Виктория Руссо

ОЧИ ЧЕРНЫЕ

Легенда преступного мира

Москва, 2013

© ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2013

* * *

Глава 1. Портрет незнакомки

Мне было четырнадцать, когда мое сознание перевернулось. Я узнал, что расстреляли несколько моих сверстников-гимназистов желающих мстить за убийства их семей. Странное время — тысяча девятьсот девятнадцатый год… Возможно, дело в двух одинаковых цифрах, как утверждала Анна Львовна… Но я уверен, что они тут ни причем… Все дело в людях. Они — главное зло на земле. Я тогда еще не знал, что изгнанием из гущи основных событий страны меня «наказала» мать, оградив тем самым от боли и страданий.

Какова была жизнь человека, увезенного прочь от кипящего котла, в котором варилось блюдо под названием «новое время» со вкусом крови и слез миллионов людей? Я рос как милый цветок в горшке, рефлекторно реагирующий на заботливое отношение своих попечителей. Мы жили в Крыму, в отдаленной местности, название которой ничего не скажет, потому что, как оказалась, его нет ни на картах и вообще о нем мало кто знает. В зелени среди скалистой местности укрывался небольшой домик, принадлежавший когда-то семье моей настоящей матери (мне долго лгали на этот счет). Ее — а значит и моя — родня отставила этот свет еще в начале века. Они — а значит и я — были лишены всего нажитого имущества. И, как полагаю, потери были велики, потому как дед мой служил при дворе и, мягко говоря, был человеком не бедным. Он был камергером, а этот чин жаловался только самым достойным людям. За что мой родственник пострадал, а вместе с ним и вся его семья, я не знаю. Слышал, что он стал жертвой интриг, потому как водил дружбу с людьми, неугодными тогдашнему правительству.

— Значит, этого захотел Бог, — капризно произносила тонким голосочком Анна Львовна. Она приходилась мне теткой по матери. Старая дева давно жила одна и с удовольствием согласилась укрыться от толпы людей, вызывающей у нее смятение и тоску. На самом деле эта женщина была не в себе (так утверждали врачи, как мне доверительно призналась Лукерья, призывая не слушать всю ересь, которую та говорит, ведь я получал домашнее образование и смотрел на мир глазами Анны Львовны). О том, что на самом деле происходило далеко за пределами наших стен, я узнавал из нашептываний Лукерьи перед сном, она, словно голубиная почта, связывала меня с «большой землей». Где-то там творили революцию, и это было хорошо… Люди строили новый мир, в котором кто был ничем — тот станет всем! Звучало очень многообещающе… Особенно для Лукерьи, которая как заклинание пропевала гимн свободы, особенно выделяя несколько полюбившихся строк:

«Никто не даст нам избавленья:

Ни бог, ми царь и не герой.

Добьемся мы освобожденья

Своею собственной рукой».

Я тоже негромко подмурлыкивал незамысловатый мотив, представляя себя огромным человеком, шагающим по поверхности земного шара, такого же гладкого и круглого, как глобус. А потом мое мнение о революции изменилось. Я пришел к данному выводу, когда прочитал заметку о погибших мальчишках-гимназистах, среди которых мог быть и я, ведь моя семья тоже пострадала… И я бы тоже мог встать на путь мести, желая восстановить справедливость… И примкнуть к партизанскому движению против большевиков. Правда, наши трагедии разнятся датами: у расстрелянных четырнадцатилетних ребят, семьи пострадали в восемнадцатом году, став жертвами мстительной акции за пролитую кровь вождя революции… Особенно меня поразило в этой истории то, что большевики заставили раздеться их донага и вывели на мороз, а после ограбили, растащив одежду… Прочитал я это в нелегальной пожелтевшей газетке, которая случайно послужила оберткой для продуктов, принесенных Лукерьей с рынка. После этого случая мне до смерти стало интересно, что на самом деле происходит за пределами маленького островка «счастья» на который я был сослан против моей воли. Я чувствовал, как во мне просыпается воинствующий коротышка-Наполеон, о котором я знал по рассказам Анны Львовны. Втайне от нее я восхищался этим великим стратегом. Мне захотелось стать победителем какого-нибудь сражения (как минимум того, которое происходило внутри меня).

На мои вопросы нянька Лукерья отвечала домыслами, потому что ориентировалась в политической обстановке по слухам, которые добывала с огромным трудом, как и продукты. Эта смешная пухлая женщина с добрым лицом и заботливыми руками имела свой взгляд на бытие. Еще при царском режиме она отреклась от веры, несмотря на то, что в ее семье глубоко чтили православие. Похоронив всю семью из почти десяти человек, разом вымершую от глупой лихорадки, она осталась совсем одна и пришла к выводу, что Бога не существует, раз он так обошелся с ее близкими. Тот факт, что священное писание призывало страдать и принимать стойко все удары судьбы, Лукерью не вдохновлял. Ссоры на божью тему были не редкостью в нашей маленькой обособленной крепости, можно сказать, что у нас были регулярные революции и в каком-то смысле я тоже переживал отголоски страшных общероссийских событий, о масштабе которых мне еще только предстояло узнать. Набожная Анна Львовна устраивала истерические завывания, проклиная атеизм и призывая молиться с утра до вечера, а скрипучий голос моей няньки в ответ провозглашал, что религия — ересь, которой забили мозги народа, чтобы манипулировать им.

— Попы — лентяи! Им бы глаза закатывать посреди храма, да поучать всех, как надобно жить! В поле бы их — на сенокос, рясу в штаны заправить и…

— Да как ты смеешь, Лукерья, озвучивать при мне свои ужасные фантазии! — возмущению Анны Львовны не было предела. — Господь — твой отец! Разве можно отрекаться от родителя?!

— Так, по-вашему, он моей мамке между ног потыкал? — с усмешкой крякнула женщина, заливаясь открытым приятным смехом.

— Да будь ты проклята, болтливая собака! — взвизгнула моя тетка и, вскочив из-за стола, выбежала прочь из столовой. Я сидел за круглым столом и какое-то время смотрел вслед так бурно реагирующей на пошлости женщине. Когда я стал свидетелем этой ссоры, мне было около одиннадцати лет, и я впервые задумался о том, как появляются дети, но задавать вопросы не решался. А Лукерья продолжала вести себя как ни в чем не бывало, обратившись ко мне:

— Что, прохвост, опять не доел кашу? Хочешь, варенья добавлю, пока наша Аннушка не видит?

Я благодарно кивнул. Все-таки эта женщина подслащала мне жизнь. Она много лет была нянькой не только мне, но и самой Анне Львовне, о печальном диагнозе которой не было принято говорить вслух. Примерно раз в сезон у нее были приступы, от которых она мучилась и находилась в болезненной агонии. Одинокая Лукерья согласилась присматривать за странной барышней и маленьким свертком, в котором барахтался я. Моя мать, о существовании которой я не знал до определенного дня, сделала все, чтобы обособить нас троих, укрыть от бед и несчастий. Наверное, она не осознавала, что молодой пытливый ум и жажда новых впечатлений рано или поздно прорвут плотину отчуждения, и я отправлюсь в самостоятельное плавание.

Я всегда держу в памяти образ женщины, бывавшей в нашем доме… Она приезжала к нам не часто, но в эти странные свидания я испытывал жуткое смущение от того, что не знал как себя вести при ней, особенно в моменты, когда она начинала плакать. Глаза ее намокали сразу, как только я появлялся на пороге того помещения, в котором мы виделись. Мне казалось, что подобная реакция появлялась при виде меня в связи с тем, что с детства я выглядел болезненно.

— Чахоточный! — дразнила меня в детстве толстуха-Лукерья, а потом с тоской добавляла: — Это потому что материнским молоком не вскормленный.

Я не понимал значения этих слов и просто показывал ей язык и корчил страшную гримасу, которой она никогда не видела, ведь мстил я ей, уставившись в ее затылок, потому как опасался наказания.

— Здоров ли ты, Мишенька? — уточняла расстроенная гостья, внимательно разглядывая мое бледное лицо. — Кушаешь? Тебя не обижают?

На все вопросы я отвечал беззвучно, кивая или отрицательно качая головой. Женщина в слезах очень располагала к себе, привозя различные подарки. Еще от нее вкусно пахло — не так, как от окружавших меня Анны Львовны и Лукерьи.

В теплое время суток мы сидели в основном на веранде. Там слышен шум моря.

— Здесь когда-нибудь поселится моя душа, — прошептала женщина, с улыбкой глядя вдаль. В тот момент ее озаряло солнце, уплывающее дремать за горизонт. Я впервые рассмотрел ее лицо — она была безупречно красива! Природа-художник явно испытывала вдохновение, создавая ее лик! Больше всего завораживали темные глаза, которые были четко очерчены ресницами. Она заметила мой пристальный взгляд и подмигнула. Я покраснел, ощущая себя разоблаченным. Мне было четырнадцать, и в тот день я видел ее в последний раз.

— Твоя мать — чудовище! Гнилостное порождение революции! Гидра! — кричала Анна Львовна во время очередного приступа, который был намного сильнее, чем предыдущие. В ее спальне был жуткий беспорядок, потому что, испытывая прилив отчаяния, она с диким ревом раскидала плетеную мебель, сорвала белоснежные занавески с небольшого окна и раскидала книги. Я поспешил в ее комнату, когда Лукерья завопила мое имя. Мы привязали тетку к кровати, а она, безумно вращая глазами, начала выкрикивать такие ругательства, которых я, отродясь, не слыхивал.

— Она получила письмо от твоей матери. Оно ее очень расстроило! — на ходу произнесла Лукерья, торопливо расставляя все по местам.

