за ним до самой смерти, не давая ему забыть о том, чему он стал виной…

– И что же сказал этот каннуси? – голос Итиро Хаяси снова вывел Горо из тяжёлых раздумий. – Как можно помочь моей дочери?

– Нужна кровь ко… ёкая, который проклял её, – чуть не проговорился Горо. – Но сначала его надо отыскать.

– Не знал, что у духов тоже бывает кровь, – нахмурился Итиро Хаяси.

– Они практически ничем не отличаются от людей – ёкаи так же могут заболеть и умереть, – пояснил Горо. – Всё отличие заключается лишь в том, что каждый дух может обращаться к магии.

«Раньше так могли и люди, но среди нашего рода магия почти иссякла», – закончил про себя Горо. Ни к чему было утомлять якудза подобными разговорами. Вряд ли они сумели бы осознать, какие беды и потери несло с собой оскудение магии.

– Ладно, парень, – Итиро Хаяси хлопнул себя по коленям, – ты меня убедил. Можешь и дальше выполнять свою работу по защите моей дочери. Если сумеешь отвадить от Уми этого злого духа до Обона, я хорошо заплачу тебе.

– Не ради денег я согласился помочь, но потому, что это мой долг, – возразил Горо.

Ёсио картинно закатил глаза, но Итиро Хаяси этого не заметил.

– Только у меня есть одно условие, – продолжил он. – До той поры ты должен оставаться здесь, при усадьбе, и всегда быть рядом.

– Оябун, позвольте, – начал было Ёсио, но отец Уми прервал его одним взмахом руки.

– Я уже услышал все твои возражения и принял их к сведению. А теперь ты меня послушай. Что ты будешь делать, если этот ёкай попытается пробраться сюда? Кто даст ему отпор и защитит мою дочь? Духов не испугать нашими мечами и револьверами, это любой дурак тебе скажет. Колдунов среди моих людей нет, так что рассчитывать мы можем только на Ямаду.

Ёсио снова недобро сверкнул глазами, но возражать больше не стал. Горо уже не раз доводилось испытывать на себе чью-либо неприязнь, и потому к поведению Ёсио он решил относиться с подобающим смирением. На всех не угодишь, а искать среди якудза друзей Горо не намеревался. Хватит и того, что он вёл себя с ними со всей возможной учтивостью.

– Благодарю за доверие, господин Хаяси, – склонил голову Горо. – Я вас не подведу.

– Вот и прекрасно. – Итиро Хаяси поднялся и направился к выходу из чайной. – Ёсио покажет, где ты будешь ночевать, и разъяснит все правила, которые приняты здесь, у нас.

Он открыл двери и о чём-то тихонько переговорил с охранником. От услышанного лицо Итиро Хаяси снова помрачнело, и он поманил Горо к себе.

– Но прежде ты осмотришь Уми и скажешь, как ей можно помочь, – велел он. – Мои люди сказали, что, несмотря на все усилия лекаря, в себя она так и не пришла.

– В таком случае мне бы пригодился посох.

Итиро Хаяси дал знак одному из охранников в коридоре, и тот вскоре вернулся с посохом. Когда тёплое дерево привычно легло в руку, Горо почувствовал, как на него снизошла уверенность, остатки которой он почти растерял в непростом разговоре сначала с тайной полицией, а теперь и с якудза.

Так было всегда: стоило коснуться посоха, как Горо начинало казаться, что его давно почивший учитель снова рядом, снова готов помочь и дать совет.

«Уповаю на вашу мудрость, светлейший Гёки», – твердил про себя Горо, следуя за Итиро Хаяси на второй этаж усадьбы. Даже неприязненный взгляд, которым Ёсио сверлил его спину, не мог сбить Горо с нужного настроя. Чему-чему, а концентрации в обители обучали прекрасно.

В комнате, где лежала Уми, царил полумрак: двух бумажных фонариков едва хватало, чтобы осветить все углы. Когда пламя в одном из фонарей странно замерцало, будто бы вот-вот погаснет, Горо признал в нём того самого ёкая, с которым Уми шла всю дорогу до усадьбы.

– Ну, чего уставился? – осклабился дух-фонарик, и Горо поспешил отвести от него взгляд. Он успел напрочь позабыть об этом духе. Должно быть, защита О-Кин ослабла и потому ёкай сумел пробраться в дом. Или же дзасики-вараси позволила ему остаться.

Подле Уми сидела пожилая женщина, которую Горо уже видел мельком во дворе усадьбы. Волосы её были наскоро собраны в пучок на затылке – должно быть, женщина уже готовилась ко сну, когда в усадьбе началась суматоха.

О-Кин была тут же, рядом, но, как и ожидалось, кроме Горо никто не мог её увидеть. Она была необычайно тиха: даже на появление в комнате новых лиц О-Кин отреагировала безо всякого интереса.

– Томоко, как она? – спросил Итиро Хаяси, опустившись на колени рядом с Уми.

Женщина перевела на него покрасневшие от слёз глаза.

– Лекарь так и не смог сказать, что с ней случилось. Чего он только не перепробовал, чтобы привести Уми в себя! Даже достал какую-то нюхательную соль – мол, в Глэндри все лекари такой пользуются. Да вот толку-то от неё…

Томоко всхлипнула и утёрла глаза рукавом кимоно.

– Позвольте мне взглянуть, госпожа, – заговорил Горо.

Томоко только сейчас заметила, что отец Уми пришёл не один, и вздрогнула от неожиданности. Когда она окинула взглядом скромное облачение Горо и его посох, на навершии которого тускло блестели медные кольца, в глазах женщины отразилось понимание.

– Конечно, прошу вас, добрый брат, – проговорила она.

Комната была совсем небольшой, и пятерым людям с двумя духами в придачу там попросту негде было развернуться. О-Кин забилась в угол, куда почти не доставал свет фонариков, и теперь сверкала оттуда тёмными глазами. Дух-фонарик остался на прежнем месте: он принялся что-то тихонько напевать себе под нос гнусавым голоском, но Горо строго посмотрел на него, и ёкай послушно затих. Томоко отправила Ёсио за тёплой водой, а сама вышла следом, сказав, что приготовит целебное питьё, которое прописал лекарь.

Когда народу в комнате поубавилось, Горо уселся напротив Итиро Хаяси и принялся водить раскрытой левой ладонью над предплечьем Уми. Проклятая метка на сей раз отозвалась слабо, словно, утолив свой аппетит, погрузилась в сон. Горо знал, что не стоило этому радоваться, ведь подпиталось проклятие за счёт жизненных сил Уми.

Вдруг Горо почувствовал, как ладонь приятно защекотало – словно мягкий ветерок коснулся кожи. Отголосок колдовской силы? Да быть того не может! Почему же он не распознал его раньше?

Чтобы убедиться наверняка, Горо медленно перевёл раскрытую ладонь в область сердца Уми и попытался воззвать к её магии. Отголоски силы были едва слышны: так затихает шум воды, когда всё дальше удаляешься от берега реки. Что-то сдерживало силу – и притом так надёжно, что Уми, должно быть, и не догадывалась об этом. Неудивительно, что он сразу не почувствовал в Уми колдовской силы, когда они только встретились.

Учитель Гёки как-то упоминал о том, что некоторые особенно могущественные колдуны могли запечатать силу – свою ли, чужую ли, особой в том разницы не было. Важнее было другое: только тот, кто наложил печать, мог разрушить её.

Час от часу не легче! Теперь придётся разыскивать ещё и того, кто запечатал силу Уми. Без собственной магии долго противостоять натиску проклятой метки ей будет просто не под силу.

– Скажите, господин Хаяси, в вашем роду или в роду вашей жены были колдуны?

Во взгляде отца Уми мелькнуло нечто, напомнившее затаённый страх. Мелькнуло – и исчезло, и Горо не мог бы утверждать наверняка, что ему не показалось.

– Ни о чём подобном мне не известно, – пожал плечами Итиро Хаяси. – А почему ты спрашиваешь?

– Мне хотелось узнать, каков исток у дара вашей дочери. Способность видеть духов встречается редко, и, как правило, она передаётся по наследству.

Итиро Хаяси ничего на это не ответил. Он перевёл взгляд на бледное лицо дочери и, похоже, погрузился в раздумья.

Горо показалось, что отец Уми не был с ним до конца откровенен, но не стоило рассчитывать, что до правды удастся добраться так легко. Горо покосился на тот угол, где всё ещё сидела О-Кин. Дзасики-вараси могут присматривать за одним домом очень много лет, и им ведомо всё, что происходит в их владениях. Если силу Уми запечатал кто-то из её родни или приближённых Итиро Хаяси, ёкай наверняка должна была об этом знать. Надо бы расспросить её хорошенько.

Вернулась Томоко с пиалой на подносе, от которой исходил пар.

– Она ещё не очнулась? – сокрушённо покачала головой женщина, осторожно ставя поднос в изголовье Уми.

– Сначала я должен был осмотреть молодую госпожу, чтобы убедиться, что её жизни ничего не угрожает, – поспешил успокоить женщину Горо. – А сейчас начну проводить обряд по восстановлению жизненных сил и потому попрошу вас ни в коем случае не вмешиваться – последствия могут быть необратимыми.

Томоко на всякий случай отсела подальше, чуть ли не к самому порогу. Но Итиро Хаяси остался на месте: он лишь сдержанно кивнул и снова перевёл взгляд на дочь.

Горо поднял посох. Кольца мерно зазвенели, отзываясь на колдовскую силу. Он дважды провёл посохом над телом Уми – сначала от головы к ногам и наоборот, задавая нужное движение колдовской силе. Затем Горо разжал пальцы, и посох завис в воздухе между ним и Уми.

Томоко чуть слышно охнула и прикрыла рот рукой, а Итиро Хаяси теперь не отрываясь смотрел на Горо: должно быть, проявление колдовства ему доводилось видеть впервые. Но он не шелохнулся, и Горо подивился его выдержке. Другого от главы клана якудза и ожидать не стоило – этот человек умел держать себя в руках.

Горо закрыл глаза и обратился к внутреннему пламени, которое неугасимо горело в груди. Теперь, когда проклятая метка напиталась силами и на какое-то время затихла, можно было не бояться, что она впитает в себя часть его колдовства, и направить живительную магию на восстановление Уми.

Несмотря на то что Горо плотно смежил веки, он всё равно видел, как между ним и Уми протянулась плотная, налитая синевой нить. Она вилась вокруг его посоха и пульсировала, вторя биению сердца Горо. Вливаясь в сердце Уми, она несла в себе жизненные силы, которые пожрало проклятие. И чем больше отдавал Горо, тем ярче в груди Уми разливалось синее свечение. Сначала слишком слабое, чтобы отделить его от света нити, свечение это разгоралось всё ярче, отражая цвет той силы, что была сокрыта в Уми. Разными гранями отливала она: то отражала лазурь безоблачного летнего неба, то вдруг уходила в насыщенную бирюзу, какую можно увидеть у самого основания речной волны.

Какая же стихия отзывается на зов твоей силы, Уми Хаяси?..

Когда она открыла глаза, живительная нить, соединявшая два колдовских сердца, истончилась и растаяла в воздухе. Ослабевшими и чуть дрожавшими от напряжения руками Горо ухватил посох и, тяжело дыша, опустил голову. Амулет снова больно прикипел к груди, но пока что было не до него: сквозь дурноту, заволакивавшую взор, Горо вглядывался в Уми.

Щёки её окрасил нежный румянец. Дыхание выровнялось, и она смогла сосредоточить взгляд на отце, лицо которого озарила полная облегчения улыбка.

– Отец… Отец, я…

– Молчи, потом поговорим, – мягко одёрнул её Итиро Хаяси. Он вдруг будто помолодел на десяток лет: такой искренней радостью светилось его лицо.

Томоко осторожно приподняла голову Уми, чтобы та могла сделать глоток отвара, который прописал лекарь.

В радостных хлопотах все на какое-то время позабыли о Горо, а он был слишком слаб, чтобы вымолвить хоть слово и напомнить о себе. Делиться своими жизненными силами мог далеко не каждый колдун. В обители Горо несколько лет пытался овладеть этим умением: важно было не навредить ни себе, ни тому, кому пытался помочь.

Вдруг кто-то коснулся его предплечья. Горо скосил глаза и увидел О-Кин. Свет фонариков отражался в её глазах куда ярче прежнего, будто ёкай из последних сил сдерживала слёзы. Неужели она так сильно переживала за Уми? Горо прежде не доводилось встречать столь глубокой привязанности между человеком и духом, но, как любил говаривать учитель Гёки: «В этом мире случается всякое». Если О-Кин и Уми знали друг друга много лет, то между ними и впрямь могла завязаться настоящая дружба.

Ладошка ёкай была тёплой, и теплота эта вскоре от руки Горо разлилась по всему телу. Охватившая его слабость стала постепенно отступать.

– Спасибо тебе, – прошептал Горо, чтобы его слова услышала только дзасики-вараси.

– Ты спас Уми, и О-Кин этого не забудет, – ёкай низко поклонилась и исчезла.

Когда Горо сумел поднять голову, он встретился взглядом с Уми. Она улыбнулась ему, и в глазах её Горо увидел всю благодарность, что осталась невысказанной. Затем он посмотрел на Итиро Хаяси: тот с одобрением кивнул в ответ.

Похоже, Горо удалось заслужить доверие главы клана Аосаки.

– Ничего удивительнее в своей жизни не видела! – всплеснула руками Томоко. – Вы и впрямь совершили настоящее чудо!

Горо сдержанно поблагодарил её. В это время в комнату вернулся Ёсио в сопровождении двух служанок: они принесли лохань и несколько вёдер воды.

– Ты как раз вовремя, Ёсио, – проговорил Итиро Хаяси. – Проводи Ямаду. Думаю, ему не помешал бы отдых.

Поблагодарив отца Уми за заботу, Горо вслед за Ёсио вышел в коридор. До самого выхода из усадьбы они не сказали друг другу ни слова, чему Горо втайне порадовался. Довольно с него на сегодня разговоров.

Ёсио же, как вскоре выяснилось, лишь дожидался удобного случая, когда их никто не смог бы подслушать. В восточной части сада, у ворот, предназначенных для прислуги, стоял небольшой дом. Должно быть, тут жила охрана. Только когда они подошли к дому чуть ли не вплотную, Ёсио наконец заговорил:

– Я не вправе спорить с главой – если он решил, что ты можешь оказаться полезным, то так тому и быть. Но пока ты здесь, я с тебя глаз не спущу, так и знай.

Он остановился и повернулся к Горо. Ёсио был ниже почти на голову, но всё равно умудрялся смотреть на него с ощутимым превосходством.

– Оябун слишком беспокоится за состояние Уми и потому решил довериться первому встречному монаху. Язык у тебя подвешен что надо, признаю́. Но меня тебе не удастся обдурить. Нутром чую, что ты, сука, чего-то недоговариваешь, и поверь мне, если я захочу, то обязательно выясню, что именно ты посмел утаить от главы. Так что старайся не попадаться мне лишний раз на глаза, и, глядишь, я забуду о своём намерении разузнать о тебе побольше: кто ты такой, откуда взялся, с кем в последний раз пил в идзакая и что кому рассказал. Связей у меня достаточно – если будет нужно, уже к завтрашнему вечеру я могу раскопать все твои тайные делишки. А они у тебя наверняка есть – уж у меня-то на такие вещи чуйка хорошо работает, можешь не сомневаться.

Ёсио держал перед собой фонарь на бамбуковой палке, и свет отражался в его злых глазах, словно огоньки Хя́кки Яко́, Ночного Парада Сотни Демонов. Попадёшься такому на пути, и рассвета уже не увидишь. Темнота скрадывала уродство шрама на лице якудза, но белые зубы Ёсио хищно блестели всякий раз, стоило ему открыть рот.

– Сегодня ты помог без малого моей невесте, и потому я не стану тебя трогать. Пока что, – снова осклабился Ёсио. – Ограничусь добрым советом – и, поверь, лучше бы тебе им не пренебрегать. Поскорее заканчивай свою работу и убирайся из Ганрю. Я тебе даже лошадь подарю, чтобы ты точно не вернулся.

Горо с трудом сдержал усмешку. Так вот в чём было дело. Ревность часто туманила рассудок и гораздо более достойных мужчин, чем этот Ёсио. Пускай обеты, которыми он когда-то связал себя в обители, теперь не имели над ним власти, но Горо продолжал соблюдать их даже спустя три года после изгнания. Другой семьи, кроме братства, у него никогда не будет – он верил в это так же твёрдо, как и в милосердие Владыки. Вот только этому человеку он не скажет ни слова в своё оправдание – вряд ли Ёсио поверит ему и на этот раз.

Давно Горо не чувствовал такой усталости: она тяжёлым кулём осела на плечи, скручивала мышцы рук и ног, сводила поясницу, резкой болью отдавалась в затылке. Всё, чего ему хотелось, – это лечь, пускай даже на грубую циновку вместо футона, и проспать до самого утра. Но он вынужден был стоять в тёмном дворе усадьбы якудза и выслушать то, чего слышать ему совершенно не хотелось.

Горо старался не выказывать охватившей вдруг слабости. Из их короткой, но весьма содержательной беседы он совершенно твёрдо уяснил только одно: Ёсио был из тех людей, кто, едва заметив слабину в сопернике, тут же мог вцепиться тому в горло.

И давать ему повод напасть Горо не собирался.

– Я недостоин такой щедрости, – склонил он голову. – Можете быть спокойны, я и без того намеревался покинуть Ганрю так скоро, как это будет возможно. Но долг – прежде всего. Я дал молодой госпоже и её отцу слово, что помогу, и намереваюсь его сдержать.

Ёсио больше не улыбался. Впервые с момента их встречи он посмотрел на Горо со всей серьёзностью.

– Я рад, что мы поняли друг друга, – произнёс он.

Затем он провёл Горо до самого конца веранды и раздвинул сёдзи, за которыми была небольшая комнатка. Она оказалась едва ли больше той, что Горо снимал в доходном доме. Несмотря на заверения, что в деньгах не было надобности, какой-то якудза, которого они встретили на выходе из усадьбы, всё-таки сунул Горо прямо в руки небольшой, но увесистый мешочек. Отказаться от дара было бы проявлением неуважения, и потому мешочек пришлось принять. Что ж, будет чем заплатить за комнату – всё равно Горо завтра придётся заглянуть на квартиру, чтобы собрать свои немногочисленные пожитки.

Ёсио ушёл, не сказав больше ни слова. Горо его не задерживал. Оставив посох в углу, он решил пошарить в стенном шкафу в поисках одеяла.

Но в дальнем углу шкафа отыскался только свёрнутый футон. Он был в приличном состоянии: не запылённый, не пропахший сыростью. Похоже, якудза берегли своё имущество. Это Горо понравилось – чрезмерной расточительности он не любил. В обители все жили скромно, даже настоятель.

Ноги Горо на футон не поместились, так он был высок. Но особых неудобств это не доставило. Не забыв совершить перед сном молитву и возблагодарить Великого Дракона за очередной дарованный день жизни, Горо крепко заснул.

* * *

Он думал, что от усталости проспит до самого утра, но среди ночи Горо вдруг что-то разбудило.

Поначалу он лежал и бестолково моргал, глядя в темноту и пытаясь вспомнить, где находится. Но когда снаружи раздалась подозрительная возня, будто по земле волокли что-то тяжёлое, остатки сна разом слетели с Горо.

Он тихонько подкрался к сёдзи и медленно приоткрыл их. Привыкшие к темноте глаза сразу различили чей-то небольшой силуэт, который с видимым трудом тащил что-то из глубины сада в сторону усадьбы. Горо даже не нужно было присматриваться к незнакомцу – той силы, что он почувствовал, уже было достаточно, чтобы понять, что перед ним ёкай. Магия в духах текла чуть иначе, чем в людях, и потому имела другой, более глубокий синий цвет – таким видится речное дно, когда плывёшь на лодке.

Отголоски этой силы были Горо незнакомы: О-Кин и духа-фонарика он узнал бы сразу. Сколько же ещё духов живёт в усадьбе? Или этот ёкай – чужак, который зачем-то решил пробраться сюда среди ночи?

Дух то скрывался за кустами и буйно разросшимися цветами, то снова появлялся в поле зрения и постоянно утирал пот со лба. Горо даже удалось расслышать его тихое ворчанье:

– Однажды жадность погубит меня, – причитал дух, остановившись и вытираясь рукавом.

В свете выглянувшей из-за облаков луны Горо сумел получше рассмотреть этого ёкая. Он был невысокий, но крепенький. Чешуйчатая, как у ящерицы, морда была слегка вытянутой, а глазки отливали краснотой.

То, как ёкай вздрагивал от каждого безобидного шороха, наводило на мысль, что он и впрямь что-то замышлял или от кого-то скрывался. И потому Горо решил понаблюдать за духом ещё немного. Раньше он, бывало, отлавливал зловредных ёкаев, которые любили пакостить людям, и не собирался изменять своим привычкам и теперь.

Ёкай вдруг задрал голову и замер. В следующий миг он юркнул под дом и свою тяжёлую ношу утащил с собой. Горо весь подобрался: что мог увидеть дух в ночном небе? Почему это так его напугало?

Ответ не заставил себя долго ждать. По земле быстро промелькнула чья-то огромная крылатая тень – Горо даже показалось, что он услышал, как шелестели перья на ветру, – а потом снаружи всё стихло.

Горо поспешил плотно задвинуть сёдзи и на всякий случай отойти от них подальше, чтобы крылатый пришелец ненароком не учуял его. Такая тень могла принадлежать только тэнгу, могущественному демону лесов и гор с ястребиными крыльями и острым клювом. Похоже, тот ящероподобный ёкай осмелился украсть что-то у самих хозяев леса и теперь решил скрываться здесь. Защита домового духа и впрямь могла на какое-то время удержать тэнгу, но они не оставят никого в покое, пока не отомстят или не вернут украденное.

Горо снова лёг и постарался отогнать от себя все мысли. Влезать в дела ёкаев он не намеревался до тех пор, пока они не вредят и не мешают жить людям. А сейчас следовало подумать об отдыхе, чтобы к утру восстановить хотя бы часть сил.

Но мечтам Горо о безмятежном сне так и не суждено было сбыться. До самого утра его одолевали тревожные видения, в которых мелькали злые тёмные глаза тэнгу, шуршали крылья и раздавался чей-то низкий и хриплый смех…

Глава 13. Ёритомо Окумура

Никогда прежде дорога до дома не казалась градоправителю Ганрю столь длинной и тягостной. Мерный цокот копыт лошади, запряжённой в крытый экипаж, не убаюкивал Окумуру, как обычно, но становился лишь фоном для тяжёлых раздумий.

До последнего Окумура бегал за Ооно и полицейскими, которые опрашивали ещё не разошедшихся зевак и тех, кто жил в окрестностях святилища Поющих Сверчков. Ооно не желал обсуждать завтрашний план действий касательно балагана до тех пор, пока не разберётся с делами на месте преступления. А Окумура не хотел уезжать, не переговорив с ним и не убедившись, что тайная полиция всё же будет на его стороне и больше не станет искать виновных там, где их не было и быть не могло. Знал бы Итиро, от чего Окумура уберёг его дочь…

Свой любимый расшитый платок Окумура где-то потерял, и потому утёр вспотевший от волнения лоб рукавом кимоно. Всё равно он больше не собирался снова надевать его, так что жалеть и беречь наряд не было смысла. Окумуре казалось, что кимоно насквозь пропиталось тошнотворными запахами горелой плоти и свежей крови, жутким образом смешавшимися с благовониями из святилища. Окумуре давно не доводилось видеть мертвецов так близко. Он не мог похвастать хладнокровием и выдержкой, как Итиро или Ооно, и потому ему до сих пор было не по себе.

К тому же неожиданная встреча с Уми окончательно выбила Окумуру из и без того шаткого равновесия, в которое ему с таким трудом удалось прийти после увиденного в святилище Поющих Сверчков. Стало ли её появление простым совпадением или то была неумолимая поступь судьбы, которая, словно штормовые волны, утаскивала на дно всех, кому не посчастливилось оказаться рядом?

Втягивать дочь Итиро в то, что затевалось в Ганрю, Окумура хотел в последнюю очередь. Но деваться было некуда: он попросту не мог уйти, не перекинувшись с Уми хотя бы словом. Она пообещала, что не скажет отцу об их встрече и о том, что произошло в святилище, и Окумура поверил ей. Уми ни разу не давала повода усомниться в своей честности.

Но тот взгляд, которым девочка одарила его напоследок, не предвещал для тайн Окумуры ничего хорошего: он был полон затаённого любопытства и желания непременно добраться до истины. Такой же внимательный взгляд был и у её матери. Окумуре иногда казалось, что Миори Хаяси могла видеть его насквозь.

Он с трудом подавил тяжёлый вздох. Пускай лучше Уми придёт за ответами к нему, чем к своему отцу. Конечно, рано или поздно Итиро станет известно о том, что задумал Окумура. Но до того времени он надеялся, что всё зайдёт настолько далеко, что вмешательство друга уже не сможет ни на что повлиять.

Окумуре стоило немалых трудов заманить сюда Ооно. Этот человек слыл одним из самых принципиальных и безжалостных офицеров тайной полиции. Бывший военный, Ооно при покойном императоре Дайго-но Вахэе занимал должность генерала и потому во время восстания клана Мейга немало претерпел от колдунов. Если верить слухам, это они и лишили генерала руки, когда выпытывали у него, как прорвать оборону дворца. Ооно так ничего и не рассказал, и позже его бы непременно казнили, если бы войска Тайга-но Ёмэя, будущего императора и основателя новой правящей династии, не штурмовали захваченный город и наголову не разбили мятежников.

Хотя Ооно удалось пережить смуту, время, похоже, не смогло усмирить ненависти, поселившейся в его душе ко всем колдунам. Таких подозреваемых Ооно допрашивал лично и не успокаивался до тех пор, пока не находил доказательств их вины.

Вот почему Окумура так радовался его приезду: Ооно точно не упустит ведьму, и ей не удастся заморочить ему голову!

Ооно и его помощники пока не сумели выяснить ничего толкового. Таинственный поджигатель и его подельник действовали так осторожно, что никто ничего не видел и не слышал. Сделав своё дело, эти двое просто исчезли, словно слились с тенями, которые наводнили город после заката. Видит Дракон, Окумура уже ничему бы не удивился. Колдуны и впрямь были способны на многое – и ведьма Тё была живым тому доказательством.

Когда стало ясно, что из местных больше ничего полезного вытянуть не удастся, Ооно сдался и согласился наконец уделить время Окумуре.

– И о чём же вы так настойчиво хотели со мной поговорить? – усмехнулся Ооно, раскуривая трубку.

– Я уверен, что все ответы мы сумеем отыскать завтра в балагане. – Окумура решил не ходить вокруг да около: к тому времени он уже смертельно устал. – Поджоги святилищ начались после того, как эти артисты приехали в Ганрю. Я уже запрашивал отчёт у комиссара полиции: по его словам, в архивах ничего похожего на эти случаи найти не удалось. Поэтому я уверен: за несчастьем, случившимся в святилище Поющих Сверчков, стоят именно те колдуны, ради которых я вызвал вас сюда. Эти люди опасны, и ваша помощь, господин заместитель, оказалась бы для Ганрю поистине неоценимой!

Ооно не смотрел на него: он хмурился и бросал гневные взгляды в темноту. Окумура же надеялся, что ему удалось заронить в душу Ооно достаточно сомнений в благонадёжности заезжего балагана. Иначе все его усилия пойдут прахом.

Шумела река Ито, в свете луны блестели далёкие заснеженные вершины Санхо. У Окумуры заныло колено: похоже, приближался дождь. Старая рана всегда давала о себе знать, когда менялась погода.

– Это не люди, – вдруг мрачно проговорил Ооно, крепко стиснув трубку. – Это самые настоящие звери. Видели бы вы, что они вытворяли тогда, в Дайсине… Вы знаете, Окумура, чем так опасен колдовской огонь? Его нельзя потушить – ни водой, ни кровью. Он подчиняется только воле того мага, который его наслал. Я видел, как люди заживо сгорали в ненасытном синем пламени. От их криков даже у меня, старого вояки, на глазах которого погиб весь отряд, разрывалось сердце. Но ни одна из колдовских тварей не дрогнула. Магия выжгла их сердца, не оставив в них ничего человеческого, кроме оболочки.

Окумура мрачно понурил голову. Многое из того, о чём тайный полицейский вспоминал теперь с такой неохотой, градоправитель видел своими глазами.

Мало кто знал о том, что Окумуре и Итиро Хаяси тоже пришлось повоевать у стен Дайсина. Они старались не вспоминать о тех днях – слишком дорого им обоим пришлось заплатить за то, чтобы пережить смуту. Даже много лет спустя после окончания войны Окумура просыпался в своей постели весь в холодном поту. Будто бы наяву, он снова и снова слышал вопли обезумевших от боли людей, которых пытали колдуны, чуял запах горелой древесины, опалённых в огне мечей и тел… В те минуты война, оставшаяся так далеко в прошлом, будто бы подкрадывалась ближе, надвигалась на него, такого одинокого и хрупкого человека, обдавала смрадным дыханием смерти и забвения.

Отблески войны Окумура отчётливо видел в глазах Ооно, где горела самая настоящая ненависть. Должно быть, сам градоправитель со стороны выглядел так же. Стоило ему только вспомнить о ведьме и о том, на что им с Итиро пришлось пойти в прошлый раз, чтобы изгнать её из этого города, как ногти сами впивались в ладони, лицо каменело, а сердце словно замирало над бездонным ущельем, куда вот-вот собиралось ухнуть…

Он надеялся больше никогда не видеть ни этой женщины, ни её мёртвой маски, за которой, как иногда казалось Окумуре, не было вообще ничего, кроме голодной тьмы. И вот неделю назад она вернулась… И не просто тихо заползла в угол, как и подобает тварям её породы, но явилась с блеском, ни от кого не таясь. Шлейфом за ней и её прихвостнями потянулись пёстрые афиши, которые за одну ночь появились на каждом заборе Ганрю. Во всём городе только и было разговоров, что о заезжем балагане, в котором происходили прямо-таки настоящие чудеса.

В тот день Окумура решил, что с него хватит.

Хоть его и снедал страх, что со дня на день колдунья в белом решит к нему заявиться и потребовать своё, но сидеть сложа руки Окумура больше не мог. Пускай они с Итиро вместе вляпались в эту историю – да так, что до конца жизни не отмыться, – кто-то всё-таки должен был вырваться из этого порочного круга. Или хотя бы попытаться это сделать.

Сколько раз Окумура говорил со старым товарищем о том, что нужно привлечь к этому делу тайную полицию, но ответ Итиро оставался прежним: «Не стоит их сюда вмешивать. Даже среди этих преданных императору фанатиков найдутся люди, которых можно купить, и наверняка наш противник уже до этого додумался. Даю палец на отсечение – у этих мерзавцев есть свои связи даже в таком закрытом ведомстве. Рисковать нельзя…»

Окумура и сам понимал, как велика была опасность вновь навлечь на себя гнев колдуньи, но больше жить в страхе он попросту не мог. Годы шли, а градоправитель не молодел, да и с сердцем день ото дня становилось всё хуже. Одному Дракону было ведомо, сколько Окумуре осталось… И он не хотел доживать эти дни в страхе.

Окумура освободил своего самого толкового помощника от других дел, и Яно бегал по всему Ганрю, тайно собирал сведения, подслушивал разговоры и опрашивал особенно охочих до болтовни горожан, побывавших в балагане. За минувшую неделю в тайном ящике стола, который Окумура запирал на ключ, скопилось множество письменных свидетельств тех, кто своими глазами видел колдовство госпожи Тё.

А чтобы натравить на балаган тайную полицию, большего и не требовалось.

Тайная полиция жестоко наказывала тех, кто осмеливался идти против воли императора. После того, как колдуны клана Мейга убили принцессу Химико и спалили почти весь Дайсин, ни у кого не оставалось сомнений в том, что Тайга-но Ёмэй будет жестоко мстить уцелевшим мятежникам и всем причастным к заговору.

Не успели стихнуть пожары в столице, как новый император собрал под своим началом людей, так же сильно ненавидевших происки колдунов. Спустя несколько лет влияние тайной полиции стало настолько велико, что с ней приходилось считаться всем – ведь этим людям благоволил сам император, и отчитывались они о проделанной работе ему лично.

Безобидного колдовства для тайной полиции попросту не существовало. Если ты не был каннуси и не готовился ступить на путь служения Великому Дракону, то за колдовство тебя ждала только смерть. Свидетельствами очевидцев, которые Окумура столь тщательно оберегал, он намеревался проложить для ведьмы дорогу к палачу. Он был готов поставить на эту карту всё, что имел, лишь бы раз и навсегда раздавить колдовскую гадину, уничтожить само напоминание о ней…

Окумура так и не сумел позднее припомнить, сколько они с Ооно так простояли, погрузившись каждый в свои безрадостные мысли. Но заместитель главы тайной полиции прервал молчание первым:

– Завтра в Ганрю прибудет Мидзогути, мой доверенный помощник. От этого человека не ушёл ни один колдун, так что вы можете быть спокойны, Окумура: если в этом балагане и впрямь творится что-то неладное, мы с Мидзогути поможем навести здесь порядок.

– Я знал, что могу на вас положиться, – не сумел скрыть облегчения Окумура. – Поверьте, как только вы окажетесь в этом балагане, у вас не останется никаких сомнений в том, что за всем стоят колдуны.

Окумура умышленно не стал называть ничьих имён, чтобы у Ооно не возникло к нему ненужных вопросов. Никто не должен догадаться о том, что его, Итиро и ведьму Тё когда-то связывали и продолжают связывать общие дела.

Уверенный тон Ооно успокоил Окумуру, но для пущей верности он всё же решил съездить завтра в святилище и помолиться Великому Дракону об успехе предприятия. В таком непростом деле заручиться помощью Владыки Восточных Земель будет нелишним.

* * *

Шторки в крытом экипаже, который вёз Окумуру домой, были плотно задвинуты. Верхом тучный градоправитель уже давно не ездил, а рикши заметно уступали лошадям в скорости. Поэтому по городу Окумура передвигался исключительно в экипаже. Это был щедрый подарок от гильдии глэндрийских купцов, которой Окумура в своё время помог наладить торговлю по всей провинции Тосан. С каким бы подозрением тейсэнцы ни относились к своим заморским светлоглазым соседям, которых на острове с каждым годом становилось всё больше, нельзя было не признать – жители Глэндри умели быть благодарными.

По крыше экипажа глухо застучал дождь. Один из первых предвестников надвигающейся осени, он был не в пример холоднее своего летнего собрата, приносившего измученным жарой людям и посевам желанную прохладу. Ветер приподнял шторки экипажа, явив взору Окумуры тёмную и пустынную улицу.

И в тот же миг за окном мелькнуло светлое пятно, напоминавшее тонкий женский силуэт, облачённый во всё белое.

От ужаса у Окумуры перехватило дыхание, а сердце пустилось в рваный и бешеный пляс. Он не хотел верить в увиденное, ведь это могло значить только одно – ведьма узнала о прибытии в Ганрю тайной полиции и догадалась, кто за этим стоит.

Окумура вжался в сиденье, словно желал, чтобы оно поглотило его и на какое-то время спрятало от всех напастей. Он прислушивался к каждому шороху, доносившемуся с улицы, вздрагивал от каждого скрипа колёс и хриплого окрика возницы, который понукал лошадей. Окумура ожидал, что вот-вот бледные и тонкие пальцы отодвинут шторку, и за окном покажется белое и неживое лицо маски, которую ведьма не снимала никогда. Не счесть, сколько раз Окумура видел это лицо в кошмарах, сколько ночей он провёл без сна, дрожа под одеялом. Из каждого угла собственной спальни ему мерещился мёртвый оскал маски, её трупная бледность отражалась в каждом сполохе света, долетавшем с улицы…

Но время шло, а экипаж продолжал нестись по заснувшему городу, и вскоре копыта лошади застучали по мощённой камнем набережной. Никто так и не нагнал экипаж и не попытался пролезть через окно. Немного придя в себя, Окумура снова рискнул высунуть нос наружу и пугливо оглядеться. Никаких бледных фигур на обочине больше видно не было. Должно быть, от усталости у него начались галлюцинации. Может, так на него влияет отвар для сердца, который он постоянно принимает? Стоит завтра послать кого-нибудь за лекарем и разузнать, не стал ли этот подлец подмешивать в отвар что-нибудь, чего там быть не должно.

Размышления об обыденной жизни окончательно успокоили Окумуру, а свежий ветерок, задувавший с реки, разогнал все дурные мысли. Воды Ито тускло блестели в свете луны, которая то и дело застенчиво показывалась из-за туч. Совсем скоро Окумура будет дома, и тревоги этого непростого вечера хотя бы на какое-то время останутся позади.

Теперь мысли невольно обратились к грядущему. Завтра в балагане намечалось большое торжество, приуроченное ко дню основания Ганрю. Окумура даже выделил деньги из городской казны, чтобы празднество было особенно пышным. Там соберётся столько народу, что ведьме не удастся сбежать – она не сумеет задурить головы стольким людям сразу. К тому же с ним теперь будет Ооно и его таинственный помощник – ещё каких-то несколько дней назад на поддержку тайной полиции Окумура не смел и рассчитывать.

Пока что всё складывалось наилучшим образом, будто бы сам Владыка благоволил Окумуре и его начинанию. А это, несомненно, было добрым предзнаменованием.

У ворот особняка Окумуры экипаж остановился. Вскоре скрипнули ворота, и копыта лошади зацокали по подъездной аллее. Окумура с облегчением выдохнул: ни сама ведьма, ни её прихвостни так и не объявились. Похоже, белая фигура во тьме ему и впрямь померещилась. И немудрено: час был уже поздний, а за минувший день Окумура заметно устал.

Вскоре экипаж снова остановился, но на сей раз – у парадного входа в особняк. Один из слуг открыл дверь, помог Окумуре выбраться наружу и раскрыл над ним зонтик: дождь всё не переставал, и промокнуть прямо у дверей своего дома было бы неприятно.

Особняк Окумуры был виден из любой части города: он довлел над старым кварталом Фурумати, как безмолвная тень самого Великого Дракона. Построенный в глэндрийском стиле, из камня и стекла, особняк даже лютыми зимними ночами не промерзал, как традиционное тейсэнское жилище, и хорошо удерживал тепло, что полностью устраивало слабого здоровьем Окумуру.

Многим в Ганрю пришлось не по душе, что глава города стал жить в странном трёхэтажном доме с высокими расписными потолками, украшенными лепниной. Ещё во время строительства особняка особо недовольные пытались помешать ему – несколько раз затапливали котлован, подкупали большую часть строителей, чтобы они бросили работу или сносили уже построенные стены, – но Окумуру эти трудности не останавливали. А когда его сторону занял и клан Аосаки, неприятности на стройке резко прекратились, словно их никогда и не было. Якудза умели быстро наводить порядок, надо отдать им должное.

При мыслях о друге Окумура ощутил заметный укол вины. Ещё совсем недавно он не осмелился бы делать подобное за спиной у Итиро. Они многое пережили вместе, многого лишились – и Окумура устал от такой жизни. Он получил то, к чему так долго и упорно стремился, но потерял самое дорогое, что у него было, – и одному лишь Владыке ведомо, удастся ли Окумуре исправить содеянное.

Оставалось лишь уповать на то, что завтра всё пройдёт как задумано, а Итиро… Итиро он всё обязательно объяснит потом, когда шумиха после казни ведьмы окончательно уляжется.

Оказавшись в тёплой и ярко освещённой прихожей, Окумура заметно расслабился. Напряжение, в котором он пребывал все эти казавшиеся бесконечными дни, наконец немного отступило, отчего даже дышать стало свободнее. Окумура велел подать лечебное питьё, которое лекарь прописал принимать каждый день. Этот отвар помогал спать крепко и без сновидений. Часто из-за болей в сердце Окумура не мог сомкнуть глаз до самого рассвета, а завтра ему могли потребоваться все душевные и телесные силы.

– Где Яно? – спросил Окумура у слуги, который встретил его у экипажа.

– Он отлучился сразу же после того, как вы уехали, господин градоправитель, и ещё не возвращался.

Окумура нахмурился. Помощник должен был дожидаться его в особняке, как они и договаривалась. Перед завтрашним днём следовало ещё раз обсудить план действий, и Окумура рассчитывал на помощь Яно едва ли не так же сильно, как и на вмешательство Ооно.

Внезапное исчезновение помощника не на шутку встревожило Окумуру. Постаравшись отогнать страх, липкими пальцами потянувшийся к сердцу, он приказал:

– Как только Яно придёт, веди его сразу ко мне. И неважно, сколько будет времени.

Слуга поклонился и заверил, что всё будет исполнено. Он проводил Окумуру до спальни и удалился.

Когда шаги слуги затихли вдалеке, Окумура, потоптавшись на месте, развернулся и подошёл к кабинету. Без целебного отвара спать ему совершенно не хотелось – как и терять время впустую. Пожалуй, стоит ещё раз перечитать свидетельства очевидцев о колдовстве, чтобы завтра чувствовать себя увереннее в присутствии Ооно и его помощников.

Но на пороге кабинета Окумура замер. Что-то было не так. По ногам вкрадчиво прополз сквозняк из распахнутого окна – какой идиот оставил его открытым? Вся прислуга в особняке прекрасно знала, как Окумура боялся простудиться и взвалить лишнюю нагрузку на и без того ослабленное сердце!

Окумура грузно протопал к окну и с силой захлопнул его – так, что жалобно задребезжало стекло в раме.

– Что вас так разозлило, градоправитель?

Насмешливый женский голос раздался прямо за его спиной, и Окумура подпрыгнул от испуга, что при его габаритах было делом нелёгким. Он налетел бедром на угол подоконника, и от боли на глазах выступили слёзы. Но это не помешало Окумуре резко обернуться на голос и увидеть, кто занял его любимое кресло с высокой спинкой.

Ведьма терпеливо ждала ответа, устроившись в кресле с таким удобством, будто оно всегда принадлежало именно ей. В неверном свете луны, которая то показывалась из-за облаков, то снова пугливо скрывалась за их рваными краями, маска ведьмы белела, словно лик древнего призрака.

Окумура был настолько зол на незадачливых слуг и так торопился закрыть окно, что даже не заметил ведьму, которая поджидала его. В его собственном доме!

– Не терплю незваных гостей, – проворчал Окумура, даже не стараясь казаться вежливым. Он так долго боялся встречи с этой женщиной, что теперь, когда самое худшее произошло на самом деле, страх неожиданным образом куда-то улетучился.

– Вы сами вызвали меня. – Глаза ведьмы лукаво блеснули в прорезях маски. – Призвав в город тайную полицию, вы бросили мне вызов.

– Расценивайте это как угодно, – процедил Окумура, – но вам не удастся меня обдурить. Пожар в святилище, убийство двух служителей Дракона… И это лишь малая часть всех бед, которые вы навлекли на город! Вы приехали в Ганрю без разрешения, и я по старой памяти решил закрыть на это глаза. Но вы начали дурманить ни в чём не повинных людей своим поганым колдовством и смеете брать за это деньги! Вы зашли слишком далеко, и я заявляю со всей ответственностью: пока Ёритомо Окумура занимает должность градоправителя, ни одного колдуна в Ганрю не останется!

Из груди ведьмы вырвался смешок, от которого у Окумуры волосы на затылке встали дыбом. Сердце начинало болезненно ныть. Не случилось бы с ним нового приступа – только этого сейчас не хватало!

– Думаете, вам под силу защитить этот город и его жителей? Человеку, который не смог уберечь собственную семью, не пристало разбрасываться такими громкими словами.

Окумура задохнулся от возмущения.

– Да как ты смеешь, ведьмино отродье, говорить со мной в такой тоне! Как смеешь упоминать о моей семье, которую ты своими погаными руками отняла у меня!

Он ринулся на ведьму, желая придушить прямо сейчас, сломать её хрупкую и тонкую шею… Но она лишь расхохоталась в ответ, и кресло, в котором ведьма только что сидела, опустело.

– За предательством по пятам следует расплата, не забывай об этом, – её насмешливый голос доносился будто бы отовсюду сразу, отчего у растерявшегося Окумуры голова окончательно пошла кругом. – Вижу, опыт прошлых ошибок так и не пошёл тебе на пользу, потому как ты снова пытаешься вычерпать колодец тем же дырявым ведром. Пытаешься опять пойти против меня.

От накатившей волны дурноты у Окумуры начало темнеть в глазах, но ему усилием воли удалось выровнять дыхание. Ведьма пытается запугать его, но на этот раз он так легко не сдастся.

На стене кабинета висел старинный меч, доставшийся Окумуре от деда. Старый Дзю́ндзи защищал с этим мечом стены Ганрю, когда ведьмы Тё, должно быть, ещё и на свете не было. А многими годами позже клинок закалила колдовская кровь, которую Ёритомо пролил на подступах к Дайсину. Доблесть нескольких поколений семьи Окумура сплелась в этом клинке, и теперь он взывал к своему владельцу, моля напоить его кровью врага.

За годы мирной и сытой жизни Окумура растерял большую часть своей воинской прыти, но как держать меч в руках, он ещё не забыл.

Окумура ринулся к стене, на которой висел меч. Белые одеяния ведьмы мелькнули где-то по левую руку, и Окумура, отбросив пустые ножны, направил остро заточенный клинок в сторону ведьмы.

– И что ты собираешься делать? – она склонила голову, глаза её лукаво блеснули. – Надеешься напугать меня своей игрушкой?

– Я расторгаю наш договор!

Но в ответ она заливисто расхохоталась.

– Думаешь, одного твоего желания будет достаточно? – Словно не видя стальной ухмылки меча, нацеленного прямо ей в сердце, ведьма сделала шаг навстречу Окумуре. – Ты глупец, и тебе не под силу понять, насколько древняя и могущественная сила связывает все стороны договора.

Перед внутренним взором Окумуры вдруг отчётливо предстала та ночь, почти двадцать пять лет назад, когда они с Итиро и ведьмой надрезали обе ладони и скрепляли их незримый договор окровавленными рукопожатиями…

– Кровь смывается только кровью, я понял, – оскалился Окумура и ринулся на ведьму, намереваясь проткнуть её мечом, а потом изрубить безжизненное тело в кровавую кашу, чтобы белизна одежд окрасилась неизбежным багрянцем смерти.

Но ведьма снова ускользнула, и на сей раз силуэт её возник у самых дверей.

– Не забывай, с кем имеешь дело, – голос ведьмы был напевным, почти мягким, но злые и холодные глаза в прорезях маски больше не смеялись. – Думаешь, тебе удастся достать меня своим жалким мечом? Или что какие-то бумажки, которые твой прихвостень собирал по всему Ганрю, сумеют остановить меня?

Окумура замахнулся – и меч вонзился в дверной косяк ровно в том месте, где только что была голова ведьмы. Ловить её – всё равно что пытаться обуздать ветер, и вскоре Окумура со всей ясностью осознал всю тщетность своей борьбы.

Но остановиться уже не мог. Слишком долго он ждал этого момента, слишком давно жил в страхе, позоря имя своего славного предка. Что бы сказал старик Дзюндзи, если бы узнал, что его внук, наследник старинного самурайского рода, пресмыкается перед какой-то жалкой ведьмой? Наверняка он проворчал бы что-то в свои пожелтевшие от табака усы и с пренебрежением сплюнул: дед не стал бы утруждать себя разговорами о никчёмных тру́сах. И поделом.

– Для тайной полиции этого будет достаточно, – прохрипел Окумура. – Половина города видела колдовство в балагане, и эти люди дадут показания, если потребуется.

Каждый удар сердца отзывался острой болью в груди, но Окумура раз за разом продолжал наступать, пытаясь загнать ведьму в угол. Пускай он лучше умрёт здесь сегодня, чем вновь покажет слабость перед лицом этой бесчеловечной гадины! Слабость, которой – Окумура не сомневался в этом – вероломная ведьма в очередной раз не побрезгует воспользоваться.

Она снова исчезла из поля его зрения. За спиной раздался тихий шорох. Тяжело дыша, но не позволяя мечу дрогнуть в руке, Окумура повернулся – и лицом к лицу столкнулся с бледным ликом маски. Но не успел он наброситься на ведьму, как та опередила его, вцепившись Окумуре прямо в горло.

Меч с глухим звоном выпал из ослабевших пальцев, и Окумура почувствовал, что обмякает в хватке ведьмы – словно она начала тянуть из него последние силы.

– Ты меня не понял. – Даже не видя лица колдуньи, Окумура откуда-то знал, что она улыбалась. – Я не боюсь ни обвинений в колдовстве, ни охоты, которую на меня объявит тайная полиция, ни даже твоих пустых угроз. Моя цель куда больше, чем ты можешь себе вообразить, и совсем скоро я добьюсь своего.

Ведьма была невысокой и хрупкой, но, как бы ни бился Окумура, ему не удавалось ослабить её хватку. Лишь теперь, оказавшись к ведьме так близко, Окумура заметил, что одну из рук она всё это время прятала в широком рукаве своего старомодного одеяния. Страх вернулся к Окумуре с новой силой. Ему не хотелось даже думать о том, что ведьма могла скрывать там.

– Как мелочны люди, как низок порой полёт вашей мысли, – продолжала говорить ведьма, и голос её, как показалось Окумуре, вдруг стал намного ниже. – Вы даже вообразить не в силах, какие возможности способна даровать вашим тщедушным телам хотя бы искра той живительной силы, за которую тайная полиция теперь готова удавить всех и каждого.

Пальцы ведьмы крепче сомкнулись на горле Окумуры, отчего он стал задыхаться.

– Всего лишь слабые люди, – продолжала ведьма. – Озлобленные и жестокие. Как и ты, Окумура, и твой друг-якудза. Знаешь, что всех вас объединяет?

Градоправитель не мог произнести ни слова, но ведьме, похоже, его ответ и не требовался. Она наконец вытащила руку, которую держала в рукаве, и протянула её Окумуре.

В этот миг луна снова выглянула из-за туч, и потому Окумура смог отчётливо рассмотреть, что на ладони ведьмы лежало окровавленное человеческое сердце…

Теперь Окумуре стало по-настоящему жутко. Он ещё отчаяннее забился в руках ведьмы, из последних сил пытаясь отвести взгляд от куска мяса, который, похоже, ещё совсем недавно давал кому-то жизнь. Но ведьма рывком подтянула его к себе, отчего Окумура лишь издал сдавленный хрип.

– Знаешь, почему я до сих пор не забрала твоё сердце? – прошептала она. – За тобой и Хаяси должок, и я этого не забыла. Пока ты мне нужен – ты будешь жить. Не забывай об этом и не пытайся снова меня подвести: второго напоминания не будет.

Она разжала пальцы, и Окумура грузно завалился на пол. Он жадно хватал ртом воздух и сипло дышал. Ему хотелось поднять голову и посмотреть этой твари прямо в глаза, но боль в сердце не давала разогнуться. Окумура видел перед собой лишь полы белого одеяния ведьмы. Его меч, его верный друг, тускло блестел в стороне – но он был слишком далеко, незаметно для колдуньи его не достать.

О Великий Дракон, если бы ненависть можно было обратить в оружие, Окумура тотчас же поразил бы колдунью, не дав ей больше и шанса ускользнуть!

Очередной удар сердца отозвался в груди невыносимой болью. Перед глазами всё стало меркнуть, в ушах зашумела кровь. Мир вокруг начал двоиться и расплываться, словно в каком-то дурном видении.

Ведьма легонько толкнула Окумуру, и он, как полупустой мешок с рисом, завалился на спину. Она нависла над ним – безразличие на бледной маске оттенял лишь лихорадочный блеск глаз, в которых, казалось, плескался весь мрак этого мира.

– Не думай, что я забуду о том, как ты пытался натравить на меня тайную полицию. – Окумура готов был поклясться, что эта поганая ведьма снова улыбалась. – Вот только расплачиваться за это будешь не ты.

Истинный смысл слов колдуньи дошёл до Окумуры не сразу. Но как только осознание достигло разума, он встрепенулся, и из груди вырвался отчаянный вопль:

– НЕ СМЕЙ!

Из последних сил он вцепился в ненавистную маску, и ведьма, не ожидавшая от него такого рьяного отпора, тут же отпрянула. Но было поздно: маска осталась в руке Окумуры, и мгновением спустя она рассыпалась на стайку бледных мёртвых мотыльков, с тихим шорохом попадавших на пол.

Градоправитель уже не видел этого: его взгляд был прикован к лицу ведьмы. Всё исполосованное шрамами, обожжённое: кроме глаз, на нём не было живого места. Какой раньше была эта женщина, теперь не смог бы сказать никто.

И ненависть, отразившаяся на лице ведьмы, ещё больше исказила её и без того уродливые черты.

В коридоре послышались торопливые шаги. Должно быть, кто-то из слуг услышал крик Окумуры.

– Ты за это поплатишься, – пригрозила ведьма. Силуэт её стал прозрачным, словно она и впрямь была призраком, а потом истаял вовсе.

В глазах темнело, грудь, где надсадно билось больное сердце, словно стянуло железным обручем. Лишь боль удерживала Окумуру в сознании. Боль и желание выжить во что бы то ни стало придали сил дотянуться до маленького мешочка, который Окумура всегда носил на поясе.

Там лежали пилюли, способные спасти ему жизнь.

Непослушными пальцами Окумура попытался ослабить завязки, чтобы достать хотя бы одну пилюлю, но руки окончательно перестали его слушаться. Он задыхался: сердце в груди будто начинили длинными и тонкими иглами, которые резали его изнутри и одну за другой разрывали ниточки, ещё связывавшие Окумуру с жизнью…

* * *

Когда в кабинет вбежали двое перепуганных слуг и охранник с мечом наперевес, сердце градоправителя уже не билось. Спасительная пилюля, до которой он так хотел дотянуться, лежала на роскошном хамаадском ковре, устилавшем пол кабинета. Лежала в насмешливой близости от скрюченных пальцев Окумуры, поправ его последнюю и отчаянную волю к жизни…

Час спустя в саду особняка собака сторожа обнаружила давно остывшее тело Яно, в груди которого зияла огромная рваная рана.

Кто-то вырвал бедняге сердце.

Глава 14. Уми

Спалось Уми тревожно. Несмотря на слабость, навалившуюся после не в меру насыщенного событиями вечера, крепко заснуть удалось только под утро.

Тогда-то Уми и приснился этот сон. В нём ей снова было шесть, и она сбежала из дома, но на сей раз одна. С Ёсио, главным товарищем по проказам, ей ещё только предстояло встретиться через долгих два года…

А пока Уми тихо кралась по небольшому проулку, где в ту пору ещё стояла аптека старого Ногу́ти. Из-за приоткрытых ставен доносилась визгливая ругань госпожи Ногути, любившей пилить своего супруга по поводу и без. Но на сей раз вспыльчивость женщины оказалась Уми только на руку: голоса заглушали осторожные шаги девочки, и она могла незамеченной пройти дальше. На главной улице можно было легко попасться людям отца, которых уже наверняка выслали на её поиски. Поэтому Уми собиралась спуститься к реке, обойти квартал по поросшему лесом берегу и уже оттуда подняться к воротам для прислуги – там-то её точно никто не будет поджидать.

Но, на её беду, у реки играли соседские дети. Они не общались с Уми: кто-то считал её странной, а кто-то откровенно боялся россказней о ёкаях. Дети предпочитали обходить Уми стороной и делать вид, будто её вообще не существует, но некоторые порой могли бросить вслед что-нибудь обидное. Однажды кто-то даже швырнул в её сторону камень – хоть обидчик и промахнулся, но Уми всё равно было обидно и больно, ведь она никому не делала зла и не желала ничего плохого.

В тот день с ребятами был новенький мальчик – да такой красивый, что на него заглядывались даже служанки, которые стирали одежду в реке и обычно не обращали внимания на шумные игры детей. Ладно сложенный и хорошо одетый, мальчик этот явно происходил из богатой семьи. Прямой нос и брови вразлёт – из него обещал вырасти настоящий красавец.

Уми тихонько наблюдала за детьми, прячась за стволом сосны. Она боялась, что тяжёлое после бега дыхание выдаст её с головой, но дети были так увлечены игрой, что ничего не замечали. Сегодня Уми пришлось скрываться не только от людей отца. За ней снова гнался тот тощий и пыльно-серый ёкай, который вот уже вторую неделю не давал Уми покоя.

Впервые она увидела этого духа в торговых рядах: он стоял прямо в толпе гомонящих людей, задрав кверху свою лысую морщинистую голову, и то ли к чему-то прислушивался, то ли чего-то ждал. Появление Уми ёкай почувствовал сразу. На щербатой роже духа было несколько пар глаз, и все они тут же уставились на девочку, стоило ей только оказаться в поле его зрения.

В ту пору Уми ещё побаивалась ёкаев и не умела давать им отпор. Иногда достаточно было сделать вид, что ты их не видишь, чтобы духи не приставали, но ребёнку всегда сложнее скрывать свои истинные чувства, чем взрослому человеку. На лице Уми тогда попеременно отразились все одолевавшие её чувства: от отвращения до страха, что дух может причинить ей вред.

«А, так ты можешь видеть меня? – прошелестел ёкай, ощерившись в острозубой улыбке. – Наглая человеческая девчонка! Надо откусить все твои милые пальчики, чтобы преподать хороший урок…»

С этими словами он ринулся на неё, да так быстро, что Уми едва успела укрыться от духа в ближайшей часовенке, установленной на большом перекрёстке для Бога Дорог. Покровитель путников, он мог также защитить и от злых духов – это знали даже дети. Уми приникла к каменному изваянию улыбающегося старца – именно так по большей части изображали Бога Дорог в Тейсэне – и долго стояла там, крепко зажмурившись, пока её не нашла перепуганная служанка, сбившая все ноги в поисках убежавшей господской дочери.

В тот день Уми повезло, но зловредный ёкай, похоже, всё не оставлял попыток добраться до неё. Сегодня она заметила этого духа на набережной Отмели. Ёкай принюхивался и вертел своей кошмарной лысой головой, и Уми поспешила вернуться домой, где дух её точно не достанет…

Уми не боялась игравших у реки детей – некоторые духи были куда страшнее. Но она не хотела, чтобы незнакомый и красивый мальчик видел, как её дразнят. Однако страх перед возможным появлением охотившегося за ней духа оказался сильнее, и потому Уми, набравшись решимости, вышла из своего укрытия.

– О, а вот и ведьма пришла! – принялись улюлюкать заметившие её дети.

– Какую страшилку расскажешь на этот раз?

– Ты что, не зли её! Вдруг она на нас проклятье нашлёт?

Уми быстро шагала по усыпанному галькой берегу, крепко сжав челюсти и стараясь не давать волю слезам. Со временем её перестанут задевать чужие слова, но теперь отчего-то ей было обидней вдвойне. Она чувствовала, что незнакомый мальчик тоже смотрит на неё, и Уми отчаянно желала, чтобы спокойные воды Ито вышли из берегов и утащили её за собой, подальше от этого позора. Взглянуть на мальчика она так и не решилась и потому не знала, насмехался ли он над ней вместе с остальными или нет.

Но когда брошенный кем-то камень больно врезался в плечо, позади раздался крик:

– Эй, ты чего творишь?

Уми обернулась. Ей хотелось потереть саднившее плечо, но уязвлённая гордость говорила быть выше этого. В любой другой день Уми ввязалась бы в драку с обидчиками, но сегодня у неё нашёлся заступник. Новенький мальчик с перекошенным от гнева лицом навис над одним из детей – по-видимому, тем, кто кинул камень в Уми.

– А если бы ты ей в голову попал? Извинись, живо!

Глаза мальчика гневно сверкали, а в голосе прорезалась невиданная для ребёнка сила. Должно быть, таким же строгим тоном со слугами разговаривал отец мальчика – у кого ещё он мог такому научиться?

– Да не буду я, – пробурчал метатель камня. – Много чести для ведьмы…

Не желая больше выслушивать очередную порцию гадостей в свой адрес, Уми отвернулась и прибавила шаг.

Вскоре она услышала приближающийся хруст гальки, но оборачиваться не стала. Новенький мальчик нагнал её и пошёл рядом.

– Прости, что так вышло. Сильно болит?

Уми покачала головой.

– Тебе не за что извиняться. И лучше не общайся со мной, а то без друзей останешься, – посоветовала она ему, но новенький не внял её словам.

– Такие друзья мне не нужны, – спокойно возразил он. – Сегодня они кинут камень в тебя, а завтра – в меня, если я им чем-то не угожу.

Уми невольно усмехнулась. Ей понравились рассуждения мальчика. Но ещё сильнее запало в сердце, что он принял её сторону, не стал избегать, как остальные дети.

Вот только долго ли продлится его расположение – особенно когда мальчик узнает, что Уми видит духов? Она постаралась отогнать от себя эту мысль: если уж новенького не оттолкнули слова других, что она «ведьма», то историй про призраков и духов он не испугается и подавно.

– Далеко живёшь? – тем временем поинтересовался мальчик, пытаясь заглянуть Уми в глаза. – Давай провожу, чтобы они к тебе снова не пристали.

– Спасибо, мы уже почти пришли, – Уми указала на поросший лесом склон, на котором стояла усадьба Хаяси. – Мой дом прямо за этими деревьями.

– Ух ты, так мы с тобой, выходит, соседи! – обрадовался мальчик. – Я живу чуть дальше по улице. Ты мой дом запросто найдёшь – у нас весь забор глицинией зарос!

– Должно быть, весной там очень красиво, – не смогла сдержать улыбки Уми. Цветы она любила, особенно весенние.

– Не знаю, мы недавно туда переехали. – Мальчик смущённо почесал затылок. – Но я бы очень хотел посмотреть вместе с тобой, как цветёт глициния!

– Хорошо, – согласилась Уми. Новый знакомый ей понравился, и она была не против увидеться с ним ещё.

– О, чуть не забыл, – спохватился мальчик. – Меня зовут Дзёя, а тебя?

Уми открыла было рот, чтобы представиться в ответ, и замерла. За спиной мальчика возвышался тот самый страшный дух, от которого она столько бегала. Глаза его с жадным интересом пожирали девочку, а из пасти смердело так, что у Уми на глаза навернулись слёзы.

– Нашёл, – возвестил ёкай, и на дне его глаз встрепенулись какие-то тёмные тени. – Теперь ты точно никуда не денешься!

Если бы Уми могла закричать, она бы непременно это сделала. Но в горле пересохло так, будто Уми отродясь не брала в рот ни капли воды. Поэтому она крепко зажмурилась, чтобы не видеть, как злобный дух приближается к ней…

Но когда Уми открыла глаза, перед ней был знакомый потолок, который она видела перед собой вот уже почти двадцать лет своей жизни. Хвала Дракону, это оказался сон, и она была дома!

Уми с трудом перевела дух. Она давно не вспоминала свои детские годы, и уж тем более воспоминания о прошлом не преследовали её во снах. Но сегодняшнее видение было таким реальным, что Уми до сих пор чувствовала запах реки, саднящую боль в плече, куда попал камень, и видела щербатую рожу ёкая, который уже разинул пасть, готовясь наброситься на неё.

Если подумать, с того самого дня тот дух оставил её в покое. Это было странно, ведь прежде он настойчиво преследовал Уми. Должно быть, что-то отвадило ёкая от неё. Но что?

Уми прикрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти только что увиденный сон – не может быть, чтобы всё оборвалось вот так! Там явно должно было произойти что-то ещё… Но чем сильнее она пыталась сосредоточиться на увиденном, тем бледнее становились отголоски сновидения. Лишь лицо того мальчика, Дзёи, оставалось всё таким же чётким, словно и не было всех этих лет, навсегда разделивших двух старых друзей.

Год, когда Уми минуло шесть, выдался нелёгким. В ту пору мать уже бросила их, и Уми тяжело переживала эту потерю. Но разделить свою боль с отцом она не могла – Итиро Хаяси был вечно занят делами клана. Даже если его и одолевали какие-то тревоги, он не делился ими ни с кем, тем более с дочерью. Поэтому общение с Дзёей оставалось для Уми единственной отдушиной.

Но, увы, долго их дружба не продлилась. Посмотреть вместе на цветущую глицинию друзьям так и не довелось: семья мальчика вскоре снова куда-то переехала, и с тех пор о них ничего не было слышно. А когда Уми пыталась разузнать что-то об этой семье, никто ничего не мог вспомнить, словно этих людей никогда не существовало.

Время неумолимо бежало вперёд. Уми взрослела, в её жизни появлялись новые люди, и воспоминания о Дзёе постепенно стали блёкнуть. К тому же Уми настолько рьяно пыталась стереть из памяти всё, что связано с матерью, что эта участь могла постигнуть и тёплые воспоминания о первом и дорогом друге.

Но этот сон перевернул всё с ног на голову, словно глубокие воды памяти вдруг разошлись на время, явив то, что много лет покоилось на самом их дне.

Во́ды… Уми вдруг припомнила слова Дзиэна, которые он произнёс вчера, прежде чем начать колдовать: «Земля, дочь моя, как и вода, помнит всё». Тогда она не придала им значения, но теперь отчего-то слова эти живо отозвались в сердце…

Охваченная страшным волнением, она вскочила и принялась одеваться. Её вдруг озарила одна догадка, которую не терпелось проверить прямо сейчас, пока не прошёл запал.