— От моей… кого? — растерялся я, будучи уверенным, что моя мама в тот момент привязана к кровати. Я всегда думал, что являюсь отпрыском сумасшедшей женщины, при которой был столько, сколько себя помню. Мы не были близки, но я не осуждал ее за это. Отчужденность я оправдывал ее хворью и смирился с тем, что ласка и нежность не гостили в моем детстве.

— Твоя мать! Ее посадили в тюрьму, потому что она — преступница! Она всегда шла против Бога и получила по заслугам! — выплевывала зло Анна Львовна. Волосы ее были взлохмачены, а глаза болезненно блестели. Образ этот был жутким и отталкивающим, словно она была персонажем сказок о Бабе Яге, которыми ей так нравилось пугать меня в детстве. Мое сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Почему-то мне захотелось громко рыдать, перекрикивая ее жалобное скуление. Желание пролить слезы горечи резко сменилось жаждой смерти — захотелось сгинуть навсегда, чтобы никто не видел моих слез. «Ведь мужественные люди не хнычут!» — твердили бесконечно воспитывающие меня женщины.

— Кто моя мать? Та женщина, которая все время приезжала сюда? — спросил я слабым голосом за ужином.

Лукерья кивнула и поставила перед моим носом кашу, от которой меня уже воротило.

— Больше нечего есть, Мишка. Голод пришел! — выдохнула она устало. — Да и денег нам больше никто не принесет. В тюрьме твоя мамка — слышал ведь?

Она делала вид, что не замечает припухлость моих зареванных глаз, но по ее тихим вздохам я понимал — Лукерья сопереживает. После того, как на меня снизошло откровение Анны Львовны, я умчался из дома и, сидя на берегу моря, провел в слезах несколько часов, перебирая в памяти встречи с красавицей-незнакомкой. Мне вдруг стала понятна причина ее тоски, в которую зябко куталась ее истерзанная разлукой душа… Хотя разлука ли ее терзала? Я вспоминал нашу последнюю встречу на веранде, после которой она больше не появлялась в нашем доме, но присылала деньги, которые каким-то образом получала Лукерья, а после покупала провизию в дом.

— А кто мой отец? — спросил я через силу, почему-то опасаясь ответа. Темы о мужчинах в нашем доме были под запретом. Анна Львовна утверждала, что это — грех и каждый раз грозилась прогнать прочь Лукерью, если она начинала рассказывать про сына пекаря, постоянно подмигивающего ей.

— Кто ж его знает, кем был твой отец, Мишаня, — задумчиво вздохнуло нянька. — Теперь ты сирота, как и я…

— Сирота, но она ведь пока еще…

— Тюрьма — это конец. Даже если выйдет оттудова, все равно не жизнь будет после…

Лукерья вдруг зарыдала так жалобно, что я, не выдержав, подскочил и крепко прижался к ней. Мы долго простояли обнявшись. В какой-то момент я ощутил своей грудью ее приятные крупные выпуклости, не познавшие материнства. Она содрогалась от всхлипывания, а я чувствовал, как в моем паху разгорается костер, от которого по крови разливалась горячая лава желания, раздеть эту женщину и потрогать то, что она таит под одеждой. Я смущенно отстранился, и торопливо направился в свою комнату, буркнув на прощание:

— Покойной ночи!

Уснуть было непросто по многим причинам… Волнения юной крови, связанные с физическим контактом с крепким женским телом и круговорот тягостных дум о том, как жить дальше. Ведь теперь я был в западне настоящего и даже не представлял себе, каким будет мое будущее. Как начать завтрашний день?

— Господи, помоги мне! — взмолился я с тоской и отключился, ощущая, как проваливаюсь в темную бездну.

Глава 2. Уроки по выживанию от Лье

Михаил почти потерял сознание от голода, чья-то заботливая рука втащила его в салон автомобиля. Резко очнувшись, он начал вращать головой, пытаясь понять, где находится. Смех рядом сидящей молоденькой девицы зазвенел как тоненький колокольчик. Она была похожа на ребенка, перепачканного косметикой, при этом пытающегося копировать взрослую даму — вести себя вульгарно.

— Я подобрала тебя из жалости, — капризно произнесла девушка, взмахнув маленькой ручкой. — Хотя в моем мире этого не принято делать, я все-таки решилась на этот шаг, потому что… Эй! Слушай внимательно, когда я с тобой разговариваю!

Сознание молодого человека было словно в тумане. Он смотрел на размалеванную куклу и не мог понять ни слова из того, что было произнесено из ее напомаженных губ, словно девица говорила на незнакомом ему языке.

— Ну, чего уставился? Будешь молчать — выброшу тебя из машины на грязную улицу! — строго произнесла она, желая продемонстрировать, кто хозяин положения. Михаил заулыбался — ее суровость умилила его.

— Вам не идет злость… От злости люди становится некрасивыми и быстро стареют, — выдохнул он и снова отключился.

Глаза исхудавшего от недоедания молодого человека открылись от запаха свежего хлеба, он резко подскочил, уткнувшись носом в ароматный мякиш.

— Не сжуй мою руку, — отшутилась девушка, наблюдая, как костлявый гость вцепился зубами в булку и тут же принялся ее жадно поглощать. Она подала ему багровую жидкость в мутном стакане, извинившись за то, что кроме вина в ее доме ничего нет, и робко села на край кровати. Кутаясь в тоненький халатик из почти прозрачной ткани, она с любопытством следила за тем, с каким аппетитом оголодавший человек жует еду.

Щедрая дама, накормившая бродягу, жила на последнем этаже дома, находящегося в переулке рядом с Тверской улицей. У нее была съемная комната, очень неухоженная: с грязными окнами и паутиной в углу.

— Это Фани, — с улыбкой произнесла девица, отследив взгляд гостя.

— Чего? — с трудом выдавил он сквозь щеки набитые хлебом.

— Паучок. Я назвала его в честь самой смелой женщины на свете — Фани Каплан.

— Кто это? — промычал он, тщательно пережевывая пищу, как когда-то приучила его Лукерья: не торопиться, а перемалывать зубами, потому что так сытнее и вкуснее.

— Брюхо набить каждый дурак может! — твердила она. — Коль не прожевываешь, так нечо тогда и выбирать! Ешь все подряд, все равно в живот свалиться!

— Ты не знаешь, кто такая Фани Каплан? — вырвала его из воспоминаний девушка, ее брови комично подпрыгнули вверх. — Она покушалась на Ленина!

— Мне на это все наплевать. У меня другие цели!

— Цели? И какие же? — усмехнулась собеседница, откинувшись на спинку кровати и высокомерно подняв подбородок. Этот паренек вызвал в ней острый приступ любопытства. В ее окружении не было ни одного равнодушного к революции человека. Иногда они находились по разные стороны баррикад, поддерживая различных лидеров, но объединяло их одно — стремление к свободе от оков действительности.

Насытившись, Михаил откинулся на огромную мягкую подушку и только в тот момент вдруг обнаружил, что на нем нет одежды. Он встрепенулся и чуть не рухнул с кровати, занимавшей большую часть помещения, помимо которой в комнате находился лишь огромный шкаф и пестрая ширма. Девушку развеселила его суета, и она зазвенела приятным смехом, ему даже померещилось, что ее подружка Фани тоже хихикает, раскачиваясь на паутине.

— Кто меня раздел? — испуганно уточнил молодой человек, укрывшись тонкой простыней, благоухающей духами.

— Я раздела. Твоя одежда ужасна и жутко воняет. Не могла ведь я тебя оставить в обносках, пахнущих помойкой, на чистейшем белье, узнав о стоимости которого, ты снова потеряешь сознание.

— Другой одежды у меня нет, — пробурчал недовольно Михаил, понимая, что стал заложником ситуации. Он замотался в простыню, словно в кокон, и, нахмурившись, ожидал развития дальнейших событий, в глубине души надеясь, что все это просто невинная глупая шутка.

— Я ее постирала, — смеясь, произнесла спасительница, наслаждаясь своим всемогуществом.

Михаил улегся в ванне, будто бы не замечая заплесневелых от сырости стен. Закрыв глаза, он представлял, что находится в маленьком крымском убежище, еще жива Анна Львовна и улыбающаяся Лукерья, лукаво подмигивая, обнимает его мягким полотенцем, пахнущим морем. Теперь он отчетливо понимал, от чего его оберегала мать: от непроницаемой пелены убожества, покрывшей людей, переживающих по-настоящему жестокие времена. В обычной жизни москвичей было мало радости, они просто существовали и чего-то ожидали. Обе революции выпотрошили души людей и все вокруг, как казалось Михаилу, разучились улыбаться. Он долго и мучительно искал свою мать, все, что у него было — имя, и еще прощальное письмо, написанное ее рукой, в котором она сообщала об организованном покушении на губернатора и своих печальных перспективах.

О Лидии Андреевне Молевой не знал никто в Москве, а чтобы узнать о ее судьбе в специальных заведениях, необходимо было иметь документы и подтвердить родственную связь. Больше года молодой человек скитался, мечтая найти хоть какую-то информацию о женщине с удивительными черными глазами, но даже иголку в стогу сена было проще обнаружить. Возвращаться ему было некуда, да и не к кому — Анна Львовна умерла, а Лукерья отправилась, куда глаза глядят, простившись с крымским пристанищем.

— Навстречу светлому будущему! — произнесла нянька, с трудом сдерживая потоки соленой горечи расставания. Оба предполагали, что прощаются навсегда, но не спешили озвучивать вслух свои подозрения. Они молча стояли на перроне крохотной железнодорожной станции, ведя незримый диалог. Это было самое печальное расставание в его пока еще недлинной жизни.