Уми тихонько выскользнула из комнаты, крадучись спустилась по лестнице и вышла в сад. Усыпанная росой трава холодила босые ноги – Уми так спешила, что даже не захватила из прихожей сандалии. Предчувствие, что она вот-вот прикоснётся к какой-то большой и важной тайне, гнало Уми прямо вперёд, к небольшому пруду, который находился в дальней части сада.

Но стоило ей замереть у самой кромки пруда, как от предвкушения волнующего открытия, от которого так трепетало сердце, не осталось и следа. Вся важность слов старого каннуси будто куда-то улетучилась – развеялась вместе с утренней дымкой.

– Тогда что это вообще было? – проворчала Уми.

Что-то внутри клокотало от едва сдерживаемой досады, и потому Уми отвела душу, пнув небольшой камешек. Тот с тихим плеском исчез в глубине пруда. Уми с безразличием смотрела на то, как расходятся круги на воде и как они разглаживаются.

Но светлое пятно, вдруг мелькнувшее у самой поверхности, заставило её всмотреться внимательнее.

Поначалу в отражении она увидела только своё лицо, но в следующий миг девушка в пруду улыбнулась ей и поманила за собой – хотя Уми готова была поклясться именами всех ками, каких смогла бы припомнить, что на лице её не было ни тени улыбки…

Не успела она оторвать взгляд от странного наваждения, как босая нога заскользила по влажной траве, и Уми, не сумев удержать равновесие, полетела прямо в пруд. Ей показалось, что кто-то окликнул её – но из-за громкого всплеска, с каким она погрузилась в воду, утверждать этого наверняка Уми не могла.

Вода в пруду оказалась ледяной. Это было странно: ночи пока ещё стояли не настолько холодные, чтобы она успевала так промерзать. Выходит, пруд всё-таки был проточным, что бы там ни говорил отец, ведь воды Ито текли с самой горы Санхо и потому даже летом оставались ледяными.

Насквозь промокшая одежда камнем потянула Уми вниз. Она ожидала, что вот-вот ноги коснутся илистого дна, но пруд оказался гораздо глубже, чем предполагала Уми. Плавать она умела и потому принялась усиленно грести и работать ногами, но светлое пятно утреннего неба, мерцавшее над головой, не становилось ближе.

В ушах зашумело, грудь стало сдавливать от нехватки воздуха. Что не так с этим прудом? Неужели тут поселился ка́ппа, решивший закусить человечиной на завтрак?

Вокруг Уми и впрямь стали мелькать какие-то смутные тени. Они не приближались, но даже от одного взгляда на них отчего-то бросало в дрожь. Ёкаи? Но как они пробрались сюда, если усадьба была под защитой О-Кин? Дзасики-вараси не терпели чужаков на своей земле: даже Сана О-Кин приняла холодно. А тут целый сонм зловредных маленьких духов, которые заманили Уми в этот пруд, и она, как распоследняя дурочка, попалась на их уловку…

Когда одна из теней всё же коснулась Уми, перед её внутренним взором возникло видение. На берегу пруда – ровно на том же месте, где совсем недавно стояла сама Уми, – сидела молодая женщина в жёлтом кимоно с дорогим поясом, расшитым серебряной нитью. На руках она держала ребёнка, одетого в яркое детское платьице, и что-то ласково пела, но слов Уми разобрать не могла. Нежное лицо женщины, озарённое улыбкой, было прекраснее лунного света, отражавшегося в водах Ито, и Уми вдруг узнала его…

«Я не хочу видеть это, отпусти меня!» – взмолилась она, сама толком не понимая, к кому обращается. Уми по-прежнему не оставляла попыток выплыть на поверхность, но с каждым мгновением силы покидали её. Всё новые и новые тени касались рук, лица, спины – и всё новые наваждения одолевали Уми. Они закружили её в ярком вихре – всё слилось в сплошную полосу ослепительного света. Голоса людей, что являлись Уми, превратились в неразборчивый гул.

Чем сильнее пыталась она сопротивляться окружившим её теням, тем ближе наступали они, тем настойчивее пытались коснуться. Неожиданно перед Уми возникла тень, отличавшаяся от остальных, – она отдалённо напоминала человеческий силуэт. Откуда-то Уми знала: она не должна дать этой тени коснуться себя. Но к тому моменту силы окончательно покинули её – она не могла больше сопротивляться воде, утягивавшей всё глубже.

Не смогла Уми противиться и тени, которая вдруг схватила её за ворот рубахи и притянула к себе. Только теперь Уми заметила, что у тени были глаза. Словно два бездонных колодца, они пытались затянуть Уми в свою тьму и не дать ей выбраться обратно к свету…

* * *

Очнулась Уми оттого, что начала кашлять водой. Горло раздирало так, будто бы она наелась гвоздей. Почувствовав, что задыхается, Уми дёрнулась вперёд и ударилась лбом обо что-то твёрдое и тёплое.

– Ай, – пробасил кто-то совсем рядом. – Молодая госпожа Хаяси, вы в порядке? Слышите меня?

Уми обнаружила, что лежит на траве. Её трясло от холода, мокрая одежда неприятно липла к телу, а глаза и нос щипало так, будто она вдохнула какой-то ядовитый порошок. На деле она просто наглоталась воды и чуть не утонула в старом пруду.

Уми согнулась в новом приступе кашля – то отходила вода, отдававшая затхлой вонью пруда. Только после этого Уми удалось разогнуться и посмотреть на говорившего.

Им оказался Ямада – такой же мокрый, как и она сама. Он потирал лоб, в который, похоже, врезалась Уми, когда очнулась. Что он делал здесь в такую рань? И как ему удалось вырвать её из лап той жуткой тени?

Уми открыла было рот, чтобы обрушить на Ямаду все накопившиеся вопросы, но она так продрогла, что у неё зуб на зуб не попадал.

– Давайте отведу вас в дом, вы совсем замёрзли. – Ямада ухватил её под локоть и помог подняться. – Нужно скорее найти вам сменную одежду.

Ноги почти не гнулись, так что Уми пришлось повиснуть на руке Ямады. Даже сквозь мокрую рубаху она чувствовала, какой горячей была его кожа – и продрогшая Уми жадно впитывала в себя эти крохи тепла. Ямада то и дело с беспокойством косился на неё, гадая, должно быть, что произошло в пруду, – ведь не мог же он не почуять всех этих духов, которые на неё напали! Но все разговоры пришлось отложить на потом – сейчас Уми не могла думать больше ни о чём, кроме одеяла и согревающего питья.

На веранде они столкнулись с Томоко. Поначалу домоправительница и слова не могла вымолвить от изумления – должно быть, со стороны Уми с Ямадой и впрямь являли собой плачевное зрелище. Оба мокрые, с посиневшими от холода губами – словно заблудшие души, которых не приняла Страна Корней.

Но Томоко вот уже много лет была домоправительницей у главы клана якудза, поэтому двумя искупавшимися в пруду молодыми людьми её было не удивить. Она тут же принялась хлопотать вокруг них и умудрилась привлечь к помощи всех, кого сумела добудиться в столь ранний час.

– Ни за что не поверю, что у тебя не отыщется чистой мужской одежды, – ворчала Томоко на кого-то из братьев. – Если по твоей вине новый телохранитель Уми заболеет и не сможет выполнять свои обязанности, то перед господином Хаяси будешь отвечать сам.

Уми тем временем пыталась переодеться за ширмой, которую принесли в чайную – там она могла быстро привести себя в порядок и никого не потревожить в такую рань. Но окоченевшие пальцы совсем не слушались, и потому Уми пришлось обратиться к помощи Томоко, чтобы стянуть прилипшую к телу рубаху.

– И как только тебя угораздило свалиться в этот пруд? – причитала домоправительница, насухо вытирая Уми полотенцем.

– Я поскользнулась. – О том, что последовало далее, Уми благоразумно решила не упоминать.

Томоко неодобрительно хмыкнула.

– А я-то думала, что мне приснилось, будто в саду какой-то шум поднялся… Твоё счастье, что Ямада оказался рядом.

С этим трудно было поспорить – кто знал, что могла сотворить с Уми та жуткая тень, не подоспей монах на выручку?

– Где он? Мне нужно с ним поговорить.

– Я отослала его в комнату для слуг, чтобы он мог спокойно переодеться. Там пока никого нет – рань такая, даже час Дракона ещё не пробил!

Всё ещё ворча на безалаберность Уми («И чего тебя понесло к этому пруду с утра пораньше?»), Томоко помогла ей собрать мокрые волосы и спрятать под полотенцем. Затем домоправительница отправилась на кухню, чтобы начать приготовление завтрака и сделать для «утопцев», как она назвала их с Ямадой, согревающий отвар.

Кто-то из братьев принёс в чайную два одеяла, и Уми завернулась в одно из них. Она почти отогрелась и теперь хлюпала носом. Не хватало только простудиться перед самым Обоном! Уми то и дело посматривала на второе одеяло, приготовленное для Ямады, но он всё не приходил, и вскоре она начала клевать носом.

Наконец Уми решила прилечь ненадолго, подстелив на татами второе одеяло. Вот как Ямада придёт, так она сразу и встанет, ведь ей о многом хотелось бы его расспросить…

Разбудил её шорох отворяемых сёдзи. Потом где-то поблизости раздался торопливый топот. Уми приоткрыла один глаз. За комодом, стоявшим в дальнем углу комнаты, затаился Сан, будто бы от кого-то прятался.

В следующий миг на пороге чайной показалась раскрасневшаяся О-Кин – давно Уми не видела её в таком гневе. В последний раз у дзасики-вараси было подобное выражение лица, когда одна из новеньких служанок плохо затушила очаг и в доме чуть не случился пожар. Интересно, что на этот раз могло так вывести О-Кин из себя?

Следом за ней через порог перепрыгнул дух-фонарик. Он пристально посмотрел на Уми, но та ничем себя не выдала, продолжая искоса поглядывать на духов сквозь ресницы. Уми лежала под одеялом, так что прикинуться спящей не составило труда.

О-Кин тем временем принялась гонять Сана по комнате. Тот что-то прижимал к груди и уворачивался от своей преследовательницы, которая походя кидалась в него всем, что попадало под руку. Сначала в Сана полетел дзабутон, следом устремилась небольшая шкатулочка с рукоделием – хвала Владыке, закрытая, иначе иглы могли высыпаться, и ищи их потом!

Лишь когда все доступные под рукой метательные снаряды иссякли, дзасики-вараси возопила:

– О-Кин ещё раз спрашивает тебя, дубина: где ты достал корень железного дерева?

– Говорю же, нашёл, – уклончиво отвечал Сан, пряча глаза.

– Ах, нашёл! Значит, это не ты тот самый вор, которого повсюду ищут тэнгу? – голос О-Кин креп, словно штормовой ветер.

– Ну даже если так, что с того? Я ж для благого дела…

– Идиот!

О-Кин подхватила что-то с пола и метнула в Сана. Тот едва успел увернуться, и снаряд, глухо стукнувшись о стену, откатился за ширму.

Откуда-то сбоку раздалось ехидное хихиканье духа-фонарика, с жадным удовольствием наблюдавшего за потасовкой.

– Да что ты так переживаешь? – промурлыкал он, обращаясь к О-Кин. – Просто выдай вора тэнгу, да и дело с концом.

Сан так и разинул рот, словно не находя слов от охватившего его возмущения.

– Вот и помогай людям после этого, – с видом оскорблённого достоинства изрёк он. – Мало того, что никто спасибо не скажет, так ещё и обругают на чём свет стоит…

Лицо О-Кин по цвету стало напоминать варёную свёклу, кулачки её мелко подрагивали, будто она едва сдерживала себя, чтобы не метнуть в Сана что-нибудь потяжелее.

– Хороша помощь, – процедила она. – Привёл сюда тэнгу, а разбираться с этим придётся О-Кин – кому ещё? Не вам же, слабакам, тягаться с хозяевами леса!

– Это кто тут ещё, – начал было фонарик, но О-Кин не дала ему договорить:

– Тебя вообще никто не спрашивал, прихлебала. Слишком О-Кин стала добрая, раз напускала в дом всякую шушеру!

– Прошу прощения, но я вообще-то попал сюда не по своей воле, – обиженно надулся дух-фонарик.

– Так и катись отсюда, никто тебя тут не задерживает!

Уми не смогла сдержать тяжёлого вздоха, и вся троица дружно повернулась к ней. О-Кин тут же оказалась рядом: гневные морщины между её бровей разгладились, и личико вновь стало румяно-кукольным.

– Уми, что ты здесь делаешь? – всплеснула руками она.

– Прихожу в себя после непредвиденного купания в пруду.

Глаза О-Кин расширились от изумления, но Уми не стала вдаваться в подробности. Она сбросила с себя одеяло, села и обвела всю незадачливую троицу тяжёлым взглядом:

– Расскажите лучше, что стряслось, пока вы не перебудили весь дом.

– Этот, – О-Кин бросила уничижительный взгляд на Сана, – украл из Леса Скрытой Силы корень железного дерева и притащил сюда, думая, что О-Кин сумеет защитить его дурную голову от гнева тэнгу!

– Так. – Уми потёрла виски: соображалось пока туговато. – Что ещё за лес такой? И при чём тут тэнгу?

– Лес Скрытой Силы – заповедное место, – ответил дух-фонарик. Он подпрыгнул ближе к Уми, и его нарисованный тушью рот оскалился в ухмылке. – Попасть туда нелегко, а выбраться – ещё сложнее, ведь это земли тэнгу – хозяев леса и той горы, на которой он растёт.

– Раз уж мы заговорили об этом, – в голосе О-Кин снова прорезались угрожающие нотки. – Как ты вообще умудрился туда пробраться? Тебя послали на поиски колдуна! Так какого демона тебя понесло к тэнгу?!

Все уставились на духа. Осознав, что теперь, похоже, от него так просто не отстанут, Сан вздохнул и заговорил:

– Не хотел я этим заниматься. После Рюити Араки и его «весёлого» балагана хватит с меня колдунов, уж увольте! Поразмыслив немного, я понял, что смогу быть полезным в другом. Мне уже доводилось бывать в Лесу Скрытой Силы, и я видел, что там растут железные деревья. Ну и вчера на закате, когда магия тэнгу становится слабее всего, я прошёл по тайной тропе. Только так можно попасть в Лес.

– Интересно, – протянул дух-фонарик, – как ты вообще узнал об этой тропе? Неужели тебе удалось заслужить благосклонность тэнгу и они сами показали её тебе?

– Никто мне ничего не показывал, – проворчал Сан. – Я случайно узнал о ней. Как-то раз мне удалось прокрасться по тропе следом за человеком, который зачем-то явился к тэнгу. Они отвлеклись на пришельца и не заметили меня, а я тогда так перепугался, что даже ничего умыкнуть не решился, и дал дёру.

– Зато в этот раз тебя ничего не остановило. – О-Кин скрестила руки на груди и продолжила сверлить Сана гневным взглядом.

– Я знаю, что виноват. – Ёкай понурил чешуйчатую голову, но до этого Уми успела уловить в его красноватых глазках лукавый блеск. – Но я лишь хотел помочь, ведь железное дерево растёт только в Лесу Скрытой Силы.

О-Кин собиралась было снова бросить в ответ что-то едкое, но Уми не дала ей и слова вставить:

– Что это вообще за дерево такое? Никогда о нём не слышала.

– И неудивительно, – снова подал голос дух-фонарик. – Оно растёт только там, где долгое время живут сильные ёкаи. Они же и охраняют железное дерево, ведь его корни могут вылечить любые раны и даже ослабить действие некоторых чар. Поэтому за ними издревле охотились не только духи, но и люди, до которых иногда доходят слухи из нашего мира.

– Ослабить действие чар, значит, – проговорила Уми, глядя на Сана. Тот продолжал понуро сидеть возле ширмы, и только теперь Уми заметила, что дух держал в руках странного вида палку – должно быть, тот самый пресловутый корень. – Выходит, ты и правда хотел помочь. Спасибо тебе.

– Наконец хоть кто-то оценил мои старания, – Сан и не пытался скрыть сквозившей в его голосе обиды.

– Мы были бы благодарны, если бы ты вообще не втягивал нас во всю эту кутерьму, – проворчала О-Кин.

– А мне хотелось бы вернуться к каннуси – с ним было как-то спокойнее, – тяжело вздохнул дух-фонарик.

– Прости, это моя вина, – смутилась Уми. – Я так устала вчера, что забыла вернуть тебя Дзиэну.

– Думаю, каннуси не будет против, если пока я побуду здесь, – степенно ответил дух. – А раз так, можешь обращаться ко мне как «учитель Бура́» или «наставник Бура».

– Интересно, чему это ты собрался её учить? – недобро прищурилась О-Кин.

– Как это чему? – нарисованные тушью брови духа-фонарика взлетели так высоко, что едва не скрылись под деревянным каркасом. – Магии, конечно. Разве ты не чувствуешь исходящей от неё силы?

В этот момент одновременно произошли две вещи. Лицо О-Кин исказилось до неузнаваемости, словно у неё заболели все зубы разом, а двери в чайную раздвинулись, и на пороге показался тот, кого Уми меньше всего ожидала увидеть.

Ёсио замер, не решаясь шагнуть в комнату. Одной рукой он держал поднос, на котором стоял пузатый чайничек и пиала, а второй всё ещё держался за дверь. Обнаружив, что Уми не спит, Ёсио растерялся – должно быть, не хотел, чтобы она узнала о его посещении. Но ему удалось быстро преодолеть неловкость: Ёсио плотно задвинул двери и уселся за низенький столик прямо напротив Уми.

– Ну, чего рты раззявили? – тем временем шипела где-то позади О-Кин. – Давайте-давайте, убирайтесь отсюда! Не на что тут глазеть!

Один за другим ёкаи скрылись в саду – на этот раз они даже дверей открывать не стали, чтобы не выдать себя, а просто просочились через сёдзи.

Виноватый вид Ёсио нисколько не вязался с его вчерашним выражением лица, с которым он вцепился Уми в руку. Его злые и колючие слова сильно задели её. Никогда прежде Ёсио не говорил с Уми в подобном тоне, даже когда она всё-таки без ведома отца сунулась на потасовку с кланом Ямамото и была ранена.

Тот Ёсио, с которым они вчера разговаривали в чайной, и другой, поджидавший её тем же вечером в тени клёна, словно были двумя разными людьми. Эта резкая перемена в старом друге поразила Уми едва ли не так же сильно, как и всё, что произошло в святилище Поющих Сверчков.

Словно отозвавшись на её мысли, проклятая метка засаднила сильнее, и Уми прижала к ней руку, чтобы унять боль.

– Выглядишь ты намного бодрее, чем вчера, – отметил Ёсио. – Но это не повод на радостях купаться в пруду.

Его улыбка быстро увяла под серьёзным взглядом Уми. Ёсио снова заговорил, но теперь в голосе не осталось ни следа недавнего веселья:

– Прости меня. За всё, что я сказал и сделал. Если бы я только знал…

Он был бледнее обычного: должно быть, этой ночью ему так и не удалось толком сомкнуть глаз. Уми стало немного его жаль, но так легко прощать Ёсио она не собиралась. Пускай в следующий раз думает как следует, прежде чем выпустить на волю свой гнев.

– Не мог бы ты оставить меня? – попросила она, избегая его взгляда.

Ёсио покачал головой.

– Томоко сказала, что ты должна выпить всё. И я решил лично проследить за тем, чтобы ты выполнила её просьбу.

С этими словами он наполнил пиалу из чайничка. По комнате тут же поплыл густой травяной запах – Уми плохо разбиралась в подобных вещах, и потому не могла сказать точно, из чего состояло питьё. Она чувствовала на себе внимательный взгляд Ёсио, но не могла заставить себя посмотреть на него в ответ. Даже когда он протянул ей наполненную пиалу, она молча приняла её, но глаз так и не подняла.

– Я не хотел, чтобы всё так обернулось, – снова заговорил Ёсио. – Сорвался, как полный дурак и… причинил боль. Но я боялся за тебя – так же, как и все в усадьбе, как оябун. Хорошо, что ты не видела его лица, когда он обнаружил, что тебя не было в комнате.

Уми тоже этому порадовалась, и мысли об отце обожгли щёки стыдом. Ей ещё только предстояло испытать на себе последствия его гнева, отчего Уми не сумела сдержать тяжёлый вздох.

Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о грядущем непростом разговоре с отцом, она сделала глоток из пиалы – и приятное тепло разлилось по всему телу.

Ёсио снова наполнил пиалу. Уходить он, похоже, не собирался, но разговаривать с ним сейчас не было ни малейшего желания.

Так они и сидели, пока Ёсио снова первым не нарушил молчание:

– Почему ты не рассказала, что с тобой происходит, а доверилась какому-то монаху-проходимцу?

Уми замерла. Следовало ожидать, что отец решит допросить Ямаду. Стараясь ничем не выдать своего беспокойства, Уми судорожно размышляла. Не мог же Ямада выложить всю правду, особенно после того, как дядюшка Окумура просил сохранить в тайне всё произошедшее в святилище Поющих Сверчков? С другой стороны, с Ямады он не брал слова молчать…

– Хотя среди нас и нет колдунов, этот монах тысячу раз прав, но мы всё равно нашли бы какой-нибудь выход, – тем временем продолжал Ёсио. – Пускай это будет хоть сотня злобных демонов, думаешь, Аосаки-кай не сумеет защитить тебя? Думаешь, я когда-нибудь смогу отвернуться от тебя и оставить в беде?

Что-то в его голосе неуловимо изменилось, и это наконец заставило Уми поднять глаза. Ёсио потянулся к ней через стол, и Уми на какой-то миг показалось, что он собирается взять её за руку. Но Ёсио лишь легонько коснулся одного из прозрачных камней на браслете, который Уми до сих пор не сняла.

– Я думал, наш вчерашний разговор ясно дал понять, что ты всегда можешь на меня положиться, – теперь в голосе Ёсио слышалась печаль. – Но, похоже, я заблуждался.

Комок невысказанной горечи встал поперёк горла, не давая Уми сказать ни слова в свою защиту. Она могла бы многое поведать о том, как ей было тяжело все эти годы, когда никто в клане – даже родной отец! – не воспринимал её рассказы о духах всерьёз. Только один человек всегда верил ей – и именно его Уми умудрилась стереть из своей памяти и все эти годы не вспоминать о нём, будто бы его никогда не существовало.

Где-то теперь Дзёя? Удастся ли им встретиться снова? И сумеют ли они узнать друг друга при встрече спустя столько лет?

Тоска по утраченному другу вгрызлась Уми в сердце, и ей стоило немалых трудов успокоиться и не вывалить на Ёсио всё, что было у неё на душе. В конце концов, он не был виноват в случившемся вчера. Не было его вины и в том, что почти четырнадцать лет назад Уми лишилась дорогого друга и так и не смогла отыскать его вновь.

– Я не хотела, чтобы всё так обернулось, – прошептала она. – Думала, мне удастся быстро со всем разобраться, чтобы не беспокоить отца, – сам знаешь, сколько у него перед Обоном дел. А в итоге только подняла всех на уши, и теперь из-за меня наверняка накажут Нон и Ямаду…

– За Нон можешь не волноваться. Оябун знает, что все побеги ты проворачиваешь сама, без чьей-либо помощи, так что вчерашний случай наверняка не стал исключением. А уж этому монаху беда точно не грозит, – скривился Ёсио. Похоже, отчего-то Ямада вызывал у него не самые тёплые чувства. – Он сумел надавить главе на больное, сказав, что защитит тебя от злого духа, который наложил проклятье.

Вот оно что! Уми постаралась скрыть вздох облегчения. Ямада и впрямь сумел выкрутиться из столь сложной ситуации и ни словом не обмолвиться ни о святилище, ни о встрече с градоправителем. При случае стоит непременно его отблагодарить. Солгав её отцу, Ямада очень рисковал…

– Кстати, пока не забыл. – Ёсио положил локти на стол и заговорщически подмигнул: – Постарайся этим вечером никуда не сбегать. Нас позвали в балаган на праздник.

Уми замерла, уставившись на него во все глаза. Ей вдруг вспомнились слова дядюшки Окумуры, который был уверен, что колдуны, стоявшие за поджогами святилищ, скрывались в заезжем балагане.

Лучшего предлога наведаться туда и придумать было нельзя! Именно в балагане находился аттракцион исполнения желаний, где втайне работали ёкаи. Может, Уми удастся выяснить, как избавиться от проклятой метки…

– Только ты должна пообещать, что не будешь отходить от меня ни на шаг и постараешься не влипать в неприятности, – добавил Ёсио куда более серьёзным тоном.

– За себя могу ручаться, но вот за неприятности – уж уволь, – покачала головой Уми, сдерживая улыбку.

– Я не шучу. – Ёсио подался ей навстречу и посмотрел прямо в глаза. – Если с тобой что-нибудь случится, я себе никогда этого не прощу.

Вид у него и впрямь был серьёзнее некуда: в последний раз Уми видела у Ёсио такое лицо, когда какой-то недобиток из клана Ямамото рассёк ей руку мечом. Уми вдруг стало не по себе от взгляда Ёсио: за беспокойством и тревогой в нём проступило что-то ещё, чего раньше ей не доводилось видеть.

* * *

Беседа с отцом оказалась короче, чем ожидала Уми, и состоялась прямо перед завтраком. Пока Томоко и ещё двое слуг накрывали на стол, Итиро Хаяси сидел на веранде и курил свои излюбленные глэндрийские сигареты. Уми сидела подле него и то и дело отмахивалась от сизого дыма, который сносило в её сторону. В носу всё ещё неприятно свербело, но после согревающего чая Томоко Уми чувствовала себя заметно лучше.

– Ввиду сложившихся обстоятельств я не стану наказывать тебя: всё-таки не каждый день на кого-то в моём клане объявляют охоту злые духи, – прервал молчание отец. – Но это последний раз, когда я прощаю твои самовольные отлучки из дома. Ты не просто дочь какого-то лавочника, Уми, и это налагает на тебя ответственность за честь нашей семьи и всего клана Аосаки. Ещё одна глупость с твоей стороны, и наш разговор будет строиться по-другому.

– Я даю вам слово, что подобного больше не повторится, – склонила голову Уми. К тому времени она уже сполна осознала, как сглупила прошлым вечером, и слова отца только усилили колючее чувство стыда.

– Никто не тянул тебя за язык, – усмехнулся отец. – Я запомню твоё обещание.

Какое-то время они помолчали. Отец курил и любовался карликовыми соснами, которые они с матерью посадили в день свадьбы.

Выпустив изо рта несколько колечек густого дыма, отец проговорил:

– Твой новый телохранитель хочет сегодня сопровождать тебя к тому каннуси… Ах ты, опять забыл его имя!

– К Дзиэну?

– Да-да, к нему самому. Ямада сказал, что старик знает, как можно тебе помочь. Так что после завтрака будь готова отправляться.

Сердце Уми затрепетало от предвкушения: наконец она получит хоть какие-то ответы! Каннуси дал слово, что откроет тайну сожжённых святилищ, и отчего-то Уми была уверена, что он сдержит обещание.

– И постарайся особо не задерживаться, – добавил отец. – Нам прислали приглашения на праздник, который этим вечером состоится в балагане. Я пока не уверен, что смогу выбраться, но совсем уж отказывать нашим гостям в визите было бы невежливо. Так что поезжайте вместе с Ёсио, а я, быть может, присоединюсь к вам позже. Разумеется, твой новый телохранитель должен сопровождать вас.

Поклонившись отцу, Уми поблагодарила его. Он ничего ей не ответил, лишь улыбнулся, в очередной раз затянувшись. Пепел на кончике сигареты разгорелся чуть ярче, словно отражая усмешку своего хозяина.

* * *

Ямада за завтраком так и не появился. Томоко сказала, что он уже поел на кухне вместе со слугами, и добавила, что теперь Ямада будет жить при усадьбе – до тех пор, пока ему не удастся отвадить от Уми «злого духа».

Ёсио куда-то уехал ещё до завтрака, так что за столом они с Томоко и отцом сидели втроём. Итиро Хаяси погрузился в раздумья и был молчаливее обычного. А тихую беседу между Уми и домоправительницей прервало неожиданное появление одного из братьев, дежуривших у ворот.

Вид у него был настолько потерянный и огорошенный, что все за столом невольно замерли. Отец нахмурился и дал охраннику знак говорить.

– Оябун, только что прибыл слуга из особняка господина Окумуры. Он принёс печальную весть – этой ночью градоправитель скончался.

Глава 15. Тэцудзи

Голова раскалывалась так, будто по ней нещадно лупили чем-то увесистым по меньшей мере несколько дней. С трудом справившись с накатившей дурнотой, Тэцудзи ухватился лапой за частую решётку клетки…

Что? Какая ещё клетка?

Тэцудзи вдруг вспомнились слова соломенной шляпы. Последнее, что он услышал, прежде чем утонуть во мраке.

«Вот вы и попались, ваше высочество».

Всё ещё не веря в то, что худшее с ним уже случилось, принц заметался по клетке и принялся дёргать прутья.

– Выпусти меня, ты, чучело облезлое! – вопил он, не обращая внимание на боль в раненой лапе. – Выпусти-и!

Тэцудзи не знал, что станет делать, если соломенная шляпа откликнется на зов. Он так разозлился, что готов был грызть прутья клетки, представляя, что впивается зубами в лицо своего врага.

Окончательно выбившись из сил, он свернулся в клубок и принялся баюкать разболевшуюся лапу.

– Демоны бы вас всех побрали!

В этот миг Тэцудзи одинаково ненавидел и соломенную шляпу, и Оонамадзу, не давшего ему утонуть посреди озера Бива, и матросов с «Гордости империи», которые завезли его так далеко от родного дворца, и даже своего отца, в чьём взгляде читалось лишь пренебрежение и разочарование в своём младшем сыне. Ведь Тэцудзи оказался не таким прекрасным наследником, о котором император всегда мечтал.

Быть может, он сделает большое одолжение своему отцу, если не вернётся во дворец. Только матушку жалко, ведь она всегда любила его, каким бы дрянным сыном он ни был. Но они с отцом достаточно молоды, чтобы прижить ещё детей, а про Тэцудзи все рано или поздно забудут, как о самом никчёмном наследном принце, которого когда-либо знала империя…

Тихий шорох, раздавшийся неподалёку, заставил Тэцудзи замереть и навострить уши. Его клетка стояла в каком-то месте, напоминавшем склад: вокруг, куда хватало глаз, громоздились ящики и тюки.

Где-то в отдалении послышались голоса людей. Может, если пошуметь как следует, кто-то всё же услышит и придёт на помощь?

– Эй! – во всю мочь своих лёгких закричал принц. – Кто-нибудь, помогите!

Он начал было раскачивать клетку, но она оказалась настолько тяжёлой, что ему не удалось сдвинуть её с места.

– Ау, люди! – не сдавался Тэцудзи, хотя пересохшее горло начало гореть. – Вытащите меня отсюда!

Но в ответ принц услышал лишь свист ветра и увидел, как стена позади его клетки пошла рябью. Выходит, он находился в каком-то шатре. Вот почему вокруг царил такой странный полумрак: то через полотно просачивался дневной свет.

– Ты чего так разорался? – раздался неожиданно чей-то слабый голос совсем рядом.

Тэцудзи прижался к прутьям вплотную. Говоривший тоже сидел в клетке, но лица его принц рассмотреть не мог, как ни старался, – оставалось довольствоваться лишь тёмным сгорбленным силуэтом.

– Я не разорался, я звал на помощь.

Незнакомец слабо рассмеялся, и от этого смеха принца бросило в дрожь.

– Это бесполезно. Никто не услышит тебя. Никто не придёт.

С другой стороны шатра, чуть в отдалении, Тэцудзи услышал ещё один голос, на сей раз женский:

– Ты здесь новенький, да?

– Что вы имеете в виду? – недоумевал принц. – Кто вы?

– Уже никто, – снова раздался невесёлый голос первого.

– Меня зовут Фую́мэ, – ответила женщина. Голос у неё был чуть бодрее. – Не слушай этого ворчуна. Если он потерял надежду выбраться отсюда, то я здесь задерживаться не намерена.

– Желаю тебе всяческой удачи, – съязвил первый. – Только силы зря потратишь на попытки убежать отсюда. Разве вы не чувствуете? Они окружили шатёр колдовским барьером!

Тэцудзи и впрямь ощущал, как что-то незримое будто бы подспудно давило на него, словно стены и без того небольшой клетушки постепенно начинали сжиматься. Но принц и подумать не мог, что подобные ощущения были вызваны колдовством.

– Вас что, тоже похитили? – понизив голос, спросил Тэцудзи.

– Похитили? – теперь в тоне Фуюмэ звучала неприкрытая горечь. – Нет, всему виной наша глупость.

– Да, людям нельзя доверять, – вторил ей первый. Он поменял положение в клетке, и только теперь Тэцудзи увидел, что лицо его скрыто под маской волка.

– Людям? – поразился Тэцудзи. – А вы тогда кто?

В шатре повисло напряжённое молчание. Первым его нарушила Фуюмэ.

– Мы – ёкаи, – просто сказала она. – А ты разве не один из нас?

Принц так и сел. Никогда прежде ему не доводилось видеть духов – и уж тем более разговаривать с ними. Должно быть, таково было воздействие проклятия: в мартышечьем теле принцу стало открываться куда больше, чем простым людям.

– Вообще-то меня прокляли. – Тэцудзи решил не скрывать истинного положения вещей. – Раньше я был человеком.

Ёкаи не смогли удержаться от изумлённых восклицаний.

– Они теперь и на людей перешли, что ли? – проворчал дух в маске. – Даже к своим не знают жалости, ну что за звери…

– Как вы оказались здесь? – принялся расспрашивать принц.

Как ни странно, ответил ему дух в маске волка:

– Не так давно кто-то пустил слух по округе, что хозяин этого места нашёл Чешую Сэйрю. Он собирался отдать её духам в качестве платы за работу. Мой давний друг привёл нас сюда, хотя изначально я был против всей этой затеи. Никогда не доверял людям, и то, что произошло, только доказало мою правоту…

– Так, давай-ка поподробнее, – у Тэцудзи голова пошла кругом, но он постарался сосредоточиться на том, что сказал дух. – Где мы сейчас находимся? Кто хозяин этого места?

– Это балаган, – мрачно ответил дух в маске. – Бродячий театр, если угодно. Он приехал в Ганрю где-то с неделю назад – после этого и появились слухи о Чешуе. Должно быть, мерзкий колдун и его шайка стояли за их распространением. Ах, как я был глуп! Как беспечен…

– Не ты один поддался на россказни Рюити Араки, – мрачно добавила Фуюмэ. – Этот человек обманул всех нас, и вот мы здесь.

Рюити Араки… Имя колдуна было принцу незнакомо. Но, скорее всего, оно было ненастоящим – вряд ли такой проныра стал бы рисковать и раскрывать свою личность кому ни попадя.

А вот прозвучавшее из уст духа название города заставило Тэцудзи обомлеть от изумления. Если верить рассказу старика Кудо, именно из Ганрю лежал самый короткий путь к горе Такаминэ, где жила Ямамба. Так что его похитители, кем бы они ни были на самом деле, оказали принцу огромную услугу. Теперь оставалось лишь повернуть сложившуюся ситуацию себе на пользу и сбежать отсюда как можно скорее!

– А что насчёт Чешуи? – продолжал допытываться Тэцудзи. – Чем она так ценна, что вы без раздумий стали помогать колдуну?

Духи на какое-то время замолчали: не то обдумывали, что на это ответить, не то и вовсе собирались замять разговор.

Наконец Фуюмэ нарушила воцарившуюся тишину:

– Разве люди не знают легенду о Владыке Восточных Земель? Владыке-Защитнике?

– О какой именно легенде ты говоришь? – нахмурился Тэцудзи.

Как и большинство жителей Тейсэна, наследный принц слышал множество историй о Сэйрю – легендарном Драконе, покровителе этих земель. В детстве Тэцудзи часто выбирался на балкон дворца, чтобы поглазеть на пасмурное небо – он надеялся увидеть в вышине гибкий силуэт Дракона, скользившего среди облаков. Но то ли Владыка не имел обыкновения показываться людям, то ли он и впрямь был только героем старинных сказаний, не имевших ничего общего с действительностью, – сколько бы Тэцудзи ни высматривал Дракона в вышине, так ни разу его и не увидел.

Но эти ёкаи, похоже, искренне верили в то, что Владыка и впрямь существует, раз купились на россказни о его Чешуе. И потому свои сомнения насчёт Великого Дракона Тэцудзи благоразумно решил оставить при себе.

– Ёкаи хранят предания о том, что в незапамятные времена Сэйрю сражался с силами тьмы, которые заполонили всю землю, – начала свой рассказ Фуюмэ. – Владыкой Восточных Земель он зовётся неспроста – все земли от перевала Санхо и до самого Западного моря Дракон обагрил собственной кровью, чтобы вытравить тьму, завладевшую этими местами, и вдохнуть в них жизнь. Говорят, где падали капли его крови, из земли начинал бить ключ, воды которого обладали необычайными свойствами.

Когда одержавший победу Дракон возвращался в Небесное Царство, он был так изранен, что с него осыпалась чешуя. Кто-то говорит, что он потерял в битве все когти, зубы и даже лишился одного глаза, но я в это не верю – Владыка был слишком силён, чтобы дать так сильно себя покалечить. Но Чешую Сэйрю до сих пор находят в самых разных уголках империи. И тому, кто отыщет такое сокровище, будет дарована невиданная сила, принадлежавшая некогда самому Великому Дракону!

– Звучит как красивая легенда, не более, – резюмировал Тэцудзи. – Как вы могли попасться на такое?

– Я видел Чешую своими глазами, – ответил дух в маске. – Хозяин балагана показал нам её, когда мы заключали с ним договор. Эту силу ни с чем нельзя спутать – такой мощью не обладают даже князья Содзёбо…

– Тихо, Я́су, кто-то идёт! – пискнула Фуюмэ, и дух в маске тут же сгорбился и отполз в самый дальний угол клетки.

Принц услышал, как неподалёку зашелестело полотно шатра – похоже, кто-то приподнял полог, чтобы попасть внутрь. Свет в той стороне стал ярче, и Тэцудзи вытянулся, насколько мог, но из-за ящиков и тюков ничего не было видно.

Тяжёлые шаги раздавались всё ближе, пока, наконец, из-за угла не показалась дородная тётка. Она была невысокой и плотной, как комод, который когда-то стоял в комнате Тэцудзи. Голову тётки покрывал платок, рукава её одеяния с внутренней стороны были грязными и вышарканными, словно его носили не снимая в течение многих недель.

Запах стареющего женского тела и пота резко ударил в нос, стоило тётке приблизиться к Тэцудзи. Он отшатнулся, но далеко убраться от пришелицы всё равно бы не смог – слишком тесной была клетка.

Тётка с нарочитой небрежностью поставила рядом с клеткой поднос, на котором звякнули две плошки – в одной была вода, а в другой плавало какое-то странное на вид варево. Приблизив лицо к прутьям, тётка уставилась на принца своими маленькими глубоко посаженными глазками.

– Так-так, и кто это тут у нас шумел? – просюсюкала она, но на лице её не читалось и тени взаправдашней нежности. – Должно быть, ты проголодался, малыш. Или же тебя замучила жажда?

С этими словами она сунула руку в складки пояса и достала оттуда ключ от клетки. Тэцудзи не отрывал от него глаз: сейчас тётка откроет дверцу, и он, наконец, сможет бежать!

Но тётка, словно прочитав его мысли, осклабилась и проговорила:

– Только смотри без глупостей! – Она погрозила Тэцудзи коротким и толстым пальцем. – Вздумаешь вытворить что-нибудь, и на мой крик тут же сбежится весь балаган. И тогда тебя упрячут так далеко, что ты больше никогда не увидишь солнца!

И тётка расхохоталась, словно сказанное было самой смешной шуткой, какую ей только доводилось слышать.

Тётка явно была не в себе, и потому принц тут же потерял к ней всякий интерес. Сейчас все его мысли сводились к одному – как сбежать из клетки. Тэцудзи столько всего претерпел на пути в Ганрю, а ведь ему ещё предстояло найти дорогу к горе Такаминэ и договориться с Ямамбой о помощи – что ему была эта грязная тётка со своими пустыми угрозами? Тэцудзи был настроен сражаться за свою свободу до последнего. Неизвестно, сколько времени он провёл в отключке, и потому не следовало долго прохлаждаться в этой вонючей клетке.

Принюхавшись, принц почувствовал терпкий запах травы – значит, они были где-то за городом. В самом деле, вряд ли заезжему балагану разрешили бы обосноваться в городском парке. Если Тэцудзи удастся затеряться в высокой траве, то ни тётка, ни её товарищи не сумеют его отыскать. Не подвела бы только раненая лапа…

Чтобы усыпить тёткины подозрения, Тэцудзи мирно уселся посреди клетки и постарался придать своей морде самое невинное выражение, на какое только был способен. Тётка, похоже, купилась на его представление, потому как повернула ключ в замке и начала проталкивать внутрь сначала одну миску, а следом за ней – вторую.

Тэцудзи обрадовался воде – с самого пробуждения его мучила сильная жажда. Нависнув над миской, он раскорячился так, чтобы тётке некуда было поставить вторую, с варевом.

– Ну подвинься же ты! – кряхтела тётка, пытаясь умостить миску в маленькой клетушке.

Не дожидаясь, пока она довершит начатое, Тэцудзи изо всей силы лягнул миску задней лапой. Не ожидавшая подвоха тётка опрокинула варево на себя и завопила. Похоже, содержимое миски оказалось горячим.

Не обращая на тётку внимания, Тэцудзи выскочил из клетки и взобрался на гору ящиков, которая была к нему ближе всего.

– Стой! – взревела тётка. Она попыталась было схватить Тэцудзи за заднюю лапу, но тот оказался проворнее – толстые пальцы тётки ухватили лишь воздух.

Принц перепрыгнул на соседнее нагромождение ящиков, а потом на следующее. Спускаться вниз он не решался – там тётка запросто смогла бы загнать его в угол. А так у него было пускай и небольшое, но преимущество.

– Кому сказала, стой! – пыхтела тётка. Её и без того надсадное дыхание стало ещё тяжелее.

Принц уже видел, как впереди показался чуть приподнятый полог шатра. О том, чтобы помочь сбежать остававшимся в клетках ёкаям, Тэцудзи в тот момент даже не подумал – самому бы выбраться, не до благородства сейчас. Свобода была уже совсем близко – стоило только сделать последний прыжок…

Но тут пробивавшийся снаружи солнечный свет заслонил чей-то силуэт. Тэцудзи почувствовал, как сильные руки больно ухватили его за загривок и крепко прижали лапы к телу. Незажившая рана тут же взорвалась болью, и принц попытался было укусить поймавшего его человека. Но тот со всего размаху ударил его по морде, и Тэцудзи почувствовал во рту вязкий вкус крови.

– Ах, господин Араки! – просипела тётка, которая только-только добежала до выхода из шатра. – Как хорошо, что вы здесь!

– Похоже, звери совсем перестали тебя слушаться, Хана́ко, – холодно проговорил мужчина, всё ещё сжимавший Тэцудзи в руках. От него исходила куда более неприятная сила, чем от колдовского купола, о котором говорил дух в маске, и принцу стало совсем дурно. К боли в лапе теперь добавилась разбитая губа, и принцу стоило немалых усилий удерживать своё сознание на плаву, чтобы не лишиться чувств.

– Берегись. – Губы Араки искривила неприятная усмешка. – Если ты перестанешь приносить этому месту пользу, госпожа Тё очень… огорчится.

От удара у Тэцудзи всё ещё звенело в ушах, но слова схватившего его человека он слышал так чётко, словно они раздавались прямо у него в голове. Тётка назвала его «господином Араки» – должно быть, он и был тем самым колдуном – хозяином балагана, о котором рассказали ёкаи.

Тётка страшно побледнела и начала было бормотать что-то в своё оправдание, но Араки её и слушать не стал. Он велел тётке убираться, а сам направился вглубь шатра.

Краем глаза принц видел вереницу клеток: почти все они были заняты духами. Многие из них глазели на Тэцудзи и его спутника, и принц всей кожей чувствовал исходившую от ёкаев злобу. Вот только направлена она была не на него, а на Араки. Тот всё ещё крепко держал принца за загривок, не давая пошевелиться.

Тэцудзи терялся в догадках, зачем человеку держать в плену столько духов. И главное, откуда у него Чешуя Дракона? Если эта вещица и впрямь обладает такой силой, как расписывали Ясу и Фуюмэ, то в руках колдунов она могла стать поистине мощным оружием, которое те наверняка попробуют обратить против власти императора Ёмэя и его приближённых…

Окинув взглядом разгром, который учинил принц при попытке бегства, – миска с варевом перевёрнута, а всё её содержимое растеклось по усыпанной соломой земле, – Араки лишь скривил губы, а затем бесцеремонно засунул Тэцудзи в клетку и закрыл дверцу, окончательно отрезав путь к желанной свободе.

Тэцудзи утёр лапой кровь, всё ещё слабой струйкой сочившуюся из разбитой губы, и с ненавистью взглянул на своего врага.

Араки приблизил лицо к частой решётке клетки и ухмыльнулся. Теперь Тэцудзи мог как следует рассмотреть его лицо. Это был молодой мужчина, едва ли намного старше самого принца, с гладкими чёрными волосами, ниспадавшими ему на грудь. Благородно очерченные высокие скулы выдавали в нём принадлежность к знатному роду, но в глазах Араки и в изгибе полных и ярких губ проглядывала затаённая сила, дикая и необузданная, что производило весьма отталкивающее впечатление.

– Вижу, новые покои пришлись вам не по вкусу, ваше высочество наследный принц?

Тэцудзи почувствовал, как у него упало сердце. Этот человек, кем бы он на самом деле ни был, и впрямь прекрасно знал, что творил!

– У тебя хватает наглости так со мной обращаться, даже зная, кто я такой? – процедил принц. – За твоей казнью я буду наблюдать лично, паршивый пёс.

Араки расхохотался, словно понял всё то, что сказал ему принц.

– Я себе и не такое позволю, если не будешь слушаться и делать то, что велят, – тон его стал грубее, и на лице Араки не осталось ни следа недавнего веселья.

Демоны его раздери, Араки и правда понял каждое сказанное принцем слово! И почему из всех людей в империи речь Тэцудзи в мартышечьем теле понимал только этот самодовольный ублюдок?

Тэцудзи чувствовал, как при виде виновника всех его злоключений в нём начала подниматься волна гнева. Ему стоило немалых усилий сдержать её. Нельзя поддаваться бессмысленной ярости, пока он не разузнает как можно больше о своём противнике.

– Кто ты такой и зачем я тебе нужен? – Принц горделиво вздёрнул залитый кровью подбородок – пусть этот гад увидит, что его так просто не сломить!

– Ах, как невежливо с моей стороны, – в притворном изумлении всплеснул руками похититель и отвесил глумливый поклон. – Рюити Араки к вашим услугам.

Принц не оценил его чувство юмора, но Араки это, похоже, ничуть не обескуражило.

– А вот о целях вашего пребывания здесь я сказать не могу. – Он игриво подмигнул Тэцудзи. – Это большая тайна, маленький обезьяний принц, так что рот на замок!

– Ещё раз так назовёшь меня, ты!.. – Тэцудзи бросился на прутья клетки, и они отозвались нестройным звоном.

Рюити Араки расхохотался.

– И что ты мне сделаешь? – Он так близко наклонился к решётке, что в глубине его глаз Тэцудзи увидел клубившийся там мрак. – Попытаешься откусить мне палец?

Принц заходился бессильным гневом, но умом сознавал, что и впрямь не сможет достать Араки, пока не выберется из клетки. Поэтому ему только и оставалось, что смерить противника грозным взглядом.

– Расскажи хотя бы, что это за место, – это не была просьба – принцу лишь хотелось вытянуть из своего похитителя как можно больше сведений, которые могли бы пригодиться позднее.

На этот раз Араки ответил без глумливой улыбочки:

– Это балаган госпожи Тё.

– Кто она такая?

– Хозяйка этого места, – теперь Араки откровенно измывался над ним, но принц старался больше не вестись на его уловки.

– А ты тогда кто? Мальчик на побегушках?

Губы Араки растянулись ещё шире, и принца пробрала ощутимая дрожь – такая в ухмылке колдуна читалась неприкрытая угроза.

– Не советую тебе злить меня, маленький обезьяний принц. Госпожа Тё велела не причинять тебе вред. Но я всегда могу сказать, что наказал тебя за плохое поведение… и немного увлёкся.

Тэцудзи заскрежетал зубами от злости, но и на этот раз не стал нарываться на ответную грубость. На лице Араки читалось превосходство, и оттого принцу лишь сильнее хотелось врезать ему.

Но вместо этого он спросил:

– Почему ты можешь понимать меня?

Такого вопроса Араки, похоже, не ожидал, потому что на его лице промелькнуло удивление.

– Тебя могут понимать все, кто владеет силой.

– Какой ещё силой? – нахмурился Тэцудзи. Речь шла явно не о телесной силе, иначе все крепыши-матросы на «Гордости империи» смогли бы понимать каждое его слово, а не слышать вместо них череду обезьяньих воплей.

– Видимо, в твоём недолгом путешествии тебе не встретился ни один колдун, – усмехнулся Араки.

– Вот оно что, – протянул Тэцудзи. – А твой прихвостень в соломенной шляпе, выходит, тоже колдовское отродье, как ты и твоя хозяйка? Как там её… госпожа Тё?

Араки ничего не ответил: лишь тень набежала на его лицо. Но принц всё не унимался. Колдун сказал, что пока убивать его не станет. Значит, можно постараться довести его, чтобы он разболтал ещё что-нибудь полезное.

– И зачем беглым колдунам, которые скрываются от тайной полиции в каждой щели, как грязные крысы, вдруг понадобился Фусецу? – продолжал допытываться принц. – Твой дружок в соломенной шляпе так невежливо потревожил меня и всё пытался выведать, где отец держит меч. Да только, вот незадача, даже наследный принц не знает, где хранятся императорские регалии, ха-ха-ха!

На самом деле принцу было совсем невесело. А уж от взгляда, которым наградил его Араки, у него сердце ушло в пятки, но остановиться он уже не мог. Терять Тэцудзи всё равно было нечего, так что следовало «дожать» этого колдуна до конца.

– Думаешь, ваших колдовских силёнок хватит, чтобы свергнуть моего отца? Хотите устроить новую смуту, как когда-то клан Мейга?

– Берегись, маленький обезьяний принц. – Араки нехорошо прищурился. – Пока ты не отыграл отведённую роль, и потому за свою жизнь можешь не бояться. Но всё способно измениться быстрее, чем ты думаешь. Никто не знает, что ты здесь. Никто не поможет тебе. Если госпожа Тё сочтёт, что ты нам больше не нужен… О, поверь, в ту минуту смерть покажется тебе избавлением. Вот только так просто ты её не получишь. Спроси у этих духов, если не веришь мне, – они расскажут тебе, что случается с теми, кто перестаёт приносить пользу нашему делу.

Тэцудзи замер, не в силах пошевелиться. Все дерзкие слова, которые он намеревался бросить в адрес Араки, комом застряли в горле. Ужас ледяными когтями сжимал сердце – теперь принц осознал, почему отец так боялся колдунов и почему тайная полиция истребляла всех, до кого могла добраться. Если даже один этот тип наводил такую жуть, что можно сделать против целой шайки колдунов?

Араки же скривился, словно его вдруг одолела скука. Тэцудзи заметил, что выражения лица этого человека менялись слишком быстро – словно Араки был актёром, который репетировал своё очередное выступление перед публикой и не мог определиться, какая же личина больше ему подойдёт для следующего выхода на сцену.

«Или же он совсем псих», – мрачно добавил про себя принц. Такой вариант тоже исключать было нельзя: не станет законопослушный житель Тейсэна устраивать заговор против правления новой династии Тайга.

Кто-то из колдунов, выходит, всё-таки затаил на его отца злобу, раз Араки и его приспешники решили поквитаться с императором за то, что он заклеймил их преступниками. Тайная полиция появилась не на пустом месте. Поначалу они отлавливали всех недобитков клана Мейга, а потом взялись и за остальных колдунов – даже тех, которые в своё время не примыкали к мятежникам.

У Тэцудзи сжалось сердце. Если дела и впрямь обстояли так, как он предполагал, то колдуны наверняка похитили его, чтобы в их руках оказался рычаг давления на императора. Вот только этим идиотам невдомёк, что отец палец о палец не ударит ради того, чтобы вытащить своего непутёвого сына. Окажись на его месте Така́си, император бросился бы даже в пасть дракона, лишь бы вызволить своего любимца. Но брата уже давно не было в живых, и год от года отношения между отцом и Тэцудзи становились всё более отчуждёнными…

Голос Араки вывел принца из раздумий:

– Сегодня у нас большое представление, поэтому кричи не кричи, никто тебя не услышит. – Губы колдуна искривила усмешка. – А надумаешь ещё раз попытать счастья и сбежать – я посажу тебя на цепь.

В подтверждение своих слов Араки и впрямь звякнул цепью, обвязанной вокруг талии, – раньше она была скрыта в складках пояса, и потому Тэцудзи её не замечал.

– Только учти, цепь эта непростая. – Улыбка тут же исчезла с лица Араки, и тон его стал более вкрадчивым, более угрожающим. – Она будет забирать твои силы и оставлять ровно столько, чтобы ты не отошёл в Страну Корней.

С этими словами Рюити Араки удалился, а принцу только и оставалось, что скрипеть зубами от бессильной злости.

– Я тебя достану, гад! – приговаривал Тэцудзи, в красках представляя, как, приняв свой человеческий облик, свернёт Араки шею. – Клянусь доблестью Дракона, я до тебя доберусь, вот увидишь!

Он никому не позволит безнаказанно себя унижать. Никому и никогда.

– Так ты что, и впрямь наследный принц? – тихо спросил Ясу, когда снаружи затихли шаги колдуна.

Ёкай снова подобрался поближе к прутьям: лик его волчьей маски чуждо мерцал в полумраке шатра.

Тэцудзи лишь кивнул в ответ: на разговоры сил больше не осталось. Он ослаб и был голоден, его снова мучила боль в раненой лапе. Принц боялся за свою жизнь и за всё, что отец строил в течение стольких лет. Тайга-но Ёмэй вложил много сил в процветание империи и налаживание добрососедских отношений с Глэндри и Хьордландом. И теперь какие-то колдуны собирались снова попрать всё, за что сражались защитники столицы почти четверть века назад. Уничтожить до основания наследие его отца…

– Но ведь от тебя совсем не пахнет человеком, – продолжал Ясу. – Ты даже Фуюмэ умудрился ввести в заблуждение – а ведь она дух воздуха, и такие вещи от неё не скроешь.

Смысл сказанного дошёл до Тэцудзи не сразу. Он вдруг вспомнил свою встречу с Оонамадзу и слова исполинского сома о чудесных свойствах вод озера Бива. В ту пору Тэцудзи не придал им особого значения, он смертельно замёрз и устал. К тому же все его мысли занимала дорога до Ганрю, которая тогда казалась ему долгой и изнурительной.

Но теперь Тэцудзи по-новому взглянул на произошедшее с ним той злополучной ночью во дворце. Раз искупавшийся в водах озера Бива принц до сих пор оставался в мартышечьем теле, выходит, никто и впрямь его не проклинал.

Значит, дело было в чём-то ином. А что, если в него вселился какой-то ёкай? Должно быть, его-то и почуяли пленённые духи и потому приняли Тэцудзи за своего!

Ясу всё ещё ждал ответа: Тэцудзи чувствовал на себе испытующий взгляд духа. И потому принцу не оставалось ничего другого, кроме как поделиться с ёкаями опасениями по поводу своей возможной одержимости.

Фуюмэ, похоже, тоже прислушивалась к их разговору, потому как вскоре подала голос:

– Не похоже это на одержимость. Насколько я поняла, у тебя не случалось провалов в памяти, и ты вдруг не начинал преследовать какую-то навязчивую цель, не приходившую тебе в голову до того, как ты был человеком.

– Ты права, ничего подобного со мной не было, – задумчиво проговорил принц. – Разве что, будучи человеком, я и не думал отправляться на поиски Ямамбы…

Духи хором ойкнули, стоило им заслышать имя горной ведьмы.

– Зачем она тебе? – в голосе Ясу теперь явственно слышалась настороженность. – Как ты вообще о ней разузнал?

– Я слышал, что Ямамба – самая могущественная ведьма среди ныне живущих. И потому решил, что она сумеет помочь мне вернуть свой прежний облик.

– Тебя не обманули, – снова заговорила Фуюмэ. – Вот только за помощь ведьме придётся очень дорого заплатить.

– Не забывайте, что я наследный принц. Думаю, император не постоит за ценой, когда узнает, что ведьма сделала для его сына.

Духи ничего не ответили, но принц не придал этому значения. Вспомнив о своей главной цели – стать человеком и вернуться в столицу, – Тэцудзи почувствовал прилив сил. Как бы этот Араки его ни запугивал, а просто отсиживаться и ждать смерти принц не станет.

– Давно вас здесь держат? – обратился он к ёкаям.

– Несколько дней, – мрачно ответил Ясу. – Сбежать отсюда не выйдет, если ты об этом, – каждую клетку запечатали сдерживающим амулетом, который не даёт использовать магию.

В подтверждение своих слов ёкай ткнул пальцем вверх. Приглядевшись получше, принц и впрямь увидел белый клочок бумаги, приклеенный к крыше клетки. На нём змеились какие-то странные символы – должно быть, особая скоропись, которой обучали только колдунов.

– А на моей клетке тоже есть такой амулет? – полюбопытствовал принц.

Ясу подобрался к прутьям почти вплотную: волчья маска визгливо царапнула металл.

– Я его не вижу и учуять не могу. А ты, Фуюмэ?

– Тоже ничего, – послышался озадаченный голос ёкай с другого конца шатра.

– Значит, сойдёмся на том, что его нет, – потёр ладони принц. Это было уже кое-что. Правда, пока Тэцудзи не знал, как воспользоваться этим небольшим преимуществом, но в дальнейшем что-то могло измениться.

– Как часто сюда приходит эта тётка, от которой я пытался сбежать? – продолжал расспрашивать принц.

– Сегодня она появилась здесь в первый раз, – отозвалась Фуюмэ. – И она не видела нас. Думаю, её прислали сюда только для того, чтобы носить тебе еду.

А вот это плохо. Теперь тётка будет держаться настороже, и потому обмануть её снова может быть гораздо сложнее.

– Кроме колдуна Араки, здесь никто больше не появляется, – добавил Ясу. – Он или приводит новых пленников, или же забирает кого-то из нас.

– Куда забирает? – По спине принца пробежал неприятный холодок.

– Туда, откуда не возвращаются.

Ответ Ясу был полон горечи, и принц вспомнил, что дух говорил о своём друге, который привёл их в балаган. Неужели этого духа уже забрали? Тогда это объясняло бы, почему Ясу почти потерял надежду выбраться отсюда.

Демоны бы побрали этих колдунов! Принцу не хотелось так легко сдаваться, но из создавшегося положения он пока не видел никакого выхода. Спрятанные под колдовским куполом, духи оставались невидимыми и неслышимыми для всех, кто мог случайно пройти мимо шатра с пленниками. А выбраться из клеток самим без вмешательства посторонних невозможно – теперь Тэцудзи осознавал это как никогда ясно…

Накопившаяся усталость и горечь от осознания собственного бессилия разом навалились на принца, и потому он сам не заметил, как провалился в сон. Очнулся он, когда уже наступил вечер – Тэцудзи понял это по тому, что задувавший в шатёр ветер стал гораздо свежее, да и полумрак внутри сделался гуще.

Принц осмотрелся и не увидел внизу перевёрнутой миски, которую уронила Ханако. Выходит, кто-то приходил сюда, пока Тэцудзи спал, и навёл порядок.

Гул доносившихся снаружи голосов с наступлением вечера стал гораздо слышнее. Похоже, представление, о котором говорил Араки, должно было вот-вот начаться.

В дальнем конце шатра тихонько переговаривались между собой духи. Тэцудзи больше не пытался с ними заговорить, да и они молчали – даже Фуюмэ и Ясу. Должно быть, понимали, что вся бравада наследного принца резко улетучилась, разбившись о безысходность их положения…

Откуда-то потянуло аппетитным запахом наваристого домашнего бульона, и желудок принца утробно заурчал. Он уже начал жалеть о том, что перевернул миску с баландой, которую приносила Ханако. Новой еды ему так и не дали: похоже, принца таким образом пытались наказать за попытку к бегству. Хорошо хоть оставшуюся в клетке воду не забрали.

Склонившись над миской, чтобы утолить жажду, Тэцудзи почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Принц скосил глаза в сторону и увидел рядом со своей клеткой здоровенную пузатую лягушку. Откуда она тут взялась? Должно быть, где-то неподалёку водоём – насколько принц помнил повадки лягушек, они никогда не отдалялись от воды слишком далеко.

Лягушка смешно пялилась на принца своими выпуклыми глазками. Глядя на неё в ответ, Тэцудзи вдруг вспомнил, как они с братом ловили лягушек в дворцовом саду. Брату обычно удавалось поймать на пару длиннолапых прыгуний больше, отчего Тэцудзи всегда жутко завидовал ему.

«Никогда не обижайте лягушек, принцы, – говорила им старая нянька, которая прислуживала ещё их матери, императрице Ёмико. – Ведь они посланницы самого Великого Дракона! Они следят за порядком во всём Тейсэне и потом лично докладывают обо всём Владыке…»

Мальчишки и не думали вредить лягушкам – им лишь хотелось посоревноваться в ловкости. Но под строгим взором няньки им приходилось отпускать лягушек обратно в пруд и следить, чтобы ни одна из них не поранилась – иначе не миновать Драконьего гнева!

– Не смотри на меня с таким осуждением, – пробормотал принц, не выдержав пристального взгляда лягушки. – Да, каюсь – в детстве я часто ловил вашего брата. Но ещё ни одна лягушка не пострадала от моей руки – даю тебе слово наследного принца!

Лягушка важно надулась и басовито квакнула. И как прикажете понимать этот ответ? Лягушка приняла извинения Тэцудзи от лица всего своего народа? Или же прокляла его на веки вечные, воспользовавшись властью, дарованной ей Владыкой?

Тэцудзи полностью осознавал всю глупость своего положения. Наследный принц, заточенный в теле мартышки, сидит в клетке и разговаривает с лягушкой. Мог бы он вообразить себе такое ещё неделю назад? Мог ли подумать, что с ним вообще когда-нибудь приключилось бы всё то, что ему довелось пережить за эти несколько дней?

Так отчего бы не попробовать совершить ещё одну глупость? Кто знает, что могло из этого получиться. Одно принц знал наверняка – хуже, чем теперь, ему уже точно не сделается.

– Нянька говорила, что ты – посланница Дракона, – понизив голос, продолжал принц. – Так что, может, отплатишь мне за то, что я с добром относился к твоему народцу? Поможешь выбраться из клетки?

Лягушка молча смотрела на него, словно ожидая чего-то ещё.

– Когда вернусь в столицу, велю построить лягушачье святилище – на самом лучшем месте, какое смогу найти! Там будет большой пруд, который я прикажу заселить лягушками – то-то им будет радость! Даю тебе слово, так всё и будет!

И следом принц сделал то, на что никогда не решился бы, будучи человеком. Он встал на колени и уткнулся лбом в пол клетки – поклонился лягушке так низко, как только мог.

Когда он поднял голову, лягушки на прежнем месте уже не оказалось. Тэцудзи постарался убедить себя в том, что чего-то в этом роде и следовало ожидать. Надо же, на какой-то миг он и правда поверил в то, что лягушка появилась тут не случайно, что она и впрямь была посланницей самого Великого Дракона… Должно быть, от всего, что с ним произошло, он повредился рассудком.

Но замок на его клетке вдруг щёлкнул, и дверца с тихим скрипом отворилась.

Тэцудзи замер, не в силах поверить в увиденное. Значит, все рассказы няньки о лягушках были правдой! И одна из них пришла на помощь наследнику Дракона! Пускай крови Владыки Восточных Земель в жилах рода Тайга текло гораздо меньше, чем у старой, ныне прервавшейся династии Дайго, но ничем иным принц не мог объяснить чудесное появление лягушки-освободительницы. Зов крови Дракона и впрямь оказался силён.

Принц осторожно выбрался из клетки. Он подспудно опасался, что всё происходящее могло оказаться чьей-то злой шуткой и что дверца вот-вот прищемит ему лапы или коротенький мартышечий хвостик. Но лягушка и впрямь помогла ему безо всякого подвоха: дверца клетки оставалась неподвижной, и даже из полутьмы шатра никто не бросился на него, чтобы упрятать обратно за решётку.

Вдобавок к прочим чудесам вызванное защитным барьером давление, которое всё время подспудно ощущал Тэцудзи, полностью исчезло. Неужели посланнице Дракона удалось уничтожить окружавшее шатёр колдовство?