— Я уж думала, ты утонул! — произнесла гостеприимная хозяйка, разглядывая отмывшегося гостя. На его лице проступил румянец, и выглядел он весьма прилично, несмотря на излишнюю худобу. Без жиденькой смешной бороды он выглядел моложе.

— Сколько тебе лет? — строго спросила она.

— Двадцать… почти, — слукавил мальчишка, которому было около восемнадцати лет. Девица откинула простынь, на удивление Михаила лежала она без какой-либо одежды. Он смутился и стыдливо отвернулся, уставившись на ширму.

— Иди ко мне! — прошептала она, как показалась молодому человеку, по-особенному, имея в виду больше, чем просто его приближение к кровати.

— Я не… не… понимаю! — проблеял он, заикаясь, чувствуя, как воздух в комнате накаляется.

— Да все ты понимаешь! Я тебя выбрала!

Он поморщился. Не имея опыта близкого общения с женщинами, молодой человек был очень смущен ответственностью момента, при этом понимая, что рано или поздно ему придется перейти Рубикон и стать мужчиной в определенном смысле этого слова. Был один нюанс: эта похотливая кукла совсем ему не нравилась. У нее были короткие волосы и очень худое тело — почти мальчишеское. В его понимании женщина все же должна была обладать мягкими изгибами, как черноглазая незнакомка, которая оказалась его матерью… Или Лукерья… Даже Анна Львовна при излишней бледности и плохом аппетите, казалась толстушкой в сравнении с дамой, манящей его на ложе. Он сделал несколько отрывистых вдохов и шагнул по направлению к голой девушке.

Михаил не сомкнул глаз до утра, перекручивая в голове новые впечатления. Он быстро освоился и из мальчишки он превратился в голодного льва и смог удивить не только свою новую знакомую, но и кровать, которая визжала, как сумасшедшая под двумя взмокшими от страсти телами. Наконец, он погрузился в приятную дрему и очнулся только днем. Его новая знакомая, имени которой он так и не уточнил, прямо голышом вскарабкалась с ногами на подоконник и дымила сигаретой.

— С добрым утром новой жизни! — с улыбкой произнесла она, заметив, что Михаил проснулся. Ее уложенная прическа растрепалась, и оказавшиеся длинными каштановые волосы красиво обрамляли плечи. В темных огромных глазах сверкали смешинки, а на лице совсем не было краски. Она казалась чудесным хрупким ангелом, залетевшим в окно, пока он спал.

— Итак… — хихикнула она.

— Итак… — вторил он.

— Закрепим полученные знания?!

Словно маленький смешной чертик голая девушка отскочила от окна и в считанные секунды оказалась рядом. От нее приятно пахло свежестью и цветами, голова Михаила приятно закружилась от этого аромата.

— Это полный успех! Я в тебе не ошиблась! — произнесла она часом позже, пытаясь отдышаться. — И как я пойду на работу?! Ты оставил меня без сил!

Ее шутливо возмущенное лицо было совсем рядом, и он тихонько дотронулся до него рукой, ласково проведя по щеке.

— Эй, парниша, не надо нежностей! — воскликнула молодая женщина, брезгливо отшвырнув его руку. Отвернувшись к облупленной стене, она замерла, притворяясь, что заснула. Он был удивлен столь быстрой переменой ее настроения, но уточнять о причине перепада постеснялся. Молодой человек уставился на ее спину, заметив на лопатке небольшое пятно, похожее на ожог. При внимательном рассмотрении он напоминал бабочку.

— Что это? — деликатно уточнил Михаил, коснувшись необычной отметины.

Она будто ждала этого вопроса и округлила спину, после чего таинственно произнесла:

— Это знак. Я — Черная моль!

— Что это означает?

Девушка резко повернулась к нему и смешливо произнесла:

— Неужели ты не слышал о банде «Черная моль»?

— Нет…

— Ты ведь давно в Москве! Ты не мог о нас ничего не слышать! — возмутилась было девушка, но затем, опрокинувшись на подушку и капризно выкрикнула: — Ах, да! Ты же у нас не оприходованный воробушек, маленький теленочек, умирающий без заботливой титьки матери…

Михаил прикрыл ее рот своей ладонью, он был немного резок, чем напугал ее. Уставившись в распахнутые глаза, в которых видел собственно отражение, он отчетливо произнес:

— Я не хочу, чтобы ты наговорила глупостей больше, чем их уже произнесено к этому моменту. Не надо меня оскорблять. Просто объясни и этого будет достаточно!

Он мягко разжал свою ладонь. Девушка, почувствовав силу, вдруг стало очень робкой, податливой и тихо произнесла, стыдливо прикрывшись простыней:

— Черная моль — великая женщина, которая собрала нас под своим крылом и указала путь…

— Величественнее, чем Фани Каплан? — усмехнулся Михаил, кивнув на паутину и получив положительный ответ, уточнил: — И что же за путь она вам указала?

— Путь величия! Никто не должен управлять мной — моими мыслями, моей душой и моим телом! Я сама выбираю то, что меня устраивает, — отрывисто и завороженно, словно заученный урок, произнесла хозяйка маленького убогого логова, которое делила напополам с «Каплан».

Молодой человек рассматривал ее сосредоточенное лицо: девушка не понимала, что на самом деле ее мысли, душа и тело давно во власти грозной дамы, о которой скиталец слышал не раз. Тень от крыльев Черной моли давно накрыла Москву и будоражила сознание горожан. Ее наделяли сверхъестественной силой и слагали легенды — она была миражом преступного мира. Никто не знал, как она выглядит на самом деле, но многие клялись, что видели ее лично. Ее боготворили и до смерти боялись, понимая, что последствия после встречи с ней могут быть весьма плачевными.

— Ты случаем не специально упал на мою машину? — спохватилась вдруг девица, обеспокоившись тем, что ее дурачат. Она боялась нарушать правила кодекса «Черной моли», один из пунктов которого гласил: не позволь себя обмануть, лги сама!

— Зачем мне надо было падать на твою машину? Не я себя притащил в твою комнату. Я просто не ел несколько дней и видимо вчера был предел…

— Можно украсть еду! — произнесла девушка, усевшись на кровати и облокотившись на немного прохладную стену. — Я сотни раз так дела. Любой бы сделал это, чтобы выжить!

— Красть — плохо! Я лучше умру от голода, чем возьму чужое. Моя тетя часто рассказывала истории о том, как в старые времена за воровство обрубали руки, — улыбнулся Михаил самой искренней улыбкой, которую хозяйка коморки когда-либо видела. — А вместо них вставляли ветви деревьев.

Представив себя без рук, девица перебралась через него и спрыгнула с кровати, после чего заметила, что по вине Михаила опаздывает. За ширмой, которую она, тихо кряхтя, отодвинула, не прибегая к помощи развалившегося на ее спальном месте гостя, стояло огромное зеркало, возле которого кокетка вертелась почти час, приводя себя в «рабочее состояние».

— Что ж, я вернусь ближе к ночи. Отдыхай и копи силы, потому я желаю видеть, то есть ощущать результат моих трудов, точнее — уроков! — делово произнесла девушка, высокомерно взглянув на своего нового «питомца». Она напоминала строгую даму, которая дает поручения сорванцу, остающемуся на хозяйстве. На ней, как и накануне, было слишком много косметики, а платье из блестящей ткани, отделанное искрометным бисером выглядело до неприличия коротко (дань новым модным веяньям двадцатых) — оно обнажало колени, длинные волосы вновь превратились в короткую прическу.

— Кстати, я забыл тебя спросить! — опомнился Михаил, окликнув свою благодетельницу перед тем, как она исчезла за маленькой хлипкой дверью серого цвета. — Как твое имя?

— Лье! — ответила она, просияв.

— Лье? Странное имя… Ты — француженка?

— Нет. Я — путница. Некоторые дороги на этом земном шаре измеряются в лье!

Михаил растянул губы в улыбке и на всякий случаи уточнил, где находится его одежда.

— Лохмотья на помойке. Придется потерпеть, дружок! Когда я вернусь, будет вкусная еда и хорошие тряпки, — воскликнула она и, кокетливо подмигнув, исчезла из поля зрения Михаила.

Глава 3. Клеймо Черной моли

Та, что назвала себя Лье, окружила молодого мужчину, который еще совсем недавно бродяжничал, трогательной, почти материнской заботой (если не брать во внимание их любовные утехи). Михаил не привык к такой опеке и не скрывал получаемого удовольствия. Он был счастлив и спокоен впервые за много месяцев. Каждый день девица приносила ему еду, а также мужские костюмы, которые никак не подходили по размеру.

— Где ты берешь эту одежду? — уточнил он, утонув в не новом фраке, явно принадлежавшем когда-то тучному мужчине.

— Один… человек приносит их мне. Он — мой поклонник. Я сказала, что мне нужен мужской костюм.

У Лье был давний почитатель — глухой Василий. Он работал в пекарне неподалеку от кабака, в котором девица натруживала стройненькие ножки. Однажды Василий принес заказанный хлеб в их заведение, а в это время танцовщица репетировала номер на небольшой сцене. Его поразила ее хрупкость и грация, она напоминала ему маленького ребенка, заботу о котором глухой здоровяк решил взять на себя.

— Он — мой Герасим, а я — его Муму! — произнесла она с гордостью.

Развалившись по-хозяйски на кровати, Михаил с трудом сдерживал смешок. Было очевидно, что с произведением Ивана Тургенева эта барышня не была знакома и понятия не имеет о скорбной участи бедного животного, погибшего от ласковых рук своего покровителя.