Тэцудзи с облегчением выдохнул – пожалуй, впервые за всё время, что он провёл вне стен дворца. Он снова был на свободе, а это означало, что его путь совсем скоро продолжится. Он отыщет Ямамбу, вернёт свой настоящий облик и отправится в Дайсин, где его наверняка уже обыскалась матушка…

Но сначала стоило подумать о том, как помочь ёкаям выбраться из клеток. Теперь принцу было стыдно за своё поведение днём. В тот миг он даже не подумал о том, что стоило помочь таким же пленникам, как он сам. Теперь же, зная, что ничего хорошего от заключения здесь духам ждать не стоит, принц решил сделать всё, чтобы помочь им сбежать. Кто знает, вдруг один из этих ёкаев сумеет подсказать ему, как добраться до Ямамбы?

Когда Тэцудзи крадучись добрался до клетки Ясу, дремавший до того ёкай вздрогнул от неожиданности.

– Как тебе удалось выбраться? – зашептал он, обхватив обеими руками прутья клетки.

– Долгая история, – отмахнулся принц. – Расскажу потом, когда уберёмся отсюда.

С этими словами он запрыгнул на клетку и двинулся было к белевшему в сумраке амулету, как вдруг резкий оклик Ясу заставил его замереть:

– Не трогай амулет!

– Ты чего? – нахмурился принц. – Сам же сказал: тебе не удастся выбраться, если он останется цел.

– Колдун мог наложить на амулет защитное заклятие. Уничтожишь один из них – Араки сразу почувствует это и заявится сюда.

Демоны бы побрали этого хитрого колдуна, об этом принц совершенно не подумал!

– Что же тогда делать? – Тэцудзи спрыгнул обратно и уставился на Ясу. – Выходит, надо разрушить все амулеты разом?

– Скорее всего, – кивнул Ясу. – Так что, если ты и впрямь хочешь помочь, отыщи другого колдуна, который не служит белой ведьме, и приведи сюда.

– Что ещё за белая ведьма? – нахмурился принц.

– Это госпожа Тё, – подала голос Фуюмэ. – Она всегда ходит в белом и носит маску, так что ты ни с кем её не спутаешь.

– Не попадись ей, – добавил Ясу. – Если она увидит, что ты сбежал, нам всем несдобровать.

Принц судорожно размышлял, что ему делать. Пока в балагане шло празднование, Араки и этой белой ведьме Тё будет точно не до пленников, и потому сразу Тэцудзи никто не хватится. А это значило, что у него будет время, чтобы отыскать какого-нибудь не связанного с балаганом колдуна и привести сюда. Наверняка среди приглашённых гостей отыщется хотя бы один колдун, который согласится помочь. Во всяком случае, принцу очень хотелось на это надеяться – ничего другого ему не оставалось.

Оставив ёкаев, в глазах которых заблестела почти утраченная надежда на избавление, Тэцудзи осторожно выскользнул из шатра. Ничего не помешало ему, ай да посланница Дракона! Принц затаился в тени пустой телеги, стоявшей неподалёку. Прежде чем идти дальше, следовало как следует осмотреться.

Снаружи гул голосов стал оживлённее, а соблазнительные запахи еды – острее. Тэцудзи с трудом удалось сосредоточиться – так он был голоден. Он пообещал себе, что обязательно стащит что-нибудь с прилавка, если выдастся такая возможность. Но пока следовало подумать, как различить колдуна в толпе и не привлечь к себе внимание. Ведь, если подумать, Араки ничем не отличался от матросов с «Гордости империи» – с виду такой же человек, разве что пахло от него чуточку лучше.

Принц вдруг вспомнил глаза колдуна – и тьму, клубившуюся в их глубинах. Неужели в этом и заключалось всё отличие? Это что теперь получается, придётся заглядывать в глаза каждому встречному, чтобы понять, колдун он или нет?!..

Однако к таким крайностям прибегать всё же не пришлось. Озарение снизошло на Тэцудзи так внезапно, что он чуть не рассмеялся от облегчения. Достаточно будет просто позвать на помощь и посмотреть, кто откликнется, – ведь, если верить словам Араки, речь принца могли понимать только те, кто «владел силой», – то есть колдуны.

Ободрённый этой мыслью, принц начал тихонько красться вдоль шатров. Та часть балагана, где держали пленников, была полностью погружена в сумрак – ни одного фонарика не было зажжено в округе, ни одна жаровня не горела. Поэтому принц продвигался в сторону ярко освещённой дороги, по которой тянулась шумная вереница гостей.

На всём пути никто Тэцудзи так и не встретился – в шатрах, мимо которых он крался, стояла глубокая тишина. Но принц всё равно был настороже: если он снова попадётся, то Араки наверняка воплотит свою угрозу и посадит на страшную, отнимающую силы цепь. И тут уже даже посланница Дракона не поможет – откуда-то принц знал, что больше на помощь лягушки рассчитывать не стоит.

Наконец принц добрался до ярко освещённой утоптанной дороги, над которой гроздьями висели разноцветные бумажные фонарики. Протянутые от одной верхушки шатра к другой, так они и тянулись до деревянных подмостков, установленных прямо под открытым небом. Должно быть, представление будет проходить именно там.

Пока же всё происходящее вокруг больше напоминало городскую ярмарку: из тех, что проводились в честь больших праздников. Гомонили стоявшие за прилавками торговцы: кто-то продавал зеркальца, гребешки и прочие безделицы, а кто-то раскладывал в глиняные плошки лапшу или тушёное мясо. Женщины в пёстрых кимоно обмахивались веерами и кокетливо поглядывали подведёнными тушью глазами на своих спутников, с интересом глазевших вокруг, – должно быть, балаганы приезжали в Ганрю не так уж часто.

В отличие от той части балагана, откуда Тэцудзи только что выбрался, здесь повсюду кипела жизнь. Пологи шатров были подняты: мимо них то и дело сновали люди. В каждом из шатров, должно быть, выставлялись какие-то диковинки. Как-то раз Тэцудзи с братом бывали в подобном месте и видели огромных птиц с необычайно ярким оперением, которых, если верить россказням зазывал, привезли аж с самих Хамаадских островов…

Но теперь времени любоваться чудесами балагана у принца не было. Тэцудзи решил сторониться прилавков с едой – от греха подальше, чтобы запахи не отвлекали его от дела. Он притаился в тени одного из шатров, стоявших ближе всего к дороге, и прочистил горло.

– Кхм… помогите! – чувствуя себя донельзя неловко, бросил в толпу принц. Даже когда он кланялся лягушке, то ощущал себя куда более уверенно.

Никто его, разумеется, не услышал, и потому принц попробовал ещё раз. А потом ещё и ещё, с каждым разом повышая голос.

Наконец какая-то женщина и её спутник замерли неподалёку – на их лицах читалось удивление.

– Не знал, что здесь ещё и обезьяны есть, – покачал головой мужчина.

– Ой, а давай посмотрим? – обрадовалась женщина. – Никогда их прежде не видела!

«Тьфу ты пропасть! – ругался про себя принц, стараясь лишний раз не шевелиться, чтобы не выдать себя этим так некстати попавшимся любителям живности. – Идите отсюда, идите – здесь нет никаких обезьян, нечего вам тут делать!»

Словно услышав его мысли, вскоре парочка скрылась из виду. Тэцудзи выдохнул – чуть не попался! Отсидевшись в тишине ещё какое-то время, принц снова принялся звать на помощь.

Когда Тэцудзи окончательно выбился из сил, из шатра, рядом с которым он прятался, выбежала девушка. Она появилась из-за опущенного полога так быстро, что принц не успел вовремя прикусить язык – и девушка повернулась в его сторону. Глаза её, и без того огромные, расширились ещё сильнее, грудь под голубым кимоно тяжело вздымалась, будто бы она долго бежала…

Или испугалась чего-то.

А ещё она смотрела прямо на него – заметила! Тэцудзи понял, что теперь ему придётся или бежать и искать новое место для поисков колдуна, или попытать счастья с этой девушкой.

– О-дзётю[16], – наудачу заговорил принц. – Вы меня понимаете?

С и без того бледного лица девушки окончательно сошли все краски.

– Го… говорящая, – голос её был тихим и надтреснутым, но принц всё равно услышал, что она сказала. – Говорящая обезьяна!

Не успел Тэцудзи обрадоваться, что ему повезло наткнуться на колдунью, как девушка быстро нагнулась и стянула с ноги сандалию:

– А ну прочь отсюда! – голос незнакомки окреп, и она запустила в него сандалией. Причём запустила на удивление метко: Тэцудзи едва успел увернуться. Сандалия глухо шлёпнулась ровно на то место, где принц только что сидел.

Что ж, колдунью он нашёл, и это было хорошо. Вот только, похоже, уговорить её помочь будет куда сложнее, чем Тэцудзи мог вообразить.

Глава 16. Уми. Несколькими часами ранее

– Этой ночью градоправитель Окумура скончался, – объявил охранник.

Уми так и замерла, не донеся до рта зажатый между палочками кусочек омлета. Томоко протяжно охнула и прижала руку к губам. Отец же страшно побледнел – прежде Уми никогда не видела его таким уязвимым, таким… постаревшим. Глава клана Аосаки всегда старался держать лицо: даже когда жена оставила его, он ни разу не показывал своей тоски или горя.

Но смерть одного из тех немногих, кого отец мог назвать своим другом, заметно подкосила его.

– Ох, горе-то какое! – слезливо принялась причитать Томоко. – А ведь я на днях виделась с лекарем господина Окумуры, и тот заверял, что ему уже становится лучше… Не убережёшься от смерти, не спрячешься, – с этими словами Томоко утёрла покрасневшие глаза рукавом кимоно и обратилась к охраннику, принёсшему печальную весть: – А больше этот слуга ничего не сказал – когда придёт каннуси, требуется ли какая-нибудь помощь?

– Ничего, госпожа Ёсида, – покачал головой охранник. Он с тревогой косился на замершего во главе стола Итиро Хаяси, который до сих пор не проронил ни слова. – Но я слышал краем уха кое-что, – продолжил вдруг охранник, и в глазах его на мгновение промелькнул испуг. – Что нашли градоправителя в его кабинете с мечом в руках, а до того слуги слышали крик…

Уми почувствовала, как грудь тисками сдавил самый настоящий ужас. Неужели кто-то и впрямь пробрался в особняк дядюшки Окумуры и напал на него в его же собственном кабинете? Но кто мог решиться на убийство градоправителя – да ещё и под самым носом клана Аосаки? Все в городе знали о дружбе Окумуры и Хаяси. Словно плетение шнура, которым привязывали меч к поясу, так же крепка была связь якудза с градоправителем, полицией и крупными землевладельцами и фабрикантами. Эти люди были неразрывно связаны друг с другом – случись что из одним из них, всем остальным тоже придётся несладко.

Так кто же мог решиться бросить вызов самым влиятельным и опасным людям во всей провинции Тосан?

Стоило отцу услышать последние слова охранника, как на него стало совсем страшно смотреть: такая неприкрытая ярость отразилась на его лице. Оставалось лишь порадоваться, что она не была обращена ни на кого из присутствующих. Похоже, в отличие от остальных, отец догадывался, кто мог решиться на такое преступление, и сердце Уми заныло ещё болезненнее в предчувствии неминуемой беды.

Дядюшка не хотел, чтобы глава клана Аосаки знал о приезде тайной полиции и о том, что произошло вчера в святилище Поющих Сверчков. И этой же ночью его убили – а в том, что это было именно убийство, Уми теперь не сомневалась. Испуганный вид охранника и гнев отца были явным тому подтверждением.

– Подготовь лошадь, – бросил охраннику отец, поднимаясь из-за стола. Заканчивать прерванную трапезу он не собирался, и даже Томоко, которая обычно следила за тем, чтобы господин хорошо питался, на сей раз не сказала ему ни слова. – С этого момента я объявляю общий сбор руководства клана. И да, пошли кого-нибудь за Уэдой, – добавил отец. – Передай ему: если он не появится в особняке градоправителя в течение часа, то в таком случае может убираться из Ганрю на все четыре стороны, потому что клан Аосаки больше не примет его.

Уми замерла: отец никогда прежде не позволял себе отзываться дурно о своих подчинённых. Особенно в присутствии женщин. Выходит, слухи, доходившие до Уми в последнее время, не врали – Ацуси Уэда и впрямь потерял доверие главы клана. Похоже, Ёсио вчера не просто так заговорил с ней о возможном усилении своего влияния в Аосаки-кай.

Любые перемены в клане могли повлечь за собой необратимые последствия. Могло статься, что добром Уэда не оставит своего поста заместителя главы клана Аосаки, и тогда миром дела будет уже не решить. Оставалось лишь надеяться, что отец не допустит, чтобы в клане произошёл раскол. Не хватало ещё перегрызть друг другу глотки! Только не теперь, когда в городе появились колдуны, преследовавшие одним демонам ведомые цели…

Даже когда тяжёлые шаги отца стихли в коридоре, в чайной продолжала висеть почти осязаемая тишина. Столь несвойственная Итиро Хаяси несдержанность выдавала всю степень охватившей его злости. Поэтому Уми даже заикаться не стала о том, что тоже хотела бы отправиться в особняк, чтобы попрощаться с дядюшкой до похорон, на которые должен был собраться без малого чуть ли не весь город. Лучше не попадаться сейчас отцу под горячую руку – иначе то, что Уми удалось избежать наказания за своё вчерашнее своеволие, могло выйти ей боком. Отец запросто может взять свои слова назад, и она просидит взаперти до самого Обона. Томоко тоже благоразумно сохраняла молчание – она знала привычки своего господина так же хорошо, как и его дочь.

Уми так и не смогла больше проглотить ни кусочка. Томоко тоже пребывала в большом расстройстве: она нервно мяла рукава кимоно и то и дело тяжело вздыхала.

– Раз ничего не просили, это не значит, что помощь не надобна, – бормотала себе под нос домоправительница. – С этими похоронами хлопот не оберёшься, уж я-то знаю, – чего только стоит найти честного каннуси, который добросовестно проведёт обряд и не заломит цену!

– Значит, ты всё-таки собираешься отправиться в особняк?

– Конечно, собираюсь! – всплеснула руками Томоко и принялась убирать со стола, не дожидаясь слуг. – Господин Окумура не внял моим советам и так и не удосужился нанять приличного управляющего, так что в доме сейчас наверняка полный кавардак…

Пропуская ворчание Томоко о недобросовестности прислуги мимо ушей, Уми принялась помогать ей, чтобы хоть как-то отвлечься от терзавших горестных мыслей. Ещё вчера они с дядюшкой разговаривали друг с другом, а сегодня его уже не было в живых.

Уми вдруг вспомнилось смутное предчувствие беды, охватившее её в комнатушке, где лежал убитый послушник. Предчувствие, будто бы ей больше никогда не удастся поговорить с дядюшкой и разузнать у него про балаган…

Миска с недоеденной порцией риса задрожала в руках, и Уми стоило немалых трудов сдержать эту дрожь, пока Томоко ничего не заметила. Кажется, ей только что удалось нащупать нить, которая связывала все события, произошедшие в Ганрю за последние два дня. Владельцем балагана был колдун, и за поджогами святилищ и убийством каннуси тоже стоял человек, владевший магией. Уми готова была отдать палец на отсечение, что этот Рюити Араки и колдун-отступник были как-то связаны друг с другом. В конце концов, до приезда балагана в Ганрю ничего подобного не происходило: никаких странных поджогов и смертей, никаких колдунов и их непонятной магии!..

Судорожный поток её мыслей прервало болезненное покалывание в правом предплечье. Уми украдкой задрала рукав: отметины на коже проступили чётче. Теперь она ясно видела – метка приобрела форму какого-то сложного иероглифа, и одна из его частей напоминала горы, возвышавшиеся одна над другой[17].

Проклятая метка. Ёкаи, работающие на таинственном аттракционе исполнения желаний за Чешую Дракона. Поджоги святилищ и три ни в чём не повинные жертвы. Колдун-отступник с цепью наперевес…

По спине пробежал неприятный холодок. Что-то назревало во всём городе. И это было явно не к добру. Казалось, что спокойная беседа с отцом на веранде происходила в прошлой жизни, смутные воспоминания о которой настигли Уми так же неожиданно, как дыхание осени, вплетавшееся в пока ещё по-летнему мягкий ветерок…

Уми не терпелось поскорее отправиться на встречу с Дзиэном. Уж если кто и мог объяснить, что происходило в Ганрю, так только старый каннуси, который, похоже, точно знал, что пытался отыскать отступник.

* * *

Когда с уборкой было покончено, Томоко взяла с собой пару толковых служанок и поспешила в особняк Окумуры, чтобы предложить свою помощь.

– У меня большой опыт в организации похорон, – приговаривала Томоко, дожидаясь в коридоре, пока служанки уложат в свёртки коробочки со сладкими рисовыми колобками: традиционным блюдом, подававшимся на похоронах и праздниках поминовения ушедших. Их совсем недавно принесли из ближайшей лавки, где торговали съестным. – Я и своих родителей схоронила, и родителей муженька своего – в отличие от него самого, старики во мне души не чаяли! Эх, да что говорить, все мы когда-нибудь там окажемся. Рано или поздно Страна Корней обязательно возьмёт своё…

Умом Уми сознавала правоту слов Томоко, но сердце пока не желало принимать её, не было готово примириться с потерей.

Проводив домоправительницу, Уми поднялась к себе, чтобы взять револьвер. Тяжесть оружия привычно оттянула карман хакама, и на сердце стало немного спокойнее.

Затем она отправилась на поиски Ямады, который теперь должен был всюду сопровождать её. В доме монаха не оказалось, и потому Уми обулась и вышла в сад. У ворот гудели встревоженные братья: похоже, слухи о странной кончине градоправителя распространились быстро. Завидев Уми, охранники замолчали и почтительно склонились перед ней.

– Сплетничаете? – прищурилась она, смерив каждого из братьев строгим взглядом. Они тут же стыдливо опустили глаза: глава не одобрил бы, что они чесали языками, как кумушки на рыночных рядах.

– Не вздумайте разносить о покойных грязные слухи, – продолжила стращать охранников Уми. – Сами знаете, какой приближается день. В Обон мёртвых лучше не гневить.

– Вы совершенно правы, молодая госпожа! – чуть ли не хором воскликнули братья и снова согнули спины.

– Не рассказывайте ничего оябуну, прошу вас, – взмолился следом один из них, подняв голову. Его круглое и веснушчатое лицо лоснилось от пота, проступившего то ли от волнения, то ли от жары. Несмотря на надвигавшуюся осень, дни пока стояли душные.

– Отец сегодня злее всех демонов Хякки Яко вместе взятых, – покачала головой Уми. – Я не настолько жестока, чтобы обрекать вас на такие мучения.

– Благодарим вас, молодая госпожа Хаяси! Мы не забудем вашей доброты!

Оставив притихших охранников на своём посту, Уми продолжила поиски Ямады. Обойдя дом, она увидела его на заднем дворе, в тени амбара. Вся его огромная фигура излучала спокойствие – словно скала на вершине горы, которой не страшны даже самые лютые ветра.

– Молодая госпожа Хаяси, – проговорил Ямада, когда она подошла ближе. – Вы готовы отправляться?

– Да. Но после встречи с каннуси я бы хотела посетить ещё одно место.

Уми всё же решила наведаться в особняк градоправителя. Быть может, ей удастся не только попрощаться с дядюшкой и взглянуть на него в последний раз, но и осмотреть кабинет – вдруг она сумеет найти что-то, что помогло бы связать гибель дядюшки Окумуры с колдунами из балагана.

Вдаваться в подробности Уми не стала, но Ямада ни о чём и не расспрашивал. Он лишь кивнул в ответ и плавно поднялся на ноги, словно был лёгким кленовым листом и почти ничего не весил.

Идти к месту встречи с каннуси было решено пешком: ездить верхом Ямада не умел, а нанимать рикшу ему не позволяли обеты.

– Не должен человек тянуть жилы, чтобы везти другого. К тому же пешими мы привлечём к себе меньше ненужного внимания, – пояснил Ямада своё нежелание как-то ускорить их передвижение по городу.

Уми пришлось с ним согласиться. Несмотря на череду безрадостных размышлений, которая то и дело накатывала, как вода на галечный берег, ей нужно было о многом поговорить с Ямадой. И она решила сполна воспользоваться представившимся случаем.

– Я так и не успела поблагодарить вас за то, что вытащили меня из пруда, – начала издалека Уми.

– Это мой долг как вашего телохранителя, – слабо улыбнулся монах. – Пускай я и не смел рассчитывать на столь серьёзную должность, когда только пришёл сюда.

– Насколько я могу судить, вы с честью выдержали допрос, который устроили вам отец и Ёсио, – с одобрением закивала Уми.

– Не самый приятный разговор в моей жизни, но бывало и хуже.

– Вы не так просты, господин Ямада, – улыбнулась Уми. – Хороший монах должен быть крепок не только телом, но и духом, не так ли?

– Не одной лишь крепостью достигается мудрость – так говорил мой учитель. Открытый ум и лишённое корысти сердце – вот главные добродетели служителей Дракона.

– Открытый ум?

– Способность видеть вещи такими, какие они есть, а не такими, какими нам их хочется видеть, – пояснил Ямада.

– Удалось ли вам достичь этого умения?

– Нет, и вряд ли одной человеческой жизни хватит, чтобы постигнуть ту мудрость, на которой зиждется мир, – вздохнул Ямада. – Но другой жизни у нас нет и не будет, так что следует делать всё возможное, чтобы предки приветили нас в Стране Корней после смерти, а потомки не стыдились произносить наши имена.

– Раз за отпущенное нам время мы не сумеем постигнуть той мудрости, о которой вы говорите, тогда зачем же впустую тратить свою жизнь на достижение заведомого недостижимого? – нахмурилась Уми. – Какое нам вообще должно быть дело до того, что скажут о нас мёртвые – и скажут ли что-то вообще? Они же умерли!

– Из костей наших отцов прорастаем мы, чтобы дать почву нашим детям… Всё дело в гармонии, молодая госпожа Хаяси, и ни в чём ином – я уже говорил вам об этом и не устану повторять снова и снова. Как бы вам ни хотелось вырваться из этого круга, нет смысла бороться против законов, установленных силами гораздо более высшего порядка, чем может себе вообразить человек. Это всё равно что умирать от жажды и выбросить в бездну флягу с последним глотком воды.

Уми немного помолчала, обдумывая услышанное. К тому времени они уже добрались до моста Нагамити и теперь влились в толпу людей, желавших попасть на тот берег. День обещал быть ясным, как слёзы горного ручья. Лишь в отдалении на востоке серел тонкий пояс облаков, суливших дождь. Пройдёт ли он стороной или направится прямиком к Ганрю – то пока было неведомо.

– Возможно, я не совсем понимаю, о каких законах идёт речь, – снова заговорила Уми, когда они миновали почти половину моста, – но мне ясно одно: никакой гармонии в этом мире не существует. Знаете, почему наш клан так уважают во всём Ганрю – и даже полиция не осмеливается идти против нас? Да потому что якудза были и остаются той единственной силой, которая хоть как-то поддерживает порядок в этом городе. Предшественник отца, старый глава Нагаса́ва, начинал работу в портовом квартале: в те годы полиция туда вообще соваться боялась. Любого могли прирезать в каком-нибудь вонючем проулке за паршивый медный сэн. А если девушка отказывала неугодному жениху, её отца и братьев могли убить прямо у неё на глазах, а саму несостоявшуюся невесту вместе с матерью и сёстрами продать в бордель… Вот что творилось в портовом квартале до тех пор, пока старик Нагасава не навёл там порядок. Пускай он действовал твёрдой и жёсткой, а порой и жестокой рукой, но зато теперь портовый квартал ничем не отличается от того же Фурумати или Отмели, только что дома там победнее. Преступники усмирили преступников, меньшее зло остановило большее – и никакие высшие силы, прошу заметить, помощи якудза не оказывали.

Ямада слушал Уми с неослабевающим вниманием. Ободрённая его молчаливым поощрением, она продолжала:

– Работая в игорном доме, я довольно насмотрелась на то, какими порой кошмарными и чёрными бывают помыслы иных, наделённых огромной властью людей. Большие начальники полиции, богатейшие фабриканты – в их руках сосредоточено столько силы, что даже мне, дочери главы клана якудза, страшно вообразить, на что они могут быть способны. Но знаете, чем предпочитают заниматься такие люди? Они могут просадить за одну ночь целое состояние и ставить на кон даже не слуг, а родных детей или неугодных братьев, свою родную кровь! О какой гармонии вы можете говорить, когда в нашем мире живут подобные люди? Отчего и зачем дано им столько силы, которую они используют во благо лишь для себя? И тут уже даже клан Аосаки не в силах ничего сделать: на деньги этих разжиревших свиней мы хоть как-то стараемся уберечь этот город от того, чтобы он не уничтожил сам себя. Чтобы люди могли жить здесь, не боясь за свою жизнь и за своё дело, в которое они вложили столько труда. Чтобы столица провинции Тосан процветала.

Уми закончила, и Ямада погрузился в раздумья, видимо, подбирая подходящие слова. Только когда они сошли с моста и двинулись вдоль набережной вниз по течению реки, монах наконец заговорил:

– Вы задаёте сложные вопросы, молодая госпожа Хаяси. Даже мой учитель не сразу нашёлся бы с ответом. Но я скажу так: применяя меру исключительно добра или исключительно зла, никогда не познаешь истинной сути вещей. Как сезоны сменяют друг друга один за другим, так и чувства, которыми руководствуются люди, могут измениться. Не стоит говорить, что чья-то душа полностью черна – даже злейший из демонов может обратиться к свету, как и мудрейший из праведников – обагрить свои руки кровью.

– Хотите сказать, что мерзавец способен на раскаяние, а добрейший человек – совершить убийство? – бормотала Уми, пытаясь свыкнуться с этой мыслью. – Выходит, это и есть та самая гармония, о которой вы говорили? Когда всё переменчиво, как ветер, задувающий с реки?

Ямада кивнул и снова улыбнулся, но на сей раз в его улыбке было больше затаённой печали, чем радости. На какой-то миг Уми показалось, что монаху удалось познать всю тяжесть этой истины на себе. Неужели ему и правда приходилось убивать? Теперь Уми не была уверена, что ей хотелось бы знать ответ на этот вопрос.

Чтобы перевести разговор в менее мрачное русло, Уми снова заговорила:

– Возвращаясь к нашему незапланированному купанию в пруду… Скажите, вы не почувствовали тогда ничего странного?

– Я постоянно ощущаю потоки силы, исходящие от живых существ и от проявления той или иной стихии. Так что мне не совсем понятно, о каких странностях вы говорите.

Уми пришлось пересказать монаху всё, что случилось с ней этим утром после пробуждения, начиная от странного предчувствия, которое погнало к пруду, заканчивая чёрными тенями, которые навели на неё такую жуть.

– А раньше в вашем присутствии происходило что-то необычное, что могло быть хоть как-то связано с водой? – неожиданно поинтересовался Ямада.

Этот вопрос заставил Уми задуматься. Вскоре на ум ей пришло вчерашнее происшествие у чаши для омовений, когда вода чуть не выплеснулась на духа-фонарика, который повёл себя недружелюбно. Она вкратце поведала Ямаде об этом незначительном событии, но монах им почему-то заинтересовался.

– Присутствия ёкаев в пруду я не почувствовал, – задумчиво проговорил он. – Но раз вы видели эти тени и ощущали их прикосновения, то я могу предположить, что это были некие сущности, прислужники водной стихии. Большего пока сказать не могу – о воде я знаю не так много, как об огне, к силе которого обращаюсь много лет. Но я бы посоветовал вам держаться подальше от открытых водоёмов – по крайней мере до тех пор, пока мы не поймём, с добром эти сущности показались вам или же они замышляют дурное.

Уми и сама не намеревалась больше соваться к пруду, какая бы сила ни тянула её к воде. Видит Дракон, за последние пару дней в её жизни произошло предостаточно странностей, так что сталкиваться с новыми Уми хотелось бы в последнюю очередь.

Остаток пути они провели в молчании. Дзиэн назначил встречу на одном из причалов квартала Фурумати, и потому идти оставалось недолго. Уми не могла понять, почему каннуси выбрал именно это место. Утром на причалах всегда было не протолкнуться: рядом располагались рыночные ряды, и потому лодки, гружённые разным товаром, одна за другой причаливали к берегу. На причалах всегда слонялся народ: грузчики в застиранных набедренных повязках или коротких засаленных кимоно, нищие выпивохи, которые хотели заработать к вечеру хотя бы горсть медных сэнов, чтобы потом просадить их в ближайшем кабаке…

С какой стороны ни глянь, а для спокойного разговора причалы квартала Фурумати подходили меньше всего. Но, должно быть, старик преследовал одному ему ведомые цели, избрав для встречи именно это место. Хотя Уми видела Дзиэна всего один раз и знала его совсем плохо, каннуси не показался ей глупым человеком – напротив, её не отпускало ощущение, что старик знал куда больше, чем говорил. Да и хитрость, на которую он пошёл, чтобы проникнуть на пожарище, свидетельствовала о живом уме каннуси – даже Уми при всей своей находчивости не сумела бы придумать способа лучше.

Как Уми и предполагала, на причале было полно народу. Лодочники и грузчики с удивлением, а кто и с видимым неудовольствием, взирали на девушку и сопровождавшего её высокого монаха, которые с упорством прокладывали себе путь в лабиринте тюков и ящиков.

Дзиэн ожидал их на самом краю причала: его белое одеяние чистым пятном выделялось среди выцветшей и далеко не свежей одежды матросов и рабочих. При свете дня каннуси показался Уми намного более старым и хрупким, чем когда они только с ним познакомились. Неужели за одну ночь человек мог так усохнуть и постареть, переживая потерю друга, каннуси Кодо? Оставалось лишь гадать – лезть к Дзиэну в душу Уми не собиралась. Владыка свидетель, им и без того нужно было о многом поговорить.

Неподалёку от того места, где стоял Дзиэн, на волнах покачивалась небольшая лодчонка с навесом, под которым стояли низенький столик и две лавки. На носу лодчонки сидел мужик в латаной, но добротной крестьянской одежде. Голову его покрывала старая соломенная шляпа с прорехами, в которые он то и дело щурился на поднимавшееся всё выше солнце.

– Ну чего, долго ещё стоять будем? – крикнул лодочник каннуси. – Когда отчаливать изволите?

В этот момент к Дзиэну как раз подошли Уми и Ямада, и старик поприветствовал их лёгким наклоном головы.

– Мои спутники прибыли, так что можем отправляться, – ответил старик, и мужик с довольным видом принялся отвязывать лодку от причала.

– Не знала, что нас ожидает лодочная прогулка, – не сумела скрыть своего удивления Уми.

– Нам предстоит разговор, не предназначенный для чужих ушей. А река сохранит наши тайны и унесёт их с собой.

– Опять вода, – проворчала себе под нос Уми, забираясь в лодку. Дзиэн и Ямада то ли не услышали её слов, то ли предпочли прикинуться глухими. Старик был взволнован, а Ямада по обыкновению своему спокоен – так и не поймёшь сразу, что у него не уме.

– А как же лодочник? – поинтересовалась Уми, пытаясь усесться поудобнее на жёсткой скамье. – Разве он не подслушает наш разговор? Или вы настолько ему доверяете?

С этими словами Уми смерила мужика пристальным взглядом, желая тем самым показать, что она не стала бы совершать столь опрометчивых поступков.

Прежде чем развеять подозрения Уми, Дзиэн достал из рукава своего одеяния небольшой мешочек и высыпал его содержимое за борт лодки. Что лежало внутри мешочка, Уми так и не успела рассмотреть, но сам старик явно знал, что делал, потому как напряжённые морщинки между его седыми бровями будто бы чуть разгладились.

– Эта храмовая земля поможет нам уберечься от ненужного внимания, – проговорил старик, наблюдая за тем, как лодочник отталкивается от причала длинным бамбуковым шестом. – Даже если кто-то посмотрит на нас с берега, он увидит тут совершенно других людей. А лодочник не услышит того, чего ему знать не положено.

– Сколько предосторожностей, – протянула Уми. – Что же за тайну вы храните, почтеннейший, раз она требует такой оглядки?

Действия Дзиэна пробудили в Уми любопытство, почти угасшее после известия о смерти дядюшки. Впервые с той горестной минуты мысли об утрате отошли на второй план, и Уми приготовилась внимать каждому слову каннуси.

И старик не заставил себя долго ждать.

– Вы знаете, почему Ганрю носит именно такое название? – спросил Дзиэн, испытующе глядя на Уми и Ямаду.

– Как-то не задумывалась об этом, – пожала плечами Уми.

– Я здесь совсем недавно, так что почти ничего не знаю об истории города, – покачал головой Ямада.

– Говорят, всё дело в причудливой форме песчаной отмели, напоминающей, если взглянуть на неё с высоты, драконий глаз. Сходства с этим древним и благородным существом добавляет и сама река Ито, которая извивается и блестит, словно покрытое чешуёй драконье тело.

– Весьма поэтичное сравнение, – отметил Ямада.

Уми толком не разбиралась в поэзии, поэтому к замечанию монаха ей нечего было добавить.

– На деле же истина лежит куда глубже, – продолжал Дзиэн. – Мало кто знает, но именно в долине, где теперь раскинулся Ганрю, когда-то в незапамятные времена сам Сэйрю, Великий Дракон, сражался с силами тьмы. Битва была долгой и жестокой, но Сэйрю всё-таки удалось одержать победу. Однако в пылу сражения он потерял Глаз и после отыскать его так и не сумел.

Уже много позже на это место пришли люди. Чтобы построить дома, они выжгли часть леса, и тогда-то один из поселенцев обратил внимание на странный синий свет, что бил будто бы из глубин земли. Когда люди разобрали валежник, то увидели, что свет этот исходил от камня, отдалённо напоминавшего чей-то исполинский глаз.

– Неужто они в самом деле нашли Глаз Сэйрю? – подивилась Уми.

– Да, но тогда эти люди не смогли осознать всей важности своей находки, – покачал головой Дзиэн. – Не пришло ещё время для великого открытия – оно должно было наступить гораздо позже.

В ту пору многие поселенцы страдали от тяжких болезней, но после обретения чудесного камня все их хвори постепенно стали проходить. Люди догадались, что камень обладает необычайными свойствами, и потому нарекли его святыней, воздвигли в его честь целое святилище и начали усердно возносить Дракону благодарственные молитвы за столь чудесный дар.

И однажды Сэйрю услышал голоса этих людей. Он явился им в сиянии лунной радуги – явления столь редкого и прекрасного, что весть о нём дошла даже до наших дней…

Уми и впрямь припомнила, что Великого Дракона часто изображали в ореоле белого свечения. Она всегда думала, что то были облака, сквозь которые Дракон скользил по небу. Кто бы мог подумать, что на самом деле это лунная радуга! Уми ни разу не доводилось видеть столь редкое явление, но она слышала, что появляется такая радуга только ночью, когда идёт дождь, а на небе сияет полная луна.

Должно быть, явление Дракона было поистине величественным, так что Уми вполне могла представить весь восторг людей, которым удалось узреть явление Владыки собственными глазами.

Хотелось бы и ей однажды увидеть такое чудо…

– Великий Дракон почувствовал, что святыней, на которую так усердно молились люди, был его давно потерянный Глаз, – тем временем продолжал Дзиэн. – Но Сэйрю был милостив и потому не стал отнимать у людей «чудесный камень». За столько лет, минувших со дня битвы, Дракон почти смирился с потерей Глаза. Лишь священнику, присматривавшему в ту пору за святилищем, где хранился «камень», Сэйрю открыл истинную тайну святыни и велел оберегать её.

«Ибо великой магией наделён мой Глаз, – молвил Дракон. – Способен он изменить судьбу живого и мёртвого, но опасен будет в руках недобрых. Будут искать его, будут пытать тебя и учеников твоих, но ни слова не говори им, и тогда моя магия защитит тебя…»

Дзиэн вдруг замолчал, уставившись вдаль. Уми же с горечью подумала, что ни каннуси Кодо, ни послушника Кайри Дракону защитить так и не удалось.

– Получается, этот отступник и впрямь искал Глаз Сэйрю? – спустя какое-то время нарушил молчание Ямада. – Поэтому и сжигал оба святилища – чтобы Глаз, если он был спрятан там, проявил себя?

– Ты всё понял правильно, брат мой, – кивнул Дзиэн. – Отступник знал, что Глаз может проявить свою истинную силу только в пламени – ведь именно благодаря огню первые поселенцы Ганрю отыскали его. Знал отступник и о том, что Глаз Дракона хранился в старейшем святилище Ганрю и рьяно оберегался его служителями.

– Вы знаете, что это за святилище? – спросила Уми, хотя сердце уже подсказывало ей ответ.

– Разумеется, – печально улыбнулся Дзиэн. – В его названии уже скрыто послание для тех, кто хорошо знает легенды о Великом Драконе. Это святилище Луноликой Радуги. И я – последний хранитель Глаза Сэйрю.

Вид у старика был серьёзным и не на шутку встревоженным. Морщинки больше не лучились возле тёмных глаз священника – на лице Дзиэна не было ни намёка на улыбку. Выходит, он не шутил и каждое сказанное им слово было правдой.

Вот только Уми с трудом верилось в то, что Великий Дракон – древнее и могущественное существо, один из четверых маморига́ми, богов-хранителей, – мог вот так запросто оставить людям свой Глаз, наделённый столь могущественной силой менять судьбы живых и даже мёртвых. Как вообще, скажите на милость, можно изменить судьбу мертвеца? Неужели Глаз способен оживить усопших?

Существование подобных сил попросту не укладывалось в голове, но вслух свои сомнения Уми решила пока не высказывать. Стоило выслушать старика до конца, прежде чем делать окончательные выводы.

– Почему вы рассказали нам об этом? – Ямада задал вопрос, который тревожил и Уми. – Как я понял, местонахождение Глаза Дракона – это большая тайна.

– Была ею когда-то, – покачал головой Дзиэн. – Кроме меня каннуси Кодо, да сохранит Владыка его душу, был единственным, кто знал о Глазе Дракона. Поэтому мы оба понимали, что означал пожар в святилище Речного Покоя. Кому-то ещё стало известно о том, что Глаз Дракона спрятан в Ганрю. И этот человек жаждет найти Глаз до такой степени, что не остановится ни перед чем, даже перед убийством. Святилища Речного Покоя и Поющих Сверчков были одними из самых старых в городе, так что неудивительно, что отступник решил начать именно с них. По-видимому, он не знал той легенды о Сэйрю, которую я рассказал вам, иначе сразу заявился бы в святилище Луноликой Радуги. Но рано или поздно он доберётся до него, и в одиночку мне не удастся уберечь Глаз. Я уже стар, и силы мои давно не те, что были когда-то. Мне некому передать бремя хранения Глаза – с каждым годом людей со способностями к колдовству рождается всё меньше, и потому я так и не сумел найти себе достойных учеников. Но Дракон одарил меня своей милостью, и наши с вами пути сошлись тем вечером у святилища Поющих Сверчков. Да, я потерял старого друга, но вместо этого отыскал вас двоих. Ты, Горо, был учеником светлейшего Гёки, и потому в твоей надёжности я не сомневаюсь. Как и в том, что ты возьмёшься обучать колдовству Уми, чтобы она впоследствии сумела разделить с тобой бремя хранителя Глаза…

– Минуточку, – решилась прервать старика Уми. – С чего вы взяли, что я вообще владею какой бы то ни было силой? Вы же сами говорили мне вчера, что она пробуждается не у всякого.

– Так и есть, – закивал Дзиэн и улыбнулся. – Но, если мои старые глаза не подводят меня, сегодня твоя сила сияет ярче, чем накануне. Что же могло разбудить её?

С этими словами старик повернулся к Ямаде, словно ожидал от него каких-то пояснений.

– Вода, – только и ответил монах, на что старик закивал ещё более рьяно:

– Так я и думал.

Уми с трудом подавила в себе желание продолжить расспросы. Сейчас было не время выяснять всё, чего недоговаривали ей эти двое. Для начала стоило решить куда более насущную и важную проблему.

– Значит, вы хотите, чтобы мы нашли Глазу новое убежище, – проговорила Уми. – Спрятать его там, где колдун-отступник до него не доберётся.

Каннуси кивал в такт каждому её слову.

– Всё верно. К тому же Горо точно знает, куда следует отнести Глаз Дракона. Там до поры алчные искатели не сумеют до него добраться.

Ямада нахмурился. Похоже, он понял, к чему клонил каннуси.

– Я не смогу вернуться в обитель, – покачал головой монах. – Я бы и рад помочь, но мне туда дорога заказана.

– У обиды долгая память, но иногда следует вовремя отринуть её, чтобы она не мешала незамутненности нашего взгляда, – мягко возразил Дзиэн.

– Боюсь, что нынешний настоятель обители будет на этот счёт иного мнения, – усмешка Ямады отдавала неприкрытой горечью, и отчего-то Уми стало жаль монаха. Должно быть, он неспроста отправился в странствия – даже среди священных стен монастыря могло найтись место зависти, подлости или ненависти. – К тому же у меня есть обязательства перед молодой госпожой Хаяси. Вы видели проклятую метку-тата́ри на её предплечье. Я дал слово, что помогу избавиться от проклятия, и до тех пор не покину Ганрю.

Татари[18]… Отчего-то само это слово вызвало невольную дрожь, словно Уми ощутила всю заложенную в него злую силу, на пути которой она невольно оказалась. Но сдаваться этой силе, как и проклятию, которое она несла в себе, Уми точно не собиралась. Она не была бы дочерью своего отца, если бы позволила врагу одержать верх так просто.

Кем бы ни был этот-колдун отступник, он хочет отыскать Глаз. А раз так, то стоило по возможности усложнить ему поиски и тянуть время столько, сколько понадобится, чтобы снять проклятие. Только тогда Ямада сможет с чувством выполненного долга покинуть Ганрю и надёжно спрятать Глаз Дракона.

А заодно и увести за собой тех, кто ищет Глаз и сеет смуту в городе…

– Что же, значит, поищем другой путь, – со смирением принял отказ Ямады Дзиэн. – Наверняка, если хорошенько подумать, для Глаза отыщется не менее надёжное убежище, чем обитель.

Ямада кивнул, не поднимая глаз. Больше к этой теме они не возвращались.

Лодка тем временем развернулась перед самым мостом Нагамити и отправилась в обратный путь. Мужик отложил весло и отдыхал, облокотившись на корму. Он то и дело с любопытством косился на своих пассажиров – похоже, до него и впрямь не долетало ни слова из их разговора. Колдовство Дзиэна работало на совесть.

– Есть ещё кое-что, что вам следует знать, – снова заговорил Дзиэн. – Когда Глаз покинет стены святилища Луноликой Радуги, он окажется очень уязвим. Приближается Обон, и в этом году первая ночь праздника придётся на Хякки Яко, Ночной Парад Сотни Демонов. Все ёкаи спустятся с окрестных гор, покинут свои тайные жилища и отправятся в путь, к Лесу Скрытой Силы, чтобы вознести почести княжескому роду Содзёбо.

– Я уже слышала это имя, – припомнила Уми. – Получается, эти князья – тэнгу, раз живут в Лесу Скрытой Силы?

– Насколько я слышал, в этом месте обитают не только тэнгу, но и многие другие сильные ёкаи, – ответил Дзиэн. – Но насчёт правящего рода Содзёбо ты права, они и впрямь тэнгу. Это очень древние, гордые и могущественные духи, правящие всеми ёкаями Тейсэна вот уже не одно столетие.

– И откуда вы столько знаете о жизни духов?

– Последние годы я чаще общался с ёкаями, чем с людьми, – печально улыбнулся старик. – Святилище Луноликой Радуги очень старое, и с каждым годом прихожан у него становится всё меньше. Молодые люди предпочитают посещать более богатые и удобно расположенные храмы, а старики с годами уже не могут ходить так далеко, как прежде… Так вышло, что в какой-то момент я неделями не видел людей – жил затворником в большом городе. Но я ни разу не чувствовал себя одиноким. На храмовой земле обитает множество ёкаев, и некоторые из них помнят даже те времена, когда Ганрю был большой деревней. Я мог целыми днями вести беседу с такими духами – не сказать, чтобы в моём лице они обрели интересного собеседника, но я всегда охотно делился с ёкаями знаниями о людях. Многие духи недолюбливают нас, но большинство всё же преисполнены больше любопытства, чем настороженности, чему я не мог не порадоваться…

Но довольно отвлечённой болтовни. Вижу, мы скоро вернёмся к исходной точке нашего небольшого плавания, так что теперь я буду краток. В ночь, на которую выпадает Хякки Яко, ёкаи становятся намного сильнее, чем прежде. Вот почему издревле существовало поверье, что во время празднований, которые устраивают духи, не стоит покидать стен дома, чтобы не попасться на пути процессии, – иначе живым из неё не выбраться.

До начала Хякки Яко Глаз Дракона должен покинуть город. Иначе духи учуют его силу и наверняка попытаются завладеть им.

– Значит, у нас есть всего четыре дня с учётом нынешнего, чтобы снять проклятие с молодой госпожи Хаяси, – проговорил Ямада, и лицо его помрачнело.

У Уми невольно сжалось сердце. Быть может, стоит рассказать о корне железного дерева, который добыл для неё Сан? Вдруг это как-то поможет?

Но не успела она и рта раскрыть, как лодка уже причалила. Однако мужик не спешил привязывать её, чтобы посудину не отнесло течением. Взгляд его расширенных от изумления глаз устремился куда-то вдаль, где над черепичными крышами квартала Фурумати поднимался чёрный столб дыма.

– Что такое горит-то там? – проворчал он себе под нос, сбросив оцепенение. – Что ни день, так новая напасть…

Мужик засуетился, привязывая лодку, а трое его пассажиров замерли и не спешили подниматься на причал. На лице Ямады читалась сложная смесь чувств из замешательства и крайнего изумления. Дзиэн же не мог оторвать застывший взгляд от столба дыма, который тянулся ввысь, словно трещина в небе.

– Это то, о чём я думаю, да? – едва слышно выдохнула Уми.

– Отступник догадался обо всём раньше, чем я предполагал, – в голосе каннуси звенела обречённость. – Святилища Луноликой Радуги больше нет.

Глава 17. Рюити

Нобору собирался покинуть балаган, пока не рассвело. Священнослужители по обыкновению просыпались рано, и потому Нобору следовало поспешить – вдруг каннуси Дзиэн задумает куда-то улизнуть? Рюити не намеревался выпускать этого старика из виду, пока не разузнает, зачем тот явился вчера на пожарище в столь поздний час. Только очень веская причина могла подтолкнуть Дзиэна на этот шаг.

Например, страх, что его тайну могут раскрыть.

– Я в-всё сделал, ка-ак вы велели, – отчитался Нобору. – Ма-альчишка больше никому ничего не ра-асскажет.

Рюити удовлетворённо закивал. Он нисколько не сомневался в том, что Нобору и на сей раз не подведёт его. Теперь не стоило опасаться, что кто-то сумеет узнать в молодом владельце балагана поджигателя святилищ и убийцу каннуси.

Но расслабляться пока было рано. Несмотря на то, что госпожа Тё велела наблюдать за стариком-каннуси до вечера, у Рюити было на этот счёт иное мнение. Дни летели друг за другом быстрее, чем вереница гусей в небе. Приближался Обон, а с ним и Хякки Яко, во время которого сила Глаза должна была многократно возрасти. Когда, как не в первую ночь Обона, стоило воспользоваться силой, заключённой в Глазе Дракона? Когда ещё, как не в ночь пробуждения древних сил от долгого сна, можно изменить собственную судьбу?

Рюити твёрдо знал, что надо делать. Он уже давно всё для себя решил.

Найти Глаз до Обона.

Надёжно спрятать его.

И самое главное – избавиться от притязаний на Глаз самой патронессы. Это было самой сложной частью его задумки, но Рюити столько раз лгал, и госпоже Тё в том числе, что уже сам почти разучился отличать истину от искусно сплетённого вранья.

– Разыщи этого Дзиэна и не спускай с него глаз, – наставлял Рюити своего помощника, пока тот цеплял на пояс кинжал с отравленным лезвием. – А как только старик или его ученики куда-нибудь отлучатся, дай мне знать.

С этими словами Рюити протянул Нобору небольшой туго завязанный мешочек. Он был таким лёгким, почти невесомым, что глаза помощника расширились от удивления.

– Что это та-акое, господин Араки?

– Всего лишь мёртвый мотылёк, – ухмыльнулся Рюити. – Но одна капля крови способна вернуть его к некоему подобию жизни. Я даю его тебе на случай, чтобы быстро со мной связаться. Когда крылышки мотылька засияют синим, озвучь ему своё послание и имя того, кому оно предназначено. Надеюсь, ты ещё не забыл, как меня зовут?

У Нобору напрочь отсутствовало чувство юмора, поэтому он со всей серьёзностью покачал головой.

– Обращайся с нашим маленьким почтальоном осторожно: если поломаешь ему крылья, далеко улететь он не сможет.

Нобору закивал. Хотя его и пугало колдовство, ослушаться приказа он не посмел. Зажав мешочек между пальцами, словно опасного и ядовитого паука, Нобору спрятал его за пазухой, в одном из внутренних карманов, где хранил кучу всяких мелочей, которые могли оказаться полезными во время вылазок.

Следом Рюити протянул Нобору ещё и маленькое карманное зеркальце. Дешёвая вещица, такие на рынке можно было найти на каждом прилавке, где торговали украшениями. Лицо помощника вытянулось от изумления, но зеркальце он всё же взял и внимательно выслушал, что с ним требовалось сделать…

Он отпустил Нобору только когда убедился, что тот всё запомнил правильно. Любая, даже самая маленькая ошибка теперь могла дорого обойтись им обоим.

Рюити немного постоял на пороге шатра. Утренний воздух был прохладен и свеж, ветер приносил с гор запах хвои и шероховатой сосновой коры. Его шатёр стоял рядом с деревянными подмостками. Здесь устраивались представления, так что сцена была самым сердцем этого места – или, говоря более привычным для колдунов языком, средоточием жизненной силы балагана.

Перед подмостками раскинулась поросшая вытоптанной травой поляна. Этим вечером на неё должно было набиться полно народу. Горожане встретили заезжий балаган теплее, чем ожидал Рюити, и потому с самого первого дня от посетителей не было отбоя. Даже градоправитель Ганрю любезно пожаловал балагану внушительную сумму, на которую решено было устроить большой праздник, приуроченный ко дню основания города.

Раньше госпожа Тё с большой осторожностью принимала деньги и прочие щедрые подарки от местных богачей, которые явно намеревались использовать балаган в своих интересах. Но Рюити полагал, что господина Окумуру патронесса знала очень хорошо – должно быть, с ним она тоже вела дела в Ганрю много лет назад, когда балаган приезжал сюда в последний раз.

Рюити покосился на шатёр госпожи Тё, разбитый на противоположной стороне от подмостков. Похоже, патронесса вернулась раньше обещанного. Из-под полога её шатра тянулся знакомый приторный запах благовоний, в который вплетались терпкие табачные нотки. Госпожа Тё часто курила, но делала это только в шатре, вдали от посторонних глаз. Она надёжно скрывала тайну, спрятанную под белой маской.

Вскоре у колодца показалась Цуна с двумя пустыми вёдрами, которые она несла на сгибе локтя. Девушка выглядела ещё бледнее, чем обычно, – должно быть, госпожа Тё совсем замучила её своими капризами. Других прислужниц патронесса брать отказывалась – она была очень мнительной и никому безоговорочно не доверяла. Так что, когда госпожа Тё была особенно не в духе, её гневное брюзжание приходилось выслушивать одной лишь Цуне. Как и выполнять все многочисленные прихоти своей госпожи.

Наполнив оба ведра, Цуна скрылась в шатре патронессы. Должно быть, та решила принять с утра ванну. И точно, вскоре Цуна снова оказалась у колодца с теми же вёдрами – и так повторялось раз за разом до тех пор, пока, по-видимому, не набралось достаточно воды для купания.

Рюити хорошо знал привычки госпожи Тё, и потому был уверен в том, что до часа Козы[19] она не покинет своего шатра. Это ему было только на руку. Если наблюдение Нобору и впрямь принесёт свои плоды, ему придётся на какое-то время отлучиться и пустить приготовления к празднику на самотёк. И лучше бы патронессе не знать о том, куда он собирался отправиться…

С полевой кухни уже потянуло жареным омлетом и сладкими бобами, которые Рюити на дух не переносил. За повара у них была Ханако, дрессировщица зверей, – хотя все её успехи ограничивались только тем, что она прикормила нескольких бродячих котов и научила их ходить на задних лапах. Родом она была откуда-то с юга – о себе повариха-дрессировщица никогда толком не рассказывала, а на большем Рюити и не настаивал. Ему хватало и того, что эта женщина старалась засунуть свои проклятые бобы даже в мисо-суп: она любила их настолько же сильно, насколько Рюити – ненавидел. Сколько раз он просил, грозил и даже умолял её не класть бобы в его тарелку, но Ханако была неумолима. Поэтому бобы продолжали преследовать Рюити в каждом блюде, выходившем из-под рук поварихи-дрессировщицы, и он уже почти смирился с тем, что за все годы своего пребывания в балагане ему так и не удастся наесться досыта.

Вложив в протяжный вздох всю охватившую его безысходность, Рюити побрёл в сторону кухни. День обещал выдаться непростым, так что следовало подкрепить силы – пускай даже и ненавистными бобами. Вряд ли Рюити удастся спокойно пообедать, а уж об ужине в сегодняшней кутерьме не следовало и помышлять.

– Что-то ты сегодня рано начала, Ханако, – услышал Рюити на подходе к кухне дребезжащий старческий голос.

Дед Иса́о и его внучка До́ко уже стояли под навесом, где крутилась взмокшая повариха. Они всегда вставали ещё затемно и отправлялись ловить рыбу. Доко очень любила смотреть, как бьётся на суше умирающая рыбина, а старик, хоть и мучился полночи от бессонницы и засыпал только за час перед рассветом, похоже, просто не мог отказать своей любимице в такой простой радости, как наблюдать чью-то мучительную смерть.

Милая семейка, ничего не скажешь.

– Госпожа Тё поручила мне кой-какое важное дело, вот я и решила закончить тут побыстрее, – затрещала в ответ Ханако.

Рюити замер чуть поодаль, за одним из шатров, стараясь до поры не попадаться на глаза всей собравшейся под навесом троице. Чтобы патронесса поручила что-то этой старой корове? Да ещё и важное? Скорее, это Ханако решила выдать желаемое за действительное, и никак иначе.

Но всё равно следовало выяснить, в чём заключалась просьба госпожи Тё. Рюити ощутил смутное беспокойство от того, что патронесса могла что-то заподозрить и перестать ему доверять, как раньше. Только этого сейчас не хватало! Только не теперь, когда он близок к Глазу как никогда прежде…

Однако из отрывистой беседы Ханако и деда Исао больше ничего полезного подслушать не удалось, поэтому Рюити поспешил покинуть своё убежище, чтобы не терять понапрасну время.

Стоило всей троице заметить его приближение, как они тут же согнулись в поклоне. Ханако всё ещё держала в руках глиняные миски, куда собиралась накладывать рис. Дед Исао тихонько закряхтел себе под нос – должно быть, с возрастом боли в спине мучили его всё сильнее.

И даже Доко склонилась перед Рюити, хотя он каждый раз гадал, как девчонка умудрялась удерживать равновесие без обеих рук и не падать лицом в придорожную пыль. Пустые рукава её кимоно дед Исао всегда завязывал в красивые банты на том месте, откуда должны были расти руки. Старик говорил, что Доко уже родилась такой, так что другой жизни девчонка не знала и потому об утрате, очевидно, не скорбела. По её лицу вообще сложно было понять, о чём она думает и думает ли вообще, – разговаривала Доко лишь со своим дедом, а когда к ней обращался кто-то другой, она замыкалась в себе и делала вид, что не понимает ни слова. Тем сложнее было поверить в то, какой чудесный был у девчонки голос: когда она пела под заунывный аккомпанемент флейты, на которой играл дед Исао, на глаза многих слушателей наворачивались слёзы. Даже Рюити голос Доко иногда пронимал до самой глубины души, словно напоминал о том, что он давным-давно потерял…

В своё время госпожа Тё нанимала на работу в балаган странных людей чуть ли не со всей империи Тейсэн. Надо отдать должное её извращённому чувству прекрасного, личности в балагане подобрались очень… незаурядные. На фоне той же нелюдимой и безрукой Доко с чудесным голоском даже рябая и немая Цуна могла показаться обычной деревенской простушкой.

– Не ожидали увидеть вас в такую рань, господин Араки, – проскрипел дед Исао.

– Дела-дела, – отмахнулся Рюити, нацепив на себя самый важный вид. – Сегодня поем у себя, не буду вас смущать своим присутствием.

Повариха тем временем начала суетиться и греметь тарелками. Рюити подозревал, что она опасалась его. Это объясняло бы тот факт, почему она всегда приходила в страшное волнение, стоило ему оказаться где-то поблизости.

Чтобы хоть как-то скрасить ожидание, Рюити обратился к деду Исао:

– А вы, я погляжу, не изменяете своим привычкам, – он кивнул на ведро в руке старика, на дне которого лежали две печальные дохлые рыбины.

– Внучка моя больно уж любит рыбку, – ухмыльнулся Исао в пожелтевшие от табака усы. – Вот и балую ребёнка, чем ками наградили…

Всё это время Доко смотрела на Рюити не мигая, отчего ему окончательно стало не по себе. Одним демонам было ведомо, что на уме у этой девчонки. Убраться бы отсюда поскорее, но прежде надо забрать свою еду. Владыка бы побрал эту Ханако, и чего она там столько возится?

Словно ощутив, в каком нелестном для неё направлении стали двигаться мысли Рюити, Ханако повернулась к нему и протянула поднос с двумя тарелками и небольшим пузатым чайничком.

– Простите за ожидание. Я тут вот чаю вам заварила…

Она сделала многозначительную паузу и… зарделась!

Рюити помотал головой, словно пытаясь отогнать охватившее его наваждение. Даже если бы Ханако была лет на двадцать помоложе, у них бы точно ничего не вышло. Вряд ли она даже в ту пору блистала красотой.

– Спасибо за заботу, – выдавил улыбку Рюити и направился к себе, провожаемый поклонами артистов.

Опустившись за низенький столик, он неспешно приступил к трапезе. Дед Исао любил поболтать, так что до его ухода Ханако не оставит кухню и не сможет выполнить поручения госпожи Тё.

Удивительно, но на сей раз Рюити не попалось ни одного боба – даже в варёном рисе, на который Ханако положила большие куски омлета и жареной рыбы. Можно ли это счесть добрым предзнаменованием на весь грядущий день или же то было явное свидетельство волнения поварихи, которое, как выяснилось, ничуть не было вызвано страхом перед ним?..

Рюити передёрнуло от этих мыслей, и он решил запить их чаем. Но к тому времени напиток успел настояться и стал таким горьким, что Рюити прошибло на слезу.

Вот как крепка порой бывает женская любовь…

* * *

Когда Рюити снова пришёл к навесу, где располагалась кухня, там уже никого не было. Похоже, сегодня деду Исао понадобилось меньше времени, чтобы наболтаться всласть, демоны бы его побрали!

Оставив поднос с пустой посудой на столе, Рюити отправился на поиски Ханако. Вряд ли госпожа Тё отправила бы неповоротливую повариху с каким-либо поручением в город. Значит, Ханако всё ещё оставалась в балагане, и Рюити намеревался непременно отыскать её.

Вдруг он ощутил неприятное покалывание в левой ладони. Рюити опустил глаза и увидел, как на коже расцвела и тут же исчезла нить, сплетённая из мелких иероглифов. Похожие он выписывал на защитном куполе, который несколько дней назад возвёл вокруг шатра, где держали пленных ёкаев.

И теперь туда проник кто-то чужой. Ханако? Но что ей могло там понадобиться? Она не обладала даже слабым отголоском силы и потому не могла видеть духов. Зачем же госпоже Тё посылать её к ёкаям? Разве что…

Озарённый неприятной догадкой, Рюити прибавил шаг. Питаться едой из человеческого мира могли не все духи, но вот подпитаться духовными силами самих людей… Пленных ёкаев не кормили уже несколько дней, и даже Рюити не брался гадать, чем могла окончиться встреча оголодавших, пускай и запертых в клетках духов с человеком, который даже не мог увидеть их и хоть как-то защитить себя.

Сорваться на бег он не мог, чтобы не привлекать к себе внимание артистов и работников, которых с каждой минутой становилось всё больше. Обитатели балагана просыпались один за другим и готовились встречать новый день.

До окраины палаточного городка Рюити добрался довольно быстро. Вот и шатёр с духами, невидимый глазу тех, кто не владеет колдовской силой. Вокруг не было ни души, но из шатра доносился знакомый женский голос. «Нашлась пропажа», – мрачно подумал Рюити. Должно быть, госпожа Тё дала поварихе какой-то амулет, с помощью которого ей удалось найти шатёр и попасть внутрь.

Неожиданно монотонный бубнёж Ханако перешёл в крик, и Рюити со всех ног бросился к шатру. Когда он поднял полог, в него врезалось нечто крупное и мохнатое. Обезьяна! Несмотря на неожиданное столкновение со зверем, Рюити быстро удалось взять себя в руки и схватить обезьяну за загривок. Она попыталась укусить его, за что сразу получила по морде. Глаза обезьяны загорелись ненавистью, и в их глубине Рюити увидел знакомый синеватый отблеск…

Цепь, спрятанная в складках пояса, беспокойно шевельнулась, почуяв тревогу Рюити. Обезьяна оказалась не просто диким зверем, который случайно забрёл в балаган. Увидев отблеск силы в её глазах, Рюити понял, кто был перед ним.

Недавно госпожа Тё посылала своего духа-торико́[20] в императорский дворец, чтобы тот разыскал легендарный меч Фусецу. Говорят, он принадлежал первому императору из рода Дайго и был отлит из золотого рога самого Сэйрю. Но когда торико пытался выпытать у наследного принца, где находится меч, тот вдруг обратился обезьяной и сбежал.

Торико пришлось занять место принца, чтобы никто ничего не заподозрил. А поиски беглеца велись несколько дней – и только теперь, очевидно, увенчались успехом.

«Не могу сказать, что я рад знакомству, ваше высочество», – усмехнулся про себя Рюити, упиваясь ненавистью и беспомощностью того, у кого ещё совсем недавно было всё, чего только могла пожелать душа. Если бы сам Рюити обладал хотя бы половиной того влияния, которое имел будущий правитель империи, он бы не ошивался в этом ками проклятом местечке на самых задворках империи.

Ему не потребовался бы Глаз Дракона, чтобы изменить свою судьбу.

Перед ним возникла запыхавшаяся Ханако. Когда она увидела, что беглец пойман, на лице её отразилось облегчение. Но Рюити смерил Ханако уничижительным взглядом, отчего её улыбка тут же угасла.

– Ах, господин Араки! – просипела она. – Как хорошо, что вы здесь!

– Похоже, звери совсем перестали тебя слушаться, Ханако, – холодно проговорил Рюити. – Берегись. Если ты перестанешь приносить этому месту пользу, госпожа Тё очень… огорчится.

Ханако начала было бормотать что-то в своё оправдание, но Рюити больше не желал тратить на неё время.

– Убирайся отсюда, – бросил он. – И не смей сегодня попадаться мне на глаза, иначе я за себя не ручаюсь.

* * *

Разговор с наследным принцем был коротким и неприятным. Они расстались, питая ещё большую неприязнь друг к другу, чем в самом начале знакомства. Наглый и надменный мальчишка, он посмел угрожать ему казнью!

«Как бы вас не казнили раньше, ваше высочество», – усмехался про себя Рюити, с трудом сдерживаясь, чтобы не сказать этого вслух. Не стоило совсем уж запугивать принца – он наверняка мог ещё пригодиться.

Но о местонахождении Фусецу мальчишка и впрямь ничего не знал. Госпожу Тё наверняка огорчит это известие, хотя Рюити до сих пор не мог взять в толк, зачем патронессе понадобился меч. У неё уже было несколько чешуек Дракона, которые они с Рюити отыскали после долгих лет поисков, а теперь она намеревалась завладеть и Глазом, и Фусецу.

Могло сложиться впечатление, что госпожа Тё была настолько одержима Драконом, что пыталась отыскать и присвоить себе всё, что когда-то принадлежало ему. Но на деле, как полагал Рюити, всё обстояло куда проще: госпоже Тё нужна была лишь сила, заключённая в этих сокровищах.

Чешую и меч, если ей всё-таки удастся узнать о том, где он спрятан, пускай патронесса забирает себе. Но вот Глаз… Его силой Рюити не собирался делиться ни с кем – и даже собственная смерть не остановила бы его, ведь Глаз Дракона мог менять судьбы и мёртвых тоже.

А чего ещё может пожелать мертвец, как не вернуться к жизни – той жизни, которую он захочет?..

Погрузившись в размышления, Рюити прохаживался по балагану и невидящим взглядом смотрел, как ведутся приготовления к празднику. Несколько работников протягивали гирлянду из бумажных фонариков над главной «улицей», которая вела от ворот балагана до самых подмостков. Со всех сторон доносились обрывки фальшиво и наспех сыгранных мелодий – то артисты готовились к выступлению. Кто-то репетировал танцевальные движения, откуда-то издалека долетел чистый голосок Доко – должно быть, они с дедом Исао тоже решили повторить свой номер.