— Ты его собака, другими словами? — произнес Михаил, стараясь скрыть иронию.

— Собака? — удивленно вскинула брови Лье, затянувшись табачным дымом так сильно, что тут же закашлялась, и чуть было не свалилась с подоконника.

— У дворника Герасима была милая собачка. И он ее утопил, кстати, несмотря на чрезмерную любовь. Неужели тебе не читали в детстве эту милую книжку?

— У меня не было детства! — грубо заметила разоблаченная Лье, расстроившись, что не знала о судьбе литературных героев, которых упомянула.

Она осознавала: ее «Герасим» был неграмотным и глухим, поэтому не сможет ни прочитать, ни услышать тургеневскую историю для вдохновения. «Утоплиническая» тема очень испортила настроение мнительной девушке, не любящей воду. Бурная фантазия рисовала страшные картины того, как суровый воздыхатель огромными руками удерживает ее хрупкое тело под водой, Лье передернуло, и она плотнее закуталась в маленький кружевной халатик. После того, как Василия прогнали из пекарни взашей по причине воровства, он стал обычным уличным грабителем: нападал в темных переулках на бессознательных граждан, шатающихся по ночам по криминальному городу и обирал их. При виде здоровенного детины, похожего скорее на сказочного зверя, чем на человека, жертвы сами отдавали все ценное, силу он применял весьма редко. Для своей Лье он мог сделать все что угодно, исполнить любой каприз. Изъяснялась она с ним знаками или рисунками, ведь читать он не умел. Подходящий костюм девушка ждала больше недели. Все, на кого нападал грабитель, оказывались либо крупнее, чем Михаил, либо слишком щуплые. За это время пригретого гостя удалось откормить, он больше не выглядел изнуренным и немощным, как каторжник.

— Твои ребра больше не просвечивают через кожу! — смеясь, произнесла она, проводя по его торсу. Они лежали утомленные после насыщенного ночного времяпрепровождения. Михаил привык к ее субтильному телу, а ее гибкость и фантазии стали открытием для человека, лишь недавно познакомившегося со смыслом словосочетания «любовные утехи». Ему вдруг захотелось побывать в постели других женщин — сравнить, насколько они отличаются, и как сказывается на качестве приятного времяпрепровождения наличие округлых форм.

— О чем ты мечтаешь? — воскликнула с подозрением Лье и щелкнула по лбу любовника. — Немедленно принеси мне бутыль вина с подоконника, отметим твое приближающееся появление на публике.

Наконец-то собрался полноценный комплект одежды: костюм, рубашка, обувь и немного обшарпанная джентльменская шляпа-котелок (глухой грабитель Василий снял ее с какого-то иностранца). Этот немного причудливый головной убор Михаилу был к лицу и даже придавал солидности.

— Как же наряд меняет человека! — воскликнула Лье, захлопав в ладоши.

В Москве одевались очень бедно, в основном, носили костюмы дореволюционного времени. Купить что-то в гардероб было слишком дорого, но, безусловно, были и состоятельные люди, которые одевались с лоском. К гражданам, любящим демонстрировать свою платежеспособность, относились преимущественно торгаши.

— Тут кровь! — испуганно воскликнул Михаил, разглядывая себя в зеркале. Он настороженно провел по вороту и вопросительно уставился на свою подругу.

— Подумаешь, кровь! Эка невидаль! — воскликнула Лье. — Я сейчас попрошу соседку, и она вмиг решит наши проблемы. Она мне должна. Я подарила ее мужу твою одежду.

— Ты отдала мои вещи соседям?

— Неужели ты полагал, что я буду их стирать?! Они не пригодны к носке… А ее муж — пьяница. Ему все равно, в чем ходить, — оправдывалась Лье, не скрывая своего недовольства тем, что он не ценит ее усилий. — Я просто хотела сделать из тебя приличного человека! Ты можешь снова превратиться в лешего: жить на улице, облизываясь у витрин лавок с продуктами, и отпустить свою жиденькую бороденку! Тебе здесь никто не держит!

Михаил взял ее маленькую ладонь и благодарно прижался к ней губами, заметив, что она немного оттаяла. Лье деловито вскинула голову и скомандовала снять белую сорочку, после чего негромко и недовольно посетовала на неаккуратность добытчика-Василия.

— Надеюсь, он не прикончил бедолагу из-за рубашки! — тихо выдохнула она, рассматривая небольшое багровое пятно.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Михаил, когда она вернулась от соседки, пообещавшей так торжественно и громко решить кровавую проблему, что это слышали, казалось, даже нижние этажи.

— Что делаю? — уточнила Лье через долгую паузу, понимая, о чем вопрос.

— Заботишься обо мне!

— Ты разве не заметил? Эта неблагодарная дрянь сбежала!

— Какая дрянь? — растерялся мужчина.

— Моя паучиха — Фани! Бездарная слепая Каплан!

Михаил посмотрел в угол — паутины не было, он с интересом уточнил у разгневанной на насекомое хозяйки, какова причина немилости?

— Разве ты не знаешь? У Каплан было ужасное зрение! К чему идти на такое ответственное задание на ощупь? Она промахнулась! Стреляла три раза в Ленина и промахнулась!

— Выходит, с глаз — долой, из сердца — вон?

Лье кивнула, жалуясь смешным блеющим голосочком, что голодна, как сто волков. На подоконнике их ждал ужин — немного мяса, украденного с кухни кабака, в котором работала Лье; бутыль дешевого вина, купленного на заработанные танцами деньги и теплая булка, принесенная заботливым Василием, мечтающим откормить свою костлявую «Муму».

Мясо было холодным, но очень мягким и вкусным. Он разжевывал его с такой тщательностью, чтобы уловить всю палитру почти позабытых вкусов. «Пусть все идет своим чередом!» — решил молодой мужчина, глядя сквозь мутное стекло на сонную Москву, отложив на время поиски матери. Он вдруг вспомнил Лукерью, которая, уходя из их крымского домика, долго стояла на пороге и, перекрикивая сильный ветер, поднявшийся в теплое осеннее утро, пыталась подбодрить только оперившегося юнца:

— Коль судьба тебе свидеться с Лидией Андреевной, так сами ноги тебя к ней и приведут. Береги себя, Мишка, и не слушай никого. Как сердце повелит — так и действуй.

Наконец-то наступил благословенный день выхода «в свет» заскучавшего Михаила. Иногда он чувствовал себя мухой в паутине, сплетенной хитрой Лье, ведь от нее в некотором роде зависело его существование. Он позволял ей собой командовать, понимая, что это развлечение в ее цепких тоненьких лапках не навсегда.

— Сегодня познакомлю тебя с девочками! — радостно произнесла она, поправляя тонкий шелковый чулок, напоминающий паутинку. На мгновение Лье замерла перед зеркалом, подхватив под руку рядом стоящего мужчину, словно примеряя его. Она накинула меховую накидку из крашенной в зеленоватый цвет лисы и выглядела весьма вызывающе, выставив стройную ножку в туфельке на маленьком каблучке чуть вперед, при этом выставив бедро немного в сторону. Михаил выглядел очень уверенным в себе молодым мужчиной, который вполне мог сойти за выгодную партию, к примеру, за сына банкира.

— Они мне обзавидуются! — кивнула она, потащив его к выходу.

Было скользко. Первые заморозки сделали улицы абсолютно непригодными для передвижения. Парочка запрыгнула в пролетку, Лье весело выкрикнула «Очи черные» — название кабака, и они помчались в сторону центральной улицы.

Это было закрытое заведение. В нем работали девочки Черной моли, которые пели, танцевали и раздевались для богатых мужчин. Когда открывалась дверь под вывеской, доносился приятный запах, состоящий из дорогих духов и сигар. На маленькой афише было объявление, что сегодня состоится концерт. Подъезжали автомобили, из которых выгружались завсегдатаи кабака, спешащие успеть к началу действа. Лье и Михаил вошли через черный ход, долго брели по темному витиеватому коридору, пока не оказались в большой освещенной комнате с зеркалами, ворохом костюмов и кучей полуголых девиц, готовящихся к выступлению.

— Кто этот красавчик? — мягко спросила дамочка в рыжих завитушках. Ее выпуклости почти вывались из корсета, что смутило Михаила, непривыкшего к таким откровенным зрелищам. Он быстро моргал и жмурился, пытаясь не замечать провокаций танцовщиц.

— Ай, какой лапочка! — защебетал тоненький женский голос дамочки в прозрачном халатике, почти таком же, который надевала дома Лье. Михаила тут же окружила стайка красоток, они начали бесцеремонно ощупывать его, как зверька, купленного на базаре, делая при этом комплименты Лье, за то, что у нее очень хороший вкус.

— Приличного мужчину, в компании которого хочется находиться бесплатно — днем с огнем не сыщешь! А ты себе отхватила такой экземпляр, — хрипловато произнесла брюнетка восточной внешности, с хитрыми раскосыми глазами. Дверь резко открылась и в комнату вошла женщина с высохшим пожелтевшим лицом и глубокими морщинами. Взгляд ее был такой холодный, что казалось, от него может обратиться в камень все живое. Из-за длинного темного одеяния простого кроя и платка, скрывающего волосы, она напоминала монашенку.

— В зале Мадам! — строго произнесла она и свирепо посмотрела на сгрудившихся девушек. Чья-то рука дернула Михаила вниз, и его лицо оказалось среди выпуклых ягодиц. Танцовщицы застыли, словно изваяния, была мертвая тишина, но как только за женщиной захлопнулось дверь, начался такой ажиотаж, будто на девушек пришел посмотреть лично Ленин.