Госпожа Тё всё не показывалась, что не могло не вселять надежду на то, что до самого праздника Рюити не будет иметь счастья лицезреть её опостылевшую маску. Должно быть, вчерашний визит к градоправителю Ганрю сильно утомил патронессу. В последние годы она редко куда-то выбиралась, а после всегда отсиживалась у себя, восстанавливала силы…

Из размышлений Рюити вывело лёгкое прохладное прикосновение к щеке. Скосив глаза, он увидел синеватый отблеск, исходивший от крылышек мотылька – то пришло известие от Нобору.

Сделав вид, что хочет почесать висок, Рюити незаметно и осторожно поймал мотылька в кулак и зашёл в ближайший шатёр, где только начали выставлять чучела диковинных зверей, привезённые из-за моря. От самого порога на него оскалилось какое-то змееподобное чудовище с шипастой головой. Рюити порадовался, что эта тварь давно издохла и теперь никому не сможет причинить вреда.

Убедившись, что в шатре он был один, Рюити разжал кулак. Мотылёк, трепеща крылышками, завис в воздухе прямо на уровне его глаз.

– Я – Рюити Араки, – вполголоса, но твёрдо произнёс он имя, под которым его знали в балагане, но которое ему не принадлежало. Но мотыльку-почтальону достаточно было услышать имя получателя, чтобы передать послание. – А теперь говори.

По тельцу и крылышкам мотылька прокатилась волна синевы, и в шатре раздался бесплотный голос Нобору:

– Господин А-араки, вы ве-елели сказать, когда ка-аннуси отлучится. Он только что у-ушёл, и никого здесь бо-ольше нет, в святилище пусто…

Когда сообщение прозвучало полностью, мотылёк вдруг вспыхнул и обратился в прах. Рюити едва успел подставить ладонь, чтобы собрать всё до последней крупицы: прах мотылька-почтальона был ему ещё нужен.

Недолговечное это было колдовство, что поделать. Но свою работу оно выполняло исправно – наверняка с тех пор, как Нобору отправил мотылька, прошло не больше нескольких минут. Кровь, оживившая насекомое, наполнила его силой, которая давала возможность быстро перемещаться на небольшие расстояния. Даже птице потребовалось бы больше времени, чтобы добраться до балагана, поэтому это заклинание было просто незаменимым.

Особенно для того, кто планирует совершить очередной поджог святилища – и на сей раз избежать ненужных жертв и свидетелей.

Никем не замеченный – пока что приготовления к празднику шли своим ходом и вмешательство хозяина балагана не требовалось, – Рюити выскользнул из шатра и поспешил к себе. Вряд ли каннуси осмелился бы оставить святилище без присмотра надолго, так что дорога была каждая минута.

Откинув полог своего шатра, Рюити плотно завесил его. Не разжимая кулака, чтобы не просыпать пепел, оставшийся от мотылька, он прижал его к цепи, спрятанной в складках пояса, а свободной рукой плавно провёл по пологу сверху вниз. Губы Рюити зашевелились, на дне тёмных глаз блеснул и тут же погас синеватый отблеск.

Рюити не хотел, чтобы его отсутствие заметили, и потому придумал, как обезопасить себя. Теперь любого, кто подойдёт к пологу шатра в его отсутствие и попытается войти внутрь, будет ждать иллюзия строгого голоса Рюити Араки, который велит визитёру подыскать более удачное время для разговора. Конечно, особенно настырные посетители, прорвавшись внутрь, будут крайне удивлены, не обнаружив хозяина балагана на месте, но от колдунов, говорят, и не такого можно было ожидать…

Он достал из рукава точно такое же зеркальце, которое утром вручил Нобору, и положил его на комод. На стекло Рюити аккуратно высыпал пепел мотылька – он припорошил зеркало, словно лёгкий налёт пыли.

Теперь следовало позаботиться о внешнем виде. Рюити присел и выдвинул самый нижний ящик комода, где лежали аккуратно сложенные застиранные и латаные рубахи и старые кимоно неопределённого цвета – так сильно они когда-то выгорели на солнце. Кем были предыдущие владельцы этих вещей, Рюити не интересовало – как и Нобору, которого он раз за разом посылал к старьёвщику, чтобы пополнить запасы неприметной одежды. Помощник не задавал лишних вопросов и неизменно возвращался с целым узлом кимоно, рубах и даже штанов-хакама, которые ещё совсем недавно носили другие люди.

Никто не должен был узнать, что молодого хозяина балагана видели возле очередного сгоревшего святилища. А кто станет присматриваться к крестьянину в лохмотьях, спокойно бредущему вдоль дороги с котомкой за плечами и кланяющемуся всем хорошо одетым прохожим?

Переодевшись и низко надвинув на лицо соломенную шляпу, Рюити прицепил к поясу клетку с бабочками-огнёвками, которых брал с собой на каждое дело – именно так он называл поиски Глаза. Самому управиться с огнём Рюити было бы не по силам: стихия металла, к которой он обращался при колдовстве, была слабее огня. Так что в особых случаях приходилось использовать заклинания, придуманные госпожой Тё. Магия крови давала ей возможность равным образом обращаться ко всем стихиям, но ни одну из них патронесса не слышала так же ярко, как Рюити ощущал зов металла…

Наконец, когда со сборами было покончено, Рюити склонился над зеркалом, усыпанным прахом, и прошептал:

– Укажи мне путь.

От его дыхания прах, усыпавший стекло, не разлетелся, а наоборот, будто бы провалился внутрь. По зеркалу прошла рябь, словно по шёлковой ткани, и затем в глубине его что-то замерцало. Это не было отражением глаз Рюити – нет, то было нечто иное, более глубокое и древнее, чью смутную тень можно увидеть на дне старого пруда или в глубине остекленевших глаз мертвеца.

Госпожа Тё несколько лет назад показала ему эту дорогу, которую называла Тропой Осколков.

«Знаешь, почему люди избавлялись от зеркал, принадлежавших когда-то умершим? – говорила она. – Они верили, а многие и продолжают верить до сих пор, что тень усопшего может поджидать тебя в отражении такого зеркала – и утянуть за собой. Зеркала, как и вода, обладают памятью, Рюити, только не такой долговечной. Стоит тебе оказаться по ту сторону зеркала, как на нём тут же начнёт змеиться первая трещина. И чем дольше пробудешь внутри, чем дольше проплутаешь в поисках верной дороги, что выведет тебя обратно, тем больше будет становиться этих трещин – пока зеркало не разобьётся само по себе. Если до того времени ты сумел выбраться, считай – повезло. А если нет – станешь одной из тех теней, что мелькают на самом краю видимости. Стоит только скосить глаза, и ты увидишь их – души тех несчастных, кого пожрала Тропа Осколков. И по сей день они скитаются в поисках обратной дороги – и не находят её…»

Казалось бы, не прошло и одного вдоха, как Рюити склонился над зеркальцем, – и вот он уже стоял по другую его сторону. Первая трещина с оглушительным грохотом прорезала мутную гладь стекла, за которой ещё виднелся полоток его шатра, и Рюити вздрогнул. Нужно спешить.

Прах мотылька, которым он усыпал зеркало, тоже оказался по эту сторону. Только теперь песчинки праха отливали синевой, словно искры от колдовского огня, и танцевали в окружавшей Рюити тьме. Эти искры должны были указать дорогу к другому зеркалу, которое было у Нобору. Если помощник всё сделает правильно – а он уже не раз на деле доказывал свою сообразительность, – то Рюити удастся выбраться с Тропы Осколков живым.

Искорки праха выстроились перед Рюити в некое подобие путеводной нити, ведшей всё дальше во мрак. Он следовал за ней, сосредоточившись на синеватых отблесках магии, которая умирала на его глазах с каждой затухающей во тьме искрой. Рюити вдруг с горечью подумал о том, что так, должно быть, потихоньку умирал и он сам, подтачиваемый собственным колдовством – безжалостной силой, которая только брала и почти ничего не отдавала взамен…

Вскоре откуда-то сбоку послышался недовольный бубнёж, но Рюити даже бровью не повёл, чтобы не отвлекаться и не упустить из виду тропу. Ещё немного, и отдалённый гул чужих голосов начал доноситься отовсюду – то были люди, находившиеся по ту сторону всех зеркал, что встречались Рюити на пути. Госпожа Тё учила не вглядываться и не вслушиваться в то, что показывали зеркала, – это лишь отняло бы драгоценное время, которого на Тропе Осколков и так было отмерено немного, и наверняка сбило бы с пути.

И Рюити продолжал идти. Синие искры рассыпались перед ним и таяли, словно россыпь Чешуи Сэйрю, которую они с патронессой нашли далеко в горах много лет назад.

Наконец он услышал то, чего так ждал. Сначала голос больше напоминал тихий шёпот, который слышишь на краю сознания, когда мучаешься от горячки. Шёпот этот вплетался в доносившееся со всех сторон бормотанье, и потому Рюити не сразу удалось разобрать в нём имя, которое ему не принадлежало.

Сияние искорок стало совсем уж тусклым, а где-то позади на стекле оставленного на комоде зеркала с жутким грохотом прошла ещё одна трещина.

– …дин Араки!

Рюити прибавил шаг. Впереди неясно замерцало какое-то светлое пятно – это могло быть очередное зеркало, которое следовало обойти стороной. Или же единственный выход с Тропы Осколков, по ту сторону которого его ждали Нобору и опустевшее святилище, где ему, может, хотя бы на этот раз удастся отыскать то, что помогло бы всё исправить…

– Господин Араки!

На сей раз Рюити узнал голос помощника – Нобору в точности исполнял то, что ему велели, и звал его не переставая.

Светлое пятно становилось всё ближе, и теперь сомнений в том, что голос Нобору исходил именно оттуда, у Рюити не оставалось. Искр на его пути больше не было – прах мотылька, оживлённого кровью Нобору, окончательно рассеялся во тьме Тропы Осколков. Но свою задачу он выполнил и довёл Рюити почти до самого конца пути.

Подобравшись к зеркалу почти вплотную, Рюити едва не вскрикнул. Позади него снова затрещало стекло, да так громко, что на какой-то миг Рюити перестал слышать всё, что происходило вокруг. Он видел огромное и несуразное лицо Нобору, уставившегося в зеркало и звавшего его. Губы помощника шевелились, но до Рюити не долетало ни звука, словно он вдруг оказался глубоко под водой.

Рюити не услышал, но почувствовал, как по зеркалу, оставленному позади, начала змеиться четвёртая и последняя трещина. Он выхватил кинжал, притороченный к поясу, и полоснул себя по ладони. Крови оказалось неожиданно много. Когда Рюити приложил взрезанную ладонь к зеркалу, за которым его всё ещё продолжал звать Нобору, кровь медленной струйкой скатилась вниз, словно тёмная слеза…

За спиной раздался страшный грохот – то разбилось зеркало, впустившее его на Тропу Осколков. Но Рюити не оглядывался. Он не отнимал руки от зеркала и твердил:

– Я пришёл, выпусти меня. Я пришёл, выпусти меня.

Страшный звон почти нагнал его – теперь Рюити понял, почему это место носило такое название. Осколки разбитых зеркал неслись на вторженца, чтобы уничтожить его и навсегда сделать частью своего мира…

Нет, всё не могло закончиться для него вот так – не здесь, не сейчас!

– Я ПРИШЁЛ ВОВРЕМЯ, ДЕМОНЫ ТЕБЯ ЗАДЕРИ, ТАК ЧТО ВЫПУСТИ МЕНЯ! ВЫПУСТИ!..

Стекло под его рукой неожиданно стало податливым, словно расплавившийся свечной воск. Тропа Осколков отпустила его – и Рюити вывалился на небольшую окружённую старыми липами опушку. Кто-то рядом с ним сдавленно охнул. Зашелестела трава, и чья-то рука вцепилась ему в предплечье.

– Хв-вала Дра-акону, господин А-араки, это в-вы!

Рюити ухватился за Нобору, тянувшего его за собой, и с трудом поднялся. Под ногой сандалии что-то хрустнуло: то было зеркало, сквозь которое он только что попал сюда. Рюити с нескрываемой злостью пнул осколки, и те отлетели под ближайший куст. Это зеркало, чуть не погубившее его, уже отслужило своё, и больше в нём не было надобности.

Нобору смотрел на него с благоговейным страхом. Конечно, вор прекрасно знал, кому служит, но до сегодняшнего дня Рюити почти не колдовал в его присутствии.

Он неспешно перевязал порезанную ладонь, а затем поправил соломенную шляпу, словно путешествие по Тропе Осколков было для него делом обыденным.

Ему удалось попасть сюда. Теперь дело осталось за малым.

Рюити направился прямо к святилищу, не утруждая себя поиском тропинки. Нобору начал ломиться сквозь густые кусты следом за ним.

– Давно старик ушел?

– И че-етверти часа не п-прошло.

Рюити окинул взглядом старенький храм и пристройки: вокруг и впрямь не было ни души. Неужели у этого Дзиэна не было ни одного ученика?

– По-охоже, старик жил тут совсем о-один, – словно в ответ на его мысли, проговорил Нобору. – И при-ихожан тут тоже нет: никто не приходил, по-ока я тут караулил.

Здание храма выглядело совсем ветхим: должно быть, пожертвований было так мало, что денег на перестройку попросту не хватало. Но когда-то оно наверняка являло собой величественное зрелище. Рюити с трудом признался себе, что это место внушало покой и умиротворение.

Хотя здешние духи наверняка знали, для чего он явился сюда. Он всей кожей ощущал на себе их настороженные взгляды, но на глаза ёкаи показываться не спешили.

– Как называется это место?

– Свя-ятилище Луноликой Ра-адуги, – с готовностью ответил Нобору. – Так было на-аписано на т-тории, через которые я про-оходил.

Рюити вспомнил вымаранные иероглифы из письма каннуси, которое ему показывала госпожа Тё. Вот она, отгадка! Дракон явился людям не из облака и даже не из лесного тумана. Его прибытие сопровождалось явлением куда более редкостным и, должно быть, прекрасным. Прежде Рюити не доводилось видеть лунную радугу, но он много слышал о ней.

Если бы они с самого начала знали про лунную радугу, это значительно облегчило бы поиски и помогло избежать ненужных жертв. Вот только сожалеть о содеянном было поздно: после того, как Рюити оставил старика-каннуси гореть вместе со святилищем, пути назад больше не было.

Теперь он либо отыщет Глаз Дракона раньше госпожи Тё и завладеет его силой, либо бесславно умрёт.

– Возвращайся, – велел он Нобору, который продолжал семенить следом, как послушный пёс. – Ты хорошо поработал. Но дальше я справлюсь сам.

Нобору хотел было что-то возразить, но вовремя осёкся. Поклонившись, помощник вскоре скрылся в кустах: идти прямо по тропинке было слишком рискованно. Там запросто могли встретиться или прихожане, или же сам каннуси.

Когда шорох потревоженных Нобору кустов окончательно затих, Рюити поднялся по просевшим ступенькам храма и коснулся запертой двери.

– Ты ничего здесь не отыщешь, колдун, – раздался рядом с ним чей-то бесцветный голос.

Рюити вздрогнул и повернулся. На перилах храма сидел мальчишка в светлых одеяниях послушника. Он выглядел почти как человек, вот только на лбу у него был третий глаз, не мигая смотревший на Рюити. Человеческие же глаза были подёрнуты бельмами, что навевало жуть.

– Откуда ты знаешь, что я ищу? – усмехнулся он.

– Жажда окружает тебя, как ореол смерти, – голос ёкая был тусклым и равнодушным, отчего Рюити стало совсем не по себе. И чего он вообще прицепился к нему? Неужели каннуси Дзиэн оставил этого ёкая как стража? Но дух был совсем слабым, Рюити едва ощущал биение его силы. Будь ёкай более могущественным, он не сумел бы подобраться к нему незамеченным.

– Шёл бы ты отсюда, – отмахнулся Рюити. – Если колдовской огонь тебя зацепит, сгоришь быстро, как щепка.

Но дух лишь покачал головой и исчез.

Выждав ещё мгновение – не станет ли ёкай чинить ему препятствий? – Рюити приложил руку к замку на двери храма, и тот с глухим стуком упал на дощатый пол, искорёженный колдовством.

На сей раз Рюити не стал рассматривать внутреннее убранство храма, как делал раньше, чтобы отыскать хоть малейшее указание на то, где мог находиться Глаз Дракона. Оказавшись внутри, Рюити почувствовал отголосок настолько могущественной силы, что по спине его побежали мурашки.

Это оно! Наконец, спустя столько лет, он отыскал Глаз Сэйрю!

Рюити снял клетку с бабочками-огнёвками и тихо прошептал слова, пробуждающие пламя. Когда все насекомые вылетели из клетки и принялись летать вокруг, огонь с их крыльев начал перекидываться на потолочные балки, на деревянные резные стены и старые циновки…

За прошедшие несколько дней Рюити видел эту сцену уже в третий раз и всё равно не мог оторвать восхищённого взгляда от колдовского пламени, пожиравшего всё на своём пути. Как и прежде, огонь не причинял ему вреда – и всё благодаря амулету, который дала патронесса. Рюити носил его не снимая: он сплёл из него крепкую нить и надел на левую щиколотку – там амулет точно никто не увидит, да и потерять или повредить его будет сложнее.

Когда пламя полностью охватило старый храм, Рюити вдруг почувствовал всплеск невероятно мощной силы. Она окатила его с ног до головы, словно волна вышедшей из берегов реки, и Рюити едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Истина и впрямь проявила себя в пламени – Глаз был так близко, стоило только протянуть руку, чтобы наконец коснуться его…

Тайник располагался за вырезанной из дерева статуей Сэйрю. Охваченный пламенем Дракон, казалось, с немым укором взирал на колдуна, решившегося завладеть Глазом. Но Рюити едва ли видел что-то вокруг себя, кроме чёрной шкатулки безо всякого узора, спрятанной в нише под изваянием Дракона.

Сила, которая всё ещё продолжала накатывать волнами, теперь ощущалась ещё ярче. Ещё громче пела ки, словно звонкий храмовый гонг, и на какой-то миг Рюити даже показалось, что он сумел различить в этом пении слова:

«Услышь… биение сердца… из самых глубин…»

Рюити коснулся крышки. Поднял её.

Стонало вокруг умирающее старое дерево, из которого был построен храм, но Рюити уже ничего не слышал.

Песнь ки умолкла. Сердце Рюити на миг замерло – и ухнуло в пропасть.

Шкатулка из тайника была пуста.

Глава 18. Уми

С причала они сразу направились в «Толстого тануки». Если Дзиэн где-то и мог чувствовать себя в безопасности, то только под защитой якудза. При харчевне и игорном доме постоянно дежурили братья из клана Аосаки, так что колдун-отступник, каким бы хитрым и изворотливым он ни был, вряд ли сможет добраться до старика так просто.

Всю дорогу Уми с тревогой поглядывала на каннуси, но старик казался спокойнее, чем того требовала ситуация. Неужели надеялся, что отступнику не удастся отыскать Глаз Дракона? Или хитрый старик уже успел куда-то перепрятать древнее сокровище? Уми склонна была ставить на второе. Если бы Дзиэн и впрямь волновался за сохранность Глаза, то вряд ли его удалось уговорить спрятаться в «Тануки» и не показываться у сгоревшего святилища Луноликой Радуги.

Бабушка Абэ встретила их с широкой и радостной улыбкой. Однако стоило ей услышать о несчастье, постигшем каннуси Дзиэна, как лицо старушки тут же помрачнело.

– Надеюсь, на негодяя, который повадился жечь святилища, скоро обрушится заслуженная кара, – с неодобрением качала она головой. – Гневить предков и самого Великого Дракона перед Обоном – это ж надо!

Среди горожан и впрямь прошла молва, что поджигателя святилищ со дня на день покарает сам Сэйрю, сонм ками и почтенные предки, чьи силы перед Обоном, Днём поминовения усопших, значительно возрастают. Похоже, бабушка Абэ тоже верила в эти толки. Но Уми сомневалась в том, что колдун-отступник прекратит поиски Глаза, даже если на него ополчатся все ками и души предков вместе взятые.

Должно быть, ради силы, заключённой в Глазе Дракона, этот человек был готов на всё…

По счастью, на втором этаже харчевни нашлась одна свободная комната, где мог разместиться Дзиэн. Оставив Сатору приглядывать за посетителями, бабушка Абэ вызвалась проводить каннуси наверх. Уми и Ямада последовали за ними.

– Вот, с одной стороны, мне грустно, что ты теперь реже к нам заглядываешь, – обратилась старушка к Уми, пока они поднимались по лестнице. – Но всё же я рада, что ты больше не работаешь в игорном доме. Плохое это занятие для молодой девицы – пусть и бойкой, как ты. Да и жениха там хорошего не сыщешь…

Уми усмехнулась. Она хотела было сказать бабушке Абэ, что та несколько заблуждается, ведь к ней вчера посватался Ёсио. Но старушка к тому моменту уже отвлеклась и объясняла Дзиэну, где на внутреннем дворе находится баня и куда лучше вешать одежду, чтобы она быстрее просохла.

Что ж, скоро новость о её свадьбе ни для кого в Ганрю не будет секретом. То-то бабушка Абэ обрадуется: она всегда переживала за Уми, как за свою родную кровь…

– У нас тут всё прилично, так что за сохранность вещей можете не переживать, почтеннейший, – тем временем бодро трещала бабушка Абэ. Дзиэну пришлось снять свою чёрную «журавлиную» шапочку, чтобы та ненароком не задела светильники, висевшие под низеньким потолком коридора, и только теперь Уми заметила, что голова старика совершенно лысая.

Комната, в которую бабушка Абэ собиралась поселить Дзиэна, была совсем небольшой, но опрятной и чисто прибранной: старушка всегда следила за порядком.

– Я бы и рада предоставить вам комнату побольше, почтеннейший, но пока это лучшее, что «Тануки» может предложить, – запричитала бабушка Абэ, на что Дзиэн заверил её, что его всё устраивает.

– К тому же это лишь на время, – добавил старик со слабой улыбкой.

Уми с беспокойством покосилась на каннуси. Как долго ему удастся скрываться здесь от глаз отступника? Что с ним станет, если враг всё-таки доберётся до него? Размышлять о подобном исходе совершенно не хотелось, и Уми помотала головой, пытаясь отогнать от себя все дурные мысли, неотступно лезущие в голову.

Устроив нового гостя, бабушка Абэ сказала, что скоро пришлёт кого-нибудь с чаем и закусками, а сама откланялась и скрылась в коридоре. Старик с тяжёлым вздохом опустился на татами и положил свой посох рядом. Уми и Ямада сели напротив него. Спина монаха была прямой и напряжённой, словно он проглотил бамбуковый шест.

– И что теперь? – не выдержала Уми, когда поняла, что никто из мужчин не собирается начинать разговор. – Раз святилище Луноликой Радуги сгорело, значит ли это, что отступник отыскал Глаз?

– О нет, – покачал головой Дзиэн. – Моя мнительность сослужила мне хорошую службу. Я готовился к подобному исходу и потому успел спрятать Глаз. Но куда, пока не скажу, уж не обессудьте. Раз отступник так быстро добрался до святилища Луноликой Радуги, напрашивается только один вывод: за мной следят. А значит, и за вами тоже. Одно лишь скажу: Глаз сейчас находится в самом безопасном месте из всех возможных. Поэтому о его сохранности пока тревожиться не стоит.

Уми не смогла скрыть охватившего её облегчения. И когда только этот хитрый старик успел всё провернуть? И что это за самое безопасное место, хотелось бы знать…

– Зато стоит тревожиться за вас, – глухо проговорил Ямада, нахмурившись. – Если отступник узнает, где вы скрываетесь, он не оставит вас в покое.

– Даже если и так, я с достоинством приму свою судьбу. – Взгляд Дзиэна был ясным и спокойным – должно быть, он и впрямь не боялся встречи с колдуном-отступником и того, что она могла за собою повлечь. – Вам же, дети, следует как можно быстрее разобраться с проклятием, пока оно не набрало силу. Уми, позволишь взглянуть на твою руку?

Она кивнула и придержала рукав рубахи левой рукой. Дзиэн и Ямада склонились над её предплечьем, и под их внимательными взглядами проклятую метку начало неприятно покалывать.

– Татари, – снова повторил Ямада, и только теперь Уми поняла, что он имел в виду. Метка и впрямь принимала форму иероглифа «проклятие»[21]. Пока что явно проявилась на коже лишь верхняя часть иероглифа, и Уми боялась даже помыслить о том, что с ней будет, когда он станет виден полностью…

Горло сдавил спазм, а ладонь, в которой она всё ещё сжимала рукав, покрылась липким холодным потом.

– Что со мной будет, когда… – Уми не смогла договорить, но каннуси, похоже, и без того понял, что она имела в виду.

– Мы этого не допустим, – мягко ответил Дзиэн и по-отечески улыбнулся Уми. – Есть множество разных способов, чтобы снять проклятие. И один из них мы испробуем прямо сейчас.

С этими словами старик кивнул Ямаде. Тот отстегнул от пояса наполненную водой флягу из тыквы-горлянки и поставил её перед Уми.

– Зачем это? – недоумевала она.

– Любое колдовство начинается с призыва той стихии, у которой ты черпаешь силу, – терпеливо пояснил Дзиэн, словно поучал молодого послушника. – А исходя из наших с братом Горо общих наблюдений, твоя стихия – вода.

– Что значит моя? Одно непреднамеренное купание в пруду ещё ничего не значит.

– Стихия отзывается на зов вашей силы, – проговорил Ямада. – У меня с огнём было примерно так же. В моём присутствии свечи на алтаре начинали гореть ярче, а однажды, когда я был страшно зол, огонь в жаровне, рядом с которой я стоял, вспыхнул чуть ли не до потолка.

– Земля начинала дрожать под ногами моих обидчиков, – тут же подхватил Дзиэн. – А иногда они даже проваливались – кто по щиколотку, а кто и по колено.

Лицо Уми вытянулось от изумления, и старик, рассмеявшись, добавил:

– Скажем так, намеренно я никогда этого не делал. В конце концов каннуси приносят клятву не обагрять руки кровью людей и дружественных духов. Но порой стихия сама отзывается на самые глубинные наши желания, что ещё раз подтверждает простую и древнюю как мир истину – любое наше намерение имеет силу.

Уми вдруг припомнила, как вода из каменной чаши для омовений при святилище Поющих Сверчков окатила фонарика Бура, пытавшегося укусить её.

«Вода защищала меня», – осознала Уми, и отчего-то её охватила благоговейная дрожь. Выходит, именно зов стихии привёл её этим утром к пруду. Уми хотела заглянуть в прошлое и найти там ответы, и вода, как могла, попыталась помочь ей. Те сущности, должно быть, и впрямь были посланниками водной стихии: если так подумать, то как ещё могла вода говорить с человеком? Но Уми оказалась слишком слаба, чтобы справиться с обрушившейся на неё силой. Не подоспей Ямада к пруду, кто знает, что бы с нею стало…

Монах смотрел на неё, словно чувствовал, в каком направлении движутся мысли Уми. И она заговорила, пытаясь облечь в слова то, что беспокоило её больше всего остального:

– Разве может нечто настолько могущественное, как стихия, подчиняться слабой воле человека?

– Конечно нет, – ответил Ямада. – Поэтому мы не пытаемся подчинить, а обращаемся за помощью. Меняем силу на силу, если говорить по-простому.

– Гармония? – Уми догадалась, к чему клонил монах, и тот кивнул, улыбаясь.

– Вы быстро учитесь, молодая госпожа Хаяси.

– Вот и я говорю, с её обучением не будет проблем, – отметил Дзиэн, перекатывая в ладонях откуда-то взявшийся мешочек. Уми готова была дать палец на отсечение, что в мешочке этом была земля.

После слов старика лицо Ямады тут же помрачнело. Так блики солнца на водной глади прячутся, стоит только набежать плотной туче, готовой вот-вот пролиться дождём. Была ли резкая перемена настроения Ямады связана с тайной, которую он столь ревностно оберегал? Уми чувствовала, что не всё так просто. Быть может, однажды ей удастся добраться до истины. Но прежде следовало подумать о более насущных вещах.

Например, о том, как избавиться от смертельно опасного проклятия.

Тем временем Ямада достал из рукава коробок спичек. Дзиэн продолжал перекатывать в руках мешочек – вот только теперь глаза его были закрыты, и он что-то тихонько бормотал себе под нос:

– О, Цути-я, – разобрала Уми уже знакомое ей слово. Она слышала его у сгоревшего святилища Поющих Сверчков, когда старик призывал на помощь силу земли. Теперь, похоже, он делал то же самое.

Ямада чиркнул спичкой о коробок, и на её кончике заплясал яркий огонёк. Монах положил спичку себе на ладонь, и огонь ласково облизал его кожу, не причиняя ей никакого вреда.

– Такиби, взываю к твоей силе, – вполголоса произнёс Ямада, прикрывая веки. Огонь разгорелся ярче, и в нём то и дело начали мелькать синие сполохи. Уми так засмотрелась на них, что не сразу заметила – старик и монах уже открыли глаза и не отрываясь глядели на неё.

– Теперь твоя очередь призвать стихию, – проговорил Дзиэн, кивком указав на тыквенную флягу с водой. – Назови её имя, и она явится.

– Э-э, ладно…

Уми занервничала. Как прикажете вызывать воду? Не могла же она просто сказать: «Эй, вода, иди-ка ты…» Нет, на призыв это точно не было похоже. Скорее наоборот. К тому же Дзиэн и Ямада называли стихии земли и огня как-то по-особенному. Цути и Такиби. Земля и Костёр… Должно быть, у стихий и впрямь были свои имена, известные только колдунам.

Но ведь она-то колдуньей не была! Подумаешь, вода пару раз отозвалась на какой-то там эфемерный зов. Сознательно Уми никого не звала и звать не собиралась. А её спутники, судя по всему, совершенно не намеревались подсказывать имя стихии, к которой нужно было обратиться. Похоже, придётся как-то справляться самой.

Уми пристально уставилась на флягу, пытаясь силой мысли заставить воду проявить себя.

«Давай, ну же!» – Уми стало даже немного жарко от натуги, но фляга и её содержимое оставались недвижимы.

«Мы не пытаемся подчинить, а обращаемся за помощью», – вспомнились ей недавние слова Ямады. Раз проявленная сила воли не впечатлила стихию, можно испробовать иной способ. В конце концов хуже, от этого точно не будет. Наверное…

– Помоги мне, – прошептала Уми, прикрыв глаза, как до того делали Дзиэн и Ямада. – Прошу тебя, отзовись… Симидзу.

Имя скользнуло с её губ так же мягко, как водомерка по глади пруда. Глаз Уми так и не открыла, но откуда-то знала, что стоявшая перед ней фляга задрожала и из её горлышка просочилась округлая капля воды. Уми протянула ей навстречу сложенные лодочкой ладони, и капля мягко опустилась в них. Это было приятнее, чем зажать пойманную бабочку в кулаке, чувствуя, как её крылышки щекочут ладони. Сейчас в руках Уми будто бы билось чьё-то настоящее живое сердце, напоенное живительным синим сиянием.

Сильное, но хрупкое: стоит чуть отвлечься и сжать ладони сильнее, как всё закончится…

– У тебя получилось, – словно откуда-то издалека донёсся одобрительный голос Дзиэна. – А теперь попроси стихию помочь тебе справиться с проклятием.

Открывать глаза совершенно не хотелось: перед внутренним взором Уми мелькали яркие синие и лазурные сполохи. Она видела силуэты Дзиэна и Ямады, окутанные этим странным и прекрасным свечением. У каннуси свет был более тёмным и глубоким, словно мерцание ночного неба. А свет Ямады был ослепительно ярким, но рваным, словно какая-то тень то и дело пыталась заслонить его, вытеснить…

Неожиданно грудь сдавила резкая боль: словно кто-то вогнал ей под рёбра нож. Уми не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть: воздух встал поперёк горла, будто она подавилась им.

Руки не могли больше удерживать воду, и та вылилась на колени. Синее свечение исчезло, словно его никогда не было. Уми резко открыла глаза и обхватила себя за горло: от охватившего её ужаса по щекам потекли слёзы.

Что с ней? Неужели она умирает?..

В глазах начало темнеть, но Уми всё-таки успела увидеть, как Ямада потянулся к ней – словно чувствовал, что она стояла на самом краю пропасти и вот-вот могла сорваться…

И в тот же миг всё закончилось. Уми надсадно и громко задышала, будто только что оббежала весь портовый квартал из конца в конец. Боль ушла так же неожиданно, как и появилась. По лицу всё ещё текли непрошеные слёзы, и Уми яростно утёрла их рукавом.

– Демоны Хякки Яко, что это было? – всхлипнула она.

– Похоже, будет сложнее, чем я предполагал, – пробормотал каннуси.

Уми посмотрела на Ямаду, но тот понурил голову, будто бы старательно избегал её взгляда. Похоже, ни он, ни Дзиэн ничего объяснять не собирались, и Уми почувствовала, как её щеки наливаются гневным румянцем.

– Та сила, которую я пыталась призвать, чуть меня не убила! И вы оба всё ещё считаете, что я не имею права знать, что со мной произошло?

Ямада почесал шею, но головы так и не поднял. Похоже, ему совершенно не хотелось объясняться, и потому эту обязанность взял на себя Дзиэн:

– Брат Горо предупреждал меня, что кто-то запечатал твою силу. Но я полагал, что это могла неосознанно сделать ты сама.

Уми уставилась на каннуси во все глаза. Слова старика огорошили её до такой степени, что весь гнев разом испарился, словно роса поутру.

– Такое иногда случается, когда молодой колдун опасается собственной силы, – продолжал объяснять Дзиэн. – Особенно если рядом нет наставника, который сумел бы помочь осознать сущность ки и наладить с ней контакт. Даже не зная толком, кто он есть, молодой колдун ощущает потоки силы, но не может дать им названия, и потому, движимый страхом, закрывается от ки – прячет силу как можно глубже, чтобы ей было труднее проявиться. Но сейчас дело в другом. Кто-то почти полностью перекрыл поток твоей силы. Запечатал её настолько крепко, что…

– Она меня чуть не убила, – договорила за него Уми. От слов каннуси у неё внутри словно что-то оборвалось. Неужели ей никогда больше не доведётся увидеть то прекрасное синее свечение, которое несло с собой колдовство? Неужто вода больше никогда не отзовётся на её зов?

Похоже, все эти мысли отразились на её лице, потому как Дзиэн добавил:

– Лишь в очень редких случаях сила может обернуться против самого колдуна и серьёзно навредить ему. То, что произошло с тобой, было скорее предупреждением.

– Но кто мог сделать это? И зачем?

– Этого я не знаю, – покачал головой каннуси. – И ни я, ни Ямада не сможем помочь тебе: снять печать может только тот колдун, который наложил её. Эх, а я-то надеялся, что сегодня нам удастся пробудить твою силу – она очень помогла бы тебе в борьбе с проклятием. Придётся поискать другой путь…

Дзиэн продолжал что-то говорить, но Уми не могла сосредоточиться на его словах. Кто-то знал о том, что в ней может пробудиться сила, и запечатал её. Но кто?

Когда в мыслях промелькнула неприятная догадка, Уми поморщилась. Даже думать не хотелось о том, что кто-то из её ближайшего окружения мог замышлять дурное и желать ей зла.

Но она всё же не смогла удержаться от вопроса:

– Скажите, каннуси, может ли это быть делом рук ёкая?

– Вы подозреваете какого-то конкретного духа? – тут же встрепенулся Ямада.

– Сначала я хочу понять, возможно ли такое в принципе, – стояла на своём Уми, не отрывая пристального взгляда от старика.

После некоторых раздумий, Дзиэн заговорил:

– Думаю, что сильному ёкаю вполне по силам перекрыть поток силы. Особенно у колдуна, чья ки ещё не успела толком проявить себя.

Уми погрузилась в раздумья. Её постоянно окружали духи, но только один из них всегда был рядом, сколько Уми себя помнила. Сильный дух, способный охранять не только целую усадьбу, но и его обитателей.

Если силу Уми действительно запечатала О-Кин, то желала ли она навредить ей или же, наоборот, хотела защитить? Но от чего?

* * *

Дальнейший разговор не клеился: и даже появление Сатору с чаем и закусками не спасло ситуацию. Уми задумчиво жевала, почти не чувствуя вкуса. Даже жареные данго, которые она так любила, на сей раз не вызывали в ней никаких чувств. Слишком много всего навалилось с самого утра: столкновение с водными сущностями, чуть не утопившими её в пруду, известие о смерти дядюшки, которая, с какой стороны ни посмотри, не походила на мирную кончину от сердечного приступа…

А новость о том, что в ней все эти годы дремала запечатанная кем-то колдовская сила, и вовсе не способствовала обретению душевного равновесия.

Ямада и Дзиэн тактично помалкивали, попивая чай. Должно быть, им обоим тоже было о чём поразмыслить, но пока Уми была только рада тому, что можно не пытаться поддерживать застольную беседу.

А когда к ним снова заглянула бабушка Абэ, чтобы узнать, как разместился её новый гость, Уми решила воспользоваться благовидным предлогом и ускользнуть вместе с ней, чтобы отвлечься хоть немного от всего произошедшего в стенах этой комнаты. Но каннуси первым попрощался с Уми – то ли почувствовал её настроение, то ли старику самому хотелось побыть в одиночестве.

Распрощавшись с Дзиэном, женщины вышли в коридор. Однако Ямада не спешил следом: похоже, хотел поговорить о чём-то с каннуси без свидетелей. Или же просто собирался в тишине и спокойствии насладиться чаем.

Решив не дожидаться монаха, Уми и бабушка Абэ потихоньку двинулись в сторону лестницы.

– Не берите денег с почтеннейшего, – начала Уми, когда они отошли от комнаты на достаточное расстояние, чтобы слова точно не достигли ушей Ямады и Дзиэна. – Все расходы по его содержанию я хотела бы взять на себя.

За время работы в игорном доме Уми удалось накопить довольно приличную сумму. Что-то она тратила на бытовые мелочи, ради которых не хотелось беспокоить отца: ни к чему Итиро Хаяси было знать, что его дочери потребовался новый пояс или шпилька. И теперь часть накоплений можно было потратить на благое дело, не прибегая к помощи отца.

– Да ну что ты, – отмахнулась старушка. – Я бы и так не стала брать с него ни сэна. Бедный каннуси, только милостью Владыки он остался жив! Как подумаю, что могло с ним случиться, останься он в святилище, и у меня аж сердце замирает от ужаса!

Они спустились в харчевню, и бабушка Абэ поморщилась, когда по улице, в опасной близости от входа и статуи пузатого тануки, пронеслись трое полицейских.

– Никакого от них толку, – покачала головой старушка и уселась за ближайший столик. – Всё стрекочут, словно кузнечики, и бегают-бегают, будто ужаленные… Но ты мне вот что скажи, отец-то твой что собирается делать с этим поджигателем?

– Не знаю, но вряд ли ему сейчас будет дело до святилищ, – вздохнула Уми. Как она ни пыталась отогнать мысли о смерти дядюшки, те всё равно настигали её так же неумолимо, как гроза посреди широкого поля мисканта, от которой негде было спрятаться…

Бабушка Абэ с понимающим видом похлопала Уми по руке.

– Весь город только об этом и гудит с самого утра. Жаль Окумуру, славный был мальчик, да обретёт его душа покой в Стране Корней! Вместе с твоим отцом они многое сделали для Ганрю…

Старушка говорила всё тише и тише, пока бормотанье не стало еле слышным, будто она принялась шептать какую-то молитву. Уми же порадовалась, что бабушка Абэ больше не стала расспрашивать о дядюшке. Она боялась, что не сумеет сдержать чувств и расплачется прямо в харчевне, на глазах у всех.

От невесёлых раздумий Уми отвлекли попавшиеся ей на глаза двое братьев из клана Аосаки, сидевшие на другом конце зала и тихонько игравшие в кости. Однако, судя по скучающему виду того якудза, который сидел лицом к Уми, это занятие им уже порядком наскучило. Почувствовав на себе взгляд девушки, мужчина тут же встрепенулся и почтительно склонил голову. Второй из братьев, обернувшись, последовал его примеру.

Глядя на них, Уми посетила одна мысль, и она поманила якудза к себе. Те, похоже, поняли, что для них появилось какое-то дело, потому как разом оживились и поспешили к столику, за которым расположилась Уми.

– Молодая госпожа Хаяси, – заговорил старший из них. У него на правой кисти был приметный шрам, оставленный мечом, и Уми вспомнила, что этого якудза она не раз видела в усадьбе. Кажется, его звали Ивамо́то. Его спутник, молодой человек лет двадцати, был ей незнаком – должно быть, поступил на службу совсем недавно. Но даже этот новенький знал, кто она такая, потому как то и дело украдкой бросал на Уми полные любопытства взгляды.

– У меня есть для вас обоих очень важное поручение. Думаю, вы слышали о том, что в нашем городе объявился поджигатель святилищ. – Якудза мрачно закивали в ответ, и Уми продолжила: – Сегодня он уничтожил ещё одно, на сей раз святилище Луноликой Радуги, что в Фурумати. Отправляйтесь туда и осмотритесь как следует. Если увидите или отыщете что-то, что покажется вам подозрительным, – докладывайте лично мне. Есть вопросы?

Якудза со шрамом на руке покачал головой. Похоже, необычная просьба Уми его нисколько не смутила.

Но тут его спутник неожиданно подал голос:

– Неужели вы хотите поймать поджигателя святилищ?

– Хочу. Он должен сполна ответить за свои преступления. – Уми на какой-то миг показалось, что в глазах молодого якудза промелькнуло удивление: должно быть, он не ожидал, что дочь главы клана Аосаки будет так ратовать за восстановление справедливости. – И потому очень рассчитываю на вашу помощь.

Похоже, её ответ удовлетворил любопытство молодого человека, потому как больше он ничего не сказал. Поклонившись, братья удалились. Бабушка Абэ, до того не проронившая ни слова, лишь тяжело вздохнула.

– Не думаю, что этот поджигатель даст так просто себя поймать, – покачала головой она. – Хитёр, как девятихвостый лис[22], а совести у него и подавно меньше, раз покусился на святилища!

Уми понимала: просто не будет. Но она надеялась, что якудза отыщут на пожарище хоть какую-то зацепку, которая помогла бы выйти на след колдуна-отступника. Им с Ямадой, и уж тем более Дзиэну, не стоило появляться в святилище, чтобы снова не навлечь на себя подозрения тайной полиции. Наверняка господину Ооно уже сообщили о пожаре, и, возможно, он отправил туда кого-то из своих людей. Или даже явился самолично. Уми не горела желанием видеть надменного заместителя главы тайной полиции и выпутываться из расставленных им сетей. Больше не будет рядом дядюшки, который спас бы их своим вмешательством…

Уми крепко стиснула челюсти, борясь с накатившими гневом и скорбью. Она просто обязана выяснить, кто стоял за нападением на дядюшку. И отомстить.

Колокол в ближайшем святилище пробил час Лошади, и в тот же миг на лестнице, ведущей на второй этаж, показался Ямада. При появлении монаха бабушка Абэ оживилась: должно быть, он и впрямь пришёлся ей по душе. Старушка пообещала приглядеть за каннуси, и на том они простились.

– Вы говорили, что после встречи с Дзиэном хотели отправиться куда-то ещё, – начал Ямада, когда они оказались на улице.

Полуденное солнце нещадно пекло, и Уми пожалела, что не взяла с собой шляпу. Она приставила ладонь к глазам, как козырёк, и кивнула Ямаде.

– Да, мне нужно в особняк градоправителя Окумуры.

Если Ямаду и удивили её слова, то он не подал виду.

– В таком случае могу попросить вас сделать небольшой крюк? Я бы хотел заглянуть на старую квартиру и забрать вещи.

Расспросив Ямаду о том, где он снимал комнату, Уми выяснила, что это было как раз по пути к особняку. Хотя любое промедление наполняло сердце Уми тревогой, она не смогла отказать Ямаде в этой небольшой просьбе. Видит Дракон, монах за эти неполные два дня сделал для неё гораздо больше.

До доходного дома, где жил Ямада, они добрались быстро. Чтобы не попасть в толчею на мосту Нагамити, они переправились на ту сторону реки на лодке, наняв её в портовом квартале. Старенький рыбак, отдыхавший под навесом, несказанно оживился, когда понял, что ему удастся немного подзаработать. Обычно весь улов отгружали на рынок ещё утром, и дальше лодочники маялись без дела – не всем удавалось найти подработку и развозить товары в лавки. Вот они и толклись в порту в надежде, что для них найдётся какое-то дело.

Доходный дом оказался старым двухэтажным зданием, ютившимся в небольшом переулке у рыночных рядов. После прошедшего ночью дождя узенькая дорога на подходе к доходному дому превратилась в месиво, и потому Уми осторожно ступала по старым доскам, накиданным кем-то прямо поверх грязи. Один раз Уми неудачно ступила на такую доску и чуть не упала. Её громкая ругань разбудила какого-то древнего дедка, до того дремавшего в тени старой заколоченной лавки. Дедок разлепил глаза и с неодобрением заворчал что-то себе в усы, провожая Уми и его спутника тяжёлым взглядом.

Доходным домом управлял тщедушный мужичок средних лет с уродливой родинкой на виске. Он восседал за высоким деревянным прилавком в небольшой прихожей, служившей ему, похоже, и приёмной, и кабинетом. Столешница была завалена какими-то исписанными вдоль и поперёк бумагами, а сам управляющий довлел над всем этим беспорядком, словно подпитывался от него силами. Отчего-то Уми сразу почувствовала к этому человеку стойкую неприязнь, хотя он пока что ни словом, ни делом не дал повода усомниться в себе.

Увидев показавшуюся на пороге Уми в дорогой одежде, он расплылся в подобострастной улыбке. Но стоило следом показаться Ямаде, как наигранную любезность с лица управляющего точно ветром сдуло.

– Явился, – процедил мужичок, смерив Ямаду таким взглядом, какого обычно удостаивается дохлятина, обнаруженная под забором.

Похоже, чутьё и на сей раз не подвело Уми: ничего хорошего тон управляющего не предвещал. За время работы в игорном доме Уми навидалась подобных людей: в глаза они улыбаются и расшаркиваются, а сами тем временем думают, как бы содрать с тебя побольше денег или устроить какую-нибудь подлость иного толка.

«Я больше склонен доверять ядовитому гаду, чем такому человеку», – припомнила Уми слова отца и поняла, что об управляющем доходного дома Итиро Хаяси сказал бы ровно то же самое, если бы им когда-нибудь довелось встретиться лицом к лицу.

– Явился, – мирно ответил Ямада, оставив без внимания нарочитую грубость в свой адрес. – Я хотел уплатить долг и забрать вещи.

– Поздно хватился, – усмехнулся управляющий. – Крайний день уплаты вышел вчера, и что-то я не видел тебя здесь с покаянием на лице за причинённые мне убытки и с денежками в кармане.

Лицо Ямады окаменело, а Уми подумала: наверняка все вещи Ямады он прибрал к рукам, а что-то, возможно, уже успел перепродать.

– Я изъял все твои пожитки в счёт уплаты долга, – продолжал управляющий с глумливой улыбочкой, подтвердив опасения Уми. – Так что тебе здесь делать больше нечего, убирайся!

Ямада хотел было что-то возразить, но управляющий уже потерял к нему всякий интерес. Не удостоив его больше и взглядом, он повернулся к Уми:

– Простите за эту неприятную сцену, о-дзётю. – Лицо его снова приобрело тошнотворное выражение наигранной любезности. – Чем могу быть вам полезен?

Растерянность и обида, отразившиеся на лице Ямады, заставили щёки Уми заалеть от едва сдерживаемого гнева, будто несправедливость коснулась её саму. Такое обычно бывало с ней, только когда на её глазах притесняли кого-то из семьи – а все братья клана Аосаки были друг для друга порой чуть ли не единственной опорой и поддержкой. И хотя Ямада официально не вступал в ряды Аосаки-кай и не давал клятвы оябуну, Уми уже отчего-то воспринимала его как «своего» – человека, за которого будет стоять горой.

Уми с милой улыбкой подошла к прилавку, за которым сидел управляющий, и скрестила руки на груди. Словно невзначай она одёрнула рукава рубахи, слегка обнажая часть татуированного предплечья.

Просто хорошо одетую девушку управляющий вряд ли станет слушать, особенно если она начнёт добиваться справедливости и взывать к его напрочь отсутствующей совести. Но если эта хорошо одетая девушка окажется якудза, за которой стояла сила целого клана, управляющему волей-неволей придётся прислушаться к её словам.

– Видите ли, – начала Уми, наслаждаясь тем, как медленно бледнело лицо управляющего, заметившего иредзуми на её руке. – Ямада не смог бы явиться к вам, даже если бы очень захотел. Он теперь работает на Аосаки-кай и потому вчера был занят делами клана – если вы понимаете, о чём я.

Управляющий, безусловно, понимал, потому что его глаз начал подёргиваться, а кадык на тощей шее заходил ходуном, будто его вдруг одолела сильная жажда.

– Я… я не знал этого, – забормотал он. – Он ничего не…

Уми подняла руку, и управляющий тут же замолк, словно подавившись собственными словами.

– Я не удивлена, что вы грабите своих постояльцев, – продолжала она всё с той же благожелательной улыбкой. – Кто из нас хоть раз в жизни не соблазнялся умыкнуть то, что плохо лежит? Но даже мне непонятно, как у вас хватило совести обидеть служителя самого Сэйрю.

Управляющего не обманул мягкий тон Уми: он отвёл глаза и принялся нервно заламывать руки.

– Больше меня поражает то, что здесь ещё кто-то останавливается, – неумолимо продолжала Уми, с презрением оглядев старую прихожую и дощатый пол, заметно потемневший от времени. – Если случай Ямады – не первый, о вас уже должна была пойти дурная слава не только по Ганрю, но и по всей провинции Тосан. Глядя на вас, я не уверена, что вы способны хорошо заметать за собой следы. Кто-то из клана помогает вам скрывать свои тёмные делишки, а?

Теперь лицо управляющего посерело, будто у него в одночасье развилась тяжёлая и неизлечимая болезнь. Его глазки панически забегали, отчего Уми убедилась: её догадка была верна. Кому-то из братьев клана оказалось мало положенного жалованья, и он решил подзаработать на стороне.

– Имя, – продолжила она, отчего управляющий поднял на неё затравленный взгляд. – Назовите имя этого человека, и я обещаю, что вы останетесь при своём, и клан Аосаки продолжит обеспечивать защиту вашего дела. Но я должна знать, кто обкрадывает моего отца и как давно.

Глаз управляющего задёргался ещё сильнее – похоже, теперь он наконец понял, кто стоял перед ним.

– Я не знаю имени этого человека и лица его никогда не видел – он прятался в тени соломенной шляпы и ни разу не показывался на свету. Несколько месяцев назад он сам явился ко мне и предложил сделку. Сказал, что дело верное и никто ни о чём не узнает.

– Как видите, он солгал. – Уми больше не улыбалась. Её охватила злость от того, что кто-то посмел проворачивать свои дела прямо под носом отца и долго оставаться безнаказанным. – Расскажите мне всё, что знаете о нём. Любая мелочь может оказаться полезной.

– Судя по голосу, он ещё довольно молод, – нервно пожал плечами управляющий. – Наверняка ему не больше тридцати. Городской, речь чистая и ровная – деревенские так не говорят, уж поверьте: я на своём веку их перевидал достаточно, чтобы суметь почувствовать разницу. Оружия при себе у него тоже не было.

Несмотря на стойкую неприязнь, которую вызвал в ней управляющий, Уми задумалась над его последними словами. Если этот человек и впрямь был из Асосаки-кай, то наверняка при нём был хотя бы револьвер. За ношение меча в городе полиция могла арестовать и выяснить, кто ты и имеешь ли право на такое оружие. Разумеется, этот запрет напрямую не касался членов клана Аосаки, но якудза лишний раз старались не светиться в толпе с мечами наперевес. Многие братья стали учиться обращению с огнестрельным оружием – и Уми оказалась в их числе: мечи и кинжалы она никогда не любила. Теперь, когда торговля с Глэндри и Хьордландом окончательно наладилась, добыть револьвер не составляло особого труда.

Вот только полученных от управляющего сведений всё равно было недостаточно – большинство мужчин из клана Аосаки подходили под данное им описание.

Но Уми не давала покоя ещё одна мысль:

– Почему вы считаете, что этот человек из Аосаки-кай?

– Я видел иредзуми на его предплечье. Точнее, лишь её небольшую часть, так что сказать, что на ней изображено, не смогу. Насколько мне известно, в этом городе татуировки могут носить только те, кто входит в клан Аосаки, – осклабился управляющий. Похоже, присутствие Уми больше не внушало ему прежних опасений, и он окончательно расслабился.

Чем Уми не преминула воспользоваться. Разборки разборками, а следовало подумать и о самой первой пострадавшей стороне.

– Что же, с этим мы разберёмся. А теперь дайте Ямаде кисть и лист бумаги, – велела она управляющему, отчего его гаденькая улыбочка тут же увяла. – Он составит опись всех украденных вами вещей, а вы поставите под ней свою печать и обязуетесь вернуть их в целости. Все до единой.

– Н-но…

– Вы сейчас не в том положении, чтобы спорить или выдвигать какие-то условия, – перебила Уми. – Хватит с вас и того, что пока Аосаки-кай разрешает вам и вашей конторе работать дальше, пока идут разбирательства и поиск того, кто заключил с вами сделку. И рассчитывать на большее я бы вам не советовала.

Последняя фраза получилась ядовитой, но Уми была так зла, что попросту не смогла сдержаться. Управляющий, похоже, понял, что спорить бесполезно, и потому покорно протянул подошедшему монаху кисть, придвинул тушечницу и лист бумаги.

Когда опись была готова, а печать управляющего – проставлена, Уми произнесла:

– До конца дня я пришлю кого-нибудь из своих людей за вещами Ямады. Так что в ваших же интересах поспешить. И чтобы без обмана – я лично проверю каждую вещицу. Если вы надумаете обмануть нас или сбежать, то дальнейший наш разговор будет строиться по-другому…

* * *

Подобно цветению бамбука, которое разом охватывало весь лес, так и дурные вести не собирались чинно выстраиваться в очередь, а предпочитали наваливаться все разом[23]. Вдобавок к имеющимся бедам Уми настигла ещё одна – причём с той стороны, откуда она ожидала меньше всего.

За клан Аосаки Уми всегда была спокойна: вот уже много лет во всей провинции Тосан никто не осмеливался в открытую идти против отца и его людей, ведь они изо дня в день продолжали доказывать, что способны поддерживать установленный порядок. Но у якудза всегда было больше врагов, чем преданных сторонников. Оставалось лишь надеяться, что отец никогда не забывал об этом и был готов дать достойный отпор противникам клана.

Желание поскорее добраться до особняка Окумуры, чтобы отыскать ответы хотя бы на часть довлевших над ней вопросов, гнало Уми вперёд. Она видела, что Ямада несколько раз порывался заговорить с ней, но всякий раз, когда монах открывал рот, его словно что-то останавливало, и он продолжал молча шагать рядом с ней.

Наконец Ямаде, похоже, удалось преодолеть робость, потому как на подходе к особняку Окумуры он проговорил:

– Я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы для меня сделали.

– Пустое, – буркнула Уми. Для неё и впрямь не составляло никакого труда поставить зарвавшегося управляющего на место. Куда ценнее было то, что она от него узнала.

– Для меня это совсем не пустяк, – возразил Ямада, и Уми с удивлением покосилась на него. – Последним человеком, который заступался за меня, был покойный учитель, да обретёт его душа покой в Стране Корней. Поэтому я не смел и надеяться, что однажды снова смогу испытать это чувство.

– Какое?

– Заботу, – бесхитростно ответил монах, и отчего-то Уми стало неловко. Она отвернулась, не желая выказывать своё смущение, и продолжила путь.

Чувство общности с Ямадой, охватившее её в доходном доме, растаяло так же быстро, как и появилось. Пока Уми снедали гнев и осознание собственного бессилия, Ямада возносил благодарность от всего сердца – мягкий и стойкий к превратностям судьбы, словно первый цветок сливы, проглянувший на заснеженной ветви.

Теперь Уми со всею полнотой ощущала, что они с монахом принадлежали к разным мирам. Между служителем Дракона и дочерью якудза связующим звеном оказалась лишь сила, протекавшая через них обоих, – и только. Когда Ямада поможет Уми снять проклятие, он покинет Ганрю – возможно, навсегда. А Уми останется в Аосаки-кай, потому что так и должно быть. Потому что её место – среди семьи…

Заходить в особняк градоправителя с парадного входа было бы верхом неразумия: даже одолеваемая злостью от услышанного в доходном доме, Уми не потеряла способности мыслить здраво. Оба высокие и крупные, они с Ямадой были довольно приметной парой. Поэтому Уми сразу направилась к чёрному ходу, предназначенному только для слуг.

На стук в ворота поначалу долго никто не отзывался: должно быть, никого из прислуги поблизости не было. Но после того, как за дело взялся Ямада и пару раз оглушительно треснул по воротине (Уми даже показалось на миг, что могучий кулак монаха пробьёт створку насквозь), в отдалении послышались чьи-то торопливые шаги.

– Кого там принесло дурным ветром? – раздался ворчливый голос.

Створка приоткрылась, и глазам незваных гостей предстало осунувшееся и бледное лицо немолодой уже служанки, которую звали Маса́э. Она работала здесь не так давно, но Уми часто навещала дядюшку в особняке, и потому служанка сразу узнала её.

– Молодая госпожа Хаяси! – воскликнула Масаэ. – Что вы здесь делаете?

– Пришла попрощаться с дядюшкой, – слова дались Уми нелегко, и потому она решила отвлечь внимание Масаэ, кивнув в сторону Ямады. – Привела каннуси, чтобы он провёл необходимые обряды.

Стоявший поблизости Ямада нервно переминался с ноги на ногу – должно быть, ложь Уми пришлась ему не по душе.

Но служанка то ли не почувствовала фальши в её словах, то ли ей было совсем не до того, потому как она удостоила Ямаду лишь беглым взглядом и с сомнением произнесла:

– Господин Хаяси велел никого не пускать.

Уми шагнула ближе к воротам и самым убедительным тоном, на какой была способна, проговорила:

– Значит, мы постараемся сделать так, чтобы мой отец ни о чём не узнал. А даже если и попадёмся ему или кому-то из братьев клана, я тебя не выдам, можешь не сомневаться.

Похоже, на сей раз слова Уми убедили служанку. Она оглянулась – видимо, чтобы проверить, не было ли поблизости кого из прочей прислуги, – а затем приоткрыла створку ворот пошире и отступила, пропуская Ямаду и Уми внутрь.

Масаэ была одета, как и прочая прислуга особняка, в глэндрийское тёмное платье с белым фартуком, а на ногах у неё были туфли на низком каблуке. Уми пробовала как-то примерить такие, и они оказались жутко неудобными.

– Так и быть, поверю вам на слово, молодая госпожа, – торопливо проговорила служанка, понизив голос. – Только вы уж, пожалуйста, сдержите своё слово, иначе мне и впрямь несдобровать…

Уми заверила её, что всё будет в порядке, и Масаэ окончательно успокоилась. То и дело косясь на зашторенные окна особняка, служанка зашагала по тропинке, ведущей вглубь сада. Должно быть, хотела провести незваных гостей в дом окольным путём, чтобы их не было видно из дома.

Не желая терять времени понапрасну, Уми решила поговорить с Масаэ. Вдруг она что-нибудь знала?

– Что здесь произошло на самом деле? Пришедший в усадьбу слуга сказал, что все слышали крик градоправителя…

– Это правда. Я в то время как раз была на кухне, готовила господину Окумуре лечебный отвар, который он всегда принимал перед сном. Тут-то он и закричал – да так истошно, словно на него набросился демон какой или злой дух, – веско проговорила Масаэ, будто и впрямь не понаслышке знала, о чём толкует. – Последнюю неделю господин Окумура был сам не свой: почти не спал, толком не ел, словно хвороба его какая одолела. Я такое уже видела: у нас в деревне жил дед один. Поговаривали, что он колдун, да только мало кто в это верил: тихий и безобидный был старичок, часто помогал за ребятнёй приглядывать, пока остальные работали в полях. Хоть и старый был, но бодрый: лишь за неделю до смерти стал он слабеть и хиреть прямо на глазах, будто кто из него потихоньку жизнь выпивал. И как-то ночью все проснулись от пронзительного вопля. Выбежали – глядь, а старик-то бьётся посреди дороги, весь в пыли, из ушей и рта кровь хлещет. Так и помер, бедолага, – и полиция даже разбираться не стала. Помер и помер старик, что с него взять. Над телом никакой злодей не стоял, чужаков в ту пору у нас не было, а из своих кто такое мог сделать-то? Вот и решили, что старость взяла. Да только когда староста наш зашёл в дом покойного, то увидел, что старик колдовством занимался – столько у него трав и корений всяких было, шкуры и сушёные глаза, и потроха какие-то в бочках… Одним словом, жуть. Должно быть, демоны его и утащили. Может, и на господина Окумуру натравили такое зло…

Рассказ Масаэ встревожил Уми, хотя она искренне сомневалась, что на градоправителя и впрямь напал какой-то дух. Дядюшка не мог видеть ёкаев, это Уми могла утверждать со всей определённостью. Стал бы он хвататься за меч, если бы не видел и даже не чуял своего противника?

Нет, Уми готова была дать палец на отсечение, что дело было в чём-то ином.

К тому же она не могла не сопоставить совсем уж очевидные факты. За неделю до смерти с дядюшкой стало твориться что-то неладное. И ровно неделю назад в Ганрю приехал балаган, к которому незримыми нитями стягивались все на первый взгляд не связанные друг с другом события, происходившие в городе в последние несколько дней.

Дело оставалось лишь за малым: найти реальные доказательства этой связи. И Уми всей душой надеялась, что поиски в особняке приоткроют завесу хотя бы одной из тайн, которые окружили Ганрю и его обитателей, словно ночные мотыльки, налетевшие на свет бумажного фонарика…

Служанка тем временем продолжала что-то говорить. Ямада слушал Масаэ с неослабевающим вниманием, и с каждым мгновением лицо его становилось всё более мрачным. Должно быть, что-то в словах служанки всерьёз насторожило монаха, поэтому Уми усилием воли заставила себя вслушаться в её болтовню:

– …в саду, значит. Вот в этом самом, где мы сейчас с вами идём. Собака сторожа почуяла его и такой лай подняла, до сих пор мороз по коже! Сама я тела не видела, но сторож сказал, бедняге Яно вырвали сердце! У него в груди была огроменная дыра, точно и впрямь какой-то демон над ним поглумился!

Стоило Уми услышать последнюю фразу служанки, как ей стало жутко. Выходит, этой ночью в особняке Окумуры нашли целых два тела – хозяина дома и его ближайшего помощника.

– Но отчего слуга из особняка умолчал о гибели Яно? – не могла не спросить Уми.

– Господин Хаяси запретил говорить об этом, – поджав губы, ответила Масаэ. – Я рассказала вам лишь потому, что вы – его дочь и рано или поздно узнали бы обо всём.

Значит, отец решил всё скрыть и отыскать убийцу своими силами, не прибегая к помощи полиции. Во всяком случае, в открытую. Похоже, скоро городским сплетникам придётся придержать свои ядовитые языки: наверняка клан Аосаки позаботится и о том, чтобы смерть градоправителя выглядела как несчастный случай. Многие знали о том, что у дядюшки были проблемы с сердцем. Любое незначительное потрясение могло стать для него смертельным, и убедить в этом горожан будет нетрудно.

– Где тело этого несчастного? – наконец подал голос молчавший до того Ямада.

– Его увезли совсем недавно, по приказу господина Хаяси. Но куда, я не знаю.

– Надеюсь, над ним проведут все положенные обряды, чтобы его душа сумела отыскать путь в Страну Корней, – проговорил Ямада, и кольца на его посохе горестно звякнули, словно отразив витавшую в воздухе скорбь по двум преждевременным смертям.

Вскоре они подошли к застеклённой террасе. Уми доводилось бывать в зале, расположенной прямо за ней: большие окна пускали внутрь столько света, что Уми порой казалось, будто она стояла не на твёрдом каменном полу, а плыла в потоках солнечных лучей…

Сейчас комната была пустой и застывшей, и лишь теперь Уми со всей неизбежностью осознала: дядюшки и впрямь больше нет.

– Господина Окумуру положили в спальне, да убережёт Дракон его душу, – вполголоса проговорила Масаэ, убедившись, что в этой части дома всё было тихо. – Идёмте.

Уми хотелось прежде осмотреть кабинет дядюшки – она боялась, что после того, как увидит тело, последние силы покинут её, и она проплачет над покойным весь остаток дня. Но делать было нечего: Масаэ и так сильно рисковала, впустив их внутрь. Кабинет дядюшки был неподалёку от спальни, так что пробраться туда будет не так уж и сложно.

Путь их лежал через кухню, где тоже не оказалось ни души. Огромная печь, выложенная из камня, была холодна – должно быть, огонь потух в ней ещё вчера, а развести его снова не успели. Да и зачем, если хозяина дома больше не было в живых?