— Если Мадам увидит какой-нибудь изъян — оштрафует! Не хочется дрыгаться за просто так! — пояснила одна из танцовщиц вмиг оставив в одиночестве Михаила, растерянно оглядывающегося по сторонам. Девушку, которая взялась пояснить происходящее, все называли Душечка за ее мягкий голос и покладистый характер. Она напоминала красивую куколку и всегда улыбалась. Даже Мать революции (так они называли за глаза надсмотрщицу-монашенку) таяла при виде этой милой девушки.

Михаил сделал вывод, что под словом «Мадам» имелась в виду сама Черная моль, которая решила посетить выступление своих подопечных.

— Я хочу посмотреть, как ты танцуешь. Из зала. Это возможно? — вежливо уточнил молодой человек, понимая, что этот вопрос не совсем уместен. Лье так подрагивала от волнения, что не сразу поняла суть сказанного им.

— Я не знаю… если бы ее не было… Это может стать проблемой, — размышляла она.

— Ему безопасней находиться в зале, потому что если его обнаружит Мать революции, кто знает, чем закончится вечер для этого красавца! — вступилась Душечка, сидящая у зеркала в нескольких шагах от них. Она с любопытством рассматривала Михаила, отметив для себя хорошее телосложение и, хоть и юное, но достаточно мужественное и привлекательное лицо.

— Да, ты можешь взять выпивку и сесть за крайний столик. Его оставляют для наших специальных гостей, — растерянно произнесла Лье, понимая, что его присутствие в зале опасно не меньше. Им запрещали личные связи с мужчинами, если они не приносили коммерческой выгоды — таков был кодекс банды «Черная моль». За неподчинение девушек лишали «крыльев». Вырезали нанесенное клеймо и обривали наголо, после чего отдавали какому-нибудь бродяге или бандиту, и он мог делать с этим «подарком» все, что ему заблагорассудится.

Среди девушек бродила история про девицу, с которой подобный ритуал провели прямо на сцене кабака. Гости аплодировали, думая, что это — часть инсценировки. Затем ее продали кому-то в зале за смехотворную сумму, пообещав, что она выполнит все, что скажет ее новый хозяин. Мадам лично выписала бумагу, согласно которой купивший провинившуюся становился обладателем девушки. О бедной девушке, ушедшей с молотка, долго ничего не было слышно, а потом части ее тела, объеденного крысами и собаками, нашли на одной из московских свалок. То, что сделал с ней ее душеприказчик, поражало воображение. Эту историю любила пересказывать Мать революции каждой вновь прибывшей девушке, давая шанс не заключать сделку с дьяволом — с Черной молью.

— Беги, деточка! Ведь после того, как твое плечо украсит наше клеймо, дороги назад уже не будет! — произносила она зловеще.

Лье часто вспоминала этот разговор, когда перед ней встал выбор: вернуться на холодную улицу и продолжить добывать себе крохи на пропитание или остаться в теплом месте с едой и чьей-то заботой о ее будущем. Все, что от нее требовалось, — соблюдать кодекс Черной моли, став частью огромной семьи, где не было места мужчинам. Противоположный пол был лишь источником добычи благ для приличного существования. Девушки соблазняли, отдавались, шантажировали и при необходимости убивали своих жертв. Они были изящными приманками для слабовольных мужчин, которые не могли устоять перед красотками, и вынуждены были за это жестоко расплачиваться, порой собственной жизнью.

— Мир жесток, детка! Если не ты — то тебя! — печально выдохнула Мать революции, когда Лье вернулась со своего первого дела. В кабаке ее заприметил холеный дворянин, который долго добивался расположения миловидной субтильной девушки. Он просил ее наряжаться мальчишкой и делать разные вещи, о которых раньше девушка из небогатой, но приличной семьи не могла даже и помышлять. Лье приходилось проводить много времени в компании отвратного богача, от которого пахло потом и сигарами. Она терпела его до момента, пока не выяснила, как открыть сейф в его огромной квартире. Лье убила похотливого извращенного толстяка и ограбила. После этого пыталась покончить с собой, но ее спасли и на время заперли в специальной квартире с огромной комнатой, похожей на больничную палату. За ней ухаживала красивая женщина с огромными черными глазами и приятной улыбкой. Она назвала себя Лидией и постоянно находилась рядом. Под присмотром этой миловидной дамы Лье быстро восстановилась и когда вернулась в танцевальную труппу кабака, узнала от девушек, что ее сиделку называли Ангелом смерти.

— Через ее теплые руки прошли мы все! — призналась Душечка, которая была в банде почти со дня ее основания.

— Почему ее называют Ангел смерти? Мы ведь выбрали жизнь, — задумчиво произнесла Лье.

— Оглянись вокруг, дорогая, разве это жизнь?..

То, что происходило на сцене, захватывало дух: ноги красавиц взлетали высоко, почти до самого потолка, а тела двигались в таком ритме, что, казалось, зажигательный танец этих дамочек заставляет вращаться землю сильнее. Играла громко музыка, слышался женский визг и благодарные аплодисменты. Перед Михаилом поставили кружку пива и здоровенный ломоть колбасы. Он бегло сказал «спасибо» и зачем-то решил пожать руку буфетчику, которая показалась ему слишком изящной. Вдруг он замер, подняв глаза, — перед ним стояла короткостриженая женщина, которая, заметив его вытянувшееся лицо, приободряюще подмигнула. Гость кабака удивленно посмотрел по сторонам: весь обслуживающий персонал был слабого пола, за исключением гостей — клиентура состояла исключительно из мужчин. У каждого зрителя был индивидуальный стол, за которым стоял дополнительный пустой стул для одной из девушек со сцены. Никаких компаний, каждый сидел, словно в отдельной ячейке, не общаясь с соседями. Михаил уже бывал в питейных заведениях: в первый месяц приезда в Москву он работал в нескольких половым. Голые девицы там не скакали, это было место для мужчин, чаще всего собирающихся группами, они пили так много, что с трудом волочили ноги к выходу. Вспоминая месяцы скитаний по недружелюбной Москве, Михаил почувствовал чей-то взгляд и повернул голову. В левой части зала сидела странная дама. Осанка ее была столь величественна, что можно было подумать, будто незнакомка — королевских кровей. Ее столик стоял как бы в стороне и был в полутьме, лицо женщины было скрыто шляпкой с вуалью. Она продолжала наблюдать за ним, и от ее пристального внимания у Михаила сперло дыхание. «Это — Черная моль!» — с ужасом подумал он и отвернулся, чтобы отдышаться. Когда молодой человек вновь обратил свой взор в сторону незнакомки, ее уже не было за столиком.

— Пройдите за мной, — произнес забавный голос как будто бы из-под стола. Среагировав на звук, Михаил вскрикнул от неожиданности — рядом с его стулом стоял карлик, лицо которого выражало недовольство. Неуверенно молодой мужчина встал и поплелся за маленьким человечком в неизвестность. Его коленки слегка подрагивали, потому что он подозревал: этот вечер закончится весьма необычным знакомством — с самой Черной молью.

Глава 4. Маленькая надежда на большое будущее

Женщина в старомодном темно-синем бархатном платье с корсетом и глухим воротником долго стояла спиной и молчала. Взгляд Михаила скользнул по помещению, в которое его долго вел маленький человек. Это была небольшая комнатка без окон и с тяжелой дверью. В ней был стол и два стула, в углу рядом с Дверью стояла бочка с водой.

— Это комната пыток, — доверительно прошептал карлик, стоящий рядом с Михаилом, он злобно взирал снизу, напоминая осатаневшую шавку, помышляющую вгрызться в ногу прохожему.

— Спасибо, Великан! — произнес сдавленный женский голос.

— Великан! — усмехнулся Михаил. Маленький человек замер, услышав нотки иронии, затем медленно повернулся, и своими крохотными кривыми ножками сделал несколько шагов к человеку, который был в два раза выше него.

— Ты находишь это смешным? — уточнил злобно карлик, и, не дожидаясь ответа, врезал своим игрушечным кулачком в пах Михаила, тот согнулся так, что они сравнялись по росту. После этого грозное маленькое существо извинилось перед дамой, присутствующей при столь неприятном происшествии, и поспешно удалился, оставив грозную Черную моль наедине со стонущим от боли Михаилом, которому подобное ощущение было в новинку.

— Как вы прошли в ресторан? — холодно уточнила женщина, в голосе которой не было и тени сочувствия. Она повернулась к Михаилу и ждала ответа, склонив голову чуть набок. Как и прежде, лицо ее скрывала вуаль, сквозь которую невозможно было рассмотреть глаз и остальных черт лица. Михаил растерянно выпрямился, боль почти стихла. Он понятия не имел, что ей сказать, не желая навлечь неприятности на свою подругу.

— В наше заведение непросто попасть, — сухо добавила дама, качнув шляпой. — И я знаю имена всех наших посетителей. О вновь прибывших мне докладывают лично.

— Извините… как я могу к вам обращаться?

— Ко мне не нужно обращаться. Кому?

Михаил непонимающе уставился на Мадам, не зная, что ответить на столь лаконичное уточнение.

— Кому ты принадлежишь? Тебя ведь привел кто-то из моих девиц!

Сердце Михаила заколотилось. Он тут же вспомнил, какой был ажиотаж среди танцовщиц, когда они узнали, что в зале Мадам. Кто знает, что будет, если она пронюхает, что его привела Лье! Может, ее ждет наказание? Назвать имя было опасно, но умолчать об этом… возможно, это был более серьезный риск?! Пока в его уме шла ожесточенная дуэль между «за» и «против», дверь открылась и на пороге появилась Мать революции. Она измерила его взглядом и спокойно произнесла:

— Среди дамских попок вы выглядели намного ниже, почти как наш Великан!