Следуя за Масаэ, Уми отмечала, как неуловимо изменилось всё вокруг. Огромный дом, столкнувшись со смертью своего владельца, словно замер. Повсюду было непривычно тихо, словно вся прислуга, кроме Масаэ, покинула особняк, чтобы больше никогда сюда не возвращаться. Всё внутри оставалось прежним, как и при жизни дядюшки, но будто невесомая полупрозрачная вуаль накрыла большие комнаты с высокими потолками и массивной глэндрийской мебелью. Даже заглядывавшее в высокие стеклянные окна солнце казалось каким-то бледным и больным: лучи его, отражаясь от зеркал и до блеска начищенного мраморного пола, тут же тускнели, словно умирали прямо на глазах.

Когда они поднимались по лестнице, ведущей на второй этаж, вдалеке послышался голос Томоко. Судя по сердитым интонациям, домоправительница делала кому-то из служанок выговор.

«Теперь понятно, почему в этой части дома так пусто», – догадалась Уми. Похоже, домоправительница усадьбы Хаяси каждому нашла работу. Под бдительным взором Томоко даже самый нерадивый слуга не посмел бы увиливать от своих обязанностей. Интересно, как Масаэ удалось от неё улизнуть?

Так никем и не замеченные, они добралась до спальни градоправителя. Заходить внутрь Масаэ наотрез отказалась.

– Я уже простилась с господином, так что ни к чему снова тревожить его покой, – пряча глаза, проговорила служанка и попятилась, согнувшись в поклоне, который так не вязался с её глэндрийским платьем. – Буду ждать вас на кухне, чтобы проводить обратно, молодая госпожа Хаяси, почтеннейший каннуси. Вы ведь сумеете найти дорогу, не так ли?

Дождавшись ответного кивка от Уми, Масаэ спешно удалилась, словно ей тягостно было даже стоять рядом с местом, где находился покойный.

И Уми не могла её за это винить: у неё самой было тяжело на сердце. Тяжелее, пожалуй, было только в то злополучное утро почти четырнадцать лет назад, когда она узнала, что мать бросила их…

Ямада молча стоял рядом и ждал: ни словом, ни делом монах не торопил её, за что Уми была ему благодарна. До тех пор, пока она не видела тела дядюшки, в сердце ещё теплилась надежда, что всё может оказаться неправдой – что кто-то просто решил зло подшутить над всеми, выдав градоправителя за мертвеца.

Но вопреки тщетным надеждам здравый смысл всё же подсказывал Уми собраться с силами и довершить начатое. Раз они уже пробрались в особняк, поворачивать назад поздно. Второй раз такого шанса может не представиться.

И Уми, шумно выдохнув, приоткрыла дверь спальни.

Дядюшка лежал на широкой кровати с балдахином: говорят, такие стояли в спальнях глэндрийских аристократов. Уми всякий раз поражалась, как можно спать, находясь так высоко от пола, но дядюшка с улыбкой заверял, что после мягкой пуховой перины ей больше никогда в жизни не захочется улечься на жёсткий футон.

Покойного уже обмыли и переодели во всё белое – чистый цвет скорби, который не пристал живым. Лишь служители Дракона, посвятившие себя помощи миру и его обитателям, могли носить белые одежды.

Лицо покойного было серым, лоб прорезывали глубокие морщины. Только теперь Уми заметила, насколько сильно постарел дядюшка за эти годы. Она помнила его стройным и молодым, полным сил: как он катал её на плечах, как приносил закуски в игорный дом, где работала Уми, – всякий раз за градоправителем тянулась вереница слуг с подносами, уставленными горшочками, мисочками и чайничками…

Первая горячая слеза быстро скатилась по щеке и оставила мокрый округлый след на вороте рубахи. Вторую слезу Уми успела утереть рукавом. Мир подёрнулся зыбкой пеленой. В горле начало печь, и Уми с трудом сглотнула подступивший комок.

Как справиться с этой болью утраты, как вынести её?..

Ямада тем временем отошёл к каминной полке, на которой стоял небольшой домашний алтарь с благовониями. Среди всего заморского великолепия, которым окружал себя дядюшка, традиционные тейсэнские вещицы смотрелись как осколки другого мира. Монах зажёг палочку, и по комнате поплыл тяжёлый и сладкий запах ладана. Затем он обошёл ложе покойного с другой стороны и принялся водить над его телом посохом.

Печально звенели кольца, вплетаясь в тихую молитву, которую начал читать Ямада. Голос у него был звучный и красивый – должно быть, он и пел хорошо, – но ничего теперь не могло успокоить сердце Уми.

Почувствовав в ногах отвратительную слабость, она тяжело опустилась на краешек кровати. Только сейчас Уми ощутила исходивший от покойного холод: она поднесла к руке дядюшки дрожащие пальцы и тут же одёрнула их. Ещё вчера он говорил с ней, в глазах его читалось беспокойство, за которым таилась лёгкая тень страха. А сегодня душа оставила его тело, чтобы уйти к предкам. Оставила слишком рано, слишком быстро…

«Какие тайны ты скрывал, дядюшка?» – мысленно вопрошала покойного Уми. Слёзы продолжали орошать ворот рубахи, но она уже не утирала их. Отчего-то при Ямаде Уми не чувствовала неловкости: может, всё дело в том, что он был служителем Дракона и читал молитву над телом близкого человека. Разве пристало стыдиться своей скорби при том, кто видел горе и страдания других людей чаще остальных?..

Когда слёзы иссякли, а благовония почти догорели, Уми обратила внимание на тусклый блеск, исходивший из-под подушки, на которой покоилась голова дядюшки. С осторожностью она приподняла уголок подушки и достала то, что было под нею спрятано.

Это оказалась небольшая, овальной формы рамка, обрамлявшая семейный портрет, похоже, вышедший из-под кисти великого мастера – люди на нём выглядели как живые миниатюры. Посередине в громоздком кресле с высокой спинкой восседал сам дядюшка Окумура, только тут он был значительно моложе. Таким помнила его Уми: с весёлыми морщинками вокруг глаз, с коротко остриженными волосами, уложенными набок. Он был в коричневом костюме – кажется, такие назывались тройкой, Уми плохо разбиралась в заморской одежде. Стоявшие рядом с дядюшкой молодая женщина и мальчик также были одеты по глэндрийской моде. На женщине было лёгкое, казавшееся невесомым платье нежного жемчужного цвета. Мальчик тоже в костюме, только чёрном, и опирался на небольшую трость с резным навершием в виде какого-то хищного зверя с лохматой гривой.

Уми так засмотрелась на детали одежды, выписанные с заслуживающей уважения тщательностью, что не сразу обратила внимание на лицо мальчика. Но стоило ей вглядеться в его черты, как руки задрожали.

Эти брови вразлёт и точёный прямой нос – лицо мальчика отличалось редкостной красотой, которую Уми не спутала бы ни с чем другим.

На семейном портрете дядюшки стоял Дзёя – тот самый давно забытый друг детства, что снился Уми этим утром.

Глава 19. Горо

До этого дня ему не раз доводилось видеть покойников и читать над ними молитвы. Но только теперь, когда Горо сидел рядом с телом градоправителя Ганрю и видел, как слёзы катятся по бледному лицу Уми Хаяси, он вспомнил, как умирала его бабушка.

Горо хотелось бы навсегда позабыть ту злополучную ночь, когда этот мир покинул последний любивший его человек. Но он не мог заставить себя проститься с этим воспоминанием – последним, что оставалось от бабушки Рэ́йко, заменившей ему родителей…

Горо родился и вырос в деревне Сёба́ра, маленьком селении, притаившемся в долине горы Кибата́цу. Родителей своих Горо никогда не знал: отец пропал в горах ещё до его рождения, а мать скончалась вскоре после родов. Никого из родни у несчастного сироты больше не оказалось, и потому младенца взяла на воспитание бабушка Рэйко, местная травница и целительница.

Многое знала она о разных растениях и кореньях. Стоило бабушке увидеть иной раз какую-нибудь ягоду, растущую у дороги, она сразу толкала внука в бок и говорила: «Глянь-ка, Горо, вот эта хорошо боль снимает. А вон ту чёрную, с шипастыми листьями, лучше даже и пальцем не трогать, если не хочешь до самой смерти кровью кашлять…» Много добра бабушка Рэйко сделала за свою жизнь, все в округе её знали и любили.

В Сёбара люди жили небогато, но им всегда удавалось досыта кормить и себя, и гостей, что, бывало, захаживали в те края. Но чуть больше десяти лет назад случился в деревне особенно неурожайный год. Рис почти весь сгнил на корню, редис и сладкий картофель выросли такими мелкими, что даже наесться ими нельзя было. До ближайших селений путь лежал неблизкий, да и не на что жителям Сёбара было выменять еду. К тому же едва ли жизнь тамошних крестьян была намного легче.

Те, кто мог, вскоре покинули деревню: у кого-то жили родственники в других местах, а кто-то подался на заработки в города, да так и не вернулся. Быстро опустела Сёбара: остались только совсем древние и одинокие старики, которым не под силу далёкий путь в новое место, и Горо с бабушкой Рэйко.

Пока лето да осень, жители Сёбара перебивались, как могли. Горо, самый молодой и сильный из всех оставшихся селян, охотился или рыбачил днями напролёт, а бабушка Рэйко и остальные старики в подлеске собирали ягоды, орехи и коренья. Но с холодами рыба вся залегла на дно, да и зверья в округе становилось всё меньше. Ягоды с орехами постепенно отошли, а кореньев не достать уже было из мёрзлой земли…

Настали голодные дни. Бабушка Рэйко и остальные старики ослабели настолько, что почти перестали вставать. Горо выхаживал их, как мог, но много ли на пустой живот наработаешься? Вот и помирали они один за другим, пока Горо с бабушкой на всю деревню не остались совсем одни.

От голода и тревоги Горо толком не мог спать. И вот как-то раз глубокой ночью услышал он, как бабушка за стеной тихонько с кем-то говорит. Кому принадлежал второй голос, Горо не знал, но человеческого в нём было не больше, чем в бездумных завываниях ветра под козырьком крыши. Голос был странным: то он скатывался до баса, то вдруг становился высоким и капризным, как у избалованной городской кокетки. Мимо Сёбара как-то раз проезжала такая: тонкая бледная рука, чуть приподнявшая шторку в крытой повозке, да звонкий высокий смех, когда мальчишки падали в придорожную пыль – лишь бы разглядеть лицо той, что сидела внутри…

Но какой-либо угрозы или опасности в голосе таинственного пришельца слышно не было, и потому Горо решил до поры не вмешиваться в разговор.

«Пришло твоё время, – сказал ночной гость. – Последние силы отдала ты на то, чтобы сдерживать проклятие, но совсем скоро твоя жизнь угаснет, и оно снова вырвется на свободу».

Бабушка Рэйко тяжело вздохнула.

«Видят ками, я делала для моего Горо всё, что могла, – шептала она, и по её голосу мальчик понял, что бабушка вот-вот заплачет. – Бедный ребёнок ни в чём не виноват – он ведь даже не знает о проклятии!»

Горо замер, прижимая к груди тонкое одеяло, под которым коротал ночи с самого детства. Он уже давно из него вырос, ему приходилось подгибать колени к самому животу, чтобы ноги не мёрзли.

Он не мог взять в толк, о каком проклятии говорила бабушка и как оно было связано с ним, но отчего-то Горо сделалось по-настоящему страшно.

«Ты так и не сказала ему?» – после недолгого молчания снова спросил ночной гость.

«Я не смогла! – В голосе бабушки теперь слышалось отчаяние. – Он вырос таким добрым и славным мальчиком, что у меня просто не хватало духу во всём признаться…»

«Но сказать надо. Если этого не сделаешь ты, то придётся мне».

Тут уж Горо решил, что пора вмешаться. Он выпутался из одеяла, приоткрыл раздвижную дверь и шагнул в комнату.

Бабушка лежала на своём футоне, у почти потухшего очага, а рядом с ней сидела самая страшная и безобразная старуха из всех, что Горо когда-либо доводилось видеть. Волосы у неё так спутались, что стали похожи на птичье гнездо, откуда торчали засохшие листики и прутики. Лохмотья на ней были такими заношенными, что понять, какого они цвета, попросту не представлялось возможным. Длинные жёлтые ногти старухи были прямыми и острыми, как кинжалы, а за полусгнившими губами прятались почерневшие зубы. В довершение всего старуха была ещё и слепой: оба глаза её были подёрнуты бельмами.

Откуда эта чудовищная старуха здесь взялась? И почему они с бабушкой разговаривали как старые подруги?

«А вот и ты», – ухмыльнулась страшная старуха.

Хоть она и была слепой, Горо чувствовал, что каким-то образом сквозь бельма старуха всё равно могла видеть его. И от этого странная пришелица стала казаться мальчику ещё более жуткой.

«Горо, поди сюда».

Бабушка Рэйко протянула бледную руку с выпуклыми синими жилами, и Горо, опустившись рядом, осторожно сжал её хрупкие пальцы.

«Ты слышал наш разговор?» – спросила бабушка.

Увиливать смысла не было, поэтому Горо сразу признался:

«Да, только я ничего не понял…»

«Тут и понимать нечего, – фыркнула старуха. – Ты был проклят ещё в утробе матери – поэтому-то она и не пережила родов».

Она бросила эти слова так легко, словно с подобным знанием можно было в одночасье примириться. Горо замер. Выходит, его мать не была слаба здоровьем, как он всегда полагал. За её смертью стоял тот, кто наслал проклятие. Быть может, и отец не просто сгинул в горах, как ему постоянно твердили? Вдруг его убили?..

Руки Горо задрожали, и бабушка крепче сжала его пальцы в своей шершавой и загрубевшей ладони.

«Но проклятье можно сдержать, – слабо улыбнулась она. – Что я и делала все эти годы».

«Да, пока твоя сила не начала иссякать, – скривилась старуха, отчего лицо её стало напоминать вырезанную из дерева маску. – Твой мальчишка чуть не погубил целую деревню! Тем, кто успел вовремя слинять отсюда, считай, крупно повезло…»

«С чего вы решили, что во всём виноват именно я?» – Горо не хотелось лишний раз даже смотреть на старуху, сидевшую прямо напротив, но его задевало каждое слово старой ведьмы.

Словно почуяв страх мальчика, старуха наклонилась вперёд и уставилась на него своими бельмами.

«Где бы ты ни оказался, везде будешь нести за собой смерть, – в голосе старухи зазвенела сталь. – Тяжёлая предстоит тебе жизнь, парень, ведь нигде тебе не удастся обрести покоя. Люди будут чуять, что ты бедовый, и станут сторониться».

«Но кто проклял меня? И за что? Я ведь никому ничего плохого не сделал…»

«Ты – нет, а вот кто-то из твоих предков – да. – Кошмарное лицо старухи было так близко, что Горо мог разглядеть каждую морщинку на её посеревшей и безжизненной коже. – И даже не спрашивай меня, кто именно виноват, – не знаю я этого и знать не хочу. Чем меньше соприкасаешься с такими проклятиями, тем лучше».

«Но ведь ты можешь помочь ему? Облегчить жизнь хотя бы немного? – снова заговорила бабушка Рэйко. Голос её стал совсем тихим и слабым. – Ты всегда была сильнее меня. Поэтому прошу, помоги Горо!»

Старуха в ответ поморщилась, обнажив почерневшие зубы.

«Знаешь ведь, что я не могу отказать умирающему в последней просьбе…»

Горо перевёл на бабушку полные слёз глаза.

«Умирающую? Но… Как же так? Неужели тебе ничем нельзя помочь?»

Бабушка Рэйко ласково погладила его по руке.

«В моём возрасте смерть поджидают со дня на день, как давно припозднившегося гостя. Однажды ты поймёшь, Горо. А пока пообещай, что во всём будешь слушаться Ямамбу. Это она когда-то научила меня всему, что я знаю…»

Старуха, оказавшаяся могущественной горной ведьмой, сдержала своё слово. Она и впрямь сделала для Горо всё, что могла: пристроила в обитель – и откуда только ведьма знала светлейшего Гёки? – и дала амулет, который собственноручно вырезала из железного корня. Подвешенный на волос ведьмы, он сдерживал проклятую силу, запертую в теле Горо.

Но со временем защитные свойства амулета оскудевали. Когда он начинал чернеть, словно покрывался слоем сажи, Горо знал: скоро ему придётся снова отправляться в горы, в логово Ямамбы. Только ведьма могла сделать новый амулет. Только с ним Горо мог вернуться обратно к людям, а не скитаться по лесам, словно дикий и неприкаянный зверь.

О природе своего проклятия он не знал, и даже Ямамба и учитель Гёки не сумели помочь разгадать эту зловещую тайну. За годы наблюдений за собой Горо удалось выяснить прискорбно мало. После захода солнца тень его могла изменяться, словно принадлежала больше не человеку, но какой-то безвестной крылатой твари. Со временем Горо научился скрывать эту тень от глаз окружающих при помощи простенького колдовства. Лишь в моменты сильных душевных переживаний, когда воля Горо слабела, изменённая тень снова являла себя.

Но самым страшным проявлением проклятия была смерть. Если благость, царившая в обители, ещё хоть как-то могла сдерживать его злую силу, то после того, как скончался учитель и Горо изгнали в мир, проклятие снова взяло своё. За неделю, пока Горо добирался до логова Ямамбы, погибло множество ни в чём не повинных обитателей леса. Снимаясь с очередной стоянки, Горо находил окоченевшие трупики птиц и мелкого зверья, которым не посчастливилось ночевать рядом с ним.

Без защитного амулета Ямамбы окружающие Горо люди гибли бы так же, как и эти несчастные звери. Или как старики в деревне Сёбара. Лишь спустя столько лет Горо с горечью сознавал, что причиной страшного голода, постигшего селян, стал именно он – безродный сирота, проклятую силу которого не смогли сдержать ни колдовские силы бабушки Рэйко, ни её любовь и привязанность к нему…

* * *

Из безрадостных раздумий, навеянных молитвой над телом покойного, Горо вывел грохот, раздавшийся откуда-то со стороны коридора. Похоже, кто-то опрокинул тяжёлый деревянный комод – вроде того, что стоял в покоях градоправителя.

Сидевшая на краешке постели Уми тоже встрепенулась.

– Что это было? – в её слегка охрипшем голосе ощущалась явная тревога.

– Не знаю, – ответил Горо, покрепче перехватив посох в руке.

В обители их учили управлять собственным потоком силы, и потому при должном усердии и сноровке можно было ощутить слабые отголоски чужой ки. Горо мысленно потянулся к своему внутреннему огню, и стихия радостно подалась ему навстречу.

Биение чьей-то чужеродной силы Горо почувствовал сразу. В том, кто производил странный шум, ки текла медленно, как ленивые воды реки в жаркий летний день. Должно быть, в особняк градоправителя пробрался дух, который, почувствовав гибель хозяина этого места, решил навести тут свои порядки.

Из-за двери снова грохотнуло, но на сей раз звук показался Горо более приглушённым, словно отдалялся. Не стоило выпускать духа из виду, пока не станет ясно, представляет он угрозу для находящихся в особняке людей или нет.

– Это ёкай. Пойду проверю, – коротко проговорил Горо, направляясь к двери.

Но не успел он повернуть ручку, как позади по полу застучали деревянные сандалии – похоже, Уми не собиралась отсиживаться в стороне. Горо не стал настаивать, чтобы она осталась в комнате: явной угрозы от ёкая пока не исходило, а помощь ещё одного человека, способного видеть духов, могла оказаться полезной.

В коридоре царил полумрак: источником света служило единственное оконце в дальнем его конце. Духа здесь не было – теперь Горо чувствовал, что биение силы исходило из комнаты напротив. Когда они только подходили к спальне покойного в сопровождении служанки, Горо не обратил внимания на эту дверь. Тягостная тишина особняка давила на него, и он прикладывал большие усилия, чтобы сосредоточиться на молитве и помочь душе покойного отыскать дорогу в Страну Корней.

Горо покосился на Уми. Ему было неловко заглядывать в те комнаты, куда его не приглашали. Но и отпускать подозрительно ведущего себя духа просто так он не намеревался.

– Кабинет, – чуть слышно выдохнула Уми, а затем добавила, нахмурившись: – Всё случилось именно там…

Она оборвала себя на полуслове и затихла, но Горо понял, что тело градоправителя нашли в этой комнате.

Взгляд Уми потемнел и преисполнился решимости – лишь теперь до Горо дошло, что она намеревалась зайти в эту комнату с самого начала. Но что она надеялась отыскать там? Если бы градоправителя убило колдовство, Горо почувствовал бы его остаточные следы уже у тела покойного. Злая магия, способная отнимать жизнь, ощущается сильнее и ярче прочего колдовства. Кто бы ни напал на господина Окумуру и его слугу, которому вырвали сердце, это был не колдун.

Или же он не прибегал к помощи магии.

Горо протянул руку к двери, и, дождавшись одобрительного кивка Уми, распахнул её.

Кабинет оказался гораздо просторнее спальни градоправителя. Должно быть, некогда в нём царил строгий порядок: обитые тёмным деревом стены и массивный письменный стол на высоких ножках наводили на мысль о том, что градоправитель при всей своей любви к показной глэндрийской роскоши работать предпочитал в более сдержанной обстановке.

Теперь же по кабинету будто пронёсся безжалостный вихрь. Дорогой хамаадский ковёр был завален книгами и усыпан битым стеклом: должно быть, на полках стояли хрупкие вазы или статуэтки, встретившие свой бесславный конец. Опустевшие стеллажи с немым недоумением взирали на учинённый разгром, но ничего не могли с этим поделать.

Сам же виновник беспорядка отыскался возле письменного стола. Это и впрямь оказался дух. Он почти полностью залез в выдвижной ящик в самом низу стола и теперь ковырялся в его глубине – снаружи остались только обутые в деревянные сандалии лапки да лысый крысиный хвост, нетерпеливо подёргивавшийся из стороны в сторону. Ёкай был так увлечён поисками, что и не заметил, как Горо и Уми вплотную подошли к нему.

– Нашёл! – возвестил дух и принялся выбираться обратно.

Но долго его радости продлиться было не суждено. Окинув взглядом учинённый духом разгром, Уми так крепко стиснула челюсти, что сквозь кожу проступили желваки. А затем быстро, как затаившаяся в траве змея, схватила ёкая за ворот кимоно и вытащила из ящика.

– Кто ты такой и что тут забыл? – не скрывая презрения, процедила она.

Не ожидавший появления людей ёкай поначалу глупо пялился то на Уми, то на Горо, прижимая в груди округлый плоский свёрток. А потом резко дёрнулся – Уми не сумела удержать его, – и бросился бежать в сторону двери, не выпуская свёрток из лап.

– А ну стоять, ворюга! – прорычала Уми. Она дёрнулась было за ним, но Горо оказался быстрее. За несколько широких шагов он преодолел отделявшее от беглеца расстояние и ухватил его за шкирку.

На сей раз, как бы ёкай ни шипел и ни бился, вырваться из хватки Горо ему не удалось. К тому времени их нагнала Уми и вырвала из лап духа свёрток.

– Нет, отдай! Это моё, моё! – заверещал дух и завертелся в хватке Горо ещё пуще, пытаясь сбежать.

Но Уми, не обращая на вопли ни малейшего внимания, принялась разворачивать свёрток.

– Твоё или не твоё, но оно лежало в дядюшкином столе, – веско заявила она. – И никто не давал тебе права врываться сюда и устраивать полный разгром.

– Уж простите, но мне было не до аккуратности, – съязвил дух. – Времени у меня мало, так что давайте мы просто сделаем вид, что не видели друг друга, и разойдёмся мирно, идёт?

Уми лишь улыбнулась ему в ответ, но улыбка эта не предвещала вороватому духу ничего хорошего. Тот, похоже, и сам понял, что договориться с ней не выйдет, и потому обратился к Горо, понизив голос:

– Слушай, громила, отпустил бы ты меня, а? Не очень-то удобно висеть, когда кимоно больно врезается в подмышки… Я не убегу, честное слово! Ну, по крайней мере до тех пор, пока эта ведьма не отдаст то, что забрала.

Последнюю фразу он произнёс почти шёпотом, чтобы стоявшая рядом Уми не услышала его и не разозлилась ещё сильнее. Но она была так увлечена свёртком, что, похоже, пропустила обидные слова мимо ушей.

Горо не понравилось, что его назвали громилой, и он нахмурился. Ёкай заметил перемену в его настроении и весь аж сжался в предчувствии беды. Но Горо не видел надобности ещё сильнее запугивать духа – в конце концов, кроме кражи и разгрома кабинета градоправителя он пока не был уличён ни в чём дурном. Напротив, ёкай мог оказаться полезным: вдруг он видел, что вчера произошло в особняке? Если он давно намеревался ограбить градоправителя, то наверняка следил за кабинетом, где хранилась нужная ему вещица.

– Хорошо, – смилостивился Горо, опуская духа на пол. – Но если надумаешь снова сбежать или выкинуть ещё какую-нибудь подлость, я с тобой церемониться не стану.

Ёкай лишь фыркнул в ответ, но промолчал. Он был не настолько силён, чтобы в открытую дать отпор вооружённому посохом монаху.

Уми тем временем рассматривала содержимое свёртка. Им оказалось небольшое плоское блюдо, покрытое зеленоватым налётом патины – должно быть, вещица была старинной.

– Зеркало? – озадаченно проговорила Уми, повертев находку в руках. – Стащил его, чтобы втайне на себя любоваться?

– Много ты понимаешь, женщина, – оскалился ёкай.

От вещицы вдруг прошла едва ощутимая волна силы – ки озарила пальцы Уми слабым синеватым свечением, и ухмылка тут же сошла с лица девушки.

– Ч-что это?

Зеркало и впрямь оказалось непростым, иначе зачем духу понадобилось пробираться сюда? Теперь же, когда вещица проявила свою магическую природу, следовало выяснить, в чём её назначение.

– Позвольте мне взглянуть, – поспешил вмешаться Горо.

Всё ещё бледная, дрожащей от волнения рукой Уми протянула ему зеркало, и Горо принялся внимательно осматривать его.

На первый взгляд в зеркале не было ничего примечательного. Оно оказалось круглым и совсем небольшим – в широкую ладонь Горо зеркало помещалось почти полностью. На обратной стороне, под зеленоватым слоем патины, проглядывала витиеватая подпись, которая, стоило лишь взглянуть на неё, едва заметно замерцала. Горо догадался, что это была подпись мастера, сделавшего зеркало. И скорее всего, принадлежала она какому-то умельцу-ёкаю. Тонкая работа, обычно людское колдовство оставляло после себя более явные и грубые следы.

Но стоило Горо на мгновение отвлечься от осмотра зеркала и бросить мимолётный взгляд на своё отражение, как он замер, не в силах поверить в увиденное. Вместо человеческого лица на него уставилась морда какого-то птицеподобного чудовища с горящими алыми глазами и хищно изогнутым чёрным клювом.

– Что, монах, увидел наконец своё истинное лицо? – ехидно потирая лапки, поинтересовался дух, не сводя с Горо колючего взгляда. – Далеко не все готовы встретиться с ним, понимаю, так что не ты первый, не ты последний…

В горле встал горький ком застарелого страха. Однажды Горо уже видел отражение этого чудовища в пруду, когда добирался до логова Ямамбы. Тогда проклятие окончательно взяло над ним верх и до неузнаваемости исказило его облик, превратив знакомые человеческие черты в птичьи.

В тот злополучный день Горо осознал, что внутри него все эти годы прятался самый настоящий демон, только и ждавший возможности вырваться наружу…

– О чём ты толкуешь? – нахмурилась Уми, переводя озадаченный взгляд то на злорадствующего духа, то на сменившегося с лица Горо, который всё ещё не мог справиться с охватившей его беспомощностью и произнести хоть слово.

Всё в порядке.

Это самое обычное старое зеркало.

И оно не показывает того, что на самом деле скрывается за человеком, которого с рождения точит неизвестное и страшное проклятие, несущее смерть всему живому.

Он не демон. Светлейший Гёки не взялся бы учить его, если бы это было правдой.

Он не демон. Зеркало лжёт!..

Горо резко взмахнул рукой, словно пытался стряхнуть с ладони ненавистное зеркало, пробудившее в его душе целую бурю давно подавленных и позабытых страхов. И он непременно разбил бы зеркало, если бы его руку не перехватила другая – более мягкая и изящная. Тёплая.

– Да что с вами такое, Ямада? – перед затуманенным взором возникло обеспокоенное лицо Уми. – Возьмите себя в руки!

Страх и боль, навеянные увиденным в зеркале, стали постепенно выпускать Горо из своих цепких когтей. Он вдруг осознал, что в руках его нет посоха – тот лежал на ковре. И когда он только успел уронить его?

Поганое зеркало затмило разум настолько, что он чуть не потерял себя!

– Будьте осторожны, эта вещь опасней, чем кажется, – каждое слово давалось с трудом, но Горо должен был предупредить Уми. В конце концов, он дал слово господину Хаяси, что с его дочерью ничего не случится.

Бросив на него ещё один взгляд, полный тревоги, Уми снова взяла зеркало и, прищурившись, поднесла к глазам.

– Зеркало как зеркало, – начала было она, но вдруг лицо её вытянулось, и Уми добавила с едва сдерживаемым восторгом: – Ого!

Опустив зеркало, она повернулась к Горо. На дне её тёмных глаз разгоралось знакомое синеватое свечение, похожее на блики, танцующие на речных волнах.

– Мне же это не мерещится? – благоговейно прошептала она, и в этот миг Горо почувствовал необычайное волнение сердца, какого не испытывал уже очень давно.

Пляска колдовского огня в глазах Уми напоминала полёт светлячков безлунной летней ночью. Бабушка Рэйко любила смотреть на них, и Горо часто ходил к пруду вместе с ней. Зрелище было и впрямь завораживающим: над тёмной гладью воды словно разворачивалось драгоценное полотно, унизанное блестящими жемчужинами, каждая из которых испускала мягкое тёплое свечение.

Когда Горо впервые увидел полёт светлячков, на глазах у него выступили слёзы. Он о многом размышлял, пока следил за мерным танцем насекомых, но теперь уж не вспомнить было, что в ту пору занимало его мысли. В памяти осталось лишь тепло, разливающееся в груди, да быстро катившаяся по щеке слезинка.

И теперь, когда он глядел на отблески колдовского пламени, танцующие в глазах Уми Хаяси, это позабытое чувство накатило с новой силой. А она всё смотрела и смотрела на него, ожидая ответа, и Горо с трудом кивнул: побоялся, что дрожь в голосе выдаст его с головой…

«Ты не хуже меня понимаешь, как важен для колдуна хороший наставник, – припомнил Горо недавние слова каннуси Дзиэна, произнесённые, когда они остались один на один. – Насколько я могу судить, кроме тебя в окружении Уми нет никого, кто мог бы претендовать на эту роль».

«А как же вы?» – воскликнул Горо.

«Моё время уже прошло, – тихонько усмехнулся Дзиэн. – А вот ты ещё достаточно молод и полон сил…»

Вот только, с горечью подумал тогда Горо, обучение колдовству нельзя завершить ни за неделю, ни за месяц. Уми Хаяси могут потребоваться годы, чтобы познать силу и научиться управлять ею. Но у них попросту нет столько времени. Люди, жившие с Горо бок о бок в Сёбара, умерли, попав под воздействие его проклятия, – и никто не сумел помочь им. Он не желал для Уми такой же судьбы. Когда всё закончится, Горо отправится к Ямамбе, а Уми останется в Ганрю – быть может, к тому времени найдётся человек, который сумеет помочь ей. И он наверняка окажется лучше проклятого монаха.

Горо так ничего и не ответил Дзиэну. Не сумел собраться с духом и признаться, что проклят и не имеет права отнимать ещё чью-то жизнь, когда на его руках и без того столько крови ни в чём не повинных людей…

Дух тем временем нетерпеливо притоптывал лапой, переводя полный раздражения взгляд то на Уми, всё ещё разглядывающую себя в зеркале, то на Горо, которому стоило немалого труда смотреть куда угодно, лишь бы не на свою спутницу.

– Ну что, может, хватит с вас? – не выдержал ёкай. Он подскочил было к Уми и подпрыгнул, желая вырвать из её рук зеркало, но девушка оказалась проворнее. Она отступила на пару шагов и прижала зеркало к себе. Прекрасное свечение в её глазах угасло не до конца, вспыхивая то и дело, словно грани тёмного минерала, на которых плясали солнечные лучи.

– Эй, мы так не договаривались! – Ёкай ощерил острые зубки. – Отдавай зеркало!

Он снова двинулся на Уми, но между ним и вожделенной добычей вырос Горо.

– Не торопись так, – начал он. – Расскажи прежде, для чего тебе это зеркало и как ты о нём узнал. Только не говори, что эта вещица принадлежит тебе, – ни за что не поверю, что тебе под силу с ней управиться.

Видя, что мимо Горо ему никак не пройти, дух сплюнул себе под ноги и, не обращая внимания на гневное шипение Уми, процедил:

– Ты прав, вонючий монах, это не моё зеркало, и моим оно никогда не было – слишком большая честь для простого ёкая вроде меня владеть Кёсин, зерцалом истины!

Обидные слова духа нисколько не задели Горо. За несколько лет жизни в миру он и не такого о себе наслушался.

Пока дух не ляпнул ещё чего-нибудь неприятного, в разговор поспешила вмешаться Уми.

– Значит, это зеркало показывает истинное лицо того, кто смотрится в него?

– Да, хотя сам я ни за что не решился бы заглянуть в него, – с неохотой протянул ёкай, не сводя жадного взгляда с зеркала, которое Уми всё ещё держала в руках. – Я служу роду Содзёбо, и господин велел мне разыскать и принести Кёсин. Долгие годы оно находилось среди людей: один из князей давно угасшего рода подарил зеркало кому-то из ваших правителей. Теперь настало время вернуть его.

– Ничего не понимаю, – нахмурилась Уми. – Сначала ты говорил, что это зеркало было даровано людям, а теперь требуешь его назад?

– Я понимаю ваше недоумение, молодая госпожа Хаяси, – поспешил объяснить Горо. – Но духи считают, что любая вещь, сделанная руками их мастеров, не может принадлежать людям. Видимо, до этого дня ёкаям не требовалось Кёсин, и оно находилось среди людей, но теперь духи о нём вспомнили и пожелали вернуть. А поскольку из княжеских родов ёкаев в живых остались лишь потомки Содзёбо, они могут без зазрения совести заявить свои права на зеркало.

С этими словами Горо показал Уми витиеватую подпись мастера-ёкая, которую девушка разглядывала с нескрываемым изумлением – должно быть, до того она вообще её не замечала.

– Раз эта вещица сделана ёкаем, как она могла оказаться у дядюшки? – Уми озадаченно потёрла лоб. – Он никогда не видел духов и не был связан с ними, я бы точно знала об этом! Так откуда?..

Этого Горо не знал. И он не был уверен, что теперь, после смерти градоправителя, кому-нибудь удастся отыскать разгадку этой тайны.

– Зачем оно понадобилось твоему господину? – продолжала допытываться Уми. Она всё ещё держала зеркало в руках, и духа это, похоже, начинало злить. Его и без того тонкий голосок сорвался на противный писк, когда он заговорил:

– Зачем-зачем… Будто бы господин будет обсуждать со мной свои намерения! Долго ты ещё будешь разглагольствовать, женщина? Отдавай Кёсин, или я заберу его силой!

И ёкай ощерился на Уми, будто бы и впрямь намеревался привести свою угрозу в исполнение.

Но Горо не дал ему и шагу ступить в сторону девушки. Посохом он преградил духу путь, и кольца на навершии предупреждающе звякнули.

Дух перевёл на него полный злобы взгляд.

– Угрожать мне вздумал, вонючий монах? Я в своём праве, так что или уболтай свою женщину отдать мне зеркало, или пусть прощается со своими хорошенькими пальчиками!

Должно быть, этот ёкай плохо знал монашеские обычаи, раз заявил такое. Или же он намеренно хотел побольнее задеть Горо. Как бы то ни было, поддаваться на очевидную провокацию духа он не собирался. Лишь присел на корточки, чтобы их с духом лица оказались примерно на одном уровне, и постарался придать своему тону как можно больше убедительности:

– Мы отдадим тебе это зеркало, но не сейчас.

– Так я и знал: вам, людям, нет веры! – скривился дух. – Сначала «мы просто посмотрим», а теперь вон как запели!

Горо ощутил, как течение ки духа начало меняться. До того спокойное, как сонные воды Ито, теперь его будто растревожили порывы штормового ветра.

Пока ёкай не натворил глупостей, Горо поспешил успокоить его:

– Я клянусь именем Владыки Сэйрю, что уже сегодня к часу Крысы ты сможешь забрать Кёсин и отнести его своему господину. Но до того я прошу одолжить его нам.

Решение это родилось спонтанно. Как бы зеркало ни внушало Горо подспудного страха, оно могло ещё пригодиться – особенно этим вечером, в балагане. Так им проще будет отыскать колдуна-отступника. Даже если он сумеет скрыть свои способности от глаз человека, обмануть Кёсин ему не удастся.

Уми задохнулась от возмущения и приоткрыла было рот, чтобы что-то возразить, но Горо лишь мягко покачал головой. Он обязательно расскажет ей обо всём, что задумал, но не сейчас. Чем меньше ёкаи и люди будут лезть в дела друг друга, тем лучше для обеих сторон.

Благодаря последним словам Горо в настроении духа произошли значительные перемены. Похоже, искренняя клятва поколебала уверенность ёкая в том, что его непременно обманут. Гнев духа начал стихать, а начавшие отливать краснотой крысиные глазки снова сделались тёмными и блестящими, как омытая водой галька.

– Клятву, данную на имени Владыки, не сможет нарушить ни дух, ни человек, – проговорил он. – Да будет так, монах. Сегодня в час Крысы я приду за зеркалом. Но если ты разобьёшь его или снова откажешься отдавать, я сожру тебя.

И с этими словами он исчез.

* * *

Уми наотрез отказалась покидать кабинет, пока не осмотрит его. Горо догадывался, что она хотела найти, и потому не стал ей препятствовать.

Единственное свидетельство нападения на градоправителя удалось отыскать на дверном косяке: то была зарубка, по-видимому, оставленная мечом – тем самым, что нашли подле тела. Остальные следы, быть может, скрыли люди из клана Аосаки, взявшие на себя устройство похорон. Или же они оказались погребены под разбросанными всюду книгами и битым стеклом, которые оставил после себя крысоподобный ёкай.

Если исключить из череды зацепок жестокое убийство помощника господина Окумуры, то всё выглядело так, будто градоправитель и впрямь скончался от сердечного приступа. Возможно, перед смертью он бредил и потому мог кричать и схватиться за меч. Но Горо отчего-то слабо верилось в такое объяснение. Судя по хмурому лицу Уми, она тоже подозревала, что со смертью градоправителя дела обстояли не так просто.

Горо всё порывался навести порядок в кабинете, но Уми поспешила отговорить его от этой затеи.

– На это может уйти слишком много времени, – объясняла она, пока они крались обратно по коридору. – Если нас застанут здесь и доложат обо всём отцу, боюсь, меня посадят под замок до самого Обона.

Так что они поспешили на кухню, где их должна была дожидаться служанка. По пути Горо объяснил, зачем ему понадобилось зеркало. Уми внимательно выслушала его, а потом проговорила:

– Раз это зеркало такое полезное, может, стоит оставить его себе? Не доверяю я ёкаям – кто знает, зачем оно вдруг могло им понадобиться?

– Я дал слово, что верну Кёсин, и нарушить его уже не смогу, – возразил Горо. – В своих обещаниях служителю Дракона следует быть честным и искренним. К тому же этот дух явно опасается своего господина. Должно быть, его накажут, если он вернётся ни с чем.

Уми недовольно поджала губы. Но возражать против решения Горо не стала, и потому больше эту тему они не затрагивали.

Горо предчувствовал, что им не удастся выбраться из особняка градоправителя так же просто, как они попали внутрь. И его опасения подтвердились, когда служанки на условленном месте не оказалось. В коридоре и ближайших комнатах не было слышно ни шороха – словно весь дом окончательно вымер.

Они прождали служанку, сколько смогли. Уми снедало нетерпение: она скрестила руки на груди и постукивала ногой.

– Чем дольше мы тут торчим, тем выше шансы, что на нас кто-нибудь наткнётся, – не выдержала она и сделала Горо знак следовать за ней. – Выйдем отсюда сами, дорогу я знаю.

Вскоре они добрались до большой комнаты с окнами во всю стену, через которую служанка провела их в особняк. Но и здесь ждала неприятная неожиданность: дверь, ведущая в сад, оказалась заперта.

– Проклятье! – в сердцах бросила Уми, стукнув кулаком по стеклу. – Делать нечего, придётся идти через парадный вход.

Уми, похоже, часто доводилось бывать в этом доме – с такой уверенностью она держалась. Горо же нескончаемые коридоры с непривычки казались похожими друг на друга: те же зеркала и картины в вычурных позолоченных рамах, те же витиеватые светильники на стенах, пышные и тяжёлые шторы, обрамлявшие каждое окно, обои с ярким рисунком… Поэтому Горо старался не отставать от Уми ни на шаг. Он боялся, что, стоит ему зазеваться, как она скроется за очередным поворотом.

Прежде Горо не доводилось бывать в таком огромном доме, и от обилия красок и блеска у него окончательно голова пошла кругом. Но, хвала Дракону, мучения продлились недолго – Уми вскоре вывела их в огромную залу с гулким каменным полом. Горо хорошо запомнил это место: здесь была массивная лестница, ведущая наверх, в спальню и кабинет покойного градоправителя. На противоположном конце залы виднелись высокие двустворчатые двери со стеклянными вставками, к которым решительным шагом направилась Уми. Похоже, это и был парадный вход.

Но не успели они преодолеть и половину огромной залы, как откуда-то со стороны донёсся нестройный хор голосов. Низкие и отрывистые, они принадлежали мужчинам и с каждым мгновением раздавались всё ближе.

Горо и Уми не оставалось ничего другого, кроме как ускорить шаг. Но вдобавок к приближавшимся голосам их поджидала новая напасть: по другую сторону входных дверей замаячили чьи-то силуэты.

Времени на раздумья или сомнения больше не осталось. Уми повернулась к нему, порываясь что-то сказать, но Горо уже взывал к силе, только и ждавшей своего часа.

Накладывать чары невидимости за годы обучения в обители Горо так и не научился. Но вот сделать так, чтобы о твоём присутствии тут же забыли, скользнув по тебе безразличным взглядом, – такого рода морок не требовал большой затраты сил и, что немаловажно в их случае, времени.

Зазвенели кольца на посохе. Жилы обожгло колдовством. Изумлённое лицо Уми словно подёрнулось дымкой. Наверняка с Горо происходили похожие перемены, потому как девушка отшатнулась от него.

– Что вы делаете? – чуть слышно прошептала она.

– Молчите, и нас не заметят, – только и успел бросить Горо, как входные двери распахнулись.

Через порог шагнул дородный мужчина в синем глэндрийском костюме, подчёркивавшем его внушительный живот. Следом за ним в залу вошли, судя по виду, его телохранители: трое неброско одетых мужчин средних лет, у каждого из которых к поясу был приторочен меч.

Горо легонько тронул Уми за локоть, и она неуверенно побрела вперёд. Толстяк только раз глянул в их сторону, когда они подошли почти вплотную к нему, а потом тут же отвернулся, приветствуя тех, кто показался из боковой двери.

– Вы как раз вовремя, господин Оха́ра, – голос мужчины показался Горо знакомым, и он чуть помедлил, высматривая говорившего. Каково же было его изумление, когда он увидел Ёсио – того самого якудза со шрамом, который вчера допрашивал его вместе с Итиро Хаяси.

Стоявшая рядом Уми тоже замерла, во все глаза уставившись на Ёсио. Но тот не обратил на неё ни малейшего внимания, и Уми чуть ли не бегом бросилась к дверям. Горо поспешил за ней: они и так задержались в особняке дольше положенного и чуть не попались.

Но перед тем как закрыть за собой дверь, Горо успел услышать обрывок фразы, произнесённой Ёсио:

– …за мной. Собрание руководства Аосаки-кай вот-вот начнётся.

Глава 20. Итиро Хаяси

В особняке Окумуры была обустроена всего одна комната в традиционном тейсэнском стиле. Сам Итиро когда-то настоял на том, чтобы друг оставил в особняке хоть какое-то напоминание о родине.

«Что подумают люди, если ты начнёшь принимать знатных гостей из столицы в глэндрийской гостиной? – наставлял его Итиро. – Они решат, что ты совсем оторвался от своих корней, и перестанут доверять тебе. Мы оба хорошо знаем, как важно держаться семьи – ну или на крайний случай создать видимость такого единения».

Окумура понимал и потому воспользовался дружеским советом. Когда Итиро приезжал к нему, старые товарищи всегда располагались именно здесь, среди расписанных горными пейзажами сёдзи, за низеньким деревянным столиком, при свете напольного светильника. Как хозяин дома, Окумура всегда сидел на почётном месте – за его спиной находилась ниша, где висел свиток со стихами и стояла небольшая курильница. Хорошенькая служанка приносила вино и лёгкие закуски и всякий раз стыдливо прикрывала улыбку рукавом кимоно, когда Итиро подмигивал ей или делал комплименты…

Но этому больше не бывать. Итиро своими глазами видел тело друга, которое вскоре должны были предать огню, и до того самого мига сердце его не могло принять, что и впрямь случилось непоправимое.

Слуги сказали, что нашли Окумуру с мечом в руках. В последние минуты своей жизни он пытался достать снадобье, которое могло бы спасти его – пускай хоть и ненадолго, но отсрочить неизбежное. Окумура сражался до конца, иначе и быть не могло. Итиро невольно испытывал гордость за друга, пускай она и омрачалась горечью потери…

За этими безрадостными размышлениями Итиро не заметил, как в особняк один за другим начали прибывать гости. Они приезжали кто поодиночке, кто в сопровождении охраны, следовавшей за ними, словно тени. Стук раздвижных дверей не смолкал ни на минуту, впуская в комнату новоприбывших. Каждый из них подходил к главе клана засвидетельствовать своё почтение и выразить соболезнования по поводу скоропостижной кончины градоправителя. В Ганрю все знали, что Итиро Хаяси и Ёритомо Окумура были большими друзьями.

Люди Итиро сновали туда-сюда, помогая немногочисленной прислуге особняка накрыть длинный стол с поминальными закусками и прохладительным питьём. Хорошо, что Томоко и Ёсио тоже были сегодня здесь: без их помощи Итиро не удалось бы так споро всё устроить.

Притащился и Безухий Уэда. По правде сказать, данное ему прозвище было не совсем верным: Уэда лишился только одного уха. Ещё во время войны между кланами за раздел власти, когда Итиро только стал новым главой Аосаки-кай, Уэду поймали якудза из враждующего клана и отрезали левое ухо. С тех пор много воды утекло. С врагами Аосаки-кай давно было покончено. Уэду повысили, и сначала он возглавлял банду, державшую под контролем торговый квартал Ганрю, а после стал правой рукой самого Итиро. Но прозвище так и оставалось с ним – собственно, как и дыра на месте отрезанного уха.

Видать, Уэде всё же передали слова Итиро, и он стал всерьёз опасаться за своё положение в клане. От него слегка разило перегаром, но всё же выглядел он опрятнее обычного. Пока Уэда сидел рядом и трещал, словно кузнечик, о том, как он сожалеет о кончине градоправителя и что-де «оябун всегда может на меня рассчитывать», Итиро едва сдерживался, чтобы не поморщиться.

Как же, как же. Кто и впрямь мог рассчитывать на Уэду, так это бутыль с вином в каком-нибудь дрянном кабаке портового квартала. С тех пор, как от Уэды ушла жена, он запил ещё сильнее прежнего и порой пренебрегал своими обязанностями в клане.

Большую часть возложенных на него дел уже давно выполняли другие люди, и вскоре Итиро намеревался отправить Уэду в «отставку». В мире якудза это означало или тихую смерть от руки своих же где-нибудь в малолюдной подворотне, или же длительную отсидку в тюрьме. Полиция всегда шла якудза навстречу и могла подменить одного обвиняемого на другого. Главное – создать видимость того, что виновник найден, а там уж кому какое дело, кто отбывает срок? При таком раскладе и начальство оставалось довольным, и горожане были спокойны. Все оказывались в выигрыше – и в первую очередь, разумеется, клан Аосаки.

Поначалу, в память о прошлых заслугах Уэды перед кланом, Итиро намеревался пойти по второму пути – договориться с полицией не составило бы особого труда. Но теперь, когда Безухий надоедливо трещал у него над ухом, Итиро, грешным делом, стал склоняться к более простому и понятному «пути кинжала». В конце концов, не сам же он будет руки марать о своего утратившего всякое доверие непутёвого помощника…

Когда все были в сборе – никто из руководства Аосаки-кай не посмел уклониться от встречи или опоздать на неё, – Итиро пришлось отложить размышления о дальнейшей судьбе Уэды. Дракон свидетель, он и так проявил к Безухому терпимость, которой тот не был достоин.

С тяжёлым сердцем Итиро занял своё место во главе стола, спиной к нише и лицом к собравшимся, и сразу приступил к делу.

– Итак, господа, думаю, нет нужды объяснять, почему для проведения сегодняшнего собрания я решил избрать именно особняк Окумуры. Слухи по Ганрю разносятся быстро, так что, полагаю, вы уже в курсе, что этой ночью Окумуру нашли мёртвым у себя в кабинете. Так что прежде чем мы начнём, давайте почтим память безвременно усопшего градоправителя и нашего дорогого друга Ёритомо Окумуры, чья мудрость не раз выручала клан Аосаки.

Многие одобрительно закивали и, последовав примеру Итиро, сложили руки в молитвенном жесте.

«Друг мой, надеюсь, в Стране Корней тебя примут со всеми почестями. А если нет, задай им всем от нашего с тобой имени, как раньше…»

После того как собравшиеся угостились поминальными закусками, взгляды их снова устремились на Итиро. И он не заставил себя долго ждать:

– Я собрал вас здесь сегодня, потому что у меня есть неопровержимые доказательства, что Окумура и его ближайший помощник Яно были убиты.

Это известие не оставило равнодушным никого из собравшихся. Стоявшая у дверей Томоко тихонько охнула. Кто-то из якудза неверяще покачал головой, иные же принялись о чём-то тихонько переговариваться друг с другом.

Итиро сделал знак Ёсио, стоявшему у раздвижных дверей, и тот, кивнув, скрылся в коридоре. Итиро же положил перед собой продолговатый свёрток, в котором угадывались очертания меча.

– Этой ночью все слуги, находившиеся в особняке, слышали крик Окумуры. Его нашли с мечом в руках – вот этим самым, что лежит сейчас передо мной.

С этими словами Итиро развернул свёрток. Клинок тускло блеснул, отражая свет стоявшей на столе лампы.

– На дверном косяке кабинета Окумуры мы обнаружили зарубки, оставленные этим мечом. Думаю, не нужно пояснять, что это означает.

К тому моменту, как Итиро закончил свою недолгую речь, вернулся Ёсио в сопровождении седенького и плотненького старичка. Он пребывал в страшном волнении и то и дело утирал лоб платком. Итиро сделал знак, и старичок подошёл ближе.

– Позвольте представить вам господина Ко́икэ, который в течение десяти лет был лекарем Окумуры.

– Вообще-то о-одиннадцати, – голос старика чуть дрогнул, но он всё же взял на себя смелость поправить неточность в словах Итиро. – Ох, прошу прощения, не стоило мне…

– Ну что вы, вам виднее, господин Коикэ. – Итиро одарил его улыбкой, отчего руки лекаря затряслись ещё сильнее. – По моей личной просьбе вы провели тщательный осмотр обоих убитых. Что можете нам рассказать по этому поводу?

Томоко поднесла господину Коикэ пиалу с чаем, и он с благодарностью принял напиток. Осушив пиалу одним глотком, лекарь, похоже, чуть успокоился, потому как дальнейшие его слова зазвучали гораздо увереннее:

– Итак, что касается господина Окумуры: смерть определённо наступила в результате остановки сердца. У него был врождённый порок: увы, долго с такой болезнью не живут – особенно с той, что передаётся по мужской линии. Однако, по моим прогнозам, у господина Окумуры было в запасе ещё как минимум несколько лет спокойной жизни. М-да…

Лекарь замялся, пытаясь подобрать слова. Неожиданно один из присутствующих подал голос:

– Так что же послужило причиной его столь скоропостижной кончины?

Это был Мити́о Ному́ра. В клане он исполнял обязанности счетовода, но обычно из него ни слова нельзя было вытянуть. И потому, когда Номура заговорил, многие не сумели скрыть удивления. Взгляды собравшихся тут же обратились в его сторону, но Номура ничуть не смутился такому повышенному вниманию к своей персоне. Он лишь поправил очки на длинном худощавом носу и продолжил пристально глядеть на лекаря, ожидая ответа.

– Я склонен полагать, что непосредственно перед смертью господин Окумура пережил сильное потрясение, что и послужило причиной остановки сердца. Дальнейший осмотр подтвердил это предположение. Если крупную шишку на затылке ещё можно объяснить тем, что во время приступа господин Окумура мог неудачно упасть и удариться, то на шее я обнаружил следы удушения, совершённого одной рукой.

– Прошу прощения, но как такое возможно? – пробасил Синъю́ Оха́ра, занимавший в клане должность старшего советника. – Градоправитель был человеком, что называется, в теле, с массивной шеей. Даже я не сумел бы обхватить её одной рукой.

В доказательство своих слов Охара вытянул перед собой обе руки. Дородный, с массивной квадратной челюстью, Охара был похож на одну из тех собак, что глэндрийцы разводили для охоты. Ладони Охары были крупными и широкими, какие чаще ожидаешь увидеть у привыкшего к тяжёлой работе крестьянина, но никак не у одного из богатейших промышленников на всём востоке империи.

– Мне этот факт тоже показался странным, и потому я сделал на нём особый акцент, – поспешил ответить лекарь. – Человек, с которым повздорил господин Окумура, был или невероятно силён, или же начал душить градоправителя, когда тот оказался на полу… Но перейдём к следующей жертве, с которой дела обстоят не менее удивительным образом. Видите ли… Господину Яно вырвали сердце.

Якудза молча взирали на него. Кто-то насупился, должно быть, посчитав, что лекарь вздумал их надурить, а кто-то сохранял спокойствие и ждал, что будет дальше.

Наконец, молчание нарушил Цуто́му Цукамо́то – законник, когда-то служивший в столице и высланный оттуда за подозрения в пособничестве бандитам. Надо сказать, подозрения эти оказались не лишены оснований. Не успел господин Цукамото обосноваться на новом месте, как тут же принялся за старое, заведя самые тесные знакомства с руководством клана Аосаки. Впоследствии предприимчивый чиновник и сам вошёл в их число благодаря оказанной клану помощи, когда возникала надобность обойти действующие в империи законы и при этом не попасться.

– Не могли бы вы пояснить, господин Коикэ, как правильно истолковать вашу последнюю фразу?

Говорил Цукамото медленно, будто бы даже лениво, но жёсткий и цепкий взгляд законника свидетельствовал о том, что он внимательно вникал в происходящее.

– Как есть, – развёл руками лекарь. – Я, признаться, с подобным прежде не сталкивался. В груди зияет дыра, куда взрослый мужчина спокойно сможет просунуть кулак, а на том месте, где полагается быть сердцу, пусто.

– Куда же оно подевалось? – продолжал допытываться Цукамото.

– Этого я не могу знать. Должно быть, убийца унёс его с собой, потому как отыскать сердце пока не удалось.

– На кой хрен кому-то вообще могло сдаться человеческое сердце? – встрял Уэда.

– То есть это всё, что тебя смущает во всей этой истории? – в тон ему ответил Цукамото. Все знали, что щепетильный законник недолюбливал Безухого и потому не упускал ни одного случая, чтобы досадить ему.

Уэда собирался было что-то ответить, но тут вмешался Итиро:

– Господа, давайте не будем отвлекаться. Прошу вас, господин Коикэ, продолжайте.

– Рану точно не могли нанести голыми руками, но в то же время я не смогу назвать ни одного орудия, способного пробить грудную клетку и добраться до сердца, не оставив при этом никаких характерных следов.

– Тогда, может, на него зверюга какая напала? – снова подал голос Уэда.

– Зверя учуяла бы собака сторожа, – возразил Охара. – К тому же вряд ли он ограничился бы только одним беднягой Яно.

– Да побойтесь вы Владыки, ну откуда в саду Окумуры могла взяться бешеная тварь? – закатил глаза Цукамото. – Во-первых, будь у него такое чучело, мы бы об этом знали: Окумура никогда не упускал возможности отпраздновать приобретение очередной непонятной диковинки. У него весь особняк ими уставлен! А во-вторых, даже если предположить, что зверь и впрямь был, то вряд ли он сумел бы миновать полгорода, чтобы пробраться в сад Окумуры и остаться незамеченным.

В ответ на слова законника многие согласно закивали.

– Причиной смерти господина Яно не было нападение зверя, – поспешил встать на сторону здравого смысла лекарь. – Любое животное оставило бы на теле следы зубов или когтей, но ничего подобного я не обнаружил. Более того, такой чистой раны я никогда прежде не видел…

– Так, может, всё дело в том, что увечье было нанесено при помощи колдовства? – донёсся от дверей чей-то незнакомый голос, в котором сквозила едва заметная насмешка.

Итиро поднял глаза на говорившего, и остальные тоже повернулись в ту сторону.

На пороге стоял невысокий мужчина, одетый во всё чёрное. На поясе у него висели два меча, а на голове была фуражка с блестящим козырьком. За спиной незваного гостя стоял, по-видимому, охранник: мужчина был выше говорившего почти на голову, с испещренным шрамами лицом. От него так и веяло большими, демон бы его побрал, неприятностями, от предчувствия которых у Итиро скрутило нутро.

И как только эти двое умудрились пробраться сюда? Должно быть, все настолько увлеклись обсуждением, что даже не услышали шороха раздвижных дверей.

– А вы ещё кто такой? – от ледяного тона Итиро большинство из присутствующих замерли, а многие, должно быть, втайне порадовались, что глава сейчас обращался не к ним.

Но незваного гостя столь холодное обращение, казалось, ничуть не смутило. Лишь тонкие губы его чуть скривились в некоем подобии улыбки.

– Юхэ́й Оо́но, заместитель главы тайной полиции. Я и мои люди со вчерашнего дня расследуем случаи опасного колдовства, имевшие место в этом городе.

– Рад слышать. Но это не объясняет, почему вы вторглись на закрытое собрание, не имея приглашения.

– О, думаю, те дела, которые вы так бурно обсуждали последние несколько минут, напрямую связаны с нашим расследованием. – Ооно снял фуражку, на которой блеснул свёрнутый кольцом золотой дракон, и продолжил: – Видите ли, я прибыл сюда по личной просьбе самого господина Окумуры. Не далее как вчера вечером он сообщил нам о том, что в Ганрю появились опасные колдуны.

Итиро стоило немалых трудов сдержать рвавшийся наружу гнев. Он так крепко сжал кулаки, что коротко остриженные ногти больно впились в ладони. Какого демона Окумура решил сунуться к тайной полиции? Он ни единым словом не обмолвился о том, что задумал.

Надежды Итиро разрешить всё тихо и, что называется, в своём кругу, таяли прямо на глазах. Он не знал, на кого злился больше: на Окумуру, снюхавшегося с тайной полицией, на Ооно, которого теперь никак не получится сбросить с хвоста, или же на себя самого за то, что не сумел вовремя предугадать действия врага и отвести беду.

На сей раз связи в полиции Ганрю ему не помогут: Ооно и ему подобные подчинялись напрямую императору. И не было рядом друга, который даст совет и поможет решить, как поступить, – друг подставил его и отправился в Страну Корней.

Так не вовремя. Как же это всё, Владыка его разорви, не вовремя! Итиро бы сейчас готовиться к замужеству дочери и празднованию Обона, а не гадать, как в очередной раз выставить из своего города колдунью и её прихвостней…

– Меньше чем за три дня было сожжено три святилища, а два человека – или четыер, если считать смерти градоправителя и его помощника, – убиты, – безжалостно продолжал Ооно, не сводя глаз с Итиро. – Моё ведомство выносит смертные приговоры и за менее тяжкие преступления. Разумеется, теперь, когда погибли люди, тайная полиция не может оставаться в стороне.

«Спокойнее», – твердил про себя Итиро, словно молитву. Он надеялся, что ни единого отголоска истинных чувств не нашло отражения на его лице. В сложившейся ситуации чем больше полезных союзников ему удастся собрать, тем лучше. А тайная полиция, несомненно, из их числа. Даже когда Окумура был ещё жив, они с Итиро мало что могли сделать против колдуньи. А теперь Итиро и вовсе остался один на один со старым врагом.

Но можно ли доверять Ооно? До Итиро доходили слухи об этом человеке, но молва часто приукрашивала действительность, а ему нужны были факты. Так ли Ооно ненавидит колдунов, как все говорят? Вдруг он шпион ведьмы в маске, заявившийся сюда, чтобы не дать Итиро возможности добраться до своей хозяйки и отомстить?

Все якудза выжидательно уставились на него: за Итиро как главой клана было последнее слово.

Неизвестного игрока лучше держать поближе к себе, чтобы хорошенько присмотреться к нему. Если хотя бы половина слухов об Ооно – правда, он мог стать очень сильным союзником.

Итиро принял решение. Он сделал знак Томоко, чтобы та приготовила для незваного гостя ещё один дзабутон, и пригласил Ооно присоединиться к собранию.

– Раз уж вы здесь, расскажите всё, что знаете, – начал Итиро. – Мы простые якудза и в колдовстве понимаем ровно столько, сколько обычный ката́ги[24] смыслит в нашем ремесле. В свою очередь, мы тоже не останемся в долгу и поделимся с вами всеми сведениями, которыми на данный момент располагаем. Думаю, объединив усилия, мы сумеем помочь друг другу и увидеть более полную картину произошедшего.

Ооно чинно уселся по левую руку от Итиро. Пока он устраивался, Итиро безо всякого стеснения наблюдал за ним. Кисть левой руки у Ооно отсутствовала. Военная выправка: от генерала в отставке другого и ожидать не стоило. Мечи в дорогих ножнах – такие мог позволить себе только человек из богатой и знатной семьи.

Весь облик Ооно излучал спокойствие и уверенность. Итиро оставалось лишь сожалеть о том, что в нынешних обстоятельствах он не мог похвастать тем же.

– Господин Ооно утверждает, что Яно был убит колдуном, – продолжил собрание Итиро. – Скажите, господин Коикэ, что вы думаете по этому поводу?

Лекарь, в присутствии высокого полицейского чина совсем было стушевавшийся, немного воспрянул духом, как только Итиро к нему обратился.

– На мой взгляд, это предположение не лишено оснований. Во всяком случае, пока не доказано обратное, версия с колдовством звучит разумнее всех прочих.

– Ага, то есть нападение зверя вы сразу исключили, но зато в колдунов поверили без всяких сомнений, – проворчал Уэда.

Большинство из присутствующих предпочли сделать вид, что ничего не слышали. Один лишь Цукамото сверкнул злым тёмным взглядом из-под холёных, выгнутых дугой бровей. Но на сей раз, хвала Владыке, ему хватило ума удержаться от язвительного ответа.

– Судя по тому, как вы описывали рану на теле убитого, это и впрямь колдовство, – снова заговорил Ооно. – К тому же было похищено сердце убитого – наверняка для совершения какого-нибудь мерзкого тёмного ритуала.

Итиро не хотелось даже думать о том, для чего ведьме Тё могло понадобиться сердце бедняги Яно. Что же эта дрянь задумала на сей раз?

– Господин Ооно, ранее вы сказали, что Окумура подозревал кого-то, – обратился к нему Охара. – Он назвал имена?

– Нет. Но покойный полагал, что колдуны прибыли в Ганрю под видом артистов балагана.

Ооно вынул из рукава свёрнутую в трубочку бумагу и протянул Итиро.

– Он передал мне приглашение на вечернее представление в балагане, которое состоится сегодня, – должно быть, хотел наведаться туда и посмотреть, что к чему.

– Но его опередили, – мрачно подвёл черту Итиро, и Ооно кивнул.

– Должно быть, колдуны узнали, что градоправитель начал подозревать их, и поспешили избавиться от него.

– Погодите-ка, – нахмурился Цукамото. – Почему Окумура был так уверен в том, что всему виной заезжий балаган?

– А ты сопоставь факты, – повернулся к нему Охара. – Поджоги святилищ начались три дня назад, как раз после приезда балагана.

– И не забывайте о том, что Яно погиб не потому, что оказался не в то время и не в том месте, – добавил Итиро. – Его убийство могло стать средством запугивания Окумуры, а заодно и местью за то, что он подготовил некоторые прелюбопытные бумаги.

С этими словами Итиро водрузил перед собой внушительную стопку исписанных листов и пояснил:

– Мы нашли их в ящике стола Окумуры, который тот всегда запирал на ключ. Если кому-то будет интересно ознакомиться с содержанием этих записей лично, то я вам их предоставлю по окончании собрания. В записях содержатся показания горожан Ганрю, своими глазами видевших очень… необычные вещи. Должно быть, их-то Окумура и счёл проявлениями колдовства, но об этом пускай судит господин Ооно. Всё-таки тайной полиции куда чаще доводилось сталкиваться с колдунами и их происками, чем нам с вами.