Михаил густо покраснел, смутившись, и опустил низко голову, сжав губы. Слегка дрожащая рука Черной моли скользнула под вуаль, после чего через паузу она тихо уточнила у стоящей в проеме двери женщины:

— Кто?

— Лье!

— Постойте, — очнулся Михаил, — я сам ее попросил! Я мечтал побывать в вашем заведении и посмотреть, как она танцует! Она тут не причем!

— Рыцарь! — с усмешкой произнесла Мать революции и, дождавшись одобрения Мадам, поспешила удалиться.

Черная моль некоторое время рассматривала лицо молодого человека и, дотронувшись слегка дрожащей рукой до его щеки, вдруг нежно зашептала:

— Здоров ли ты, Мишенька? Кушаешь? Тебя не обижают?

Из-под вуали слышался совсем другой голос — той красивой незнакомки, встречи с которой хранились в памяти молодого человека, как драгоценности.

— Мама? — выдохнул он, задохнувшись волнением, и потерял сознание.

Михаил открыл глаза и напряженно оглядел просторную комнату, обставленную дорогой мебелью. Стены украшали обои насыщенного зеленого цвета с тонкими желтыми и синими полосками. Огромное окно было занавешено тяжелыми шторами в тон основной обстановке. Мужчина привстал на неудобном диване, стоящем посередине и прислушался к происходящему в незнакомом помещении. До его ушей донеслось тихое мурлыканье музыкального мотивчика, он осторожно пошел на этот звук, но остановился, увидев распахнутую дверь в ванную, в которой кто-то пел. Михаил не мог выдавить и звука. Последним его воспоминанием была дама под вуалью, сумевшая воспроизвести голос давно знакомой женщины, которая со слов сумасшедшей Анны Львовны и ее помощницы Лукерьи являлась ему матерью. «Как мне ее позвать? Черная моль? Мадам? Или… мама?» — спрашивал себя молодой мужчина, весь кожный покров которого вмиг стал влажным.

— Лидия… Андреевна? — выдавил он глухо. Пение прекратилось и спустя несколько мгновений в проеме двери возникла фигуристая обнаженная женщина, по ее красивому телу скользила пена. Она выгнула бедро, чтобы выглядеть эффектней. Своим откровенным явлением она не просто смутила молодого человека, а даже напугала, ведь он принимал ее за родственницу и поспешно отвернулся.

— Неужели я тебе не нравлюсь, дорогой мальчик? — проворковал знакомый голос, принадлежавший одной из танцовщиц кабака. Это была Душечка. Молодой человек даже обрадовался, что именно она оказалась перед ним, потому как второе потрясения за вечер он не готов был пережить.

— Срочно иди в мою ванну! Я отсюда чувствую запах недоверия! Мы должны его смыть, — ее голос успокаивал гостя, голова которого раскалывалась от обилия вопросов и отсутствия ответов. Больше всего его интересовало, где находится Лье. С этого уточнения Михаил и начал свой допрос, когда, сбросив почти без стеснения одежду, погрузился в просторную ванну, устроившись напротив Душечки.

— Ах, как неприлично, — произнесла она со вздохом, отведя при этом глазки в сторону и захлопав обиженно ресничками. — Спрашивать об отсутствии одной женщины, лаская обнаженное тело другой.

— Я не ласкал твое тело! — по-детски возмутился Михаил. Спустя долю секунды кукла с волосами цвета засахарившегося меда сидела рядом и, проворно схватив его руку, положила ее на свою грудь. Он ощутил в ладони приятную округлость и начал рефлекторно чуть сжимать ее. В его организме забурлило желание, которое обуздать было ему не под силу. Одним рывком он усадил девушку поверх себя и она, прежде чем слиться с ним в поцелуе, сверкнув глазами, произнесла:

— Ого! Недаром наша Лье говорила, что приручила настоящего льва. Что ж, посмотрим, мой мальчик, на что ты способен! Возможно, ты просто львенок и она приукрасила свой рассказ?

Эти слова стали вызовом и сигналом к действию, мужчина решительно вышагнул из ванны с Душечкой на руках. Он стремительно нашел спальню и набросился на мягкую и еще мокрую Душечку с такой жадностью, будто был обделен женской лаской долгие годы. Спустя пару часов дама лежала без сил, затаив дыхание и прикрыв глаза, а молодой мужчина сосредоточенно уставился в потолок. Ее спальню освещал причудливый светильник, стоявший на специальной изящной деревянной подставке в углу: на ней выплясывали обнаженные фарфоровые мужчина и женщина, держа в руках по свече, от пояса они сливались в единое целое. Повсюду была воздушная прозрачная ткань светлых тонов — вдоль стен и по периметру кровати. Это маленькое царство сна напоминало Михаилу воздушную пену из яиц и сахара, которую когда-то делала для пирогов Лукерья.

— Это морская пена. А я — владычица моря, моря удовольствий, — произнесла лукаво Душечка и придвинулась к крепкому мужскому телу, добавив: — Я хочу убить Лье!

— Убить? Почему?

— Чтобы ты стал моим, — пышнотелая девица потянулась к нему губами, но Михаил отстранился, и она ласково произнесла, поглаживая его по макушке: — Ты напрасно переживаешь. У нас принято делиться всем. В том числе и мужчинами. Лье не будет возражать. Наоборот, будет рада, если я скажу… что ты — самец высшей пробы.

Михаила немного покоробило пошловатое высказывание Душечки, но он сдержал свои эмоции и очень серьезно спросил:

— Что случилось с Лье? Где она?

— У нее работа!

— Работа? Ночью?

— Ее выбрали, глупыш, а значит, появился хороший шанс.

— Шанс на что? — не понимал Михаил и вопросительно уставился на рядом лежащую женщину, лицо которой потускнело без красок. Она вдруг стала чистым холстом — обычной бабой, как Лукерья, совсем не интересной и не такой притягательной, как прежде. Будто бабочка вкарабкалась обратно в кокон и наблюдала сквозь него за происходящим. «Теперь я вижу — ты одна из них! Под яркой маской ты пуста и неинтересна!» — пронеслось в голове разочарованного Михаила. Он вдруг оценил истинную привлекательность Лье, и ему безумно захотелось ее обнять.

— Она ведь у нас совсем недавно, еще не оперилась, — откликнулась на его мысли Душечка. — Возможно, сегодняшняя ночь изменит ее жизнь в лучшую сторону, Лье переедет из своей убогой комнатушки в переулке в хорошие апартаменты рядом с кабаком.

— И что ей это даст? Помимо внешнего лоска? Чем она наполнит свои апартаменты? Холодом одиночества? — немного напряженно выплевывал молодой мужчина. Душечка вдруг подскочила, как еще живая рыба на раскаленной сковороде и виновато прошептала:

— Ты знаешь, я привыкла спать одна… Тебе придется перейти в гостиную.

— Там жутко неудобный диван. Я отодвинусь и не побеспокою тебя, — произнес он утвердительно и отвернулся. Заснуть ему было непросто, в его груди появилось маленькое горячее облачко, которое мешало дышать, — ревность. Ему вдруг стали представляться картинки, как его Лье лежит в постели с одним из тех богатеев, которые были в кабаке. Возможно, Душечка была права, и все, что нужно в жизни таким как эти танцовщицы — веселая разгульная жизнь с привкусом дорогого шампанского и сиянием ювелирных украшений. Блистать на помойке, в которую превратилась страна и отдаваться за горсть монет, чтобы превратить свое существование в веселый карнавал. Его цель была достигнута — он нашел свою мать под личиной чудовища, именуемого Черная моль. Что заставило красивую изящную женщину, клеймить своих подопечных, словно скот? Ведь очевидно, что Мадам — типичная хозяйка борделя, в них Михаил бывал в качестве посыльного, когда подрабатывал в лавке мясника и разносил свеженарубленные куски по основным заказчикам, часть которых содержали дома терпимости. Он не любил в них бывать, потому что там пахло грязью и отчаяньем. Это были безжизненные зоны города, в которых живые люди казались мертвыми. Единственное, что отличало заведение, в котором демонстрировали свое тело, а точнее — его продавали красотки Черной моли, — в них бывали очень богатые покупатели, а неприятные запахи тоски и опустошения устраняли с помощью дорогостоящего одеколона. Михаил с горечью подумал, что никогда не сможет наполнить жизнь Лье подобным шиком… Что он может ей предложить? Несомненно, больше, чем просто быть рядом: свое расположение, дружбу и… любовь. Книжную красивую любовь, о которой так не любила говорить Анна Львовна. Это чувство было больше и объемнее, чем просто плотские утехи. В эти мгновения, душа парила высоко над землей и переливалась всеми цветами радуги. Несмотря на сомнения, он готов был бороться за Лье и твердо для себя решил, что вытянет ее душу из этой липкой паутины, чего бы это ему не стоило.

Не став дожидаться утра, Михаил сбежал из дома Душечки. На проезд денег не было, поэтому он направился пешком. Замерзший человек торопливо брел домой, кутаясь в тоненький пиджак, который совсем не согревал. На улице стемнело, и совсем не было людей, словно все вымерли. Дни становились все холоднее, и чувствовалось ледяное дыхание грядущей зимы, которая была ненавистна человеку, выросшему на берегу моря. В размышлениях о совместном будущем с Лье он пропустил поворот в нужный переулок, и собрался было повернуть назад, но на пути перед ним выросла гора — здоровенный мужчина, который перекрыл собой проход.

— Извините, мне нужно пройти, — произнес в проброс Михаил, но человек не двинулся с места. Он что-то промычал и кивнул на одежду.