Ооно буквально прожигал стопку записей пристальным взглядом, и потому Итиро подвинул их в его сторону. Ооно не заставил себя просить дважды, схватил лежащий на самом верху лист и принялся бегло просматривать написанное.

– А ведь я с самого начала чуял, что с этим балаганом что-то нечисто, – во всеуслышание заявил Уэда. – Ещё и этот аттракцион исполнения желаний! Один мой знакомый в числе первых сходил туда и всё похвалялся, что теперь его будет преследовать удача во всём. И что бы вы думали? Уже через пару дней я снова встретил его, вусмерть пьяного. Только один раз ему повезло, и он выиграл кучу денег, но на этом его везение закончилось. «Не ходи в балаган, Ацуси, это всё дурь и сплошной обман!» – вот что он сказал мне тогда…

– Я тоже слышал об этом аттракционе, – добавил Охара. – Младшая моя сходила в балаган и вернулась такая довольная – аж сияла. И сразу после пришло письмо от её ухажёра, который до того долго не писал. Я-то думал, что он совсем про неё забыл, и собирался уже послать за ним парочку парней, чтобы проучили мерзавца… Но всё промеж ними наладилось – а что ещё родителю нужно, когда счастливы их дети? Но вчера дочка слегла с какой-то странной хворью: лежит вся белая, встать не может, почти не ест и не пьёт. Со всего города лекарей сзывал, и никто ничего толком сказать не может, кроме как что у неё, мол, упадок сил. А с чего бы ей утомиться, если она целыми днями сидит дома за шитьём да болтает со своей матерью и прислугой?

Многие посочувствовали Охаре, и следом кое-кто ещё припомнил случаи странного переутомления, настигшего их родственников, знакомых или соседей. И объединяло всех этих людей только то, что накануне они посещали балаган.

– Случаи, которые вы описываете, очень похожи на колдовское воздействие, – нервно постукивая пальцами по краю стола, произнёс Ооно. – Колдуны вынуждены черпать силу из окружающего мира. Должно быть, теперь они научились подпитываться и от людей.

В этот момент перед мысленным взором Итиро возникло бледное лицо его дочери. Злой дух, который, по словам монаха Ямады, начал преследовать Уми. Стычка с Косым Эйкити в игорном доме, подсаженный к нему в виде иредзуми дух… Странных событий в Ганрю стало происходить чересчур много, чтобы счесть их простыми и ничего не значащими совпадениями.

Итиро готов был дать палец на отсечение, что за всем стояла ведьма Тё. Вряд ли спустя столько лет она оказалась в Ганрю случайно. Сгоревшие святилища и нападение на служителей Дракона, убийство Окумуры и Яно, а теперь ещё и таинственная хворь, поразившая горожан, – всё указывало на то, что эта колдовская погань затевала что-то прямо под носом Итиро и его людей.

Медлить было нельзя, но действовать всё же следовало с осторожностью. Итиро не понаслышке знал, каким опасным противником была ведьма. Теперь оставалось лишь исподволь внушить это окружающим – но так, чтобы они не заподозрили, что ему о колдунье известно больше, чем следовало.

– Прежде чем выносить окончательное суждение, следует побывать в этом балагане и допросить его хозяина, – проговорил Итиро и обратился к Ёсио. – Ты уже виделся с этим человеком, Морита. Что можешь о нём сказать?

Ёсио с готовностью ответил:

– Это молодой мужчина, на вид ему можно дать не больше двадцати пяти. Обходительный и вежливый, но я бы не стал иметь с ним дел дольше положенного. Есть в нём нечто такое, отчего в дрожь бросает. Помяните моё слово, оябун: этому Араки уже приходилось марать свои холёные руки, и наверняка не раз. Вряд ли он в столь молодом возрасте сумел бы собрать деньги на содержание балагана и поддерживать его в подобающем виде. Не похож он на человека из богатого семейства – значит, ему удалось раздобыть средства иными способами.

У Ёсио было хорошее чутьё, иначе он не был бы столь удачлив в картах. Итиро доверял суждению этого парня и потому не усомнился в его словах. Ёсио многим был обязан клану Аосаки и самому Итиро в том числе. Он не стал бы лгать во всеуслышание.

– Но это ещё не доказывает, что хозяин балагана – колдун, – заметил Цукамото, и Итиро не мог с ним не согласиться:

– Разумеется. Вот почему прежде, чем разбрасываться обвинениями, мы должны побольше разузнать об этом человеке и найти неоспоримые доказательства вины его самого или кого-то из его окружения…

Речь Итиро прервал шорох раздвижных дверей. На пороге показался худощавый человек в тёмно-серой накидке-хаори и чёрных штанах-хакама. Он почтительно склонился перед присутствующими и проговорил:

– Простите за опоздание, господа. Я прибыл к вам так быстро, как только смог.

Однако, судя по довольному выражению, которое он и не пытался скрыть, сожаления о задержке были не более чем проявлением вежливости.

– А, Китоха́ра. – Итиро махнул ему рукой, подзывая к себе. – Мы уже и не надеялись дождаться тебя сегодня.

Ото́я Китохара, начальник полицейского управления Ганрю, обезоруживающе улыбнулся и уселся по правую руку от Итиро, на поданный Томоко дзабутон. Остальные якудза, словно по немой команде, повернулись к полицейскому и не сводили с него хмурых взглядов. Китохару многие якудза откровенно недолюбливали, но никто не смел пойти против решения Итиро, считавшего, что важно поддерживать с полицией хотя бы видимое подобие мира.

Похоже, Китохара и Ооно уже были знакомы. Они обменялись лишь сдержанными кивками, а затем отвели глаза, словно им было неприятно смотреть друг на друга.

А вот это уже интересно, подумал Итиро. Выходит, слухи о том, что рядовые полицейские на дух не переносили своих сослуживцев, подчинявшихся напрямую императору, оказались не так уж далеки от истины. При случае на этой взаимной неприязни можно было неплохо сыграть…

– Я краем уха услышал твои последние слова, Итиро, – заговорил Китохара, и погрозил пальцем. – Ах, якудза, ах, горячая кровь! Кого вы собираетесь порешить на этот раз?

– Так мы тебе всё и рассказали, – проворчал Уэда, и многие согласно закивали.

– Ты прекрасно знаешь наши законы, Китохара, – ответил ему Итиро. – Пролитая кровь должна быть отомщена.

– Скорблю вместе с вами, смерть достопочтенного градоправителя – это большая потеря для всего Ганрю, – сокрушённо покачал головой Китохара. Но Итиро и на сей раз усомнился в искренности его слов. Китохара был изворотливым типом, и потому с ним всегда следовало быть начеку.

– Надеюсь, ты не допустишь, чтобы по городу поползли слухи, – проговорил Итиро. – Все должны думать, что Окумура умер от сердечного приступа.

– А как же его верный помощник Яно? – прищурился Китохара. – Насколько я понял из твоего сдержанного послания, его тоже обнаружили мёртвым.

– Яно был сиротой и жил один, и потому с тем, чтобы всё замять, не должно возникнуть сложностей. Мои люди устроят всё так, что его похоронят под другим именем, и никто ни о чём не узнает.

– Дело ваше, – сдержанно ответил Китохара и оглядел присутствующих. – Вижу, вы настроены серьёзней некуда, раз собрались полным составом.

– Мерзавцы должны ответить за содеянное, – прорычал Охара под молчаливые одобрительные кивки своих соседей.

– Бесспорно. Только сильно не увлекайтесь. – Китохара достал из рукава платок и утёр вспотевшую шею. – Кого-то из виновников вам всё равно придётся оставить в живых, чтобы полиция смогла призвать их к ответу. Как-никак, убили каннуси и послушника – боюсь, скоро на меня начнут оказывать давление из столицы и требовать, чтобы я предоставил отчёт о расследовании.

– Всё будет, – мрачно проговорил Итиро. – Ещё до Обона ты закроешь это дело и пойдёшь возносить хвалу почтенным предкам.

– Оч-чень на это рассчитываю.

* * *

Совещание продлилось ещё какое-то время. Прежде чем разойтись, собравшиеся сошлись на том, что этим вечером Ёсио Морита и Ооно с парой своих самых доверенных людей проведут небольшую разведку в балагане и встретятся с его хозяином.

– Если этот Рюити Араки и впрямь окажется колдуном, мой помощник Мидзогути сразу его раскусит, – с уверенностью заявил Ооно, кивнув в сторону своего молчаливого спутника. – Никому ещё не удавалось обмануть его.

Мидзогути сдержанно поклонился, а потом снова застыл, словно происходившее на собрании его ничуть не касалось.

Участие тайной полиции в этом деле решено было сохранять в тайне, чтобы раньше времени не спугнуть колдунов. Ооно и его помощник должны были снять форму и все знаки отличия, которые могли бы выдать их. Ёсио и его люди собирались на всякий случай пронести в балаган оружие: стоило подготовиться к тому, что колдуны могли оказать сопротивление. Якудза всегда старались просчитать все возможные ходы противника – только так можно было отделаться малой кровью.

Когда все разошлись, в комнате, кроме самого Итиро, остался только Ёсио. Томоко и остальная прислуга отправились провожать гостей.

– Раздобудь мне к вечеру какую-нибудь простую одежду, – велел Итиро.

– Вы что же это, с нами собрались? – догадался Ёсио.

– Если я прибуду в балаган как глава клана Аосаки, то мне и продохнуть не дадут, сам понимаешь. А вот простому якудза на посылках будет куда проще разнюхать что-то, скрытое от посторонних глаз.

– Если позволите, оябун… Не думаю, что это хорошая затея. Мы не знаем, чего ожидать от этих колдунов, и подвергать вас такой опасности…

– Пока этот балаган здесь, в опасности мы все, – перебил Итиро. – К тому же сегодня там будет Уми. Если я смогу приглядывать за ней, мне будет спокойнее.

– Так, может, вообще не стоит брать её с собой, раз такое дело? Пускай остаётся в усадьбе, под защитой наших ребят и этого болтливого монаха. Заодно и проверим, так ли он хорош, как похваляется.

Итиро и хотелось бы согласиться с ним, но, увы, он хорошо знал характер своей дочери.

– Я уже пообещал ей, что она сможет поехать. Если в последний момент вдруг всё сорвётся, мы не сможем избежать лишних вопросов. Я не могу допустить, чтобы она оказалась вовлечена в это дело. К тому же прямой запрет лишь раззадорит её, и она проберётся в балаган без нашего ведома. А так она хотя бы будет под нашим присмотром. Ну, и Ямада не даст колдунам подобраться к ней.

Во всяком случае, Итиро очень хотел бы на это надеяться. Дело было вовсе не в том, что он не доверял Ямаде – монах произвёл на него приятное впечатление, даже несмотря на не самые удачные обстоятельства их знакомства. Впервые с того момента, как он узнал о смерти Окумуры, Итиро почувствовал страх. Ведьма Тё была самым опасным противником, с которым ему когда-либо доводилось сталкиваться. Она владела силами, неподвластными обычному человеку, и оттого Итиро в полной мере сознавал свою уязвимость перед ней.

Однажды они с Окумурой недооценили ведьму, и им пришлось дорого заплатить за эту ошибку. Они многого лишились, а Окумура в конце концов даже поплатился жизнью за то, что осмелился пойти против ведьмы. И теперь настала очередь Итиро сражаться до самого конца. Или умереть.

Но сначала следовало уберечь то, что было особенно дорого сердцу. Если с его дочерью что-то случится, Итиро никогда не сможет себе этого простить.

– Отсылай Уми домой сразу после окончания представления, – велел он Ёсио, прежде чем покинуть комнату. – Когда все гости покинут балаган, мы начнём действовать.

Глава 21. Уми

До самой усадьбы Хаяси они с Ямадой едва ли перемолвились и парой слов. Монах был бледен и выглядел подавленным. Похоже, колдовство, благодаря которому они незамеченными выбрались из особняка Окумуры, отняло у него немало сил.

Хотя, если так подумать, Ямада притих сразу после того, как обнаружилось старинное зеркало, Кёсин – вроде так называл его тот похожий на крысу ёкай. Стоило Ямаде один раз заглянуть в зеркало, его аж перекосило от ужаса. Уми терялась в догадках, что могло так испугать монаха. Связано ли это с тем, что тень Ямады менялась – как тогда, в святилище Поющих Сверчков? Огромные крылья за нечеловечески громадным силуэтом, больше похожим на тень древнего духа…

Но доискиваться правды Уми не собиралась – только не теперь, когда её и так окружали сплошь тайны да загадки, от размышлений над которыми у неё начинала трещать голова.

Без Томоко, которая увела с собой большую часть прислуги, в усадьбе было непривычно тихо. Духи тоже не показывались. Уми наудачу позвала О-Кин, но дзасики-вараси не отозвалась. Значит, непростой разговор о запечатанной силе придётся отложить на потом. Не сказать, чтобы Уми сильно огорчилась вынужденной отсрочке: она чудовищно устала. Этот пока не окончившийся день выпил из неё все соки. А ведь ещё нужно было собраться на праздник… Уми не могла упустить возможность осмотреться в балагане и разобраться, что же на самом деле там творилось.

Они с Ямадой условились встретиться в чайной, когда пробьёт час Петуха. Чтобы немного отдохнуть и привести себя в надлежащий вид, у них ещё оставалось достаточно времени, чему Уми была только рада. Ей о многом хотелось подумать и просто побыть в тишине.

Лишь оказавшись у себя, Уми вытащила из-за пазухи портрет, который тайно вынесла из спальни дядюшки, и снова вгляделась в знакомые черты мальчика. В том, что изображён на портрете был именно Дзёя, сомнений не оставалось. Но почему за столько лет дядюшка Окумура ни разу не обмолвился и словом о дружбе Уми с его сыном и о том, что стало с мальчиком?

Уми ощутила отголосок давней и острой тоски – похожее чувство она испытывала, когда расспрашивала всех о своём исчезнувшем товарище. Боль от предательства и бегства матери стала только сильнее после потери дорогого и близкого друга… Но лишь теперь Уми с горечью сознавала, что все, даже родной отец, врали ей о том, что не понимали, о каком мальчике шла речь. Зачем они это делали? Что пытались скрыть?

Дядюшка Окумура унёс в Страну Корней много тайн, и самой зловещей оставалась загадка, связанная с исчезновением его сына…

– Звала? – дзасики-вараси подобралась к ней так незаметно, что Уми вздрогнула.

О-Кин выглядела изнурённой. Личико её было бледнее обычного, а кимоно – измято и припорошено пылью, словно она каталась по земле. Уми не смогла скрыть своего беспокойства: не похоже это на О-Кин, всегда тщательно следившей и за порядком в доме, и за собственным внешним видом.

– Что с тобой случилось?

– У О-Кин и хозяев леса состоялся весьма напряжённый разговор, – хмыкнула ёкай, тяжело опустившись на татами. – Они требовали вернуть украденные железные корни и выдать вора.

– Постой-ка, – нахмурилась Уми. – Ты сказала «корни»? Сан же принёс всего один!

– О-Кин тоже так думала, – голос ёкай звучал подозрительно спокойно, словно за неё говорил кто-то другой. – Но этот ползучий гад обманул всех нас. Хозяева леса сказали, что он умудрился утащить целую дюжину корней.

– Дюжину?! Разорви меня Дракон, зачем ему столько?

– Поди знай. Должно быть, хотел перепродать кому-то. Железный корень – вещица редкая. Даже сбыв один, можно безбедно жить много лет.

– Но это не объясняет, почему ты в таком виде. Тэнгу что… напали на тебя?

– Поначалу хозяева леса не поверили в то, что О-Кин не заодно с вором. – Ухмылка ёкай вышла болезненной, и Уми оставалось лишь гадать, насколько серьёзно ей досталось. – Но потом О-Кин удалось убедить их в своём неведении. Поэтому хозяева леса смилостивились и дали нам небольшую отсрочку. На исходе часа Крысы они вернутся, и мы должны выдать им Сана и все железные корни, которые он украл. Иначе тэнгу спалят усадьбу и убьют всех, кого здесь найдут.

Уми вся похолодела. Кто бы мог подумать, что сострадание к одному духу могло обернуться такой бедой!

– Это моя вина. Если бы я не притащила Сана сюда…

– Ты не могла знать, что случится, – жёстко осекла её дзасики-вараси.

– Но за последствия моего решения теперь придётся расплачиваться всем.

– Не придётся, если отыщем этого гада.

– Так он сбежал?!

– А ты думала, что вор станет спокойно сидеть и дожидаться, пока по его душу явятся хозяева леса? Ха!

Уми застонала и спрятала лицо в ладонях. Демоны бы побрали этого Сана и её непроходимую глупость! Чтобы она ещё раз доверилась незнакомому духу…

Но не время было жалеть себя. На кону стояли жизни всех её близких, и потому действовать следовало незамедлительно.

– Я пойду к Ямаде и расскажу ему всё как есть, – решившись, проговорила Уми. – Думаю, он сумеет нам помочь.

Судя по кислому выражению лица О-Кин, она не была в этом так уверена, но спорить всё же не стала.

– А ты пока ещё раз осмотри дом и окрестности. Должен же был остаться хоть какой-то след, который подскажет, куда мог направиться Сан! Железные корни тяжелы, а он всё ещё не восстановил силы после того, как его изгнали с горы Риндзё молитвы странствующего монаха. Вряд ли он успел уйти далеко.

Слова Уми, похоже, немного подбодрили О-Кин, и она кивнула:

– Ты права. Сан – трус и вряд ли покинет город, зная, что на него охотятся хозяева леса. Среди людей и живущих здесь ёкаев ему будет проще спрятаться. Надо поспрашивать окрестных духов. Многие из них – старые должники О-Кин, так что от помощи не отвертятся.

На том они и порешили, и О-Кин исчезла.

Уми тяжело вздохнула. У неё так и не хватило духу спросить дзасики-вараси о том, кто мог запечатать её силу. О-Кин была подавлена, и потому Уми решила, что расспросы пока могут подождать.

Даже если О-Кин и впрямь была в ответе за сокрытие колдовской силы Уми, вряд ли за этим таился злой умысел. Они столько лет прожили друг с другом под одной крышей, так что у дзасики-вараси было полно возможностей навредить Уми, если бы она и в самом деле этого желала. Но О-Кин всегда ограничивалась лишь беззлобным ворчанием, когда Уми чем-то не угождала ей, или же мелкими пакостями, приучая наводить в комнате порядок и вовремя вывешивать на просушку футон. В глазах дзасики-вараси Уми ни разу не замечала ни единого отблеска затаённой ненависти. Ни разу ёкай не причиняла ей боли.

Но поговорить с О-Кин всё равно следовало – если не сейчас, то хотя бы после того, как тэнгу оставят их в покое. О-Кин могла знать, кто запечатал силу Уми, ведь ничего без ведома дзасики-вараси не происходило в доме, который она охраняла…

В конце концов навалившаяся за день усталость взяла своё. Веки налились тяжестью, и Уми решила, что прикроет глаза всего на минутку. Она облокотилась на низенький столик и в следующий миг уже провалилась в сон.

* * *

…Они с Дзёей взбирались на росшую у реки иву. Дерево было старым, с толстыми ветвями, стелившимися чуть ли не над самой водой. Длинные тонкие листья ласково шелестели на ветру. В реке отражалось летнее солнце, слепили танцевавшие на воде отблески.

Заворожённый их сиянием Дзёя оступился и охнул чуть слышно, а потом раздался тихий плеск. То была сандалия, соскочившая с ноги мальчика. Река тут же радостно подхватила её, словно долгожданную игрушку, и закрутила течением, унося вдаль.

– Вот же, – скривился от досады Дзёя. – А ведь матушка только вчера купила их…

– Так побежали скорее! – воскликнула Уми. – Глядишь, прибьётся где-нибудь дальше по течению, а там и достанем.

– Не прибьётся, – раздался позади ребятишек чей-то тихий голос.

Они тут же обернулись. У самой кромки воды на ветке сидела маленькая сухонькая старушка. Откуда она только взялась? Когда они взбирались на дерево, никого там не было – это Уми могла сказать наверняка.

– Откуда вы знаете? – нахмурилась Уми.

– Река расценила сандалию как подношение, и потому невежливо будет забирать его, – терпеливо ответила старушка.

– Что такое подношение? – прошептала Уми, наклонившись к Дзёе. К тому времени мальчика уже начали обучать грамоте и чтению, и потому он знал куда больше своей подруги.

– Это подарок. То, что преподносится ками. Ну, как в Обон на алтарь для предков.

– Разве река – это ками?

– Ну конечно, – снова подала голос старушка. Она повернулась к детям, и те увидели, какая старая и морщинистая у неё кожа, словно иссохшая древесная кора. – Всё, что вы видите вокруг, – ками. Земля, на которой стоят ваши дома. Деревья в лесу. Даже камень, лежащий у дороги… Мир полнился силой с самой зари своей, так будет и впредь.

– Получается, мы с Дзёей тоже ками? И вы, бабушка? – от радости Уми принялась хлопать в ладоши.

– Когда ваш путь завершится, как до́лжно, вы непременно ими станете, – туманно ответила старушка, и её тонкие губы изогнулись в печальной улыбке.

Вдруг с реки налетел порыв ветра, и ребятишки зажмурились, чтобы в глаза не набился песок. Когда ветер стих и они снова посмотрели на то место, где сидела старушка, её там уже не оказалось…

* * *

– Госпожа, просыпайтесь! Пора собираться, иначе опоздаете на представление.

Уми вздрогнула. Рука, на которую она опиралась, соскользнула со стола, и Уми чуть не впечаталась лбом в столешницу. Сидевшая подле Нон едва успела обхватить её за плечи.

– Ох, и напугала же ты меня, – пробормотала Уми, потирая глаза.

– Простите, – повинилась служанка и указала на лохань с водой, стоявшую у ширмы. – Вот, принесла вам. Думала, захотите после сна умыться.

Уми с благодарностью кивнула Нон и с наслаждением ополоснула лицо и шею. Она чувствовала, как вода смывает с неё все печали и горести, которые принёс с собой сегодняшний день. Уми будто бы стало легче дышать, и оттого она с куда большим участием помогала Нон подбирать пояс к голубому кимоно, загодя повешенному служанкой на стойку, чтобы ткань разгладилась.

– Может, вот этот, белый? – Нон приложила пояс к кимоно и тут же нахмурилась. – Нет, не годится. Тогда как насчёт этого?

Перебрав почти все пояса, которые были у Уми, они в конце концов остановились на тёмно-синем, расшитом цветами хризантемы.

– А телохранитель-то ваш сегодня тоже в обновке щеголять будет, – с улыбкой проговорила Нон, пока делала Уми причёску. – Я краем глаза видела, как он крутился у пруда – смешной такой! Будто бы в доме зеркала нет…

Уми чуть не подскочила на месте: у неё напрочь вылетело из головы о том, что она должна была поговорить с Ямадой!

– Где он сейчас, не знаешь?

– Когда я к вам шла, сидел на веранде чайной, – в тоне Нон прорезались лукавые нотки. – Позвать его?

– Не стоит, я всё равно сейчас спущусь. Заканчивай скорее.

– А как же макияж?

– Нет времени, – отмахнулась Уми.

– Давайте хоть припудрю немного…

– Нон!

– Я быстро, вы и заметить не успеете! – затараторила служанка, открывая шкатулку с косметикой.

И она сдержала слово. Вскоре Уми уже спускалась с лестницы, осторожно придерживая полы кимоно. Но добраться до Ямады она так и не успела. Из прихожей донеслись чьи-то тяжёлые шаги, и через мгновение перед Уми уже стояли двое братьев, которых она посылала на разведку к сгоревшему святилищу Луноликой Радуги.

– Молодая госпожа, мы сделали всё, как вы велели, – поклонившись, начал Ивамото. – С полицией удалось договориться быстро, и потому они не мешались. Но в самом святилище мы ничего не нашли. Местечко было старое, и прихожан там, если верить рассказам местных, всегда было немного.

Уми постаралась скрыть охватившее её разочарование. С другой стороны, на что она рассчитывала? После нападения на святилище Поющих Сверчков отступник и его помощник наверняка стали действовать куда осторожнее. Может, будь среди полиции или людей клана человек с колдовскими способностями, он сумел бы что-нибудь увидеть или почувствовать…

Уми собиралась было поблагодарить их за проделанную работу, но Ивамото покачал головой.

– Это ещё не всё, молодая госпожа. В толпе зевак, собравшихся у ворот святилища, мы увидели подозрительного человека.

– Как он выглядел? – тут же встрепенулась Уми. – Сможете его узнать, если встретите?

– Конечно, – подал голос второй якудза. – Он невысокий и очень худой, как кузнечик, – и как его только ветром не сносит? Нас он не заметил, и мы следовали за ним до самого моста Нагамити, а потом потеряли из виду в толпе.

Уми вспомнила вдруг слова послушника, который видел убийцу своего старшего товарища, Кайри. Он тоже сравнил этого человека с каким-то насекомым. Но этого по-прежнему было недостаточно.

– Прямо сейчас отправляйтесь в балаган, – велела Уми. – Не привлекайте к себе внимания и хорошенько осмотритесь. У меня есть подозрение, что человек, которого вы сегодня преследовали, может быть на празднике.

Якудза закивали и поспешили откланяться. Но тут Уми вспомнила ещё об одном важном деле. Она так никого и не отправила за вещами Ямады в доходный дом.

– Погодите-ка. Пускай один из вас едет в балаган, как и было оговорено. А для второго у меня есть поручение.

– Оставайся, Сиба́та, – кивнул Ивамото своему спутнику. – Молодая госпожа Хаяси редко о чём-то нас просит – это прекрасный шанс проявить себя.

С этими словами Ивамото ушёл, а Сибата внимательно выслушал просьбу Уми и заверил, что всё будет сделано в лучшем виде.

Проводив якудза, Уми отправилась на поиски Ямады. Как и сказала Нон, монах сидел на веранде чайной, скрестив ноги – похоже, молился. На нём было тонкое летнее кимоно в мелкий тёмный узор и чёрный пояс с красной подвязью.

Не тратя времени понапрасну, Уми рассказала Ямаде о вероломстве Сана. Монах слушал, и с каждым мгновением лицо его становилось всё мрачнее.

– Плохо дело, тэнгу теперь точно не отступятся, – покачал он головой, когда Уми закончила говорить.

– Что же делать? – заламывала руки Уми. – С чего начать?

– Думаю, с того места, где Сан хранил краденое.

С этими словами монах поднялся и, прихватив с собой посох, уверенно зашагал по дощатому полу веранды на противоположную сторону усадьбы.

– Как же вы так быстро узнали, где оно находится? – поразилась Уми, семеня за ним.

– Видел Сана прошлой ночью, – признался Ямада. – Только тогда я не знал, что это ваш знакомый дух. Он прятал под домом какой-то тяжёлый мешок – похоже, в нём и были железные корни.

Уми надеялась, что, покидая усадьбу в спешке, Сан не успел унести украденное с собой. Но когда они дошли до нужного места и Ямада заглянул под дом, мешка на прежнем месте уже не оказалось.

– Сан был тут совсем недавно, я чувствую отголосок его силы, – объявил монах. – Но проследить, куда именно он направился, не могу.

Уми тяжело вздохнула. Она постаралась усмирить поднявшуюся в сердце волну паники и припомнить всё, о чём они с Саном говорили. Чего мог желать дух, лишённый большей части своих сил и неспособный вернуться на родную гору, пока не рассеется очистительная благодать молитвы странствующего монаха? Она вспомнила, как ярко блестели ящериные глазки Сана, когда он описывал всю красоту и мощь Чешуи Дракона, и как ёкай сожалел о том, что теперь не сможет вернуться в балаган, чтобы честно заработать её…

– Кажется, я догадываюсь, что он затеял, – прошептала Уми.

Снова всё сводилось к балагану, словно он притягивал к себе все чаяния и устремления не только охочих до развлечений горожан, но и искавших силы ёкаев.

* * *

К тому времени, когда колокол в ближайшем святилище пробил час Петуха, к воротам усадьбы подали четырёхместный открытый экипаж, который Итиро Хаяси купил ещё в прошлом году у глэндрийских торговцев. Поговаривали, что в столице заморские экипажи снискали огромную любовь и что они появились даже при дворе самого императора. Уми, впрочем, всегда мало волновали такие подробности – главное, что экипажи эти были не в пример вместительнее тейсэнских крытых повозок и паланкинов и передвигаться в них было намного удобнее.

Ёсио помог ей забраться в экипаж, а сам уселся рядом. Ямада и Томоко разместились на скамье напротив. Домоправительница в самый последний момент решила развеяться и поехать вместе с ними.

Уми всё высматривала, не выйдет ли отец проводить их, но, кроме дежуривших у ворот братьев и двоих якудза из сопровождения, никого больше во дворе не было. Уми так и не успела рассказать отцу о том, что она узнала от управляющего доходным домом. И неизвестно теперь, когда у него выдастся свободная минутка, чтобы выслушать дочь…

Экипаж тронулся. Уми невидящим взглядом смотрела, как мимо мелькали покрытые черепицей крыши богатых усадеб и святилищ. Она жалела, что не проявила настойчивость и не увиделась с отцом до отъезда, и злилась на себя за собственное малодушие.

Словно почувствовав тревогу Уми, сидевший рядом Ёсио тихонько обратился к ней:

– Что с тобой? Ты будто сама не своя.

В голосе его слышалось искреннее беспокойство, и Уми вдруг захотелось поделиться с ним всем, что произошло сегодня. Рассказать и про пожар в святилище Луноликой Радуги, и про Глаз Дракона, который каннуси Дзиэн спрятал в тайном месте, про запечатанную невесть кем силу и про портрет, найденный под подушкой покойного дядюшки…

С трудом подавив чувства, накатившие на неё, словно воды вышедшей из берегов реки, Уми тихонько поведала Ёсио о том, что услышала сегодня от управляющего доходным домом. В конце концов, Ёсио мог помочь только в поисках вора и предателя, который обнаружился в рядах клана Аосаки. Знать об остальном ему было ни к чему.

Когда рассказ Уми подошёл к концу, Ёсио прорычал, сжав кулаки:

– Как же всё это не вовремя! Этот мерзавец… Впрочем, хорошо, что ты рассказала обо всём сразу мне, а не оябуну. У него и без того хватает забот, так что я сам отправлюсь в доходный дом, чтобы потолковать с управляющим – вдруг он ещё что-нибудь вспомнит?

– Не боишься спугнуть предателя?

Ёсио усмехнулся:

– Не беспокойся, Уми. Я непременно разберусь со всем, обещаю.

Мрачная уверенность, которую излучал Ёсио, и впрямь успокоила Уми, так что дальнейшая дорога до балагана прошла куда веселее.

Бродячие артисты обосновались на бесхозном клочке земли на самой окраине города. В народе это место называли пустырём Танигу́ти. Раньше там стояли склады, принадлежавшие купцу Танигути – богатому человеку, нажившему состояние на контрабанде заморскими товарами. Чтобы привлекать к своим делам как можно меньше внимания, Танигути велел отстроить склады не в самом портовом квартале, а чуть в отдалении. К ним от реки Ито проложили отдельный канал, а чуть позднее рядом со складами даже выкопали колодец. Но эти меры предосторожности всё равно не сумели уберечь склады от пожара. Купец Танигути в одночасье потерял всё.

Особо мнительные люди поговаривали, что купца покарали ками за его жадность и за то, что он вовремя не делал им подношений. Остальные же полагали, что склады спалил клан Аосаки, вовремя не получивший плату за свои услуги «охраны». Весь портовый квартал находился под контролем якудза, бравшими мзду с каждого корабля, заходившего в порт Ганрю, и поддерживавшими порядок в этом неспокойном районе. Полиции приходилось мириться с самоуправством якудза: без их помощи они просто не справились бы с разнузданными пьяницами-матросами и бандитами самого разного пошиба, которыми порт кишел, как бродяга вшами.

Время шло, но после несчастья, постигшего склады Танигути, желающих отстроиться на пустующей земле так и не нашлось. С той поры клан Аосаки уже не чаял найти для этой земли новых арендодателей.

Но с прибытием в Ганрю балагана всё изменилось…

Несмотря на то, что до начала представления оставалось больше часа, на пустырь Танигути уже съехалась чуть ли не половина города. Столько народу в одном месте Уми видела лишь во время больших праздников.

Шатры балагана украсили разноцветными лентами и колокольчиками, мелодично звеневшими, когда с реки Ито задувал ветер. Между ними были натянуты гирлянды бумажных фонариков: пока что они не горели, но совсем скоро, когда сумерки станут гуще, их мягкий свет озарит взбудораженные и радостные лица людей, собравшихся здесь и с нетерпением ожидавших начала представления.

В отличие от Ёсио, который уже бывал в балагане, когда тот только приехал в Ганрю, остальные оказались здесь впервые. Когда-то в далёком детстве, когда балаган приезжал в их края в последний раз, Уми ходила сюда вместе с матерью, но эти воспоминания почти полностью изгладились из памяти, как и всё, что было связано с её непутёвой родительницей. Уми помнила лишь тёплую ладонь матери, за которую держалась, когда они шли рядом, и красивую костяную подвеску в виде дракона – мать носила её на поясе, чтобы показать свою принадлежность к клану Аосаки. Иредзуми у Миори Хаяси, если верить рассказам тех, кто знал её лично, никогда не было.

Теперь же Уми с нескрываемым изумлением вертела головой во все стороны, стараясь ничего не упустить. Между шатрами сновали высокие и тощие как жерди люди. Присмотревшись внимательнее, Уми поняла, что они двигались на ходулях! Но делали это так ловко, что и впрямь начинало казаться, будто они отрастили себе непомерно длинные ноги. Особенно лихие «ходульщики» даже устроили потеху: бежали друг за другом, умудряясь ни на кого не наступить и никуда не врезаться. Удивительная прыть!

Попадались и ряженые актёры. В масках и костюмах диковинных зверей или героев из легенд, они выплясывали вокруг гостей и раздавали детям сладости. Вокруг актёров собралось полно народу, и Уми изо всех сил приходилось тянуть шею, чтобы получше рассмотреть причудливые маски. Но вскоре толпа понесла их дальше, мимо лотков с жареной рыбой и карамельными пирожными, мимо больших лоханей с юркими золотыми рыбками, вокруг которых сгрудились шумные дети, и прилавков с расписными веерами, масками и небольшими оберегами.

Вскоре Томоко заприметила лоток, где были разложены полудрагоценные камни. Установленная рядом большая пёстрая афиша гласила, что камни эти обладали самыми чудесными свойствами. Например, зеленоватый, напоминавший яшму минерал призван был принести своему владельцу достаток и удачу в делах. А похожий на глубокую речную воду «камень умиротворения» был способен примирить даже самых заклятых врагов. Тем не менее кроме домоправительницы никто не проявил к камням такого же пылкого интереса, и потому Томоко пообещала, что нагонит остальных чуть позже, а сама склонилась над прилавком.

Двое якудза, сопровождавших их от усадьбы, тоже куда-то пропали. Должно быть, увидели что-то интересное, как Томоко, и отстали.

Тем временем народу вокруг становилось всё больше. Где-то в отдалении заливалась флейта и мерно стучал барабан. Похоже, они приближались к самому «сердцу» балагана – туда, где должно было состояться представление. Уми старалась держаться поближе к Ямаде и Ёсио, чтобы не потеряться.

Как Уми ни желала, она не смогла отыскать ничего, что выдало бы в балагане присутствие колдунов. Традиционные развлечения для балагана, самые обычные люди. Какой-то щеголеватого вида молодой человек пытался произвести весьма посредственной стрельбой из лука впечатление на стайку хихикающих девиц. Ему по нраву, похоже, пришлась самая тоненькая и богато одетая девушка, хохотавшая над ним громче остальных, и потому он совсем не замечал восхищённого взгляда скромницы, то и дело прикрывавшей лицо веером, чтобы скрыть своё смущение. А у прилавка с печёным сладким картофелем стояли пожилые супруги. Сухонький старичок с длинными седыми усами прикрывал плечом от напора толпы супругу, которая тем временем выбирала себе клубень повкуснее…

– Смотри-ка, тут маски, – отвлёк её от наблюдений Ёсио. – Я бы взял себе одну. Может, и ты хочешь?

Уми подошла поближе к прилавку, перед которым услужливо вертелся тощий паренёк в маске Хёттоко. Выпученные глаза, сложенные трубочкой губы – Хёттоко хоть и был героем множества легенд, но лицо его всегда казалось Уми донельзя глупым и бестолковым.

Ямада тоже заинтересовался, и торговец сунул ему в руки маску краснокожего тэнгу с длинным носом. Ямада едва заметно вздрогнул и поспешил отложить её обратно на прилавок.

Ёсио тем временем уже нацепил клыкастую маску демона-о́ни и теперь вживался в роль, искривив пальцы, словно когти, которыми он намеревался вцепиться кому-то в горло.

– Госпожа, у нас есть прекрасные Ока́мэ, как раз на ваш размер! – торговец заприметил Уми и уже спешил к ней с одной из масок. – Вот, примерьте-ка.

Маска Окамэ была округлой, с нарумяненными щеками и узкими, словно молодой месяц, глазами. Окамэ всегда изображали смеющейся, но отчего-то улыбка именно этой маски показалась Уми жутковатой.

Она вернула маску торговцу, и, сдержанно поблагодарив его, собиралась было идти дальше. Но неожиданно её толкнул спешивший куда-то невысокий мужичок с миской лапши в руках. Столкновение оказалось сильнее, чем ожидала Уми: если бы не помощь стоявшего рядом Ёсио, она упала бы прямо на прилавок с масками.

А вот мужичку повезло гораздо меньше. Ему не удалось удержать миску, и её содержимое выплеснулось прямо под ноги стоявшего неподалёку молодого человека, который был одет в дорогое шёлковое хаори, расшитое танцующими на воде журавлями.

Мужичок побледнел и задрожал. С трудом поднявшись на ноги, он метнул гневный взгляд на Уми.

– Ты чего под ноги лезешь, бестолковая?!

За его спиной выросла тень: то оказался господин, лишь чудом избежавший «купания» в наваристом бульоне. Лица его Уми не могла толком рассмотреть – он стоял к ней вполоборота.

– Я уверен, что всё произошедшее не более чем досадная случайность, – голос у него был вкрадчивым и мягким, как шелест травы, в которой скользила змея. – Давайте поскорее забудем о случившемся и продолжим наслаждаться праздником.

Мужичок как-то разом стушевался, словно узнал этого господина, и, низко поклонившись ему, поспешил удалиться. Ёсио собрался было броситься за ним («Да как посмел этот старый козёл обращаться к тебе в подобном тоне?!»), но тут взгляд его обратился на облитого господина, всё ещё стоявшего рядом, и на лице его промелькнуло узнавание.

– Господин Араки?

Поначалу Уми показалось, что она ослышалась. Неужели этот человек мог и впрямь оказаться тем самым Рюити Араки, колдуном и хозяином балагана?

– Господин Морита? – в нарочито спокойном голосе не прозвучало даже намёка на удивление. – Не признал вас сразу в этой маске.

– Ох ты ж, – спохватился Ёсио и поднял маску они на лоб. – Простите, совсем забыл о ней.

– Ничего, я очень рад, что вам у нас… весело. Но где же господин Хаяси?

– Оябун просил извиниться от его имени за то, что не смог присутствовать сегодня, – поклонился Ёсио и тут же поспешил добавить: – Но со мной его дочь, Уми Хаяси. Позвольте, я представлю вас.

Лишь когда прозвучало имя Уми, Рюити Араки повернулся в её сторону. На тот долгий миг, что они смотрели друг на друга, Уми показалось, что весь мир вокруг резко замер. Уми ухватила Ёсио за руку, чтобы удержаться на ногах.

Глазами Рюити Араки на неё словно смотрел Дзёя. Сходство хозяина балагана с сыном Окумуры было просто поразительным! Те же изящно очерченные скулы, тот же прямой нос и густые тёмные брови вразлёт. Неужели…

– Рад нашему знакомству, – проговорил Рюити Араки. В его холодных глазах не мелькнуло ни единой искры узнавания. За подчёркнутой вежливостью не таилось того дружеского тепла, что когда-то было между ними. Может, она всё-таки ошиблась?

Уми что-то пробормотала в ответ, кланяясь, но мысли её были далеко. Она терялась в догадках, могли ли не принадлежащие к одной семье люди быть настолько похожими друг на друга.

Хоть бы так оно и оказалось! Ведь если Рюити Араки – или Дзёя, нельзя забывать о том, что это может быть Дзёя, – окажется тем самым колдуном, что охотится на Глаз Дракона, поджигателем и убийцей, как она сможет принять то, что её друг стал… чудовищем?

Но прежде чем делать окончательные выводы, следовало побольше узнать об этом человеке. И потому Уми усилием воли постаралась отогнать от себя все назойливые мысли, чтобы не упустить ни слова из того, что говорил Рюити Араки.

К тому времени их как раз нагнала Томоко, к поясу которой был подвешен небольшой мешочек – видимо, она всё-таки не удержалась и купила себе парочку камней на удачу.

Рюити обвёл всю компанию взглядом и проговорил:

– Если я правильно истолковал слова господина Мориты, никто из вас прежде не был в нашем балагане. Поэтому позвольте вкратце рассказать историю создания этого поистине примечательного места.

Речь Рюити лилась плавно, выдавая в нём человека образованного и начитанного. Осанка и хороший крой его одеяния говорили о том, что он не бедствовал. Тем более странно было видеть такого щёголя на задворках империи, в кочующем по всей стране балагане…

– Первая владелица, госпожа Тё, открыла балаган сразу же по окончании восстания клана Мейга, – вещал Рюити, уверенно ведя их за собой сквозь толпу. – В то время люди многого лишились, как и сама госпожа Тё, во время смуты потерявшая всю семью. Чтобы справиться с горечью утраты и дать надежду тем, кому пришлось ещё сложнее, чем ей, госпожа Тё решила создать балаган с диковинками, собранными в разных уголках империи.

– У этой женщины поистине широкая душа! – всплеснула руками впечатлённая Томоко.

– Благодарю, – почтительно поклонился Рюити. – Вне всякого сомнения, так и есть.

У одного из шатров он остановился, приподнял полог и пригласил всех внутрь. Ёсио шагнул первым, Томоко и Уми последовали за ним, а Ямада замыкал шествие. Внутри шатра было темно, но вскоре Рюити зажёг несколько светильников, и глазам всех присутствующих предстало удивительное зрелище.

Вдоль стены располагались куклы, которых Уми поначалу приняла за людей. Облачённые в роскошные старинные одежды, куклы стояли в самых непринуждённых позах. Лица их были сделаны с таким изяществом, что казались почти настоящими.

– Госпожа Тё много месяцев ездила по всей стране и собирала разные диковинки для своего балагана. И эти куклы стали первым её приобретением.

– Надо же, какая тонкая работа! – восхитилась Томоко, которая уже рассматривала одну из кукол.

– Я и сам всякий раз поражаюсь, как можно было сотворить такое чудо, – улыбнулся Рюити. – Но, увы, при жизни изготовивший их мастер так и не обрёл заслуженного признания. Многие полагали, что он изваял этих кукол с помощью колдовства, и потому мастера подвергали гонениям. Много лет он работал втайне, и лишь незадолго до его смерти госпоже Тё посчастливилось познакомиться с мастером и выкупить все готовые на тот момент изделия. Кстати, платья, в которые облачены эти куклы, сшиты самим мастером вручную и принадлежат к разным историческим эпохам…

Дальнейшие объяснения Рюити Уми уже слушала вполуха. Она отошла в сторону от остальных и принялась внимательно осматривать кукол. Ничего подобного ей прежде не доводилось видеть. Из какого бы материала ни были сделаны эти куклы, их сходство с настоящими людьми просто поражало. Казалось, стоит моргнуть, как чуть подкрашенные губы куклы изогнутся в улыбке, легонько затрепещут тонкие ноздри, чуть склонится прекрасная головка, увенчанная широкими гребнями…

Однако, чем дольше Уми вглядывалась в лица кукол, тем крепче росла в ней уверенность, что с ними и впрямь что-то было не так. Слишком настоящими они выглядели: будто мастер и впрямь похищал живых людей и каким-то образом обездвиживал их.

Мысль эта так сильно поразила Уми, что она почувствовала себя неуютно среди этих безмолвных статуй. А когда проходила мимо одной из кукол, до её слуха долетел тихий вздох.

Уми оглянулась на своих спутников. Ёсио и остальные стояли чуть поодаль, и потому их дыхание она услышать точно не могла. Никаких ёкаев, решивших бы вдруг подшутить над ней, поблизости тоже не оказалось – если только этот дух не был настолько силён, чтобы скрыть от неё своё присутствие.

А может, она просто слишком много себе надумала и потому испугалась собственного выдоха? Скорее всего, так оно и было. Ведь не могли же эти куклы и впрямь быть живыми?

Уми посмотрела на куклу, возле которой остановилась. Она изображала молодую женщину, облачённую в старинные одежды эпохи первого императора Дайго. Многослойные цветастые кимоно делали её фигуру похожей на плотный и ещё не до конца распустившийся бутон. Под густым слоем пудры оказалось тяжело различить черты лица куклы, но Уми отчего-то показалось, что она очень хороша собой. Её ярко накрашенные глаза были обращены прямо на Уми, и от того, каким осознанным казался этот взгляд, ей стало не по себе.

На первый взгляд кукла казалась самой обычной и ничем не отличалась от своих товарок. Но стоило Уми сделать шаг в сторону, как взгляд куклы переместился следом.

Несмотря на то что в шатре было довольно душно, по телу Уми пробежал озноб. Разорви её Владыка, что это только что было?!

Уми снова испытующе уставилась на куклу, но на сей раз взгляд её остался неподвижным и остекленевшим. Однако Уми готова была дать собственный палец на отсечение, что ей не почудилось – глаза куклы были живыми, как у настоящего человека! Она только что смотрела на неё – смотрела и словно пыталась что-то сказать…

Уми сделалось жутко. Захотелось поскорее уйти от этой куклы как можно дальше – и забыть о том, что она видела. Больше не всматриваться в такие человеческие лица, не искать искры жизни в тусклых искусственных глазах…

Не желая снова испытывать судьбу, Уми поспешила вернуться к остальным. Но спокойнее от этого не стало. Ей всё чудилось, будто настойчивый взгляд куклы продолжал обшаривать шатёр, словно искал кого-то. Её…

Никто из спутников, похоже, не заметил, что с куклами что-то не так. Ёсио и Рюити Араки о чём-то тихо разговаривали, остановившись посреди шатра. Ямада рассматривал меч, висевший на поясе у одной из кукол, изображавшей воина эпохи правления императрицы Хида́ка. А Томоко восхищалась качеством ткани одного из одеяний («Сейчас такого плотного и нежного шёлка уже и не отыщешь!»).

Все они вели себя спокойно, и в конце концов Уми всё-таки удалось убедить себя в том, что ей просто показалось. Мало ли что могло привидеться из-за игры света в полумраке? А за вздох она могла принять скрип деревянного остова шатра или вообще какой-нибудь посторонний звук.

Однако задерживаться в шатре Уми не хотелось, и потому, откинув полог, она незаметно для остальных выскользнула наружу. На свежем воздухе смутное чувство тревоги, охватившее её рядом с куклой, почти полностью развеялось.

Но как следует прийти в себя Уми не успела. Неподалёку раздался чей-то истошный крик, умоляющий о помощи.

Уми повернулась, и взгляд её наткнулся на обезьяну. Серенькая, размером с небольшого пса, на её сморщенной и красной как киноварь мордочке горели яркие и живые глаза.

Слишком умные глаза для простого зверя.

– О-дзётю, – вдруг мужским голосом заговорил обезьян. – Вы меня понимаете?

Уми сама не успела осознать, как так вышло, а её сандалия уже летела в обезьяна. Тот едва успел отскочить в сторону. Сандалия, перевернувшись, упала на то самое место, где только что сидел зверь.

– В меткости вам не откажешь, но послушайте… Я не желаю вам зла. Мне нужна помощь!

Уми огляделась. Люди проходили мимо: озарённые улыбками лица, пёстрые кимоно и обереги на поясах, купленные на ближайшем прилавке. Никто из них не обращал внимания ни на бледную Уми, ни на говорящего обезьяна, застывшего чуть поодаль. Никто из них не знал о колдунах и о том, что в шатре рядом были странные куклы, и что где-то – может быть, совсем рядом, – затаились опасные колдуны…

Обезьян, похоже, ободрённый тем, что больше Уми не пыталась ничем в него швыряться, подобрался поближе, держа в лапе сандалию. Уми не сводила с него напряжённого взгляда – прежде ей не доводилось видеть и обычных обезьян, слишком редко они выходили к людям, предпочитая тихую жизнь высоко в горах. А уж про таких странных и говорить нечего! Одному Владыке известно, чего от этого зверя можно ожидать.

– Кто ты такой? – прошептала Уми. От волнения голос дрожал, и потому она не могла заговорить громче, даже если бы очень захотела.

Но обезьян услышал её – то ли благодаря острому звериному слуху, то ли потому, что предугадал вопрос.

– Человек, попавший в большую беду. Но пока помощь требуется не мне, а… моим друзьям, которых удерживает в плену здешний колдун.

Пока обезьян говорил, Уми обувалась. Но стоило ей услышать последние слова обезьяна, как она замерла.

Всё ещё сидя на корточках, она наклонилась ближе к киноварной морде обезьяна, позабыв про свои недавние опасения.

– Колдун? Ты знаешь его имя?

Когда слова слетели с губ, сердце острым кинжалом пронзило смутное предчувствие. Она догадывалась, какое имя назовёт обезьян, но всё равно не могла не задать этот вопрос, просто не могла.

Уми должна была узнать правду, какой бы она ни оказалась.

– Хозяин балагана, Рюити Араки.

Несмотря на то что вечер был тёплым, руки Уми покрылись липким холодным потом. Дядюшка Окумура был прав. Все беды начались в Ганрю с приездом балагана, ведь его хозяином был одержимый поисками Глаза Дракона колдун. Теперь от правды не скрыться, не убежать.

Уми задрожала. Ей хотелось броситься прочь и никогда не возвращаться в это место, никогда не видеть такого знакомого лица, принадлежавшего уже не старому доброму другу, но алчному и опасному колдуну.

Ей с трудом удалось подавить рвавшийся наружу страх. Если сейчас она проявит малодушие и сбежит, то никогда не сумеет простить себе этого. До конца своих жалких дней будет жить с этим позором.

Ямада, Ёсио и Томоко ничего ещё не знают. Они остались с этим человеком там, среди жутких кукол…

Нужно предупредить их!

Но не успела Уми выпрямиться, как прямо за её спиной раздался вкрадчивый голос:

– Вы так быстро покинули нас, молодая госпожа Хаяси. С вами всё в порядке?

Уми не нужно было оборачиваться, чтобы узнать говорившего.

Она опоздала.

Рюити Араки добрался до неё первым.

Глава 22. Тэцудзи

Полог шатра, из-за которого до того появилась девушка, снова зашевелился. Но Тэцудзи не стал дожидаться, пока он поднимется, и поспешил юркнуть за тюки, наваленные позади небольшого прилавка с расписными зеркалами и гребнями.

Сделал он это как нельзя вовремя. Из шатра вышел Рюити Араки.

Раздери его все демоны Хякки Яко! Всё это время враг был так близко, и лишь чудом Тэцудзи снова не попал к нему в лапы. Но теперь принца больше волновало другое. Неужели девушка, к которой он обратился за помощью, тоже была связана с балаганом?

– Вы так быстро покинули нас, молодая госпожа Хаяси, – заговорил Араки. – С вами всё в порядке?

Тэцудзи замер за тюком, прислушиваясь к разговору. Может быть, не всё ещё потеряно. Ведь неспроста его собеседница так побледнела, стоило ей заслышать имя колдуна. Будто бы она знала что-то об этом человеке. И знания эти не делали чести Рюити Араки.

– Мне стало нехорошо, и потому я решила подышать свежим воздухом, – девушка стояла к принцу вполоборота, но он видел, как её тонкие пальцы смяли рукав кимоно. – Простите, что заставила беспокоиться.

Отвечала девушка хоть и вежливо, но отрывисто, словно ей неприятен был разговор и она хотела поскорее отвязаться от Араки. Угаснувшая было надежда снова затеплилась в сердце Тэцудзи. Раз колдун неприятен ей, то вряд ли она могла оказаться его сообщницей. Возможно, он всё-таки сможет рассчитывать на её помощь…

Но тут, словно в насмешку над чаяниями Тэцудзи, из шатра появились ещё трое. Сначала показался молодой мужчина со шрамом, следом за ним семенила пухленькая женщина средних лет с изящно уложенными волосами, а последним подошёл огромный детина с деревянным посохом – с похожими обычно ходили монахи.

Интересная компания собралась, ничего не скажешь. Вот только очень уж некстати! Как ему теперь попросить молодую колдунью о помощи, когда к ней сбежалось столько народу – да ещё и сам Араки в придачу?

– Что случилось? – заговорил тот, что со шрамом. – Уми, ты так неожиданно ушла…

– Почувствовала себя неважно, но теперь мне уже гораздо лучше, – поспешила ответить она.

– С тобой точно всё порядке? Какая-то ты бледная, – запричитала женщина. – Может, лучше отправимся домой?

– Нет-нет, я хочу посмотреть представление! Оно ведь скоро начнётся, не так ли?

Араки закивал.

– Вы совершенно правы. Позвольте проводить вас.

И он зашагал вперёд. Мужчина со шрамом и пухлая женщина последовали за ним. Уми же замялась, но, когда с ней поравнялся похожий на монаха детина, она вдруг встрепенулась и заговорила с ним. С того места, где прятался принц, удалось поймать лишь обрывок фразы:

– …так и знала.

И Уми ушла в сопровождении монаха. Тэцудзи провожал взглядом её удалявшуюся спину и до последнего не желал верить в то, что все его усилия оказались напрасными.

Помощи не будет. Никто не придёт.

Стараясь не поддаваться отчаянию, Тэцудзи сжал кулаки. Ну и пусть. Он непременно отыщет другой способ, как помочь пленным ёкаям. Наверняка в этом балагане отыщется ещё один колдун – наткнулся же он как-то на эту Уми! Раз повезло однажды, повезёт снова.

Но не успел Тэцудзи выбраться из своего убежища, как до его чуткого звериного слуха долетел звон медных колец. Принц замер. Неужели…

Похожий на монаха детина и впрямь вернулся – ровно на то место, откуда ушёл совсем недавно. Он огляделся вокруг, словно что-то искал.

Принц с сомнением глядел на монаха. Непохоже было, чтобы он вернулся просто так. Угасшая было надежда согрела сердце Тэцудзи. Когда монах зашагал дальше, вглубь балагана, куда не совались остальные гости, принц, немного помедлив, последовал за ним, стараясь держаться в тени.

Медные кольца на навершии посоха тихонько звякнули, когда монах повернулся к Тэцудзи. Тот дёрнулся – не ожидал, что его присутствие обнаружат так быстро, – но замер, следя за каждым движением монаха. Он и впрямь был огромным. Прежде принцу не доводилось видеть таких высоких и крепко сложенных людей. Но симпатичное лицо монаха излучало спокойствие, и потому напряжение, в котором пребывал Тэцудзи, чуть ослабило свою цепкую хватку.

– Молодая госпожа Хаяси сказала, твоим друзьям требуется помощь, – голос монаха оказался низким и безмятежным, словно отдалённый гул водопада. – Расскажи, что с ними случилось, и я, Горо Ямада, постараюсь сделать для них всё, что будет в моих силах.

И Тэцудзи рассказал. Он то и дело запинался, пытался подобрать нужные слова, что с ним прежде случалось лишь в минуты крайнего волнения. Когда речь зашла о лягушке – посланнице Дракона, лицо Ямады вытянулось от изумления, но он продолжил терпеливо слушать, не перебивая.

О том, как он сам оказался в балагане, Тэцудзи решил умолчать, иначе его рассказ грозил затянуться. Дорога была каждая минута, ведь кто-то из сообщников колдуна или сам Араки мог заявиться в шатёр, где держали пленников.

Лишь когда Тэцудзи закончил свой рассказ, Ямада коротко кивнул и велел показать дорогу к шатру. Значит, согласен помочь – на такую удачу Тэцудзи и рассчитывать не смел! Не теряя больше ни минуты, чтобы не дать монаху возможности передумать, принц повёл его на самые окраины палаточного городка – туда, где не горели жаровни и фонарики.

Туда, где в сгущающемся сумраке, окружённые сдерживающими амулетами, томились пленные духи.

Нужный шатёр принц нашёл по запаху – звериное чутьё и на сей раз оказалось полезным. Только благодаря ему они не заплутали среди палаток, которые казались похожи одна на другую, как подобранная во дворец прислуга. Пока эти люди хорошо выполняли свою работу, никто особо не трудился запоминать их в лицо. Может, конечно, и напрасно – вдруг именно среди такой «безликой» прислуги и таились те, кто подсунул принцу испорченный чай, а потом и провёл соломенную шляпу во дворец. После всего пережитого Тэцудзи готов был искать врага повсюду. Вряд ли заговорщики решились бы в открытую вломиться во дворец и напасть на наследного принца, если бы за ними не стоял кто-то влиятельный…

Но поисками виновных Тэцудзи непременно займётся позже, когда вернёт себе человеческий облик и доберётся до столицы. Теперь же следовало сосредоточиться на помощи пленным ёкаям. А потом и самому убраться подальше от этого Драконом проклятого места! Может, Ямада сумеет ему помочь? Выглядел монах так, будто на него можно положиться, но принц опасался вот так запросто довериться незнакомому человеку. Сначала он решил получше присмотреться к Ямаде и убедиться, что он точно не на стороне Араки и «белой ведьмы», о которой предостерегали духи.

У шатра они остановились. Кольца на посохе Ямады тревожно зазвенели. Он опустился на корточки у самого полога и коснулся пальцами земли.

– Чувствую остаточный след сильного заклятия, – проговорил Ямада, поморщившись, словно от боли.

– Ёкаи сказали, что шатёр был окружён защитным колдовством, – объяснил Тэцудзи. – Но когда я сбегал, ничего не помешало мне выбраться наружу. Могла ли посланница Дракона развеять заклятие?

– Вполне. – Ямада выглядел задумчивым; он ещё раз провёл пальцами по земле, словно пытался считать какие-то одному ему видимые знаки, оставленные колдовством. – Никто точно не знает, как велика сила Сэйрю и его посланников. Нам остаётся лишь возблагодарить Владыку за своевременное вмешательство и надеяться, что он поможет нам и впредь.

С этими словами Ямада сложил руки в молитвенном жесте, что-то тихо прошептал себе под нос, а затем выпрямился и приподнял полог шатра. Когда он оказался внутри, на ладони его вдруг вспыхнул небольшой огонёк, который разогнал царивший в шатре сумрак и танцующими отблесками лёг на молодое усталое лицо Ямады.

– Эй, – раздался встревоженный голос Фуюмэ. – Кто там?

– Тот, кто хочет помочь, – ответил Ямада, повернувшись на звук её голоса.

Фуюмэ отшатнулась от прутьев клетки, к которым до того крепко льнула, чтобы рассмотреть пришельца. У ёкай была вытянутая, покрытая тёмным мехом мордочка, а янтарные глаза сверкали, словно драгоценные камни, отражая свет колдовского огня на ладони Ямады.

Стоило Фуюмэ завидеть Тэцудзи, который показался в шатре следом за монахом, как глаза её наполнились слезами.

– Я знала, что ты нас не бросишь! – Голос ёкай сорвался. Она громко всхлипнула и отвернулась, стыдливо прикрыв мордочку рукавом кимоно.

Среди остальных духов пробежал возбуждённый шёпот. Даже те, кто сильно ослаб, подползали поближе к прутьям клеток, чтобы своими глазами посмотреть на колдуна, которого привёл Тэцудзи.

Чтобы убедиться в том, что желанная свобода была совсем близко – стоило только протянуть к ней руку.

Ямада же не терял времени даром. Он подошёл к клетке, где держали Фуюмэ, – она стояла к входу ближе остальных, – и принялся рассматривать амулет, не дававший ёкаям выбраться. Монах чуть склонил над ним сложенную лодочкой ладонь, на которой танцевали языки пламени, и маленький огонёк скользнул на амулет, не причинив ему никакого вреда.

Точно так же Ямада поступил и с остальными амулетами. Но чем дольше он ходил среди клеток, тем бледнее в отблесках пламени становилось его лицо. Крупные горошины пота проступили на лбу, руки начали дрожать. Тэцудзи с тревогой наблюдал за ним – похоже, колдовство причиняло Ямаде страдания, которые он старался сдерживать одним лишь усилием воли. Для принца оставалось загадкой, зачем колдуны вообще занимаются магией, раз она причиняет им такую боль…

Наконец, когда все амулеты были отмечены огнём Ямады – монах никого не забыл, даже самых ослабевших духов, которые не могли подать голос или пошевелиться, – он замер у полога шатра и проговорил:

– Когда сгорят амулеты, бегите как можно скорее. Но прежде помогите своим ослабевшим товарищам – без вашей помощи они не уйдут далеко. Я не смогу остановить тех, кто бросится за вами в погоню, – колдовство отняло у меня слишком много сил. Так что рассчитывайте только на себя.

– Откуда нам знать, что ты, монах, не заодно с проклятыми колдунами из балагана? – прорычал ёкай с кабаньей головой, сидевший чуть поодаль. Тэцудзи видел, как зло сверкнули его маленькие тёмные глазки. – И что снаружи нас не поджидает опасность?

Не успел Ямада и рта раскрыть, как вперёд выступил Тэцудзи.

– Я ручаюсь за него! Вы попросили меня привести помощь – я привёл. – И он перевёл взгляд на кабаноголового. – Если боишься, никто не заставляет тебя бежать вместе с нами. Можешь и дальше оставаться в клетке, раз тебе тут пришлось по душе.

Кто-то из духов тихонько хохотнул. Ёкай с кабаньей головой насупился и проворчал:

– Нашёл дурака…

Но продолжать спор всё же не стал.

– Я доверяю Тэцудзи, – вдруг заговорила Фуюмэ. – Он ведь мог бросить нас и сбежать, но всё-таки не сделал этого. К тому же вы видели, как Араки накинулся на Тэцудзи сегодня днём – так что они с колдуном уж точно не заодно!

Принц ощутил прилив благодарности к отважной ёкай, которая не побоялась осуждения со стороны своих и вступилась за него. Когда их взгляды встретились, Фуюмэ задорно подмигнула принцу.

– Давайте не будем терять времени, – донёсся из дальнего конца шатра слабый голос Ясу. На волчьей маске духа отражались отблески пламени, игравшие на амулетах. – Помощь пришла, пускай и от человека. Так примем же её с благодарностью и уберёмся отсюда поскорее.

Духи одобрительно зашумели. Даже кабаноголовый не стал возражать. Ямада лишь коротко кивнул, а затем взмахнул посохом – на сей раз звон колец показался Тэцудзи оглушительным, – и амулеты вспыхнули синим пламенем, обращаясь в пепел прямо на глазах.

Заскрипели отворяемые дверцы клеток. Дух с кабаньей головой, рыча, выгнул прутья и выбрался наружу – похоже, ему хотелось хоть как-то отыграться за своё пленение и унижение. Из стоявшей наверху клетки на него вывалился похожий на птицу ёкай в пёстром кимоно, но кабаноголовый с неожиданной мягкостью подхватил его на руки и припустил прочь.

Остальные духи, которые были в состоянии сами выбраться из клеток, кинулись на подмогу своим ослабевшим товарищам. И Тэцудзи не стоял в стороне: чуть ли не волоком он вытащил наружу небольшого, но округлого, словно булыжник, ёкая. Дух оказался таким тяжёлым, что едва поджившая рана на лапе снова открылась. Принц чуть слышно охнул и прижал лапу к груди.

Дух коротко поблагодарил Тэцудзи и гулко покатился к выходу – и впрямь как камень, сорвавшийся со склона. Краем глаза принц заметил Фуюмэ: она вела под руку еле державшегося на ногах Ясу.

– Спасибо тебе за всё, – промурлыкала Фуюмэ, поравнявшись с принцем, а потом подняла глаза на Ямаду. – И тебе, спасибо, монах. Если представится случай, мы вернём долг.

С этими словами она поклонилась так низко, что из-под полы кимоно показался пушистый полосатый хвост. Ясу же только и мог, что кивать, – похоже, сил на разговоры у него не осталось.

Когда все ёкаи благополучно выбрались, Ямада и Тэцудзи поспешили покинуть шатёр. Духи разбегались, расползались и разлетались кто куда. К тому времени солнце окончательно скрылось за горами, и на стоявший в долине город и предместья опустился сумрак.

Над шатрами сияло яркое зарево – принц припомнил, что как раз в той стороне он видел деревянные подмостки. В следующий миг грохот барабанов и последовавшие за ним приветственные крики людей прорезали опустившуюся на балаган тишину. Тэцудзи вздрогнул.

Похоже, представление началось.

Ямада кивнул принцу и собирался было пойти прочь. Времени на сомнения больше не осталось. Если монах затеряется в толпе, Тэцудзи не сможет последовать за ним – как и отыскать Уми Хаяси, которая послала Ямаду на выручку духам. После чокнутого Араки эти двое были единственными, кто мог понимать его в обезьяньем обличье.