— Нет, даже не просите! — возмутился молодой человек. — Мне больше нечего надеть, эти лохмотья — все, что у меня есть!

Крепкая рука здоровяка прижала его к стене дома так сильно, что Михаил повис вдоль стены. Перед ним висело грозное бородатое лицо мужика, в планах которого было ограбление случайного прохожего.

— Василий, ты ли это, брат? — прокукарекал сдавленным голосом Михаил, на его глазах выступили слезы, но не от радости встречи — просто он не мог дышать, предплечье поклонника Лье передавило горло. Михаил вспомнил, что Василий был человеком глухим, и попытался жестами пояснить, что они в каком-то смысле знакомы. Здоровяк ничего не понимал, или отказывался понимать и Михаил почти отчаялся. Умирать не хотелось, но и идти без одежды тоже. Молодой человек вдруг осознал, что, если взмахнуть правой ногой, то она как раз войдет в промежность. Зная по собственному опыту (он зачем-то мысленно поблагодарил карлика Великана, за любезно предоставленный урок), что этот удар обезвредит на какое-то время Василия, а значит, будет время убежать и через несколько минут Михаил, как ни в чем не бывало, войдет в комнату Лье. И не расскажет ей об этом происшествии.

— Правда ведь она — хороша? — произнесла Лье, дрожа всем телом, когда он вошел в комнатку, — после просторных апартаментов Душечки лачуга на последнем этаже, в которой было сразу все — и спальня, и гостиная, и гардеробная — казалась еще меньше. Михаил с трудом отдышался после стремительного бега от хрипящего Василия. Перед его глазами было застывшее лицо, на котором было такое детское удивление, что его стало искренне жалко. И лишь звериный рык привел в чувства молодого человека, бросившегося со всех ног от места несостоявшегося преступления.

Лье, словно кошка, лежала, свернувшись калачиком, она занимала совсем немного места на тесной для двоих кровати.

— Правда ведь она — хороша? — повторила девушка слабым голосом.

— Кто? — уточнил Михаил, осторожно приближаясь к ней. Он чувствовал, что с ней произошло нечто гадкое, о чем ему знать не следует.

— Душечка. Она — самая красивая из нас… Ее часто хотят видеть мужчины в зале… просто видеть… Она может сидеть на стуле рядом, а потом забрать много денег и пойти спать в свою постель… Мне сказали, она тебя выиграла…

— Выиграла?

— Да, девочки спорили, у кого ты останешься спать… вытягивали карты и ей повезло… Тебя приволок этот жуткий карлик… прямо за ноги втащил к нам в комнату для переодеваний…

Михаил потрогал свою голову, поверхность которой была бугристая — теперь он понимал причину боли в голове и наличие нескольких шишек.

— Если бы у меня был ключ, я бы вернулся сюда и ждал бы тебя дома, — доверительно прошептал он, нависнув над кроватью. Она была очень бледна и немощна.

— Ждал бы дома… Как хорошо звучит! Скажи еще раз, пожалуйста…

— Я бы ждал тебя дома, не смыкая глаз и очень сильно беспокоясь. Я бы думал: где моя девочка? На улице холодно, а на ней это тоненькое платьице…

Лье вдруг захныкала как маленький ребенок. Ее всхлипывания были очень жалостливыми и до глубины души задевали Михаила, он не решался задавать вопросы о причине ее слез.

— Никак не могу привыкнуть к боли, — выдохнула девушка, сжавшись и став еще меньше. — Она обещала, что я привыкну, а я не могу привыкнуть…

— Кто обещал?

— Ангел смерти.

Молодой человек вскочил и сделал несколько шагов из стороны в сторону. Он злился, но не на нее, а потому что ощущал себя беспомощным, не зная, чем помочь страдающей от физических и душевных мук Лье.

— Черная моль, Ангел смерти, Великан! Это — словно часть фантазий больного сказочника! — проворчал он.

— Не говори так, Мишенька!

Он замер от того, что она впервые назвала его по имени.

— Я немного посплю. Мне так хочется спать… Ты только не уходи… Не оставляй меня совсем одну… У меня больше никого нет… Совсем никого… Кроме тебя…

Молодой мужчина поспешно скинул с себя пиджак и осторожно устроился рядом с ней на кровати, бережно приобняв, словно боялся нечаянно раздавить ее. Она ему казалась невероятно хрупкой в это мгновение, как китайская ваза Анны Львовны.

— Аккуратней, Михаил, эта вещь слишком непрочная, чтобы обращаться с нею небрежно!

Эта вещь была настолько тонкой и изящной, что у двенадцатилетнего Мишеньки начинали дрожать пальцы, когда он до нее дотрагивался. Больше всего его удивляло, как такую хлипкую вещь доставили из далекого Китая, ведь на глобусе эта страна была так далеко от Крыма. Мальчику строго-настрого запретили приближаться к этой святыне, но Анна Львовна лично расправилась с ней, превратив в тысячи осколков во время очередного припадка.

— Никто не должен управлять тобой — твоими мыслями, твоей душой и твоим телом! Ты сама выбираешь то, что тебя устраивает! — отчеканил шепотом Михаил. — Ты слышишь меня, Лье?

В ответ послышалось тихое сопение, она погрузилась в глубокий и очень тревожный сон. Михаилу не спалось, он сосредоточенно думал над тем, как подобраться к Черной моли. У него было много вопросов, но главной его целью было выцарапать мятежную душу Лье из лап самого дьявола.

Глава 5. Отчаяние матери

Михаил никак не мог встретиться с загадочной женщиной, которую он считал своей матерью. Она словно избегала его. В кабак «Очи черные» молодой человек входил беспрепятственно и даже был удостоен отдельного столика. Персонал к нему относился настороженно, не понимая, за что на юнца свалились такие почести.

— Мадам распорядилась, чтобы вы получали выпивку и еду, — произнес немного грубоватый, но все-таки женский голос буфетчика.

— А могу я ее увидеть? — уточнил он.

— Не могу знать. Мне сказано вас обслуживать. Другие инструкции я не получала.

Тело, облаченное в мужское одеяние, удалялось, а Михаил растеряно смотрел ей вслед. «Все-таки не получалА!» — отменил он мысленно и принялся с большим аппетитом поедать огромный кусок хорошо прожаренного мяса с румяной корочкой. Такого вкусного блюда он никогда не пробовал, поэтому не заметил как съел всю порцию, не оставив ни кусочка своей сожительнице. «Она всегда отказывалась от мяса!» — оправдывался он, собирая куском хлеба мясной сок. Лье пока не знала о том, что у него такая привилегия, потому что не появлялась в «Черных очах», а говорить об этом специально у Михаила не выходило. Танцовщица притворилась больной и в течение нескольких дней не выходила на работу. Мать революции лично навестила девушку, чтобы удостовериться, что она не лжет, но ее опытный взгляд раскрыл обман, несмотря на усердия и старания «больной».

— Я знаю, что с тобой произошло той ночью! Поэтому не стану сообщать Мадам о том, что ты симулируешь, — произнесла она перед уходом. На пороге комнаты женщина столкнулась с Михаилом и остолбенела, глядя на него.

— Я просто… зашел навестить ее! — оправдывался он, глядя на непроницаемую маску, которую Мать революции поспешно нацепила, чтобы скрыть замешательство. Молодой человек посмотрел через плечо уставившейся на него женщины и притворно весело спросил:

— Как ты, Лье?

— Не утруждайтесь! — бросила ему в лицо Мать революции, разоблачив плохого актера. Напуганный, словно ребенок, он попятился назад и вышагнул в коридор, чтобы выпустить злобную надзирательницу из клетки, в которой, забившись в угол, дрожал всем телом маленький зверек по имени Лье.

— Что теперь будет? — растерянно уточнил молодой человек, закрывая дверь, после того, как ветер революции стих, и шаги злобной дамы стихли на лестнице.

— Плевать! — зло процедила сквозь зубы девушка, добавив: — Ты принес вино?!

Михаил поспешно достал бутылку и поставил ее на подоконник. Он нашел себе временную работу — устроился к старьевщику, торговавшему всякой подержанной дрянью. Его труд заключался в том, чтобы находить тех, кто готов продать свои вещи за копейки. Отчаявшиеся люди несли последние пожитки, чтобы добыть хоть немного денег на дрова и хлеб, ведь погода портилась. В комнате Лье печки не было, она не обзавелась этой важной утварью, потому что надеялась к зиме перебраться в жилье получше. Любовники спали, прижавшись друг к другу, и крепко обнявшись, но этого было недостаточно. На помойке Михаил нашел простыню с кровавым пятном. Молодой человек не сразу прикоснулся к ней, мысленно убеждая себя, что в этом есть острая необходимость.

— Подумаешь, кровь! Эка невидаль! — проворчал он, сгребая испачканное полотно.

Разорвав чистые участки ткани на полоски, Михаил проклеил окно с помощью мыла.

— Где ты этому научился? — удивленно вопрошала девушка, с интересом наблюдая за его стараниями.

— Лукерья так делала, когда холодало. Там, где я жил, не было таких морозов как в Москве, — с грустью произнес он. — Теперь я понимаю, почему Наполеон проиграл войну в двенадцатом году!

— Кто? — удивленно спросила девушка.

— Неважно! Так вот, Лукерья заклеивала все двенадцать окон с помощью тряпок и мыла, и из щелей совсем не дуло.

— Двенадцать окон?! Так у вас были настоящие хоромы?! — восхищенно воскликнула Лье.

— Дом был небольшой… но очень светлый! У нас было четыре комнаты — побольше чем эта, конечно… И кухня… и гостиная… и еще помещение для купания.