Прижимая к груди раненую лапу, принц преградил Ямаде путь и затараторил, не давая ему опомниться и сказать хоть слово:

– Погоди! Мне нужно выбраться отсюда, и как можно скорее, пока Араки снова не поймал меня. Я чужой в этих краях и никого не знаю, так что могу я попросить тебя о ещё одном одолжении?

Ямада смерил его внимательным взглядом, словно прикидывал что-то в уме. А потом проговорил:

– Не уверен, что я тот, кто сумеет тебе помочь.

– Но мне больше не к кому обратиться! – Тэцудзи вцепился в полы кимоно монаха. Если он не убедит Ямаду помочь ему, то другого шанса обзавестись полезным союзником может не представиться. – Прошу, не оставляй меня здесь!

В глазах монаха промелькнуло сомнение.

– Я ведь совсем тебя не знаю, – резонно заметил он. – Почему Рюити Араки удерживал тебя в плену вместе с ёкаями? Ты ведь не дух и не мог прислуживать на аттракционе исполнения желаний.

– Я… меня прокляли, – выпалил Тэцудзи и тут же поспешил добавить: – Помоги мне сбежать отсюда, и я расскажу всё как есть, клянусь именем Владыки!

Тэцудзи замер, не зная, какие ещё слова помогли бы убедить Ямаду не бросать его на произвол судьбы, а забрать с собой. Он был голоден и измотан. Раненая лапа ныла, и принц стиснул зубы, чтобы сдержать стон.

Ямада же задумчиво постучал пальцами по подбородку, а потом вытащил из рукава небольшое круглое зеркало и протянул Тэцудзи.

– Прежде чем я дам тебе ответ, загляни в него и скажи, что ты там видишь.

Просьба монаха показалась Тэцудзи странной и неуместной. Ну при чём тут какое-то зеркало, когда совсем рядом бродят чокнутые колдуны, державшие его в плену? Но ему нужна была помощь, и пока что Ямада был единственным, на кого принц мог рассчитывать. И если для того, чтобы заручиться его поддержкой, требовалась лишь такая малость, то стоило уступить.

Принц взял зеркало обеими лапами. Оно оказалось неожиданно тяжёлым. Задняя его сторона была покрыта зеленоватым налётом патины – похоже, старинная вещица.

Когда Тэцудзи бросил взгляд на своё отражение, он поначалу только и мог, что глупо моргать, не смея поверить в увиденное. Из глубины зеркала смотрело его собственное человеческое лицо: огромные испуганные глаза, всклокоченная шевелюра, почти неделю не видевшая хорошего гребня…

– Это же я, – пробормотал принц. – Я, в своём настоящем, человеческом облике!

Монах кивнул и забрал у него зеркало.

– Ты не солгал, и я это ценю, – произнёс он, пряча вещицу в рукаве. – Так что постараюсь помочь тебе, чем смогу.

Не успел Тэцудзи и слова сказать, как Ямада подхватил его и усадил на плечо. Принцу поначалу пришлось крепко вцепился когтями в ткань кимоно, чтобы не упасть, но Ямада и бровью не повёл.

– Ты хромаешь и поспевать за мной не сможешь, – на ходу пояснил он. – Не обессудь, но так мы дойдём быстрее.

Тэцудзи нисколько не возражал. Шаг у Ямады и впрямь был широкий, и ему с больной лапой было бы нипочём не угнаться за монахом.

– Что это за зеркало? – Тэцудзи по-прежнему не мог прийти в себя от увиденного. Даже то, что Ямада согласился помочь ему, не огорошило так же сильно, как собственное человеческое лицо в отражении, которое по прошествии стольких дней стало казаться не больше чем далёким воспоминанием.

– Это Кёсин. Оно показывает истинное лицо того, кто в него посмотрит.

– Вот оно что. Занятная вещица!

– И она подтвердила твои слова, – кивнул монах и покосился на Тэцудзи. – Но это не освобождает тебя от обещания рассказать всю правду о себе и о том, что связывает тебя с балаганом и Рюити Араки. Надеюсь, ты сдержишь своё слово и не заставишь меня пожалеть о содеянном.

Тэцудзи кивнул, хотя изнутри его ещё продолжали снедать сомнения. Мог ли он доверять этому монаху до такой степени, чтобы раскрыть всю правду о себе? Кроме принца, больше никто не знал о заговоре колдунов. Если Тэцудзи не сумеет добраться до столицы и предупредить отца, то одному Дракону ведомо, чем может закончиться для империи очередное восстание…

С другой стороны, в одиночку ему будет гораздо сложнее разыскать Ямамбу и убедить её помочь. Чтобы на пути к ведьме с ним ничего не случилось, чтобы целым и невредимым вернуться в Дайсин, Тэцудзи понадобится защитник. Очередной встречи с соломенной шляпой и его хозяевами он мог попросту не пережить. А Ямада выглядел крепким и надёжным – и к тому же владел колдовством и мог понимать принца в мартышечьем облике. А ещё он помог освободить ёкаев. Разве этого недостаточно, чтобы поверить, что монах точно не на стороне колдунов-заговорщиков?

Тэцудзи ненавидел читать исторические трактаты, но отчего-то именно теперь ему на ум пришло изречение, которое однажды встретилось в дневниках одного великого полководца. Старик писал о том, что лучшие союзы испокон веков собирались не из дружественных кланов, а против кого-то, кто не устраивал все стороны разом.

Враг моего врага… А ведь из этого и впрямь могло что-то получиться.

Пока Тэцудзи предавался размышлениям, они с Ямадой вышли на опустевшую торговую улицу. Вся толпа собралась у деревянных подмостков, на которых теперь под заливистые трели флейты танцевали трое юношей в лохматых масках горных духов.

Пока их не заметил никто из гостей балагана, Ямада спрятался за шатром и снял Тэцудзи с плеча.

– Лучше тебе пересидеть где-нибудь до конца представления, – проговорил он. – Слишком уж ты заметная персона.

Тэцудзи усмехнулся. Знал бы Ямада, насколько точными оказались его слова…

Прятаться в шатре принц не захотел – слишком свежи оказались воспоминания о сидении взаперти. Похоже, Ямада понял, какие чувства одолевали Тэцудзи, потому как без лишних разговоров подсадил его на верёвку, унизанную цветными бумажными фонариками, и по ней принц вскарабкался на верхушку ближайшего шатра.

– Постарайся никому не попадаться на глаза, – предостерёг Ямада, прежде чем влиться в толпу. – Если что случится, я могу не успеть тебе на подмогу.

– Я не буду высовываться, так что ни одна душа меня не увидит, – пообещал Тэцудзи. Он с мстительным удовольствием представлял, как перекосит колдуна Араки, когда тот обнаружит, что пленники сбежали. И поделом!

С того места, где затаился принц, было хорошо видно подмостки. Над ними в несколько рядов висели бумажные фонарики, мягкий свет которых напомнил Тэцудзи, как они с братом и матушкой ходили в театр кабуки. Ему вдруг как наяву послышались напевные речи актёров, шелест вееров и тихие смешки зрителей. А рядом сидел Такаси, то и дело утиравший рукавом кимоно выступившие на глазах слёзы. Тэцудзи часто получал нагоняй от матушки за то, что дразнил брата. Тот всегда заливался слезами, когда его одолевал особенно сильный приступ хохота. Императрица нечасто журила Тэцудзи вслух: один лишь взгляд её строгих, изящно подведённых тушью глаз справлялся с усмирением младшего из принцев гораздо лучше пустых увещеваний.

Тэцудзи с трудом сглотнул подступивший к горлу комок. Славные были времена, жаль только, что возврата к ним больше нет…

Отогнав от себя печальные мысли, Тэцудзи снова посмотрел на подмостки. По обеим сторонам сцены стояли расписанные огненными птицами ширмы – там скрывались уже выступившие артисты, а им на смену приходили новые.

Когда трое танцоров в масках ушли, на сцену поднялись двое: старик с флейтой и девчушка, руки которой были плотно прижаты к телу. Приглядевшись получше, Тэцудзи понял, что у девочки не было рук вообще! Пустые рукава её алого кимоно, расшитого бабочками, безжизненно висели вдоль тела. Но когда девчушка принялась танцевать, рукава одеяния начали изящно виться, вторя её движениям. Под заунывную мелодию флейты она спела песню про героев таких стародавних лет, что даже имена их уже изгладились из народной памяти. Голосок у девчонки был что надо – даже в столице редко встречались подобные дарования.

Следующей на сцену вышла дородная и коренастая женщина в таком ярком кимоно, что у Тэцудзи от неё зарябило в глазах. Следом за женщиной с утробным мявом выскочило с десяток разномастных кошек, которые, повинуясь одному лишь взмаху руки дрессировщицы, то прыгали, то вдруг замирали на месте, словно глиняные статуэтки.

Чем дольше Тэцудзи смотрел на набеленное лицо женщины, тем крепче росло в нём подозрение, что где-то он её уже видел. Когда одна из кошек не выполнила заданную команду, и дрессировщица прикрикнула на неё, Тэцудзи узнал в ней ту самую дурно пахнущую тётку, которая приходила кормить его.

Ну и ну, так она не просто прислуга, а артистка балагана! Теперь ясно, почему она так взбеленилась, когда Тэцудзи надумал сбежать. Видимо, как дрессировщице ей было досадно, что не сумела совладать с какой-то мартышкой. Интересно, что бы она сказала, узнай, что на деле пыталась поймать не просто какую-то блохастую обезьяну, но наследного принца Тейсэна?..

Артисты сменяли друг друга один за другим. Фокусники, жонглёры, танцоры с мечами и даже заклинатели огня – кого только не было в балагане на потеху собравшейся толпе! Спустя некоторое время принц вдруг осознал, что зрелище по-настоящему увлекло его. Жаль только, что довелось увидеть представление при столь неприятных обстоятельствах.

После того, как за расписными ширмами скрылся худощавый паренёк – ловкий акробат, который выделывал такие замысловатые фигуры, что порой принцу становилось боязно: а ну как сейчас он возьмёт и переломится пополам? – на подмостки вплыла женщина в белом.

Такой ослепительной белизной не мог похвастать даже снег, покрывавший вершины трехглавой горы Санхо. Хотя одеяние женщины было старомодным, с длинными, до пола, рукавами и широким поясом, носила она его с поистине королевской грацией. Лицо незнакомки скрывала женская маска, которую носили актёры театра Но. Глаза сквозь прорези сверкали так ярко, что их яростный блеск был заметен даже с того места, где притаился Тэцудзи.

Принц вдруг вспомнил слова духов о «белой ведьме», которой прислуживали все в балагане, и вздрогнул. Сомнений не было – речь шла именно об этой женщине, госпоже Тё…

Она воздела руки – длинные белые рукава одеяния взметнулись, словно подхваченные ветром, – и сильный и певучий голос ведьмы проник даже в самый отдалённый уголок балагана, достиг ушей и сердца каждого, кто с жадным вниманием не отрывал взгляда от подмостков.

– Мои дорогие! Рада приветствовать каждого, кто пришёл поддержать наше сегодняшнее выступление. Без преувеличения скажу – этот балаган когда-то спас меня, дал надежду на новую жизнь. И теперь мы дарим её всем, кто отчаялся, всем, кто нуждается в поддержке. Радуйтесь! Это замечательное выступление мы посвятили вам – нашим зрителям!

Толпа взорвалась аплодисментами и ликующими криками. Но всего лишь один изящный взмах руки заставил людей затихнуть.

– Как ни грустно мне произносить эти слова, но наше представление подошло к концу, – продолжала госпожа Тё. – Когда мы только ехали в Ганрю, то не могли даже мечтать о том, что встретим здесь столь благодарных и отзывчивых зрителей. И за это я хочу отблагодарить троих из вас.

После этих слов приунывший было народ снова воспрял духом. Даже во время выступления артистов принц не заметил среди зрителей такого оживления.

– Три – счастливое число, – госпожа Тё принялась прохаживаться вдоль самого края подмостков, длинные рукава влачились за ней, словно позёмка по мощённой камнем дороге. – Я чувствую, что сегодня оно возымеет особенную силу. Тот, на кого я укажу, пускай поднимется сюда, и я исполню его желание. Любое, даже самое на первый взгляд несбыточное. Но будьте осторожны и хорошенько подумайте, прежде чем загадать желание – отменить его исполнение я уже не смогу.

С этими словами госпожа Тё указала на грузного мужчину средних лет, чьё морщинистое лицо тут же разгладилось от изумления, как только он понял, что оказался первым счастливчиком. Он поднялся на подмостки и неуверенно подошёл к ведьме. Его обогнала девочка-прислужница, положившая у самого края сцены два дзабутона. На один из них опустилась госпожа Тё, а дородный господин уселся рядом. Ведьма что-то тихо спросила у него, и мужчина смущённо улыбнулся и закивал.

– Господин Мацуу́ра, позвольте вашу руку, – произнесла госпожа Тё, и мужчина с готовностью протянул ей широкую ладонь.

Женщина обхватила её обеими руками и склонилась над ней. Зрители затихли. Даже Тэцудзи невольно подался вперёд – настолько сильно снедало его любопытство. Вокруг подмостков опустилась такая глубокая тишина, что стало слышно, как где-то неподалёку застрекотал сверчок.

Наконец, госпожа Тё отпустила руку Мацууры и возвестила:

– Милостью Владыки я увидела, чего ваше сердце желает больше всего. Загляните в тот шатёр, и за его пологом вы найдёте, что ищете.

Ведьма указала на шатёр рядом с принцем, и Тэцудзи тут же прижался к грубому полотну, словно хотел слиться с ним и сделаться невидимым. Он с нарастающим ужасом ожидал, что вот-вот ведьма заметит его, отдаст приказ своим прислужникам, и над принцем снова нависнет искажённое гневом лицо Араки…

Но время шло, всё оставалось по-прежнему. Никто его, похоже, так и не заметил.

Торопливые шаги Мацууры раздались совсем близко. Тэцудзи чуть приподнял голову и увидел покрасневшее от волнения лицо мужчины. Он откинул полог, как госпожа Тё и велела, и вскрикнул от изумления.

– Сынок, да как же… – донеслось до чуткого слуха принца бормотание Мацууры.

Не сумев сдержать любопытства, Тэцудзи осторожно подкрался к самому краю шатра и вытянул шею. Рядом с Мацуурой стоял молодой человек – такой же коренастый и плотный, как и он сам. Парень неловко переминался на месте. Одной рукой он придерживал заплечную суму, а второй смущённо чесал нос.

– Прости, что ушёл из дома без твоего разрешения, отец, – с этими словами он низко поклонился. – Теперь я вернулся и унаследую лавку, как ты и хотел.

Многие зрители принялись оживлённо перешёптываться, а какая-то худенькая женщина с заметной проседью в волосах тихо всхлипывала, прижимая ладонь ко рту. Должно быть, то была супруга Мацууры – до того она стояла рядом с ним и теперь не сводила с юноши полного слёз взгляда.

«Что это было?» – пытался сообразить Тэцудзи, поражённый до глубины души. Он рассчитывал увидеть всё что угодно, кроме счастливого семейного воссоединения. Принц не мог отделаться от мысли, что на его глазах только что произошло самое настоящее чудо.

Но Тэцудзи уже достаточно узнал об этом месте, чтобы не доверять тому, что видели его глаза. Дружелюбные артисты заезжего балагана были такой же маской, которую носила сама «белая ведьма». А за заливистой музыкой и ярким светом фонарей таились тени, к которым лучше было не приближаться…

Тем временем госпожа Тё выбрала нового счастливчика. Им оказался мальчишка в заношенном кимоно, которое было ему уже маловато: и рукава коротки, и подол совсем скоро достанет до колен. Когда на него вдруг обратились взоры всех присутствующих, мальчишка перетрусил и собрался было дать дёру.

Но всего один оклик ведьмы заставил его замереть на месте.

– Вернись, Ара́я, – ласково позвала его госпожа Тё.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – с недоверием бросил мальчишка.

– Я гадательница, мне многое ведомо, – последовал туманный ответ, но по голосу госпожи Тё было слышно, что она улыбается. – Не бойся, тебе ничего не угрожает. Подойди.

Мальчик с опаской поднялся на сцену и бочком подобрался к госпоже Тё. Та что-то вполголоса сказала ему, и Арая лишь громко шмыгнул носом в ответ. Так же, как ранее господин Мацуура, мальчик протянул руку ведьме, и та крепко ухватила её.

Но вскоре госпожа Тё выпустила мальчишку из своей хватки и проговорила:

– Мне не по силам воскресить ушедших – таким могуществом наделён только Великий Дракон. Но я могу вернуть тебе то, что напомнит о дорогом человеке. То, что ты когда-то давно потерял.

Госпожа Тё сунула руку в один из просторных рукавов своего одеяния, извлекла оттуда свиток и протянула мальчишке. Дрожащими руками Арая развернул его и тут же вскрикнул:

– Это же матушка! Её портрет!

Все тут же принялись тянуть шеи, чтобы рассмотреть, что было изображено на свитке.

– Как вы сделали это? Он же сгорел вместе с нашим домом!

Госпожа Тё что-то мягко ответила Арае, и мальчик, утирая грязным рукавом глаза, принялся кланяться ей.

Тэцудзи же недоумевал. Как же госпоже Тё удалось сначала призвать к шатру нужного человека, а потом и вовсе раздобыть давно уничтоженный в пожаре портрет? Какой силой обладала эта колдунья, раз могла творить такие удивительные вещи?

Однако как следует поразмыслить над этими странностями Тэцудзи не успел. Он заметил, как по унизанной фонариками верёвке к одному из шатров, что стояли по правую руку, крался какой-то дух. Мягкий свет фонариков бликовал на покрывавшей духа чешуе, а в когтистых лапках он держал деревянные сандалии на платформе. Похоже, один из беглецов решил отплатить за своих собратьев и что-то попортить в балагане, пока внимание госпожи Тё и Рюити Араки было занято гостями.

Мешать правосудию ёкая Тэцудзи не собирался, и потому отвёл глаза. Пускай дух делает что хочет. Это его не касается.

Когда волнение среди зрителей улеглось, госпожа Тё встала со своего дзабутона и принялась оглядывать собравшихся. Все замерли, гадая, кем же окажется третий избранный ею счастливец. Тэцудзи тоже смотрел на ведьму и почему-то не мог отвести глаз от её белого, подсвеченного фонариками силуэта. Он казался каким-то нездешним, словно под личиной человеческой женщины на землю спустился могущественный дух…

Взгляд госпожи Тё остановился на ком-то, кто стоял в первом ряду, и Тэцудзи невольно задержал дыхание.

– Уми Хаяси, вы будете третьей. Прошу вас, окажите мне честь.

Глава 23. Уми

Сказать, что Уми была поражена, когда из уст гадательницы услышала своё имя, значило не передать и малой доли обуревавших её чувств. Откуда эта женщина знала её? Почему из многоликой толпы, так жаждущей попасть на подмостки, выбрала именно ту, которая меньше всего хотела привлекать к себе внимание?

Но больше всего Уми тревожило другое. Возвращение сбежавшего сына и обретение давно утраченного портрета… Можно ли счесть это колдовством?

Когда они в сопровождении Рюити Араки только подходили к подмосткам, среди зрителей Уми заметила знакомый колючий взгляд. Хотя на сей раз этот человек не был облачён в форму, Уми всё же узнала в нём господина Ооно. Похоже, тайная полиция решила внять предупреждениям дядюшки Окумуры и явиться в балаган.

Ооно и его люди видели ровно то же, что и все остальные, но пока не спешили вмешиваться в происходящее. Должно быть, этого было мало, чтобы поймать колдунью. Уми следовало успокоиться и держать себя в руках, насколько хватит сил. Она была окружена не только тайной полицией, но и братьями клана Аосаки. Рядом с ней стоял Ёсио, позади – двое якудза, которые отправились в балаган вместе с ними. Они не допустят, чтобы с ней что-то случилось.

Но смутное предчувствие надвигающейся беды всё равно не желало отпускать Уми. Сожжение святилищ, поиск Глаза Сэйрю, убийства каннуси и послушника, смерть дядюшки и его помощника, проклятая метка на предплечье и пленённые духи… Все ниточки стягивались в плотный клубок вокруг заезжего балагана.

Взгляды присутствующих буравили спину. Ёсио с тревогой косился, но молчал. Томоко аж приоткрыла рот от изумления. Один Рюити Араки, всё представление простоявший подле Уми, сохранял спокойствие. Неужели знал, чем всё закончится?

Несмотря на то, что вечер был ясным и ничто не предвещало перемену погоды, над балаганом словно нависла огромная туча. Последние отблески заходящего солнца, недавно скрывшегося за горой Риндзё, к этому моменту угасли окончательно. Уми стало зябко в тонком летнем кимоно. Ладони неприятно вспотели.

– Идите же, – тихонько сказал ей Араки и улыбнулся. – Госпожа Тё не любит просить дважды.

И от этой улыбки у Уми кругом пошла голова. Вспомнилось вдруг, как заливисто смеялся Дзёя, как улыбался, даже когда они сбегали от ватаги мальчишек, вздумавших дразнить их «женихом и невестой»… Но горечью в этой ностальгии отдавало осознание, что именно Рюити Араки мог наслать на неё проклятие.

Будто в ответ на мысли Уми предплечье снова взрезало болью, словно ножом. Уми согнула руку в локте и прижала её к груди – так было чуть легче.

Нет, демоны её раздери, как бы Рюити Араки ни был похож на Дзёю, обдурить себя она не позволит!

Не удостоив колдуна ответом и даже взглядом, на негнущихся от волнения ногах Уми направилась к лесенке, которая вела на подмостки. Краем глаза заметила Ямаду: и когда он успел вернуться? Должно быть, пленные духи уже были на свободе – во всяком случае, Уми очень хотелось на это рассчитывать.

По дороге от шатра с жуткими куклами, пока Рюити Араки был слишком занят разглагольствованиями о своём балагане, Уми рассказала Ямаде о странной говорящей обезьяне, чудом сбежавшей из плена Араки, которая просила вызволить оставшихся в клетках ёкаев. Монах и раньше не был склонен задавать лишних вопросов. Не стал он понапрасну тратить время и тогда – при первом же удобном случае незаметно отстал от остальных и ушёл.

Теперь же Ямада был бледен, тёмные брови сошлись над переносицей, отчего он стал казаться гораздо старше. Поймав взгляд Уми, монах едва заметно кивнул. Значит, всё получилось. Жаль, она не может сейчас обернуться к Араки и показать ему язык. Уми хотелось стереть наглую усмешку с мучительно красивого лица колдуна, которая – она чувствовала – всё ещё играла на его губах…

Уми хотелось, чтобы Ямада поднялся на подмостки вместе с ней. Как странно: она знала этого человека совсем недолго, но отчего-то доверяла ему, как одному из своих ближайших соратников. Была ли тому причиной объединившая их страшная тайна, за которую уже сложили головы люди? Уми не сомневалась, что каннуси Кодо и послушник Кайри были лишь вершиной погребального кургана, в основании которого покоился Глаз Великого Дракона.

Но Уми всё же удалось справиться с сиюминутной слабостью и отвести взгляд от Ямады. Монах всегда был внимателен – мог и почувствовать её смятение. Даже если госпожа Тё и впрямь замышляет что-то недоброе, навредить Уми на глазах у стольких людей она вряд ли решится. К тому же тайная полиция здесь, да и Ёсио начеку. Но чем ближе Уми подходила к подмосткам, тем заметнее дрожали руки. Пришлось спрятать их в рукава кимоно, чтобы никто ничего не заметил.

Стоявшая подле лестницы девочка-прислужница помогла подняться по ступенькам, и вот Уми оказалась на сцене. Госпожа Тё сидела на дзабутоне и не отрываясь смотрела на неё. Глаза тёмные и глубокие, словно старинный минерал, который впервые за много тысяч лет увидел солнце. В них не было ни затаённой злобы, ни хитрости – одно лишь холодное любопытство.

Проклятая метка на предплечье налилась свинцом и принялась болезненно пульсировать. Уми с трудом сдержала дрожь в занемевших пальцах. Ведьма не отрывала от неё взгляда, словно чуяла что-то.

А может, и знала наверняка.

Мелькнувшая в уме догадка неприятно поразила Уми. Ей вдруг вспомнились слова Сана о работе в балагане и о том, кому именно прислуживали духи. Гадательнице. И вряд ли в балагане их было две…

Разорви её Владыка, она должна была раньше понять! Всё и впрямь началось с исполнявшей желание иредзуми. Она не просто пропала с руки Косого Эйкити – похоже, Уми каким-то образом «перетянула» колдовство на себя.

Каннуси Дзиэн говорил про остаточные следы, которые оставляло колдовство. Могла ли проклятая метка быть таким следом? И значило ли это, что точно такие же метки остались на руках жителей Ганрю, после того как их желания осуществлялись?

Уми лихорадочно размышляла, что ей делать со всеми навалившимися на неё осознаниями. Она не понимала, чего хотела добиться колдунья в белом, и потому по-настоящему боялась её. Хотелось врасти ногами в дощатый пол подмостков – лишь бы не приближаться к госпоже Тё больше ни на шаг. Но деваться было некуда: ловушка захлопнулась. Уми так глубоко увязла во всей этой истории, что теперь оставалось идти только вперёд.

Если она заставит госпожу Тё признаться в содеянном прямо здесь, при всех этих людях – не имевших ни малейшего представления, что колдунья сотворила с ними, – при тайной полиции, которая могла хоть что-то противопоставить её злой магии, быть может, всё ещё закончится хорошо…

Опустившись на остававшийся свободным дзабутон, Уми произнесла настолько громко, насколько смогла – так, чтобы её слова услышали хотя бы те, кто стоял в первых рядах:

– Прежде чем мы начнём, ответьте только на один вопрос, госпожа Тё. Поразившее меня проклятие – ваших рук дело?

Колдунья чуть склонила голову набок – похоже, слова пришлись ей по душе, хотя утверждать наверняка Уми не могла. Тяжело делать какие-то выводы, не видя лица собеседника.

Толпа обеспокоенно загудела – похоже, даже стоявшие поодаль услышали всё, что сказала Уми. Что ж, тем лучше: теперь госпожа Тё точно не отвертится. Ей придётся держать ответ перед этими людьми, которые так верили в чистоту намерений колдуньи. Верили, что её сила не причинит им зла…

Ответ ведьмы потонул в этом тревожном гуле, но Уми всё равно разобрала каждое слово:

– Смелая девочка, раз бросаешься обвинениями сразу, не юлишь. Ты похожа на свою мать не только лицом, но и нравом.

Глаза госпожи Тё заблестели ярче – похоже, её развеселило охватившее Уми изумление, которое она не сумела скрыть.

– Откуда вы знаете?..

Смешок госпожи Тё был тише шороха листвы на ветру, и от него по спине скользнул неприятный холодок.

– Ты обещала, что задашь только один вопрос, – уже громче сказала она. Волнения в толпе прекратились: все ждали, что ответит госпожа Тё. – А я смогу исполнить только одно твоё желание, не забывай.

Уми передёрнуло от отвращения, когда она поняла: госпожа Тё продолжает разыгрывать представление. Делает всё, чтобы обратить слова Уми против неё же самой.

– Пока что ответа я не получила даже на первый…

Но колдунья снова не дала ей договорить:

– На тебе я и впрямь вижу отпечаток проклятой силы, но моей вины в том нет. Злые наветы укрепили твою мысль, что виновник затаился в балагане, но взгляни на всех этих людей. – И госпожа Тё обвела рукой собравшихся, жадно ловивших каждое её слово. – Разве пришли бы они сюда, если бы и впрямь видели от нас что-то, кроме добра?

– Вы могли задурить им головы, обмануть.

– Милая, я лишь хотела помочь. И я могла это сделать – могла, для каждого из них. Ты сама сегодня видела, на что я способна. Позволь же отвести беду и от тебя.

С этими словами госпожа Тё протянула Уми руку.

– Ты ведь уже пыталась избавиться от проклятия, верно? – вкрадчиво продолжала она. Тонкие и бледные пальцы настойчиво тянулись к ней, и отчего-то Уми не могла отвести от них взгляда. – И никто не сумел тебе помочь. А время уходит… Стоит ли и дальше упорствовать, когда на кону стоит твоя собственная, едва начавшаяся жизнь?

Слова колдуньи тронули сердце Уми сомнением. Ещё недавно она была так уверена в том, что, наконец, разгадала, кто мог наложить на неё проклятье. Но всё, что делала ведьма, говорило об обратном.

Если колдунья действительно могла помочь снять проклятие, то стоило воспользоваться такой возможностью. В тот миг Уми даже не подумала о том, как госпожа Тё разузнала, что она к кому-то обращалась за помощью. Наверное, с того самого момента, когда Уми впустила сомнения в свои мысли, колдунья смогла обрести над ней власть…

– Довольно пустых разговоров. Дай мне свою руку, Уми Хаяси.

Отчего-то она не смогла противиться словам госпожи Тё, хотя какой-то настойчивый голос – Уми так и не смогла понять, был ли это кто-то из зрителей или голос этот слышала она одна, – умолял не делать этого. Всё ещё прижимая ноющее предплечье к груди, Уми протянула колдунье левую руку, на которой была иредзуми дракона, танцевавшего среди опадающих кленовых листьев.

– Нет, другую руку, – второе слово госпожа Тё выделила особо, и Уми снова сделала так, как велела колдунья.

В тот самый миг, как ледяная рука колдуньи коснулась её кожи, между Уми и окружающим миром словно кто-то выстроил крепкие стены, не пропускавшие ни света, ни звуков. Вокруг исчезло всё, кроме бледных и изящных пальцев госпожи Тё с яркими и узкими ногтями.

Алыми, как свежая, только что пущенная кровь…

Уми не знала, как описать охватившее её чувство полнейшего умиротворения. Все одолевавшие тревоги вдруг разом отступили, не оставив и следа. Во всём теле ощущалась небывалая лёгкость – и Уми воспарила высоко над облаками. Она и помыслить не могла, что это может быть так – будто сердце замирает в груди от сладостного страха и предвкушения, что вот-вот ухнешь вниз и разобьёшься, но на деле какая-то сила держит в воздухе, не даёт упасть.

А когда облака разошлись, то её глазам открылась покрытая безмятежной белизной трёхглавая вершина Санхо. Уми нисколько не смутило, как внезапно она оказалась далеко от дома, от балагана. Сейчас всё казалось таким правильным, таким…

– Приятно обрести покой в сердце, не правда ли? – Голос колдуньи, казалось, был всюду и в то же время нигде. – Ты так долго искала ответы, столько сил положила на это, что душа твоя, и без того глубоко раненная нанесёнными обидами, совсем истончилась. Как могла мать исчезнуть, ни сказав ни слова? Как мог отец столько лет плести ложь вокруг исчезновения дорогого тебе человека? Жестокие, лживые дети золотого века предательства…

На горе было тихо и пусто. Даже ветер стих на вершине, укутанной в погребальный саван…

И тут Уми вспомнила неживое лицо дядюшки, с которым она попрощалась каких-то несколько часов назад. Убитого послушника и накрытое простынёй тело каннуси, который до самого последнего вздоха пытался помочь другу и во что бы то ни стало сохранить его тайну.

Как могла она сохранять спокойствие среди этой мёртвой белизны? В этот цвет обряжают покойных, а под вечными снегами трёхглавой горы никогда не зародится жизни.

И покой их на поверку оказался таким же лживым, как и вкрадчивые слова госпожи Тё.

– Вы ничего… не знаете, – Уми услышала свой тихий, надтреснутый голос, словно он доносился откуда-то издалека. – Ни обо мне, ни о моей семье…

Но ей всё же удалось добиться своего: госпожа Тё замолчала. А в следующий миг разразилась смехом.

– Это ты совсем ничего не знаешь, девочка, – хохот колдуньи показался оглушительным.

Хотелось заткнуть уши, чтобы отгородиться от него, но ничего не вышло. Руки совсем не слушались – правую госпожа Тё по-прежнему сжимала в своих цепких пальцах, а левая безжизненно покоилась на коленях. Теперь Уми снова отчётливо видела сидевшую перед ней колдунью – насмешливую улыбку на застывшем лике маски, длинные рукава одеяния, которые стлались за госпожой Тё, словно пара ручных змей.

Всё вокруг окончательно померкло. Видение трёхглавой горы рассеялось. Пропал и окружавший их балаган: угасло сияние бумажных фонариков, исчезли лица зрителей – словно во всём мире остались только она с госпожой Тё.

– Не знаешь, что предательство впиталось в твою суть вместе с молоком матери, бежит по жилам вместе с кровью трусливого отца, – продолжала колдунья, мягко поглаживая руку Уми. – Но мой дар, пускай и доставшийся тебе по чистой случайности, поможет исцелиться. Я расскажу всё, что ты так жаждешь понять. Научу магии, которой ты столько лет не давала выхода.

При этих словах колдуньи метка, принявшая форму иероглифа «проклятие», стала источать слабый и мертвенный свет. Боль становилась слабее, исчез и холод тревоги, которую пробудили в сердце слова ведьмы. Теперь Уми казалось, что поражённая проклятием рука будто бы купалась в тёплой воде. И такими нежными и приятными были касания стихии, что хотелось, чтобы это длилось вечно…

Но вдруг налетевший невесть откуда порыв ветра больно хлестнул Уми по щеке – больнее была только пощёчина, которую ей отвесил отец, когда поймал на воровстве. Сладостная нега схлынула, и утихшая было боль вернулась с новой силой. Теперь, вместо лившегося из проклятой метки свечения, Уми видела одну лишь тьму, сочившуюся, словно загустевшая чёрная кровь.

Очередной порыв ветра полоснул по другой щеке, и в шёпоте его послышался до боли знакомый женский голос:

«Борись! Борись, Уми! Если сдашься ей сейчас – погибнешь!..»

Ведьма взмахнула рукой – вспорхнуло следом белое полотно рукава, словно огромный мотылёк, – и ветер стих так же неожиданно, как и появился. Оборвался и шёпот – Уми так и не успела понять, кому мог принадлежать этот голос. Но отчего-то ей стало тоскливее прежнего – словно очередной шрам на сердце, некогда склеенный позолоченным лаком, снова открылся…

– Уми, – пропела госпожа Тё, и чудовищно бледная маска на её лице начала шевелиться, словно под ней копошились какие-то крылатые насекомые. – В тебе я чувствую движение силы, которой нужна крепкая длань наставника. Я готова занять это место – и, поверь, то, чему я смогу научить тебя, не узнаешь больше нигде. Все носители этой древней мудрости давно мертвы – осталась лишь я. Готова ли ты последовать за мной и беспрекословно подчиняться? Готова ли разделить бремя той силы, что совсем скоро окажется в моих руках?

Из-за вмешательства ветра разум очистился от воздействия колдуньи, и теперь Уми могла мыслить ясно, как никогда. И после последних слов госпожи Тё всё окончательно встало на свои места. О какой ещё силе могла грезить колдунья, как не о той, что способна изменять судьбы живых и мёртвых?

Это госпожа Тё искала Глаз Дракона. Отступник с цепью, – Уми пока не хотелось думать о том, кто мог им оказаться, и потому отчаянно гнала от себя эти мысли, – который сжигал святилища и обагрил руки кровью служителей Сэйрю, действовал по её приказу. Должно быть, дядюшка Окумура как-то прознал о планах колдуньи, и его смерть тоже была на её совести.

Родители оказались как-то замешаны во всём, колдунья ясно дала это понять. И ведь не спросишь – не ответит. Замерла, словно и не живая вовсе. Ждёт ответа с таким терпением и спокойствием, словно в запасе у неё всё время мира.

Госпожа Тё предлагала научить её колдовству. С той самой минуты, как Уми впервые увидела биение ки, почувствовала в себе её отголоски, ей хотелось снова испытать это чувство. Снова увидеть, как ярко сияет сила, отражая сердце и душу всего живого…

Но на дне холодных глаз колдуньи плескались алые отблески. Уми вздрогнула – и непременно отшатнулась бы, если бы могла. Почему, почему они были такими, если Уми своими глазами видела, что ки – это неумолчное биение жизни, —

«Синяя», – где-то вдалеке зашептал ветер. Колдунье не удалось отогнать его полностью – даже ей оказалось не под силу поймать стихию…

«Синяя», – радостно затрещало совсем близко такое знакомое колдовское пламя – красивый огонь, которого нельзя было коснуться…

«СИНЯЯ!» – взревела река, и сердце Уми встрепенулось, отзываясь на её зов…

Госпожа Тё вдруг вскрикнула и выпустила её руку. Перед глазами зарябили яркие пятна – почти как в видениях, которые наслали водные сущности, обитавшие в пруду усадьбы Хаяси.

Но уже в следующее мгновение Уми обо что-то крепко приложилась макушкой – и окончательно пришла в себя.

Смолкли флейты и барабаны. Не пахло больше жареной рыбой и печёным сладким картофелем – теперь Уми чуяла какой-то резкий металлический запах, от которого всё внутри замирало от ужаса.

Ночь опустилась на Ганрю и его окрестности. Висевшие над подмостками фонарики почти полностью погасли. Два ещё продолжали слабо светить, но их скудного света было недостаточно, чтобы разглядеть, что происходило там, в темноте.

Небо заволокли тяжёлые чёрные тучи. С гор, ворча, спускалась гроза. Лишь в редких вспышках молнии Уми удавалось на миг разглядеть смазанные тени, носившиеся вокруг. Неужели сбежавшие из балагана духи снова вернулись?

По правой руке струилось что-то мягкое и тёплое. Когда Уми поняла, что это кровь, сочившаяся из проклятой метки, ей стало совсем дурно. Она и без того не могла пошевелиться, страшная слабость сковала тело. Всё, на что хватило сил, – скосить глаза в сторону, чтобы увидеть, как белая ведьма застыла на самом краю подмостков.

Одеяние её уже не было белым – алыми ликорисами на нём расцвели кровавые пятна, которые в стремительной вспышке молнии казались особенно зловещими. В руке колдуньи сверкнуло тёмное лезвие кинжала – а в следующий миг раздался оглушительный свист, и на колдунью налетел какой-то человек.

Резкий свист издавала цепь, танцевавшая в руках нападавшего, будто живая. Однажды Уми уже видела этот смертоносный танец, у сгоревшего святилища Поющих Сверчков. Видела, на что была способна зачарованная колдовская цепь. Видела хищный блеск отражавшегося в ней пламени.

Уми пыталась разглядеть лицо колдуна-отступника, убедиться… Но он двигался нечеловечески быстро, ускользал, как юркая рыбина сбегает из порванной сети. Снова сверкнула молния – и цепь хлестнула госпожу Тё прямо по руке, в которой она сжимала тёмный кинжал. Крик раненой колдуньи потонул в низком раскате грома. На проклятую метку Уми упали первые горячие капли дождя – или то была ведьмина кровь?..

Где-то совсем рядом кричали люди. В чьём-то крике слышалась почти звериная ярость, в ином затаился глубокий ужас. Звенела сталь мечей, пару раз кто-то даже пальнул из револьвера… Где же её оружие? Привычная тяжесть кобуры не оттягивала кармана хакама…

Память путалась, подводила, а мысли раскатывались, словно рассыпавшиеся по полу бобы. Уми припомнила, что сегодня надела кимоно и не взяла с собой оружие. Отправилась в балаган, думая, что всё обойдётся…

Не обошлось.

Уми с трудом удалось сосредоточиться на последнем важном слове. Балаган.

Что-то непоправимое должно было случиться здесь.

Или уже случилось…

Кто-то вдруг подхватил её за плечи, попытался поставить на ноги, но, словно набитое ватой, тело совсем не слушалось – и Уми начала заваливаться набок. Госпожи Тё уже не было рядом, как и отступника с цепью.

– Держись!

Человек развернул её к себе и подхватил на руки – одна сандалия соскользнула с ноги и глухо ударилась о дощатый пол сцены. Звук этот, слишком тихий и незначительный, почти сразу потонул в грохоте, с которым разорвался над балаганом долгий раскат грома.

– Я вытащу тебя отсюда! Вытащу, чего бы мне это ни стоило!

Хотя лица человека было не разглядеть в предгрозовой темноте, Уми узнала его голос. Не могла не узнать.

Отец…

– Я не отдам тебя ведьме! – продолжал твердить Итиро Хаяси, спрыгнув с подмостков.

Сверкнула молния, и на короткий миг Уми увидела, что на щеке отца блеснула дорожка, прочерченная не то потом, не то слезами. Вскоре подмостки остались позади – как и страшные крики, от которых у Уми холодело всё внутри. Что же произошло здесь, пока она боролась с колдовством госпожи Тё?

Надсадное дыхание отца обжигало щёку, но отодвинуться Уми не могла, как и пошевелиться. Что ведьма сотворила с ней? Неужели остаток жизни ей суждено теперь провести вот так – недвижимой и безмолвной, словно те жуткие куклы?..

У одного из шатров отец остановился, опустил Уми на землю и склонился над её рукой. Затрещала ткань – похоже, отец оторвал кусок рукава от своей рубахи и принялся почти вслепую перебинтовывать всё ещё сочившуюся кровью проклятую метку.

– Потерпи ещё немного, – твердил он, неловко перевязывая ткань. – Надо остановить, надо…

Мелькнула очередная вспышка молнии, озарившая окрестности. Лишь благодаря ей Уми увидела, как в их сторону кто-то приближается. Предупредить отца она не могла, но Итиро Хаяси и сам почуял, что больше в этой части балагана они не одни.

Очередной грохот разъярённой стихии разнёсся над их головами, а дождь всё не начинался, словно выжидал чего-то. Гром затих, и в повисшей напряжённой тишине Уми услышала, как щёлкнул курок. Отец готовился встретить любую опасность, от кого бы они ни исходила.

Но, хвала Владыке, это оказался не враг.

– Оябун, – прежде Уми никогда не слышала, чтобы в голосе Ёсио сквозило такое отчаяние. – Я нигде не могу найти Уми! Неужели ведьма…

Отец выдохнул. Зашуршала рубаха – похоже, убрал револьвер обратно в кобуру.

– Она здесь, – бросил он. Уми услышала, как Ёсио опустился рядом. Горячие и шершавые пальцы обхватили её – холодные и неподвижные.

– Я должен вернуться туда. А ты увези её. Сейчас же. Понял меня? Головой своей отвечаешь.

Ёсио ничего на это не ответил: может, кивнул, а может, Итиро Хаяси и не нуждался в словах. Ёсио подхватил Уми. Она и не подумала бы, что руки его окажутся такими же сильными, как у отца. Надёжными. Тёплыми.

Молния выхватила из тьмы глаза Ёсио – они показались Уми чернее неба, которое всё никак не могло разразиться ливнем. На залитом кровью лице ярче обычного выделялся кривой шрам. Чья это была кровь – самого Ёсио или же того, кто осмелился встать у него на пути?

Отец ничего больше не сказал. Лишь коснулся щеки – пальцы горячие, чуть дрожащие, как марево над костром, – и тяжело зашагал обратно. А Уми даже не смогла повернуть головы и проводить его взглядом. Не хватило сил, чтобы окликнуть, спросить, о чём говорила колдунья, о каком предательстве – его и сбежавшей когда-то матери. Умом понимала, что сейчас не время для подобных вопросов. Но сердце жаждало знать правду, вопреки всему.

Вскипали на глазах жгучие слёзы застарелой обиды, а Уми не могла даже незаметно стереть их рукавом кимоно. Не могла спрятать их, чтобы не выдать, как ей на самом деле больно. Впервые с момента своего страшного пробуждения Уми порадовалась, что вокруг стояла почти непроглядная темень…

Пока Ёсио нёс её, голова запрокинулась. Весь мир, казалось, застыл в ожидании бури, которая должна была вот-вот разразиться над балаганом, и в тишине вдруг послышался шелест огромных крыльев. Когда небо прорезал новый искрящийся шрам молнии, Уми увидела на мгновение, как угольно-чёрные тени слетались в ту сторону, где остались горящие подмостки и кричавшие люди.

С запозданием Уми вспомнила про вороватого Сана и про то, как он подставил их всех. Очередное предательство – вот только от него не было так больно, как от слов ведьмы, которые ядовитым плющом оплели сердце. Удалось ли О-Кин остановить жадного до чужого добра духа? Может, и да – тэнгу не прилетели бы в балаган просто так. Должно быть, О-Кин как-то дала им знать о том, что поймала вора.

Мысли снова начали растекаться, как вода, перелившаяся через край кувшина. Как там Томоко? Удалось ли ей спрятаться и уйти?

А Ямада? Как он? Не ранен ли?

И отец, зачем же он снова пошёл туда, да что же…

Уми жаждала расспросить Ёсио обо всём, что произошло в балагане, пока она боролась с чарами колдуньи, – но не могла произнести ни слова. Даже не почувствовала, как по щекам наконец потекли горячие слёзы.

Но Ёсио заметил, остановился. Осторожно усадил у ворот – оказывается, они выбрались из балагана, и никто не помешал уйти, – и принялся утирать Уми лицо рукавом рубахи.

– Ну что ты, что ты, – приговаривал он, как бывало в детстве, когда Уми особенно сильно обдирала колени. – Всё уже позади, всё кончилось.

Ей хотелось сказать, что всё только начинается, но с онемевших губ и на сей раз не сорвалось ни звука. Оставалось лишь смотреть на Ёсио и надеяться, что он поймёт. Что почувствует через всю разделявшую их тьму её пристальный взгляд и будет по-прежнему начеку…

Первые холодные капли упали прямо в безвольно обращённую к небу ладонь. Люди верили, что такие капли срывались прямо с Чешуи Сэйрю, когда он приносил дождь и пролетал, прячась за облаками. В детстве Уми любила высматривать в небе Дракона – однажды ей даже показалось, что она видела длинное и блестящее, напоминавшее расшитую жемчугом ленту, туловище Владыки. Оно быстро скрылось в вышине, но Уми отчего-то хотелось верить, что ей не привиделось. Что Дракон и правда явил себя только для неё одной, чтобы утешить.

Ведь в тот дождливый день мать бросила их…

Теперь же небо застилала такая чернота, что ничего было не разглядеть даже у себя под носом. Гроза разразилась и изливала на Ганрю всю свою горечь. Вспыхнула молния, отразившись в злых глазах Ёсио. Похожий взгляд она видела вчера в игорном доме, когда он ударил Косого Эйкити.

Вчера… Подумать только, всё началось только вчера. А кажется, будто прошла и закончилась уже целая жизнь…

Ёсио вдруг крепко прижал её к себе. От него пахло потом и кровью, на плече змеилось несколько рваных ран, словно кто-то вцепился в него когтями. Кровь уже подсохла, но Уми казалось, что раны сочатся тьмой – как и проклятая метка в её видении.

Уж не наваждение ли Ёсио, не морок ли, насланный ведьмой, чтобы поглумиться над Уми? Дать иллюзию того, что ты можешь сбежать, а потом отнять эту возможность в самый последний момент…

Уми помнила, что пальцы ведьмы, вцепившиеся ей в руку, были ледяными, как хватка самой смерти. Но Ёсио тяжело дышал, в груди билось живое сердце…

Значит, всё-таки настоящий. Значит, всё происходит взаправду, а не навеяно страшной магией госпожи Тё.

– Я отомщу ей за то, что она с тобой сделала, – горячо прошептал Ёсио, щекоча дыханием ухо, и от его слов внутри Уми словно что-то оборвалось.

Нет, хотела закричать она. Не надо! Ты не справишься с ней! Как бы ни был силён, ты всего лишь человек. А она… Она…

Уми даже самой себе не могла объяснить, что почувствовала, оказавшись к ведьме так близко. Но одно она могла утверждать наверняка. Госпожа Тё была кем угодно – древним мстительным духом или кровожадным ками, но только не человеком.

Если Ёсио бросит ей вызов, она уничтожит его…

Глава 24. Ёсио Морита

Уми не двигалась и не говорила – лишь смотрела на него так, что Ёсио, всю жизнь считавший себя бессердечным, ощущал, что оно всё-таки разбилось – его сердце, – да на такие мелкие осколки, что не собрать, не поранив рук.

Он пытался усадить её на лошадь – прислонить к шее животного, чтобы следом запрыгнуть в седло самому и умчаться отсюда как можно дальше. Желательно туда, где Уми смогли бы помочь. Что эта дрянь сотворила с его невестой?! Ёсио готов был самолично свернуть ведьме в маске её тощую шею, но с горечью сознавал – трижды прав был оябун, когда говорил, что против духов и колдовства обычной грубой силой много не навоюешь…

Ёсио ненавидел ощущать собственное бессилие – ненавидел едва ли не больше, чем нищету и презрение, которых сполна нахлебался за всю свою недолгую жизнь. Из нищеты ему непосильным трудом удалось вырваться, когда он оказался в клане Аосаки, а презрение тех, кто считал его за говорящий мусор под ногами, – почти полностью стереть из памяти. Почти.

Ёсио Морита никогда ничего не забывал и никому ничего не прощал. Эти слова могли бы подтвердить те, кто оставил ему в подарок шрам на пол-лица. Вот только эти ублюдки уже лет десять как кормили раков на дне Ито – Ёсио самолично зарезал каждого из них. А голову зачинщика подложил на домашний алтарь другому своему злопыхателю: чтобы подумал ещё раз, прежде чем сводить кровавые счёты.

Жаль, с ведьмой нельзя поступить так же…

Когда она только вызывала Уми к себе, Ёсио сразу почуял неладное. С чем с чем, а с чутьём у него всегда всё было в порядке – иначе не прожил бы так долго на улице, не продержался, если бы не умел считывать угрозу, когда лишь первые её отголоски только начинали витать в воздухе, отражаться на дне глаз противника, проскальзывать в на первый взгляд ничего не значащих словах и фразах. О, об угрозах Ёсио знал поболее некоторых – даром что большую часть своих дел предпочитал вести, держа людей в почтительном страхе. Иначе не будут уважать. Иначе сдадут с потрохами при первой же сраной возможности.

А от этой ведьмы в белом исходила не просто угроза. Она всем существом своим внушала страх даже Ёсио, который боялся не так уж и многого. Чего может бояться тот, кто видел собственную смерть? Он ведь почти умер в ту ночь, когда его порезал ублюдок Хо́нда со своими дружками, чуть не истёк кровью. Не найди его тогда в вонючей подворотне ребята из клана Аосаки, он так бы и сдох. Не иначе как кто-то отмолил его никчёмную душу у Владыки – и на том, как говорится, спасибо.

Но теперь он боялся. Боялся, что Уми должна идти к ведьме одна и, случись что, он, может, даже ничего не успеет сделать…

Но нет, к демону эти мысли! С самого прибытия в балаган Ёсио был на взводе и не выпускал Уми из виду – да и оябун с ребятами находились где-то поблизости. Эти артисты балагана и тщедушный Араки ничего не сумеют противопоставить им. А вот появления столь опасного противника, как ведьма в белой маске, Ёсио попросту не ожидал. И потому это огорошило его не хуже, чем удар увесистой дубинкой по затылку.

Ёсио оставалось лишь глаз не сводить с подмостков – и особенно со своей невесты. Ему нравилось называть так Уми, нравился тот трепет в груди, когда он осознавал, что она вот-вот будет его… Но исподволь страшился того, что нечто хрупкое, что возникло между ними вчера, когда он надевал ей на руку браслет из драконьей слезы, навсегда разобьётся, не успев толком даже окрепнуть…

Надо понять, сколько упитанных гусей в этой толпе в случае чего смогут дать отпор ведьме. Интересно, господин «я-важная-шишка-из-тайной-полиции» уже снарядил своих или перетрусил и сбежал, как Китамура и его шавки? На встрече в особняке градоправителя глава городской полиции ясно дал понять, что ввязываться в потасовку с колдунами его люди точно не станут.

Но Ооно всё-таки пришёл. Невзначай обернувшись, Ёсио заметил, как однорукий полицейский медленно, не отрывая от ведьмы глаз, подбирался ближе к подмосткам. Видать, тоже чуял угрозу. Сразу видно – человек военный, а не просто какой-то хрен с улицы. Ёсио не сомневался, что у старика Ооно и его людей непременно найдутся какие-нибудь сильные приёмчики против ведьмы. Недаром тайная полиция ловила только колдунов – значит, там точно должны были знать, как с ними бороться.

Бросив взгляд в другую сторону, Ёсио скривился. Вот и монах вернулся, не прошло и года. Ёсио откровенно бесило, что у этого Ямады были с Уми какие-то общие дела, далёкие от его понимания. Но сейчас монах, владеющий колдовством, мог оказаться полезным, и потому его не стоило сбрасывать со счетов.

Монах вдруг поднял глаза, словно почувствовал на себе чужой взгляд, и на лице его Ёсио увидел то, чего так подспудно боялся. Тревогу. В ответный взгляд Ёсио постарался вложить всю силу своей ярости, которая непременно настигнет монаха, если он надумает сбежать в самый ответственный момент.

Но Ямада выдержал взгляд, и это немного успокоило Ёсио. Трусы, готовые слинять при первой же возможности, не смотрят с такой холодной готовностью. Похоже, монаху уже доводилось участвовать в потасовках, и он чуял надвигавшуюся битву так же ясно, как и Ёсио.

Вдруг с подмостков, прорезая любопытный шёпот зрителей, взлетел голос Уми:

– Прежде чем мы начнём, ответьте только на один вопрос, госпожа Тё. Поразившее меня проклятие – ваших рук дело?

У Ёсио натурально отвисла челюсть. Демоны свидетели, так он и знал, что этот скотина монах что-то недоговаривал! Сильные духи отметили, как же… Ведь как знал, что будут проблемы, как чуял, мать его за ногу!

– На тебе я и впрямь вижу отпечаток проклятой силы, – заговорила ведьма, и всё стихло. Даже Ёсио стал внимательно вслушиваться в каждое сказанное ею слово. – Но моей вины в том нет. Злые наветы укрепили твою мысль, что виновник затаился в балагане, но взгляни на всех этих людей. Разве пришли бы они сюда, если бы и впрямь видели от нас что-то, кроме добра?

Многие в толпе согласно закивали, а некоторые принялись с неодобрением коситься на Уми: мол, как она вообще посмела оклеветать гадательницу, которая столько для них сделала?

– Вы могли задурить им головы, обмануть, – не сдавалась Уми.

Умница. Ёсио всегда нравилось, что она умела настоять на своём.

– Милая, я лишь хотела помочь. И я могла это сделать – могла, для каждого из них. Ты сама сегодня видела, на что я способна. Позволь же отвести беду и от тебя.

Ёсио никогда не верилось в благие намерения незнакомцев. Не поверил он и этой ведьме, которая явно неспроста вызвала к себе Уми, а теперь ещё настойчиво предлагала помочь, якобы по доброте душевной. Но что ей на самом деле было нужно от Уми? Ёсио бесило, что он ровным счётом ничего не понимал.

Но, похоже, в этом он был не одинок. Ёсио покосился на стоявшего рядом Рюити Араки. Тот был спокоен как удав – но только с виду. Как-то уж чересчур сильно Араки вцепился в пояс. Ёсио готов был отдать все свои пока целые мизинцы на отсечение, что в этом поясе хозяин балагана прятал оружие. Надо бы за ним приглядывать.

Ёсио вдруг ощутил хорошо знакомый прилив яростного возбуждения, которое охватывало его перед началом заварушки. И чем опаснее со стороны казался противник, тем сильнее предвкушал Ёсио свою расправу над ним. И вот теперь надвигавшаяся тень новой битвы будоражила разум, заставляла горячую кровь быстрее бежать по жилам…

– Ты ведь уже пыталась избавиться от проклятия, верно? – снова заговорила ведьма. – И никто не сумел помочь тебе. А время уходит… Стоит ли и дальше упорствовать, когда на кону стоит твоя собственная едва начавшаяся жизнь?

Сомнения, отразившиеся на лице Уми, омрачили боевой настрой Ёсио. Нарастающая тревога то жаром прокатывалась по всему телу, то вдруг отступала, оставляя после себя липкий холод на пальцах. Рука сама потянулась к припрятанному за пазухой револьверу. Хотя к огнестрелам Ёсио не питал большой любви, отдавая предпочтение звонкой стали, незаметно пронести в балаган другое оружие было невозможно. Пока. Но когда выбор встаёт между жизнью или смертью, в борьбе хороши любые средства. А против пули в лоб никакая магия не поможет – уж в этом Ёсио ни капли не сомневался.

Он отвлёкся всего на миг: краем глаза увидел, как в толпу вклинился Исиба́си. Значит, мечи ребята всё-таки протащили – хоть что-то шло по демонову плану! Исибаси с дюжиной самых надёжных ребят должен был отправиться на крытой телеге сразу за ними, только другой дорогой. С собой он вёз и мечи, и петарды, чтобы было чем припугнуть актёришек. Но приехали парни намного позже, чем рассчитывал Ёсио. Должно быть, полиция задержала – этим уродам только дай волю, лишь бы сунуть свой нос в дела клана. Пользуются тем, что оябун старается выдерживать с ними более-менее терпимые отношения, вот и наглеют…

Ёсио отвёл глаза от подмостков всего на мгновение – но его оказалось достаточно, чтобы колдунья схватила Уми за руку. И она вдруг застыла. С лица её сошли все краски, а глаза закатились, словно она грезила наяву. Ёсио доводилось видеть похожие лица в притонах, где люди дышали парами снотворного мака. Вот только Ёсио слишком хорошо знал – Уми никогда не стала бы принимать такую дрянь. Ни по своей воле, ни по чьей-либо ещё. Значит, это всё ведьмины происки, сомнений быть не может!

Ёсио не стал дожидаться, пока ситуация окончательно выйдет из-под контроля, и выхватил револьвер из кобуры. Но не успел он направить его на ведьму, как прямо за спиной раздался гневный крик:

– Отпусти мою дочь!

Когда оябун успел вернуться, Ёсио так и не понял – должно быть, подошёл сразу следом за Исибаси. Он растолкал всех и вышел вперёд, отвлекая внимание ведьмы на себя.

Она медленно повернулась в его сторону и чуть склонила голову набок – ну прямо как птица, заприметившая особенно жирного червяка. Молчание колдуньи и вся её поза не предвещали ничего хорошего. Что-то однозначно назревало, тут даже не надо ходить к грёбаной гадалке. Вон она, и так на сцене восседает, словно в императорском дворце!

– Тебе нечего бояться, Итиро Хаяси, – пропела ведьма. Не выпуская руки Уми, она поднялась с дзабутона и утянула девушку за собой. – На неё и впрямь наложено проклятие. Я лишь хочу помочь.

Похоже, весть о том, что среди них был сам глава клана Аосаки, взбудоражила народ ещё сильнее, чем недавнее обвинение в колдовстве, которое его дочь осмелилась бросить гадательнице прямо в лицо.

Глаза Ёсио перебегали с окостеневшего лица невесты на неподвижную маску гадательницы. Она стояла, гордо подняв голову, – ну просто замечательная мишень. Вот только Ёсио медлил, и никто из его парней тоже не спешил стрелять, пока оябун не отдаст приказ. Вдруг ведьма в самый последний момент вздумает сделать из Уми живой щит?

Похоже, оябуна одолевали те же мысли, потому как он дважды прокашлялся, словно бы прочищал горло. Но то был условный знак: «Без моего разрешения ничего не предпринимать». И Ёсио опустил револьвер, пряча его за складками штанов-хакама.

Он ещё напоит подмостки кровью ведьмы. Нужно лишь выждать. А ждать Ёсио умел, этого у него было не отнять.

– Я не просил тебя о помощи, – процедил оябун.

– Зато твоя дочь попросила. И все присутствующие здесь подтвердят мои слова. Бедная девочка настолько отчаялась, что решилась прийти ко мне, простой гадательнице из заезжего балагана!

«Ты похожа на простую гадательницу так же, как я – на градоправителя Ганрю», – криво усмехнулся Ёсио. Следовало отдать ведьме должное: заговаривать зубы она умела. Но его не отпускало ощущение, что она лишь разыгрывает перед ними какую-то свою роль, а что у неё на уме, пожалуй, только демонам ведомо.

Оябун скрестил руки на груди. Ёсио так и не сумел понять, тянул ли глава время или и впрямь рассчитывал на помощь ведьмы.

– Хорошо, – наконец, кивнул Итиро Хаяси. – Но если ты хоть пальцем тронешь Уми, я тебе этого так просто не оставлю.

– Прибереги угрозы для своих людей, – последовал надменный ответ. – Мне нет резона вредить девочке.

Ёсио чувствовал, что за последней фразой ведьмы крылось не прозвучавшее «пока». У него так и чесались руки пристрелить её прямо сейчас, без всякой жалости. Но что, если она и впрямь была единственной, кто мог помочь Уми снять проклятие? Ёсио не имел права отнимать у Уми этот шанс – как бы ни претило ему всё происходящее в балагане.

Ведьма тем временем выпустила руку Уми и принялась плести в воздухе какие-то замысловатые узоры. Уми стояла с отсутствующим выражением лица, словно кто-то хорошенько приложил её по голове. Неужели так влияло колдовство? Быть может, зря оябун не разрешил вмешаться и вытащить Уми? Грохнули бы ведьму, да и дело с концом.

Но Ёсио не мог нарушить прямого приказа своего главы и потому, крепче сжав рукоять револьвера, стал наблюдать за тем, что дальше предпримет ведьма. Хотя Ёсио не раз доводилось слышать, что со смертью колдуна развеиваются и его чары, проверять, лжёт народная молва или нет, теперь было бы слишком рискованно.

Несмотря на то, что прежде ведьма помогла вернуть беглого сына в семью и раздобыть мальчишке портрет его матери, никто из собравшихся так и не видел явного проявления колдовства. Поэтому теперь собравшиеся во все глаза смотрели, как ведьма прядёт руками воздух. На какой-то миг Ёсио показалось, что между Уми и ведьмой будто бы протянулась тонкая красная нить…

Но стоило ему моргнуть, как наваждение исчезло.

– Я вынужден вмешаться, – подал голос Ооно. Он уже подобрался почти к самым подмосткам, и его люди, оттеснив горожан, окружили полицейского – в их числе был и тот писаный красавец со шрамами. – Колдовство запрещено указом самого императора!

Ведьма опустила голову и уставилась на Ооно.

– Слепое орудие закона, разве жизнь человека не важнее следования правилам?

– Ты не служительница Дракона, и потому не имеешь права использовать свою силу, – Ооно был неумолим.

– Надо же, как быстро люди забыли о том, что магия всегда была величайшим даром для всех, а не только для избранных, – ответила ведьма. – Даром, который не только мог разрушать и отнимать жизни, но и помогать.

На балаган вдруг набежала тень: задрав голову, Ёсио увидел чёрную грозовую тучу, которая наползала на них с горы Риндзё. И откуда только взялась – ведь ещё совсем недавно ничто не предвещало скорой грозы! Неужели ведьма могла влиять и на погоду? Ёсио очень хотелось бы верить, что нет, иначе их шансы одержать в заварушке верх могли заметно сократиться. Если ведьма начнёт швыряться в них молниями, вряд ли хоть кому-то в балагане удастся уцелеть.

Народ тоже пришёл в волнение: загудел, как комарьё у реки. Кто-то под шумок даже начал сваливать. Значит, на чудеса рты разевать им нравилось, а как дело запахло жареным, так сразу в кусты? С другой стороны, что взять с простых катаги, за всю жизнь не державших в руках ничего тяжелее кисти для письма? Пускай валят к демонам – чем меньше в балагане останется безоружного народу, тем больше места будет, чтобы разгуляться. Если пострадает кто-то горожан, Китамура им потом житья не даст, всю плешь проест…

Ёсио тронул за локоть стоявшую рядом Томоко – ей тоже следовало уходить. Домоправительница подняла на него потемневший от беспокойства взгляд. Тревожится за Уми не меньше остальных, но помочь ничем не может.

Ёсио едва заметно мотнул головой назад. В глазах Томоко отразилось понимание. Прежде чем уйти, она бросила ещё один взгляд на подмостки, а потом ухватила Ёсио за рукав и прошептала:

– Не дай никому навредить ей!

Он лишь кивнул в ответ – слова тут были излишни. Когда Томоко, пятясь, скрылась за ближайшим шатром, одной тревогой на сердце стало меньше…

– В последний раз говорю тебе, колдунья: отпусти девушку и сдайся! И, может быть, мы сохраним тебе жизнь, – продолжал увещевать Ооно. Неужели всё ещё рассчитывал, что дело удастся решить миром?

Ёсио же не питал пустых надежд. Он дал знак Исибаси и паре ребят, попавших в поле его зрения, – пусть держат мечи наготове.

– Жизнь? – невесело хохотнула ведьма. – Заставить меня отказаться от магии – всё равно что запретить дышать. Разве заслуживает кто-либо столь жалкой судьбы? Ни у кого нет такого права, ни у кого… даже у императора.

Краем глаза Ёсио заметил, как вздрогнул Ямада. Неужто его так впечатлили слова ведьмы? Рюити Араки же, напротив, окаменел. Он так крепко сжал кулак, что его шёлковый пояс окропили кровавые бусины. А с ним-то что не так? Неужели у хозяина балагана и его артистки случился разлад и ведьма начала действовать на свой страх и риск? Всякое могло статься…

– Раз ты отказываешься подчиниться по доброй воле, то я, Юхэй Ооно, заместитель главы тайной полиции, объявляю тебя изменницей и врагом империи Тейсэн. А за сопротивление, оказанное при аресте, ты будешь убита. Взять её!

Тот, что со шрамами, двигался нечеловечески быстро. Не успел Ёсио вдохнуть, как полицейский взлетел на подмостки, словно у него за спиной вдруг выросли крылья. Сверкнуло лезвие меча. Ведьма отшатнулась, и Уми, словно безвольная кукла, шагнула следом.

– Не приближайся! – ведьма ухватила Уми за плечи и прижала к себе, словно обнимала. В руке её сверкнуло лезвие кинжала, которое ведьма прижала к основанию шеи Уми. – Иначе ей конец!

Вот же сука! Ёсио вскинул револьвер и взвёл курок. Стоявший чуть впереди оябун сделал то же самое. Но стрелять в ведьму сейчас было бы чистым безумием – она и впрямь держала Уми так, что голова девушки покоилась у неё на плече, закрывая обзор. А если ранить ведьму, то ничто не помешает ей взмахнуть кинжалом и перерезать Уми горло…

Среди зрителей кто-то тоненько взвизгнул – и началась паника. Словно многоголовая волна, люди ринулись прочь из балагана. Якудза и тайная полиция их не задерживали – чем скорее горожане уберутся отсюда, тем лучше для них же самих.

Держа револьвер наготове, Ёсио следовал за оябуном, который бросился к подмосткам. Его нагнал Исибаси с двумя мечами в руках – один он бросил Ёсио, и тот поймал его прямо на лету. Теперь, когда с ним был его верный стальной друг, на душе стало как-то спокойнее – если в такой ситуации вообще возможно оставаться спокойным.

Но окружить подмостки якудза не успели: путь им преградили артисты балагана, слишком хорошо вооружённые для сброда. Они выстроились в два ряда так быстро, словно репетировали это наравне со своими номерами, с которыми ещё совсем недавно выступали на сцене. Стоявшие впереди ощетинились мечами, а старики, женщины и даже дети, прикрывавшие их со спины, нацелили на якудза револьверы.

Разорви их демоны Хякки Яко! Похоже, актёришки готовились к нападению ничуть не меньше клана Аосаки и тайной полиции.

Оябун сделал знак, и все остановились. Ооно и его люди тем временем гнали горожан прочь с поляны: кто-то даже выстрелил в воздух, чтобы привлечь внимание и хоть немного утихомирить воцарившуюся в толпе панику.

– Лучше пропустите нас по-хорошему, – пригрозил Итиро Хаяси артистам. – Мы не хотим, чтобы пролилась кровь.

– Она прольётся, хочешь ты этого или нет, – глухо ответила плотная рябая девица, которая, похоже, была у артистов заводилой. – Мы не дадим вам добраться до нашей госпожи.

Ёсио едва ли слышал, что сказала рябая девица – он уже решил убрать её первой. Меткие стрелки могут выкосить куда больше народу, чем умелые мечники. Так что первым делом следовало избавиться от тех, что с огнестрелами.

Хоть и вооружённые до зубов, артисты балагана не казались опытными воинами. Если они лишатся своего предводителя, их боевой дух серьёзно пострадает. А кого-то, быть может, даже заставит обратиться в бегство. Другое дело якудза – сегодня в балагане собрались лучшие ребята, каждый из которых побывал не в одной схватке и вышел оттуда живым…

Не успела девица дать команду своим, как Ёсио уложил её одним выстрелом. Пуля угодила ей точно промеж глаз, и девица тяжело завалилась набок. Револьвер выпал из мёртвых пальцев – одним противником стало меньше.

Следовало отдать артистам должное – даже ошеломлённые неожиданной гибелью своей заводилы, они принялись палить по якудза, которые рассыпались перед подмостками, уходя от пуль. Запела сталь – то мечники схлестнулись в ближнем бою. Сунув револьвер обратно в кобуру, Ёсио присоединился к ним. Пронзив первого же неосторожно открывшегося ему противника, Ёсио ощутил, как тёплая кровь уже мёртвого врага брызнула на руки…

Любой, кто встанет на пути клана Аосаки, будет уничтожен. И того, кто станет препятствовать лично Ёсио, постигнет та же судьба.

Оябун тоже разжился мечом и теперь сражался в первых рядах – соломенную шляпу, которая была главной частью его маскировки, он так и не снял. А теперь было не до того. Он пытался прорваться к подмосткам, но ему достался серьёзный противник: мальчишка-акробат, выступавший одним из последних, оказывается, и мечом владел ничуть не хуже, чем собственным телом.

Тем временем полицейский на подмостках пытался достать ведьму. Он делал выпад за выпадом, но та в самый последний момент умудрялась ускользать от его клинка. Но долго это противостояние длиться не могло – ведьма двигалась уже гораздо тяжелее, чем поначалу. Вставшие на её защиту артисты падали один за другим, обагряя притоптанную траву кровью, и якудза уже вот-вот должны были прорваться к подмосткам.

Ёсио добил последнего противника и повернулся к сцене. Ведьма выставила Уми перед собой, закрываясь от очередного удара полицейского, и завопила:

– Всем стоять! Никто не покинет этого места, пока я не дам своего разрешения!

И почти все горожане, которые к тому времени не успели покинуть поляну, на удивление, останавливались – лишь немногие продолжали бежать, словно за ними гнались все демоны Хякки Яко вместе взятые. Неужели попали под чары ведьмы, как и Уми?

Ёсио, как и его товарищи, замер, не в силах поверить в то, что видели его глаза. Словно безвольные куклы из уличного театра, горожане разворачивались и шагали на полицейских, которые ещё совсем недавно помогали им бежать. Вот только ни у одной куклы Ёсио не мог припомнить таких же жутких рож. В лицах горожан и впрямь осталось мало человеческого. Теперь они больше напоминали безжизненные маски, белевшие в сумерках, а в глазах, словно у диких зверей, отражались красные отблески.

Одна девушка накинулась на полицейского и свернула ему шею – тот даже не успел понять, что произошло. Демоны, только этого не хватало! Они едва отбились от артистов: от всех защитников балагана осталась лишь жалкая горстка, обратившаяся в бегство. А тут ещё и горожане…

– За ними! – тем временем скомандовал оябун троим ребятам. Они тут же бросились вдогонку за артистами: якудза никогда не оставляли врага в живых, даже если он просил пощады. Потому что рано или поздно противник залечит раны и обязательно вернётся, чтобы отомстить.

Оябун ещё не видел, что произошло с горожанами, и Ёсио, который в пылу сражения оказался от подмостков дальше, чем в самом начале заварушки, закричал во всю глотку:

– БЕРЕГИТЕСЬ, СЗАДИ!

Вовремя. Кто-то из особо прытких околдованных уже подобрался к оябуну достаточно близко, чтобы напасть. И напоролся на его меч. Он болтал руками и ногами, словно нанизанный на булавку жук, и, вгоняя лезвие себе в грудь, словно не чувствуя боли, пытался добраться до оябуна и выцарапать ему глаза.

Но оябун, выпустив на мгновение меч из рук, метнул кинжал прямо в голову врага, и тот рухнул на землю, как подкошенный.

– Да что же это за срань! – ругался Исибаси, отбиваясь от навалившейся на него толпы. Сзади его прикрывали ещё двое ребят – и один, похоже, узнав кого-то из нападавших, не стал сразу убивать его. За что и поплатился: даже с разделявшего их расстояния Ёсио услышал, как хрустнула сломанная шея бедолаги.

– УБЕЙТЕ ВСЕХ! – прокричал оябун. И правда, сейчас не время было думать о данном Китамуре обещании уберечь как можно больше горожан. Те никого щадить не собирались – ни тайную полицию, ни якудза. Должно быть, чары ведьмы были слишком сильны, чтобы противостоять им.

С подмостков снова донёсся звон скрестившихся клинков. Ёсио на миг бросил взгляд в ту сторону. Ведьма одним кинжалом умудрялась парировать удары меча полицейского, всё ещё прижимая Уми к себе. Та и не думала вырываться. Демоны, да когда же она придёт в себя?

Один раз ведьма открылась – и Ёсио уже выхватил было револьвер и взвёл курок… но его за ворот кимоно крепко ухватила чья-то рука.

Лишённое всякого выражения лицо возникло так близко, что Ёсио почуял запах пота, исходивший от одержимого. Ёсио выстрелил – и нападавший упал прямо ему под ноги.

У Исибаси тем временем дела обстояли совсем плохо. Он уложил прошлых своих противников, но запнулся о труп одного из прикрывавших его якудза и упал. В следующий миг его обступили сразу трое одурманенных.

Ёсио, недолго думая, пристрелил самого рьяного из нападавших, а Исибаси, отшвырнув одного из оставшихся, метнул в него кинжал. Тот вонзился прямо в горло, и одержимый упал, захлёбываясь кровью. С последним Исибаси тоже разобрался сам, заколов его мечом.

– Ну и ну! Сходили, мать вашу, в балаган развлечься, – прорычал Исибаси, сбрасывая с себя труп. – В следующий раз точно без меня…

Ёсио ничего не успел на это ответить. На него уже нагло пёр какой-то мужик в дорогом кимоно. Ёсио сначала врезал ему по переносице, надеясь, что мужик сразу отключится, но лишь сломал ему нос, отчего кровь залила всю нижнюю часть его лица. Ёсио пришлось выстрелить почти в упор – дальше отступать было некуда. Пуля пробила грудь одержимого, багрянец быстро растекался по дорогой ткани кимоно, и мужик, наконец, упал. Даже залитое кровью, лицо этого человека показалось Ёсио смутно знакомым. Наверное, не раз приходил в игорный дом.

Демоны, скольких же сегодня недосчитается город. Сколько людей никогда не смогут уйти с этой проклятой поляны! Одурманенные горожане продолжали перебираться через бездыханные тела своих родных, которым ещё совсем недавно улыбались, с которыми говорили и совсем скоро собирались вернуться домой…

И во всём виновата одна лишь грёбаная ведьма, которая каким-то непостижимым образом умудрилась взять под контроль чуть ли не всех, кто не успел сбежать. Даже некоторые из ребят обернулись против своих же – их оябун убил своими руками. Всё равно они потом не смогли бы искупить такого позора.

Где-то неподалёку звенели кольца на посохе монаха – и впрямь не сбежал! Чуть поодаль что-то командовал своим людям Ооно – тайная полиция тоже пробивалась к подмосткам, чтобы помочь своему товарищу изловить ведьму.

Когда у Ёсио выдалось буквально одно мгновение, чтобы перевести дух, он снова посмотрел на сцену. И замер. Он уже не видел сражавшихся ведьмы и полицейского – Ёсио не мог оторвать взгляда от рукава кимоно Уми, полностью побагровевшего от крови…

На миг у него потемнело в глазах, и последними двумя выстрелами Ёсио уложил тех одурманенных, что стояли у него на пути. Больше патронов не осталось, но Ёсио всё равно сунул револьвер за пояс – может ещё пригодиться.

Кровь молодого парня, который подобрался к Ёсио почти вплотную, забрызгала лицо. Но Ёсио даже не поднял руки, чтобы утереть её. К демонам всё! После того, как раскидали артистов, надо было сразу прорываться к подмосткам и вытаскивать Уми – с горожанами бы справились и без него. А теперь… Проклятье!

Пока Ёсио прокладывал себе путь – теперь уже мечом, – на сцене появился ещё один человек. Приглядевшись, Ёсио узнал в нём Рюити Араки. В пылу неожиданно начавшейся схватки он окончательно потерял из виду хозяина балагана и напрочь забыл о нём – не возглавлял шайку актёришек, да и хрен бы с ним.

Однако сбрасывать со счетов хозяина балагана, похоже, всё-таки не стоило. В руках Араки сжимал цепь.

Как только ведьма завидела его, то сразу же, без лишних разговоров, метнула кинжал. Ну и ну, похоже, в лице хозяина балагана они и впрямь обрели неожиданного союзника. Араки цепью сбил кинжал, и тот – во дела! – снова вернулся в руки ведьмы.

– …разочаровал, – донёсся до ушей Ёсио голос ведьмы. – Зря я… столько времени…

Оказавшись возле сцены, Ёсио собрался было подтянуться и взобраться на неё, но вдруг кто-то ухватил его за ногу и потащил обратно. Другая пара рук обхватила его за торс и с силой грохнула оземь.

Перед глазами заплясали безумные пёстрые искры, словно Ёсио попал на Хякки Яко, которым любили стращать всех непослушных детей. Говорили, если попадёшься на пути парада демонов, то никогда оттуда не выберешься… Но куда хуже оказался мерзкий писк в ушах, маленькими злыми гвоздиками впивавшийся прямо в мозг. Ёсио потряс головой, надеясь, что это поможет поскорее прийти в себя.

Рядом звенели мечи. На Ёсио нападать больше не пытались – должно быть, кто-то из своих пришёл на помощь. Ёсио хотел было отослать его – пора было вызволять Уми из лап ведьмы, – но губы бестолково шевелились, и с них не слетало ни единого звука. Хорошо же его приложило!..

* * *

Когда над головой раскатисто заворчал гром, Ёсио окончательно пришёл в себя. Над ним склонилась чья-то тёмная тень, и Ёсио замахнулся.

Но его руку успели перехватить до того, как она достигла цели.

– Тише-тише, господин Морита, это я, – услышал он голос Исибаси.

– Демоны бы тебя побрали, ну и напугал ты меня, – проворчал Ёсио, пока Исибаси помогал ему встать.

Поляна погрузилась почти в полную темноту. Большинство бумажных фонариков, от которых исходил свет, или порвались, или потухли. Лишь над подмостками ещё тускло светилась парочка.

Сцена была пуста. Ни Уми, ни ведьмы – никого. Лишь что-то темнело на деревянном полу – похоже, кровь.

Ёсио крепко сжал кулаки, чувствуя, как боль от впившихся в ладони ногтей помогает прийти в чувство. Надо же было так облажаться!

– Где? – только и сумел выдавить из себя он.

– Ведьма сбежала, и полицейские с хозяином балагана отправились за ней, – с готовностью ответил Исибаси.

Но того, что действительно волновало Ёсио, он так и не сказал.

– А Уми?

– Её я не видел. Когда нашёл вас, никого тут уже не осталось…

Вдруг стоявший поблизости шатёр вспыхнул пламенем, словно сноп сена. Исибаси и Ёсио вздрогнули и невольно попятились.

К демонам это всё, хватит с них на сегодня колдовства!

К демонам ведьму и хозяина балагана – у них свои тёрки, в которые Ёсио влезать не намерен.

К демонам полицию – разбираться со всем дерьмом, которое тут сегодня случилось, они будут потом.

Всё, что сейчас волновало Ёсио: куда подевалась Уми? Могла ли она прийти в себя и сбежать?

Но Ёсио достаточно лет прожил на свете, чтобы не верить пустым надеждам. Перед глазами всё ещё стояло видение, как рукав кимоно Уми потемнел от крови, как она стекала с безвольно опущенной руки и багровыми бусинами отмечала каждый её шаг…

Пускай она просто будет жива, пускай…

– УМИ-И-И! – что было мочи заорал Ёсио, но ответом ему послужил лишь очередной удар грома.

Исибаси что-то начал говорить ему, но Ёсио уже не слушал. Не разбирая дороги, он помчался прочь с проклятой поляны. Прочь – мимо последних сражавшихся: кто-то из одурманенных ведьмой горожан до сих пор ещё мог стоять на ногах.

Нельзя было медлить – он и без того потерял достаточно времени. Он никогда не простит себе, если не сумеет уберечь её…

Сверкнула молния, и впереди Ёсио увидел человека. Он бежал, но бежал как-то уж слишком медленно, словно нёс что-то тяжёлое.

Или кого-то.

Всё ещё не веря в свою удачу, Ёсио помчался следом, огибая призрачно белевшие в темноте шатры. Щелчок взводимого курка заставил Ёсио сбавить шаг. Звук раздался совсем близко – это был или кто-то из своих, или же из недобитых артистов.

Когда сверкнула очередная молния, Ёсио шагнул за шатёр, где, по его прикидкам, затаился тот, кого он преследовал. И из темноты на него сверкнул знакомый тяжёлый взгляд.

– Оябун, – никогда прежде Ёсио так тяжело не давались слова. – Я нигде не могу найти Уми! Неужели ведьма…

Ёсио не смог договорить, но глава понял, что он имел в виду.

– Она здесь, – ответил он, пряча револьвер в кобуру.

Заглянув ему за спину, Ёсио и впрямь увидел её – такую же застывшую, как на подмостках. Ноги отказались слушаться, и Ёсио тяжело опустился на колени рядом с Уми, обхватил тонкие холодные пальцы.

Владыка Всемогущий, почему они такие ледяные, словно… неживые?

– Я должен вернуться туда, – снова заговорил оябун, и в голосе его слышалась непреклонная решимость. – А ты увези её. Сейчас же. Понял меня? Головой своей отвечаешь.

Дважды Ёсио просить не требовалось. Он кивнул, и лишь потом осознал, что оябун вряд ли мог увидеть это – такая вокруг стояла темень. Но глава и не потребовал от него ответа. Дождался лишь, пока Ёсио подхватит Уми на руки, а затем ушёл.

Озарившая окрестности молния позволила получше рассмотреть Уми. Её тёмные, полные пережитого ужаса глаза были живыми – в них не осталось ни следа той мерзкой поволоки, которая появилась, стоило ей попасть под действие ведьминых чар.

Хотя Уми не шевелилась и, похоже, не могла даже говорить, сердце Ёсио ликовало. Жива! Жива, и это самое главное. Со всем остальным можно будет разобраться потом, когда они раз и навсегда оставят позади это проклятое место. И они непременно разберутся: уж теперь-то Ёсио ни за что не оставит её!

Когда они почти добрались до выхода, Ёсио почувствовал, как намокла рубаха под щекой Уми. Бедная, одному Дракону ведомо, что эта ведьма сотворила с ней…

Ёсио усадил её под воротами в балаган и принялся осторожно вытирать лицо Уми левым рукавом кимоно – он был куда чище правого, залитого кровью убитых горожан.

– Ну что ты, что ты, – Ёсио старался внушить ей спокойствие одним своим голосом. Раньше у него это отлично получалось. – Всё уже позади, всё кончилось…

Но Уми, похоже, всё ещё была так напугана, что её огромные глаза тёмными провалами зияли на непривычно бледном лице. И Ёсио, поддавшись порыву, прижал её к себе. Прежде он не позволил бы себе такой вольности – пусть даже Уми была его невестой. Но теперь он чувствовал, что ей нужна была защита. И кто, как не он, мог дать её?

Не просто мог – должен был. И хотел, всем своим сердцем хотел…

– Я отомщу ей за то, что она с тобой сделала, – пообещал Ёсио. Он ни на миг не верил в то, что ему удастся даже подобраться к ведьме, но слова сами сорвались с губ – слова, которые он должен был произнести, иначе потом не смог бы уважать себя за малодушие.

* * *

На подъезде к усадьбе Хаяси Уми начала потихоньку «оттаивать». Сначала она чуть повернула голову, покосившись на Ёсио. Потом шевельнула пальцами, когда он снова сжал её хрупкую ладонь.

Ёсио не давал непрошеной надежде подобраться к сердцу, наполнить его преждевременной радостью. Ему хотелось верить, что с Уми всё будет хорошо, что она справится – и снова станет прежней. Но он не смел. Каждое несбывшееся чаяние забирало с собой слишком много – больше, чем Ёсио готов был отдать.

Он хорошо усвоил этот урок, когда не стало матери. Она так долго сражалась в одиночку: хрупкая женщина против целого мира, которому не нужна была ни она, молодая вдова, ни её сын. Ёсио никогда не верил в чудеса и в помощь ками или Великого Дракона. Но мать верила. Брала его с собой в святилища, где они вместе молились, стоя у старого усыпанного пеплом алтаря. Над головой тихонько шелестели причудливо скрученные бумажные ленты да шоркала по мощённой камнем тропинке лысоватая метёлка, которой старенький священник без устали мёл. Мёл упрямо и неутомимо – такой же была чистая вера его матери в то, что Владыка непременно услышит их горячие молитвы, непременно поможет…

Но не услышал. Не помог – ни сам Дракон, ни прислуживавшие ему ками. Не прошло и года с того дня, как на дежурстве убили отца – он был простым полицейским, и его зарезали воры прямо перед лавкой с украшениями, которую только что обчистили, – как следом за ним ушла и мать. Она из последних сил пыталась дать Ёсио куда лучшую жизнь, чем была у неё самой. Боролась до самого конца – но забравшая её хворь оказалась сильнее.

Так Ёсио оказался на улице. Оставшись сиротой, он больше не мог оплачивать съёмную комнатушку, в которой они с матерью ютились после гибели отца. Ему приходилось воровать, чтобы не умереть от голода. Приходилось драться с такими же отщепенцами, как и он сам, чтобы не прирезали ночью, чтобы не отобрали с таким трудом заработанные медные сэны.

Иначе было нельзя. Иначе было не выжить.

Но Ёсио не был бы сыном своего отца, если бы не начал искать тех самых воров, которые разрушили всю его жизнь. Ёсио не раз гадал, как могли бы сложиться их с матерью судьбы, останься отец в живых. Наверняка матушка не слегла бы с хворобой, ведь ей не пришлось бы целыми днями работать. Ёсио продолжил бы ходить в школу – ему там нравилось, он уже даже успел подружиться с парой ребят…

Ёсио часто представлял, как встретит убийц своего отца. Он ни разу не видел этих людей и даже не знал их имён, но отчего-то не сомневался – чутьё непременно подскажет ему, кто на самом деле перед ним. До той поры оно ни разу его не подводило.

Но в ту ночь, когда Ёсио впервые встретил якудза из клана Аосаки, чутьё предательски молчало.

Ёсио хорошо помнил ту опьяняющую радость, когда сам Итиро Хаяси заметил его. Тогда в Ганрю не было игорного дома, и картёжники собирались в порту. Устраивались на перевёрнутых ящиках и раскладывали карты прямо на бочках с солёной рыбой. Для Ёсио в ту пору игра в карты была основным источником заработка на протяжении многих месяцев. О грязном мальчишке со счастливой рукой по всему городу ходили легенды.

И вскоре слухи эти достигли ушей самого Итиро Хаяси, главы клана Аосаки.

Якудза явились в порт, когда первые сумерки только опустились на причал, где обычно собирались игроки. Следом за молодым главой шли его ближайшие приближённые – и в их числе был Ацуси Уэда по прозвищу Безухий. Их знали во всём Ганрю, и Ёсио чёрной завистью завидовал всем, кого привечали эти могущественные люди.

И отчаянно мечтал, что однажды сможет стать таким же, как они. Стать человеком, с которым будут считаться все.

– Так вот о ком ходило столько толков, – проговорил Итиро Хаяси, садясь напротив Ёсио.

В словах якудза не было насмешки. Глубоко посаженные глаза смерили мальчишку пристальным взглядом – Ёсио показалось, что глаза эти видели его насквозь, до самых костей.

– Сыграй-ка со мной, – попросил вдруг Итиро Хаяси.

Таким людям отказывать было нельзя, и потому Ёсио спросил, на что господин Хаяси собирается играть.

– Хм-м. Давай так: если я выиграю, то отдашь мне свою счастливую колоду.

После этих слов руки Ёсио задрожали. Если он останется без карт, то не сможет играть. Конечно, он мог купить новую колоду, но Ёсио не хотел расставаться с той, что у него уже была. Ведь она принадлежала отцу. После долгих рабочих смен он любил расслабиться и поиграть – так потихоньку и сына научил.

Засаленная колода карт – вот всё, что осталось у него от прошлой жизни. Если он лишится и этой малости…

– А если я выиграю? – осмелился спросить Ёсио.

– Возьму тебя в клан Аосаки. – Глаза Итиро Хаяси заблестели в предвкушении игры. – Прямо сразу, без обмана: поедешь в усадьбу Хаяси вместе со мной. Ну, что скажешь?

Конечно, Ёсио согласился. Такой шанс выпадал раз в жизни, и он был бы полным дураком, если бы не воспользовался им.

За игрой наблюдали пришедшие с Итиро Хаяси якудза. Безухий Уэда особенно пристально переводил взгляд с потрёпанной карточной колоды на сосредоточенное лицо мальчишки и, казалось, размышлял о чём-то своём, далёком от игры. Ёсио же не смотрел ни на кого, кроме главы клана. Но если бы он всё же бросил один взгляд на Безухого, то, пожалуй, многое смог бы понять уже тогда…

В тот вечер он выиграл, и Итиро Хаяси сдержал своё слово. Ёсио взяли в клан Аосаки, а через пару лет, когда он вступил в одну из банд, сделали первую иредзуми на предплечье правой руки – то была осклабившаяся маска демона-они. Говорили, что демоны эти были самыми мстительными существами: никогда ничего не забывали. Никому не прощали даже самой малой обиды.

Для Ёсио эта иредзуми стала символом мести.

Но доискаться правды о том, кто убил отца, ему удалось лишь через долгие тринадцать лет. По крупице, чтобы раньше времени не спугнуть «добычу», Ёсио вызнавал, кто из клана Аосаки в ту злополучную ночь посылал своих людей к лавке с украшениями, около которой нашли отца. Никому из своих людей Ёсио не доверял поиски: за все эти годы он так и не научился целиком и полностью доверять людям.

Чем крепче становилось влияние в клане «безродного мальчишки Мориты», тем ближе он подбирался к убийце отца. Все раскопанные им улики, все поднятые с глубины минувшего следы вели к одному человеку…

И однажды дождливой ночью, когда Ёсио с Безухим Уэдой остались одни в небольшом кабачке-идзакая, тот обмолвился ненароком, как много лет назад расправился с одним бестолковым полицейским, задолжавшим клану кучу денег.

Уэда всё говорил и говорил, будто не замечая, как с каждым словом всё мрачнее становилось лицо его собеседника. Узнав правду, Ёсио стало горько от того, каким на деле ненадёжным человеком был его отец, связавшийся по дурости с якудза. И теперь, когда Ёсио сам оказался в рядах тех, кто отнимал жизни у таких же должников, он понимал: как только отец пришёл на поклон к клану Аосаки, вся его семья была обречена.

А Уэда, тот самый убийца, которого Ёсио ненавидел столько лет, просто выполнял свою работу. За убийством отца не оказалось никакой личной ненависти, ничего, кроме долга клану, которому Безухий – как и сам Ёсио – поклялся служить верой и правдой…

– Я ведь знаю, кто ты, – просипел под конец Уэда и опрокинул рюмку саке. – У тебя такой же злой взгляд, как у твоего папани.

Ёсио окаменел. У него было ощущение, что Уэда сказал не всё, что хотел, – так оно и оказалось.

– Можешь убить меня, только давай не здесь. Трактирщик – мой давний товарищ, он много труда положил на то, чтобы открыть эту идзакая. Если тут кого-нибудь пришьют, о заведении пойдёт дурная слава, и больше никто к нему не придёт.

При других обстоятельствах Ёсио мог бы счесть просьбу Уэды даже трогательной. Но теперь он не чувствовал ничего, кроме пустоты. Столько лет он ждал этого момента, столько раз представлял, как отомстит и, наконец, начнёт жить…

Но этому, похоже, не бывать.

– Я не стану убивать тебя, Безухий, – справившись с охватившим его ступором, проговорил Ёсио. – Но и забыть об этом так просто не смогу, уж не обессудь.

– Да что там, – на этот раз Уэда расхохотался в голос. – Будь я на твоём месте, парень, тоже не стал бы спускать такое с рук…

В ту ночь, когда Ёсио возвращался на съёмную квартиру, он понял для себя кое-что важное. Он столько лет пестовал свою месть, что теперь просто не мог отказаться от неё. Не представлял, как ему дальше жить, пока смерть всей его семьи остаётся неотомщённой.

Даже несмотря на то что Итиро Хаяси к тому времени уже поручил Ёсио управлять игорным домом, который открылся в «Толстом тануки», до Безухого ему было не добраться. Уэда занимал должность ва́ка-га́сира – был вторым человеком в клане после самого главы. И после развода с женой должность эта – после бутылки саке, разумеется, – была всем, что осталось у Безухого Уэды.

После разговора в идзакая жизнь Безухого больше не интересовала Ёсио. Он решил отнять то, чем Уэда дорожил так же сильно, как Ёсио когда-то дорожил своей семьёй. Должность вака-гасира должна была перейти к нему.

И сегодня вечером Ёсио собирался сделать ещё один шаг на пути к тому, чтобы добиться желаемого.

* * *

В усадьбе их встретила Томоко. Она места не находила от тревоги и всё мерила шагами веранду, прислушиваясь, не раздастся ли стук копыт и скрип колёс экипажа. Когда ворота раскрылись, пропуская внутрь коня с двумя всадниками, Томоко бросилась им навстречу.

Дежурившая у ворот охрана помогла снять Уми с коня. В дороге она заснула – да так крепко, что даже причитания домоправительницы не смогли разбудить её. Ёсио счёл, что это к лучшему. После всего пережитого Уми, как никому другому, требовался отдых.

Две молоденькие служанки выглянули из прихожей, и одну из них Томоко тут же отправила за водой и чистой одеждой. А со второй они поднялись наверх, куда охранники отнесли Уми. Она так и не проснулась, но с лица её спала мертвенная бледность, испугавшая Ёсио в балагане. Хоть какая-то радостная новость за весь этот поганый вечер.

Сбросив окровавленную одежду, Ёсио умылся и переоделся. Только теперь он заметил, что его всё-таки потрепал кто-то из одержимых: царапины на плечах защипало, когда на них попала вода. Но всё равно легко отделался – в отличие от одурманенных колдовством ведьмы горожан…

Вскоре вернулась Томоко: на подносе исходила паром пиала с горячим чаем. Пока Ёсио не выпил всё до капли, домоправительница не оставила его в покое.

– Ты не ранен? Я уже послала за лекарем, но…

– Со мной всё в порядке. Кровь не моя.

Томоко приложила руку к губам, глаза её расширились от ужаса.

– Да что же там у вас стряслось? И что с Уми? Почему она?..

– Я и сам толком не знаю, – покачал головой Ёсио. – Это всё ведьмины происки. Сейчас хоть начала шевелиться немного – я боялся, что с ней это теперь… навсегда.

Когда он нашёл в себе силы произнести эти слова, страх будто бы отступил. Но Ёсио знал, что это ненадолго. Страхи любили возвращаться в самый неподходящий момент.

В глазах Томоко заблестели слёзы.

– Ну-ну. – Ёсио неловко похлопал домоправительницу по плечу. Он не знал толком, кого утешает, Томоко или себя самого. – Мы должны верить в Уми. Она сильнее, чем кажется.

С этими словами Ёсио собрался было уходить, но Томоко ухватила его за рукав.

– Куда же ты?

– У меня есть ещё дела, – уклончиво ответил Ёсио и улыбнулся. Правда, судя по тому, как скривилась Томоко, улыбка его вышла болезненной и неубедительной. – Так что теперь твоя очередь присматривать за Уми.

«Не оставляй нас», – говорил испуг в глазах домоправительницы. Только теперь Ёсио заметил, как постарела Томоко: в смоляных кудрях стало заметно больше седины, у глаз прибавилось тонких морщинок…

– Здесь полно охраны, так что вам ничего не угрожает, – постарался успокоить Ёсио. Как бы ни было тяжело оставлять Уми, но до возвращения оябуна и остальных следовало кое с кем потолковать.

И никто не должен был узнать об этом разговоре.

Перед тем как покинуть усадьбу Хаяси, Ёсио заглянул в оружейную комнату. Назвать этот закуток «комнатой» мог лишь тот, кто ни разу за всю свою жизнь не был в богатом доме и о крытых татами полах знал только из сказок и преданий. Но здесь никогда никто и не жил, а оружию многого не надо.

Ёсио зарядил револьвер и спрятал его за пазухой. Пускать в ход оружие он не собирался, это была лишь предосторожность. А вот припугнуть – ну, тут уж как дело пойдёт.

Уже у ворот Ёсио столкнулся с Ямадой: монах выглядел потрёпанным, но на ногах держался твёрдо. Если и ранен, то несерьёзно.

– Смотри за ней в оба, – бросил ему Ёсио, перед тем как покинуть усадьбу Хаяси.

Монах ничего на это не ответил, но Ёсио ещё долго чувствовал на себе его внимательный взгляд – до тех пор, пока не повернул за угол.

* * *

Место, куда направлялся Ёсио, располагалось на другом берегу Ито, за рыночными рядами. Это был тот самый доходный дом, о котором ему рассказала Уми. Местечко так себе, но беднякам и стеснённым в средствах приезжим выбирать особо не приходилось – чем и пользовался управляющий Ватана́бэ.

Ватанабэ был из числа тех ушлых товарищей, которые своего нипочём не упустят. Но, как и все люди, управляющий однажды совершил ошибку, прибрав к рукам вещи не того человека. Так они с Ёсио и познакомились.

На тот момент Ёсио только начинал свой путь в клане Аосаки, но денег ему всё равно не хватало, чтобы снять комнату в более приличном месте. Вот он и жил у Ватанабэ. А тот, обманувшись моложавой внешностью Ёсио, решил, что ему в лапы попалась лёгкая добыча, и попытался облапошить его. Как-то раз управляющий выставил Ёсио за дверь, вменив ему в вину якобы порчу футона и посуды. Когда Ёсио ожидаемо начал возмущаться, Ватанабэ пригрозил, что натравит на него своих парней, если он ещё раз объявится у дверей доходного дома.

Ёсио вернулся той же ночью: пробрался в каморку Ватанабэ через окно и приставил тому кинжал к горлу. Когда смерть замаячила перед самым носом незадачливого управляющего, ему не оставалось ничего другого, кроме как во всём покаяться и вернуть краденое.

Ёсио же запомнил этого человека: такие хитрецы, умеющие приспособиться к любым обстоятельствам, могли однажды оказаться полезными. И несколько месяцев назад, когда Ёсио нужны были деньги, он снова пришёл к Ватанабэ и предложил сделку.

– Ты хорошо втираешься в доверие к людям, – говорил Ёсио. – Так что тебе не составит труда собирать со своих постояльцев чуть больше денег, чем нужно, не так ли?

Поначалу Ватанабэ начал возмущаться и убеждать Ёсио, что он давно уже не «промышляет», что всё позади и возвращаться к прошлому он не собирается. Но Ёсио мягко напомнил ему о неоплаченном долге.

– В конце концов, я сохранил тебе жизнь, – этот последний довод стал решающим в их недолгом споре, и Ватанабэ пришлось сдаться.

До сегодняшнего дня всё шло просто замечательно: деньги от Ватанабэ поступали регулярно. Вдобавок к грабежу постояльцев управляющий ещё и занимался перепродажей краденого, с чего ему тоже приходилось платить проценты Ёсио, чтобы якудза продолжали охранять его доходный дом от всяких непредвиденных происшествий. Разумеется, все эти проценты Ёсио складывал себе в карман: надо же ему было на что-то жить, прилично одеваться и покупать оружие для себя и своих людей.

И вот теперь этот гад заложил его. И не абы кому, а Уми! Ёсио в очередной раз порадовался своей удаче. Хорошо, что она рассказала обо всём именно ему, а не кому-то другому – и тем более своему отцу. Хорошо, что оябун отправил с Уми его одного. Пока остальные не вернутся из балагана, у него будет время со всем разобраться. Потолковать немного с не в меру болтливым Ватанабэ и объяснить ему, что сдавать своих нехорошо.

Ватанабэ был у себя – попробовал бы он куда-нибудь слинять, Ёсио собственными руками открутил бы ему башку. Сидел себе за конторкой, как ни в чём не бывало – только рядом стоял потрёпанный узелок. Похоже, новая «добыча».

Стоило управляющему завидеть, кто к нему пожаловал, как лицо его вытянулось и стало ещё уродливее прежнего.

– Ну здравствуй, – усмехнулся Ёсио. – Решил вот заглянуть к тебе да потолковать.

– Я-я…

– О, не трудись объяснять. – Ёсио прошёлся по прихожей и щёлкнул пальцем по репродукции пейзажа, который вот уже много лет висел на стене. Даже выцвел немного.

– Она меня вынудила! – голос у Ватанабэ окреп, и Ёсио даже пришлось состроить страшную морду, чтобы тот сбавил тон. – Угрожала мне – я не мог не рассказать! Но я не назвал твоего имени: сказал, что ничего не знаю, и она мне поверила!

– Ой ли, – покачал головой Ёсио. Он сильно сомневался в том, что этому идиоту удалось провести Уми. – Выходит, мои угрозы тебя уже не пугают.

Ватанабэ весь сжался за своей нелепой стойкой, словно надеялся стать меньше и исчезнуть.

– У тебя большие проблемы, друг мой, – заговорил Ёсио, приблизившись к стойке и склонившись над ней.

– У тебя тоже, – раздался за спиной смутно знакомый голос.

Ёсио резко повернулся и замер: прямо в лицо ему смотрело дуло револьвера, который держал в руках мальчишка Сибата – тот самый, что вечно таскался за Ивамото и заглядывал ему в рот.

Как он выследил его?!

– Какого демона ты здесь забыл? – процедил Ёсио, пальцем отводя дуло от своего лица. Но рука Сибаты была тверда, а тёмные глаза горели подозрением.

– Выполняю поручение молодой госпожи Хаяси. Она просила забрать вещи монаха. Вот и услышал ваш прелюбопытный разговор. Как думаешь, Морита, что скажет молодая госпожа, если узнает, что ты предал клан?

Ёсио похолодел. Видит Дракон, он не хотел втягивать Уми в это дерьмо, но теперь не оставалось выбора.

– Она знает, – в эти слова Ёсио постарался вложить всю силу убеждения. Сибата поколебался всего на миг – дуло чуть отклонилось в сторону, – но этого хватило, чтобы Ёсио бросился на него и попытался выбить револьвер из рук.

Хватка Сибаты оказалась крепка – револьвер он удержал и пальнул в потолок. Позади за стойкой истошно завопил Ватанабэ. Теперь он распластался на полу, чтобы его не задело случайным выстрелом.

Но Ёсио и Сибате было не до него. Ёсио всё же удалось выбить револьвер у Сибаты, и запнуть его куда подальше. Но Сибату это не огорошило: он тут же ударил Ёсио в скулу, отчего перед глазами заплясали бешеные искры.

– Сволочь. – Ёсио прикусил язык и сплюнул кровавую слюну. Хотел отпустить парня по-хорошему, но теперь точно всё!

И он снова кинулся на Сибату, но на сей раз не с пустыми руками. В рукаве Ёсио всегда носил небольшой кинжал – на крайний случай. Очевидно, это как раз он и был.

В отличие от мальчишки Ёсио пережил сражение в балагане, а потом топал на своих двоих чуть ли не через полгорода. Он устал, и потому пропустил момент, когда в руке Сибаты тоже что-то блеснуло.

Ёсио заметил кинжал слишком поздно. Острая боль врезалась под рёбра и почти ослепила.

– Ах ты, – сквозь силу прохрипел он, зажимая ладонью рану. Но сдаваться Ёсио не собирался – только не теперь, когда он был так близко к цели, к которой шёл всю жизнь.

К демонам, рана не такая уж глубокая – у мальчишки не хватило сил, чтобы прирезать его на месте, и потому он ещё попрыгает. Ёсио позволил Сибате снова ударить себя – на сей раз в челюсть, – и упал, притворившись, будто ему стало совсем дурно.

– Погоди, – он слабо поднял обагрённую кровью руку. – Твоя взяла.

Глаза Сибаты торжествующе заблестели. Ёсио чувствовал, как кобура вдавилась в кожу, но терпел – ждал, пока противник окончательно потеряет бдительность и наклонится поближе.

И дождался. Одним быстрым, едва уловимым глазу движением выхватил револьвер из кобуры и взвёл курок.

Но нажать на спусковой крючок Ёсио так и не успел. Обратив всё внимание на Сибату, он совсем позабыл о Ватанабэ. А тот, воспользовавшись моментом, незаметно подкрался сзади и обрушил на голову Ёсио тяжёлую монолитную тушечницу.

И его поглотила тьма.

Эпилог

Когда Уми пришла в себя, за окном было темно. Полумрак в комнате разгонял мягкий свет бумажного фонарика, стоявшего в ногах. Хотелось пить, и Уми приподнялась на локтях, чтобы дотянуться до пиалы, которую кто-то предусмотрительно оставил на низеньком столике. Тело снова слушалось её, словно всё произошедшее в балагане оказалось лишь дурным сном.

Но навалившаяся следом слабость говорила об обратном. Ничего не привиделось: ни колдовство госпожи Тё, ни крики людей, ни тьма, подступавшая со всех сторон…

Уми отогнула рукав тонкого нижнего кимоно и вгляделась в проклятую метку. Теперь она не пульсировала – словно таившаяся в ней злая магия окончательно угасла. Черты иероглифа «проклятие» всё так же ясно виднелись на коже, но теперь казались старыми, словно прошло много лет с того дня, как метка впервые проявилась на предплечье.

– Я рад, что ты пришла в себя, – раздался знакомый голос совсем рядом, и Уми, вздрогнув, повернулась в ту сторону, откуда он доносился.

Стоявший в изножье фонарик оказался Бура – тем самым духом, которого Уми по неосмотрительности забрала у каннуси Дзиэна. Нарисованные на рисовой бумаге глазки ёкая внимательно оглядывали её.

– Что ты здесь делаешь?

– О-Кин оставила меня присматривать за тобой. – Бура подскочил поближе, и горевший внутри огонёк заполошно замерцал. – Да и каннуси велел не спускать с тебя глаз. Ведьму из балагана так и не поймали, и она может вернуться в любой момент.

Перед внутренним взором Уми возник силуэт колдуньи: белое одеяние залито кровью, как и маска, черты которой уже не были застывшими, как прежде. Длинным языком она слизывала попавшие на губы ярко-алые капли…

Дурнота накатила с новой силой, и Уми тяжело опустилась на футон.

– Сколько я спала?

– Хм. – Дух задумался, подсчитывая время. – Тебя принесли вчера вечером. Получается, прошли уже сутки.

Уми не хватило сил даже на то, чтобы удивиться. Никогда прежде она не спала так долго. Теперь ясно, почему у неё такой упадок сил: она голодна и вдобавок истощена колдовством госпожи Тё. Благо что подвижность и способность говорить снова к ней вернулись – вчера Уми уже начинала опасаться худшего.

– Что со мной было? – Уми устало потёрла глаза. – Такое чувство, будто по мне повозка проехалась.

– Это отголоски ведьминой магии, – хмыкнул Бура. – А ведь я предлагал тебе раскрыть свою силу, но ты меня не послушала…

– Кто-то запечатал мою магию, так что у нас всё равно бы ничего не вышло.

Уми вдруг припомнила слова колдуньи: «Готова ли ты разделить бремя той силы, которая совсем скоро окажется в моих руках?»

Каннуси Дзиэн до сих пор не знал, кто на самом деле стоял за поисками Глаза Дракона, и потому следовало предупредить его как можно скорее. Колдунья в любой момент могла вернуться, чтобы поквитаться со всеми, кто встал у неё на пути…

Опуская некоторые незначительные детали, Уми пересказала духу разговор с госпожой Тё. Чем дольше слушал Бура, тем тусклее мерцал огонёк за полупрозрачной рисовой бумагой – будто вот-вот погаснет.

– Скверно, – хмыкнул ёкай, когда Уми закончила свой рассказ. – Но, по крайней мере, теперь мы знаем, чего ожидать и откуда.

Уми выдохнула. Когда она хоть с кем-то поделилась своими неутешительными открытиями, ей стало чуть легче.

– Никуда не уходи. – Бура поскакал к двери. – Я пойду найду О-Кин. Пускай сменит меня на посту, а я пока отправлюсь к каннуси и передам ему твои слова.

Уми и сама была бы не прочь повидаться со старым священником, чтобы тот сказал наверняка, что колдовство госпожи Тё окончательно рассеялось и её жизни ничего не угрожает. Но в нынешнем своём состоянии она вряд ли смогла бы уйти далеко. К тому же время было позднее, и вряд ли Уми отпустили бы за пределы усадьбы.

Она хотела было задержать духа, чтобы расспросить, что случилось в балагане, но Бура уже исчез. Что ж, может, от О-Кин ей удастся узнать побольше.

В комнате было душно, и Уми с трудом заставила себя встать и добраться до окна. С уходом духа-фонарика вокруг стало совсем темно, но Уми всего-то и нужно было, что обогнуть низенький столик – для этого хватало и слабого света луны, пробивавшегося сквозь окно.

Раздвинув ставни, Уми полной грудью вдохнула напоённый прохладой ночной воздух. Бледный лунный лик висел над горной грядой. Откуда-то тянуло дымом: похоже, неподалёку жгли костёр. На ветру тихо поскрипывали сосны. Скрытая в бархатном сумраке, шумела река. Где-то в отдалении трещали сверчки, и хор таких привычных слуху звуков успокаивал. Обещал, что вот теперь-то всё и правда будет хорошо.

От вчерашней грозы, которая разразилась над балаганом, уже давно не осталось и следа. Будто бы с исчезновением госпожи Тё развеялась и буря, поглотившая Ганрю. Но Уми всё никак не могла позабыть слова Бура: «Ведьму ещё не поймали». А поймают ли? Удастся ли вообще кому-то совладать с её дикой и страшной магией?..

Вдруг безмятежную тишину ночи прорезал тревожный звон храмового колокола. От неожиданности Уми вздрогнула. Теперь понятно, откуда тянуло дымом, – похоже, в святилище проводили похоронную церемонию. Но почему так поздно? Они же всю округу перебудят своим звоном!

Чтобы избавиться от запаха дыма, который теперь навевал тревогу, Уми задвинула ставни и опустилась на футон. Перед внутренним взором то и дело мелькали сцены пережитого в балагане: ярко-алые ногти ведьмы, словно напитавшиеся кровью, трёхглавая вершина Санхо, покрытая вечными безмолвными снегами, шёпот ветра, который помог Уми побороть колдовство, а затем тьма и крики, поглотившие балаган, и Рюити Араки с цепью наперевес, набросившийся на госпожу Тё…

Одолеваемая дремотой, Уми заметила, как вдоль стены скользнул ёкай с длинным хоботком и горбатой, покрытой шерстью спиной. Ба́ку, пожиравший кошмары дух, редко показывался людям, и за всю жизнь Уми видела его от силы пару раз – и так же мельком. Баку сторонился даже других ёкаев. О-Кин как-то призналась Уми, что ни разу не разговаривала с ним.

– Спи-и, – тихо прошелестел баку, устраиваясь в изголовье Уми.

Он легонько подул ей на лоб, и она тут же погрузилась в глубокий сон. До самого утра ей так ничего и не приснилось – или же все её сны забрал себе баку. Что, несомненно, было к лучшему…

* * *

Разбудил её шум, доносившийся из коридора. Несколько пар ног громко протопали по лестнице, но направились они не к ней в комнату, а в противоположную сторону, к Томоко. Уми села и потёрла глаза, чтобы согнать остатки сонливости. Чувствовала она себя гораздо лучше, чем вчера, после первого пробуждения. Но теперь о себе дал знать и голод.

В коридоре снова послышались чьи-то шаги, уже более лёгкие и аккуратные. Двери чуть раздвинулись, и в комнату заглянула Томоко с подносом. За ней следовала Нон с водой для умывания.

Завидев Уми, домоправительница охнула, поставила поднос на низенький столик и бросилась к ней, стиснув в объятьях.

– О, моя девочка! Наконец-то ты очнулась!

Уми тоже была рада видеть Томоко целой и невредимой, но домоправительница уж слишком переусердствовала с выражением своей радости.

– Пусти, Томоко, мне совсем нечем дышать, – просипела Уми.

– Если бы и вправду было нечем, ты бы столько не болтала, – беззлобно проворчала Томоко, но всё же отстранилась, держа Уми за плечи. Глаза её повлажнели, и домоправительница, не стыдясь слёз, утёрла их рукавом кимоно.

– Рада видеть вас в добром здоровье, госпожа, – улыбнулась Нон, внося воду в комнату. Уми кивнула ей: приятно было увидеть вокруг добрые и знакомые лица.

– Ты так долго не приходила в себя, что мы уже начали опасаться худшего, – запричитала Томоко. – Хорошо, что господин Ямада был рядом. Он сразу сказал, что ты сильно истощена и что длительный отдых поможет восстановиться. Хвала Дракону, он оказался прав!

Никогда прежде Уми не вслушивалась в болтовню Томоко с таким жадным вниманием. Ей хотелось знать, что со всеми всё в порядке и что никто из близких не пострадал от колдовства госпожи Тё.

– Как Ямада? А что с отцом и Ёсио? Что…

– Кажется, я только что лишилась звания главной болтушки усадьбы Хаяси, – мягко улыбнулась Томоко и сняла с подноса две глубокие миски. В одной исходил паром какой-то травяной отвар, а во второй была рисовая каша. – Вот что, я не скажу тебе ни слова, пока ты не поешь и не выпьешь лечебный отвар до последней капли. Пусть Нон станет свидетельницей моих слов!

Как Уми ни билась, но Томоко была неумолима. Она напустила на себя самое строгое выражение, на какое только была способна, и не проронила ни звука в ответ на все расспросы и мольбы Уми. Пока Нон помогала ей умыться, переодеться и причесаться, Томоко, казалось, даже не шелохнулась, словно превратилась в статую.

Смирившись с упрямством домоправительницы, Уми села за столик, покорно взяла ложку и зачерпнула кашу. Она была так голодна, что и не заметила, как миска опустела. Теперь настал черёд травяного отвара. Он оказался гораздо приятней на вкус, чем тот, что делал Сан. От отвара по всему телу растеклось приятное тепло, но, вопреки ожиданиям Уми, её не разморило. В голове прояснилось, а тело наполнилось силой, которой ещё совсем недавно так не хватало.

После того как Нон унесла поднос с опустевшими мисками, Томоко снова заговорила:

– Вот теперь я отвечу на твои вопросы. Начну с первого. С Ямадой всё в порядке, он вернулся почти следом за вами. Немного потрёпанный, как и все, кто прибыл после, но живой. Принёс с собой ручную обезьянку – милейшее создание! Сказал, что нашёл её в балагане. Похоже, бедняжку там мучили и морили голодом: у неё была застарелая рана на лапе, и она сметала всё, что служанки приносили с кухни. Она уже облазила весь дом, и я опасаюсь, как бы не попортила новые сёдзи…

Значит, тот говорящий обезьян умудрился подружиться с Ямадой. Уми всё ещё было не по себе, стоило только вспомнить слишком умные для зверя глаза обезьяна, но Ямада не стал бы приводить с собой того, кто представлял бы опасность для обитателей усадьбы. И когда Уми услышала, что с монахом всё в порядке, тяжесть на сердце стала чуть легче.

– Господин Хаяси получил ранение в ногу, но лекарь, которого мы всё-таки дождались, сказал, что рана не такая серьёзная, как нам казалось поначалу, и всё с ним будет в порядке, – продолжала рассказывать Томоко. Стоило ей произнести имя отца, как Уми тут же вся обратилась в слух. – Ох и натерпелись же мы! После бойни в балагане все лекари и даже их подмастерья просто нарасхват!

– Погоди-ка, что ты только что сказала? – Волосы на голове невольно встали дыбом. – После чего? Бойни?!

Томоко тяжело вздохнула. Похоже, сейчас настал тот редкий случай, когда говорить ей совершенно не хотелось. Но она всё же пересилила себя и произнесла:

– Пока ты была без сознания, у нас много чего произошло. Тогда, в балагане… Сама я не видела, что там случилось: меня загодя отослали прочь, хвала Дракону! Но после… Когда я и горстка тех, кому удалось унести ноги, уже отъезжали от балагана, оттуда начали доноситься крики и выстрелы. Уже после я узнала, что ведьма наслала на горожан, которые не успели сбежать, какое-то заклятие, и они словно взбесились! Говорят, одержимые напали первыми, убив кого-то из людей господина Ооно. А потом ещё и артисты балагана полезли на них с оружием… У господина Хаяси просто не осталось выбора и пришлось перебить всех!

Томоко всхлипнула и снова утёрла глаза рукавом. Уми вся похолодела. Перебить? Безоружных горожан?..

Как ни горько было признавать, но догадка, озарившая Уми уже на подмостках, когда она шла прямо в расставленную ведьмой ловушку, и впрямь оказалась верной. Похоже, с помощью проклятых меток госпожа Тё могла каким-то образом обретать над людьми власть.

– Вчера на рассвете почти всех наших мальчиков отправили в это Владыкой проклятое место вывозить тела, – продолжала Томоко. Голос её то и дело срывался, но страшные слова продолжали литься, словно дурная кровь из раны. – Никогда прежде не видела столько похоронных процессий – звон храмовых колоколов не замолкал даже поздно вечером, а дым от погребальных костров над всем городом стоял такой, что даже горы скрылись!

Слова Томоко объясняли, почему вчера ночью Уми слышала колокольный звон. Лишь теперь она осознала, что с той поры, как проснулась, колокола в святилищах на Отмели не смолкали ни на минуту. Это сколько же народу погибло, если погребальные церемонии шли до сих пор?!

– С утра до поздней ночи усадьбу осаждали родные погибших, требуя от господина Хаяси, чтобы он наказал всех, кто был причастен к бойне, – качала головой Томоко. – Кто-то плакал, кто-то угрожал, и каждому из них господин Хаяси обещал помочь и выплатить компенсацию за потерю члена семьи.

Для убитых горем людей деньги вряд ли могли стать достойным утешением. И следующие слова Томоко только подтвердили опасения Уми:

– А потом мы узнали, что кто-то пытался поджечь «Толстого тануки» – хвала Дракону, пламя удалось быстро потушить! Но позже в нескольких лавках, которым особо покровительствовал клан Аосаки, устроили погромы. Хозяев избили, добро растащили – поди найди теперь, кто всё это начал и кто виноват…

На краткий миг Уми показалось, что она всё ещё спит – настолько диким казалось всё, что говорила Томоко. Она даже незаметно ущипнула себя за руку. Но боль оказалась реальной.

Что теперь будет с кланом, после того как Итиро Хаяси и его люди перебили кучу горожан? Ведьма сбежала, артисты балагана убиты, и призвать к ответу за преступления госпожи Тё было некого. Гнев народа, оставшегося без градоправителя, а потом пережившего такой ужас, можно было понять.

Но от этого ничуть не легче…

– А что с хозяином балагана? – собственный голос долетел до Уми будто бы издалека. Пускай Рюити Араки и пытался противостоять ведьме, сожжение храмов и убийства каннуси и послушника по-прежнему были на его совести.

– Его и горстку выживших артистов арестовала тайная полиция. Пока что их допрашивают, а потом наверняка казнят. Подумать только, а ведь господин Араки поначалу показался мне таким приятным и обходительным молодым человеком! Кто бы мог подумать…

И правда, Уми самой до конца не верилось, что в колдуне и убийце она признает своего старого друга, который, помимо прочего, был сыном покойного дядюшки Окумуры. Как он оказался у ведьмы? Неужели она смутила его такими же речами, какими пыталась оплести Уми?

Речами насквозь лживыми, как и улыбка на неживом лике маски.

– К тому же с нашим Ёсио приключилась какая-то неприятность, – теперь голос Томоко стал глуше. – Его принесли сюда всего в крови, и господин Хаяси весь день проговорил с ним о чём-то, когда он очнулся.

– Постой, но ведь из балагана мы вернулись вместе, – нахмурилась Уми, пытаясь сопоставить факты. – С ним что-то случилось по пути?

– Нет. Сразу по возвращении он привёл себя в порядок, а затем отправился куда-то в город – сказал, мол, по делам. А потом его принёс один из наших новеньких… Сибата, кажется. Мне так и не удалось ни слова из него вытянуть: он сидел подле Ёсио и ждал возвращения господина Хаяси.

Уми нахмурилась, гадая, при чём тут оказался Сибата. Как они с Ёсио вообще могли встретиться, если Сибату она отправила за вещами Ямады в тот доходный дом? Если только…

От озарившей её догадки нутро скрутило ничуть не хуже, чем тогда, в балагане, когда Уми поняла, что на самом деле за всем стояла госпожа Тё. Но от осознания того, что предателем клана оказался человек, которого Уми много лет считала своим другом – и за которого совсем скоро должна была выйти замуж! – внутри что-то оборвалось.

Может, произошла какая-то ошибка и Ёсио ни в чём не виноват?

Но обманывать саму себя у Уми всегда получалось плохо. Пока что всё указывало лишь на вину Ёсио, но никак не на его непричастность к этому отвратительному делу. Она доверилась ему, рассказала об управляющем, и Ёсио, похоже, в тот же вечер решил замести следы, чтобы остаться безнаказанным…

Уми без особого успеха пыталась осмыслить услышанное, но пока всё, что она понимала, сводилось к одной простой, но жестокой истине.

Ничего уже не будет как прежде. Никогда.

– Но есть и хорошая новость. – Томоко наклонилась к Уми и потрепала её по локтю. Осунувшееся лицо домоправительницы снова озарила радостная улыбка, как и в тот миг, когда она только переступила порог комнаты Уми. – Идём-ка. Ты должна всё увидеть сама.

Уми готова была последовать за Томоко куда угодно, лишь бы это помогло отвлечься от безрадостных мыслей о том, что теперь ждало клан Аосаки и её саму.

Но, вопреки ожиданиям Уми, Томоко повела её не вниз, а дальше по коридору, мимо собственной комнаты. Похоже, они направлялись в то место, куда Уми не заходила вот уже почти четырнадцать лет.

С того самого дня, как Миори Хаяси сбежала, Томоко была одной из немногих, кто верил, что она вернётся. Продолжала наводить порядок в её комнате, будто бы со дня на день ждала приезда своей госпожи. С той поры Уми была там только один раз, чтобы убедиться, что отец не солгал ей. Что мать и вправду оставила их.

Двери в комнату матери были плотно задвинуты, но даже отсюда Уми чувствовала, что теперь она не пустовала, как раньше.

Горло сдавило, ноги будто приросли к полу.

– Зачем ты ведёшь меня туда? – вопрос прозвучал грубее, чем хотела бы Уми, но слова уже нельзя было вернуть назад.

Ничего, ничего уже не вернуть…

Томоко остановилась и с непониманием уставилась на неё.

– Госпожа Хаяси вернулась. Я думала, ты будешь рада повидаться с ней.

Уми сжала кулаки. В груди разгоралась тлевшая долгие годы ярость. Казалось: ещё немного, и она разорвёт её изнутри, вырвется наружу, утопит всё в пламени, словно дыхание огненной горы…

Но оставалась ещё надежда, что между ними с Томоко произошло какое-то недопонимание. Уми пристально посмотрела на домоправительницу, пытаясь отыскать на её лице хотя бы малейший намёк на то, что она пошутила, увидеть хотя бы бледную тень лжи в её глазах.

Но ничего этого не было. Томоко, похоже, говорила правду.

Правду, с которой Уми не желала мириться. Просто не могла!

– Я ценю, что ты пытаешься отвлечь меня от плохих известий, но, надо сказать, ты выбрала не самый удачный предмет для шуток.

Томоко побледнела.

– Шуток? Хорошего же ты мнения обо мне, раз считаешь, будто я способна смеяться над такими вещами!

На глаза домоправительницы навернулись слёзы, и Уми стало стыдно. Она подошла к Томоко и обняла её.

– Прости меня. Я не должна была так говорить с тобой. Но, даже если это и правда, я не желаю видеть эту женщину. Для меня она всё равно что умерла в тот день, когда бросила нас.

– Нет! – воскликнула Томоко, и слезинки одна за другой покатились по её щекам. – Это страшный грех, говорить такое о своей матери!

– Нет у меня матери, Томоко. – На миг Уми самой стало страшно от того, какое отчуждение сквозило в собственном голосе, но она продолжала говорить то, что рвалось из её души столько лет: – Если отец готов простить ей всё и принять назад, то я никогда не смогу сделать этого. Никогда! Лучше я уйду из клана и из города, лишь бы не касаться больше этого позора!

Томоко потянулась было к ней, желая не то утешить, не то сказать ещё что-то, но Уми отстранилась и торопливо зашагала к лестнице. На глазах закипали жгучие слёзы – все слёзы, которые она так и не смогла выплакать до конца, когда узнала, что оказалась не нужна собственной матери. Уми не хотела, чтобы кто-то видел её такой – слабой и раздавленной, неспособной справиться с тем, что на неё обрушилось.

Откуда-то в ослабевшем теле взялись силы, и Уми пролетела по лестнице так быстро, как никогда прежде. Мимо Нон, которая застыла, прижавшись к стене, – удивлённое лицо служанки отпечаталось на грани видимости и тут же исчезло за пеленой слёз. Мимо говорящего обезьяна, сидевшего на веранде с миской какой-то снеди. Мимо остолбеневшего Сибаты, который, похоже, окликнул её, но Уми уже ничего не слышала и не видела…

Она даже не заметила, что выскочила на улицу босая. Что растрепался аккуратный хвост, который собирала Нон, и теперь тёмные пряди хлестали по лицу, словно пощёчины. Не заметила, как выскочила из ворот для прислуги и помчалась вниз по поросшему соснами склону, прямиком к реке. Не поняла, как оказалась по пояс в ледяных водах Ито – не почувствовала ни холода, ни боли от острых камней, врезавшихся в стопы.

Уми закричала так громко, что испуганные птицы порхнули с веток близрастущих деревьев. С этим криком из сердца рвались все предательства и горести, которые ей довелось прочувствовать за эти проклятые дни. Со слезами выходила вся боль, запрятанная в глубине души долгие годы…

Однако ни слёзы, ни крик так и не принесли желаемого облегчения. Уми лишь сорвала голос и застучала зубами от холода. Но вместо того, чтобы выбраться на берег, она зашла ещё дальше в реку. Теперь ноги не касались дна, и она едва могла держаться на поверхности – окоченевшие руки с трудом гребли, унося Уми всё дальше от берега.

Она опустила лицо в воду и увидела, как на неё смотрит по меньшей мере сотня пар глаз. Тени, что встретили её в пруду усадьбы Хаяси, оказывается, всё это время ждали здесь. Ждали, когда она вернётся, чтобы рассказать правду.

Уми подняла голову, набрала полную грудь воздуха и скрылась под водой.

Конец первой части

Примечания

1

С 20 и 22 часов соответственно.

2

Временной отрезок с 4 до 6 часов утра.

3

Обращение к главе клана якудза.

4

Священнослужитель.

5

Примерно 2 часа дня.

6

Час Змеи начинался примерно в 10 утра.

7

Плоская подушка для сидения.

8

Примерно 4 часа дня.

9

Почтительное обращение к принцессе, на что указывает частица «о-» и последний иероглиф «-сама» ().

10

Около 18 часов.

11

Колобки из клейкого риса, насаженные на шпажку и покрытые бобовой пастой.

12

Это не ирония принца. Название буквально означает «Город озёрного эха» ().

13

То есть примерно полдень.

14

Дословно его имя переводится как «Гигантский сом, колеблющий землю». Считается, что землетрясения происходят, когда Оонамадзу машет своим хвостом.

15

То есть полночь.

16

Вежливое обращение к незнакомой девушке.

17

Речь идёт об иероглифе , который состоит из двух наложенных друг на друга иероглифов , что означает «гора».

18

Дословно переводится как «проклятие».

19

С 14 до 16 часов.

20

Иначе говоря, духа-пленника. Им может стать как ёкай, так и сильный призрак, который по той или иной причине не способен обрести покой в Стране Корней. Попав во власть колдуна, призрак или дух обретает зримую телесную оболочку благодаря силам колдуна и становится торико (). В облике торико призрак или дух очень страдает и потому старается как можно скорее исполнить свою часть уговора с колдуном, ведь только после этого тот сможет разорвать связывающие их узы и отпустить торико. Создание торико считается запретным колдовством, использование которого приравнивается к отступничеству, как и обращение к стихии металла или к магии крови.

21

Татари, .

22

Речь идёт о ки́цунэ – лисе-оборотне, который, как и большинство ёкаев, любят дурить людей и всячески им пакостить. Чем старше кицунэ, тем больше хвостов у него появляется (каждая сотня прожитых духом лет равняется одному хвосту). То есть бабушка Абэ говорит о хитром, как древний ёкай, человеке, справиться с которым будет не так-то просто.

23

Из-за того, что при цветении бамбука отмирает верхняя часть дерева, тейсэнцы полагали это дурной приметой.

24

Жаргонное слово, которым якудза обозначают всех, кто не принадлежит к их миру.

Content

Дарья Кочерова
Золотой век предательства. Тени заезжего балагана

Пролог

Глава 1. Уми

Глава 2. Тэцудзи

Глава 3. Уми

Глава 4. Рюити

Глава 5. Уми

Глава 6. Горо

Дайсин. 25 лет назад

Глава 7. Уми

Глава 8. Тэцудзи

Глава 9. Уми

Глава 10. Рюити

Глава 11. Уми

Глава 12. Горо

Глава 13. Ёритомо Окумура

Глава 14. Уми

Глава 15. Тэцудзи

Глава 16. Уми. Несколькими часами ранее

Глава 17. Рюити

Глава 18. Уми

Глава 19. Горо

Глава 20. Итиро Хаяси

Глава 21. Уми

Глава 22. Тэцудзи

Глава 23. Уми

Глава 24. Ёсио Морита

Эпилог

Примечания