— Комната для купания?

— Ну, да. Ее так называла Лукерья… там она меня мыла лет до десяти и стирала белье и одежду.

— Когда ты говоришь о ней, у тебя светятся глаза.

— Это был самый близкий мне человек из всех, кого я когда-либо знал! — с тоской произнес Михаил, отвернувшись к окну, стекла которого были теперь почти прозрачны — неумелые ручки нехозяйственной Лье попытались сделать их чистыми. Она немного помолчала, разглядывая нахмурившийся профиль возлюбленного, а затем тихо произнесла:

— А я?.. Близкий человек?..

Михаил внимательно посмотрел на нее, она была сосредоточена и ждала ответа, затаив дыхание. Он улыбнулся и ответил, что близость проверяется годами.

— Как утверждала Лукерья, для начала нужно съесть вместе пуд соли, а уж потом родниться! — весело заметил молодой мужчина.

— Да, судя по твоим рассказам, она была очень мудрым человеком, — задумчиво отозвалась Лье, откинувшись на подушку.

Без специального освещения почти пустое помещение кабака выглядело очень мрачным, почему-то Михаилу чудилось, что в нем пахло слезами и тоской. Это была едва уловимая вонь гниющих душ, завуалированная дорогими ароматами. Ему принесли тарелку горячей рыбы с картофелем, которая приятно пахла укропом. Желудок ответил кряканьем, предвкушая вкусную свежеприготовленную пищу. Он смаковал каждый кусочек, вспоминая свое детство. Ребенком он воротил нос от рыбных продуктов. Прозрачные мертвые глаза пугали маленького Мишу и как его не убеждали, что продукт этот очень полезен, он решительно отказывался от его употребления в пищу.

— Зачем вы ее спрашиваете? — строго спросил женский голос, заставив Михаила от неожиданности выронить вилку. К столику подошла Мать революции. Она застыла в ожидании ответа. Молодой человек лишь растеряно пожал плечами, уставившись на нее, словно провинившейся карапуз, взявший без спроса конфеты. Женщина чуть склонилась к нему и прошипела:

— Не вам искать встречи с этим человеком. Она знает о том, что вы здесь бываете, и если сочтет нужным — пригласит вас к себе.

От пронзительного взгляда женщины ему стало не по себе. Молодой человек с трудом проглотил кусок, застрявший в горле. Дама любезно придвинула к его руке стакан с пивом, который он мигом осушил и тяжело выдохнул, чувствуя легкое облегчение.

— Я не знаю ваших правил и возможно действительно немного навязчив, — извинительным тоном произнес Михаил. — Я не преследую каких-либо корыстных целей… Хотя нет, лгу… Преследую! Я должен ее увидеть! Должен… Понимаете меня?

Голос его дрогнул, и это выдало сильно мгновение, с которым ему так и не удалось справиться. Он замолчал и нахмурился, понимая, что стену отчуждения преодолеть ему не под силу. Мать революции стояла неподвижно и словно чего-то ждала. Вдруг Михаил почувствовал жар по всему телу и торопливо начал расстегивать верхнюю пуговку рубашки. Облик женщины, стоявший рядом, начал расплываться перед его глазами, и он лишился сознания, упав на чьи-то цепкие руки.

Молодой мужчина пришел в себя на койке, стоявшей в комнате, похожей на больничную палату. Первое, что он почувствовал — злость и ярость, потому что устал передвигаться по Москве в отключенном состоянии и оказываться в различных неизвестных местах. Молодой мужчина попытался вспомнить то, что видел в последнюю минуту, перед тем как уйти в забытье и к его отвращению, это был портрет желтого вытянутого лица с недовольной складкой вместо губ. «Ах, да! Пиво! Это она подала мне стакан и наверняка подсыпала туда что-то! Старая отвратительная жаба! Мерзкая ведьма!» — гневался он мысленно. В его фантазийную экзекуцию вмешалось чье-то кряхтение — в комнате Михаил был не один. Молодой мужчина повернул голову и обнаружил, что в изголовье его кровати на маленьком стульчике сидел знакомый его паху карлик.

— Это ад? — произнес очнувшийся пациент при виде ненавистного гнома для чего-то наряженного в крохотный больничный халат. Тот только недовольно вздохнул и, не произнеся ни слова, торопливо посеменил к двери, в которую ударил несколько раз, после чего она медленно открылась и в палату вошла медсестра с лицом незнакомки, когда-то приезжавшей в счастливый домик на море.

— Я сошел с ума! — констатировал Михаил и зажмурил глаза, но, открыв их, увидел ее огромные черные глаза, излучающие нежность, совсем близко.

— Мне сказали, ты меня искал, — мягко произнесла Лидия Андреевна.

— Как это все… волнительно! — прошептал он немного напугано. — Я запутался… И ничего не понимаю…

За пределами изолированной комнаты с тяжелой дверью, похожей на палату, находилась обычная квартира. В ней было несколько спален для персонала, а также просторная столовая. Все трое сидели за столом и долго молчали. Михаил сидел напротив Лидии Андреевны, низко опустив голову. На ней было простое темное платье в пол и белый фартук, на нагрудной части которого был вышит крест, но не красного, а черного цвета. Волосы ее были аккуратно собраны на затылке без привычного головного убора. Рядом с ней сидел карлик и без стеснения рассматривал «пациента», которого кто-то переодел в пижаму.

— Какая странная встреча, — выдавил, наконец, Михаил, понимая, что проводить время в молчании — слишком тягостно.

— Отчего же? — улыбнулась она. — Чудесная встреча. Я счастлива видеть тебя! Ты жив, здоров — это великая радость!

При Великане было говорить неловко о личных вещах. Молодой человек нервно ерзал и все время посматривал на его невозмутимую рожу. Затем, кивнув на него, вежливо уточнил у женщины:

— Нельзя ли ему удалиться? Я бы хотел поговорить с вами наедине!

— Это не положено, Мишенька, — добродушно ответила она. Великан ухмыльнулся, раздувая свое крошечное превосходство до гигантских размеров.

В комнату неспешно вошла женщина с подносом в руках. Она выглядела весьма необычно из-за черной повязки скрывающей один глаз (или отсутствие его). «Пиратка», — подумал Михаил, и дама резко повернула голову в его сторону, вопросительно вздернув брови.

— Она читает чужие мысли, Мишенька, — прошептала доверительно Лидия Андреевна. Он испуганно уставился на женщину, которая своим единственным глазом пристально взирала на него. В это мгновение в его голове хлынул поток мыслей, и сдержать прорвавшуюся дамбу никак не получалось. Молодой мужчина думал о том, что было бы чудесно снова оказаться ребенком и как прежде жить, словно комнатное растение, радуясь восходу и закату, новому дню и пресной каше, приготовленной заботливыми руками Лукерьи. Ему было невероятно страшно, потому что он не понимал, что происходит, и к чему ведет весть этот спектакль. Дама с подносом вновь начала движение вокруг стола, выставляя чашки для чая. Возле него она на мгновение задержалась, в связи с чем «пациент» почувствовал легкое покалывание в кончиках пальцев рук и очень заволновался. Мысли молчали, благодаря серьезным усилиям, но нарастала тревога. Никто не произносил ни звука, снова повисла давящая тишина, и не в силах больше ее терпеть Михаил выпалил:

— Анна Львовна умерла!

— Бедная, бедная Анна, — выдохнула «медсестра» с печальной улыбкой. — Славная была женщина… добрая… отзывчивая…

«Колдующая» у стола «пиратка» разлила чай по трем кружкам и к каждой приставила по маленькому блюдцу с вареньем, на середину стола она поставила блюда с сушками.

— А Лукерья ушла «делать революцию»! — произнес со смешком Михаил, снова нарушив тишину.

Раздался грохот — из рук «пиратки» выпал поднос, а вместе ним — уже пустой чайник, он тут же разлетелся на мелкие кусочки. Женщина на мгновение замерла, оценив разрушения, после чего поспешно удалилась с громкими всхлипываниями.

— Аккуратней, Мишенька, со словами! При ней не стоит произносить ничего подобного. Здесь бывают люди… как бы это сказать… надломленные! Ты слышал о Черном кресте?

— Эта организация помогает анархистам?

— Тем людям, с которыми власть обошлась несправедливо. Мы протягиваем руку всем, независимо от их политических взглядов. Переваренные временем, они остаются у края и всего лишь хотят преодолеть страх, забыть о тех ужасных вещах, с которыми им пришлось столкнуться. Ты даже представить не можешь, как трудно вернуться к обычной жизни после всего этого — приговоров, тюрем, каторги.

Лидия Андреевна отпила чай и погрузилась в раздумья, карлик грыз баранки и лакал варенье из блюдечка, будто кошка. Из-за неуместной шутки Михаила разговор вдруг стал слишком серьезным. Он не знал, как повернуть его в новое русло и поговорить о том, что его действительно интересовало. Молодой человек сделал несколько глотков уже остывшей жидкости и с усилием произнес:

— Это правда, что вы — моя мать?

Он был готов к отрицательному ответу, потому что знал: Анна Львовна была больна и вполне могла отпираться от факта появления в ее несовершенной жизни незаконнорожденного ребенка. Лидия Андреевна даже не смутилась, услышав этот вопрос. Она спокойно уточнила, что даст ему правда?

— Я перестану чувствовать себя бесконечно одиноким! — прошептал Михаил, и из его глаз выкатились две крупные слезы. Его печаль была понятна этой женщине. Она выразительно посмотрела на карлика, и тот, ничего не говоря, спрыгнул с высокого стула и уковылял вслед за «пираткой», наступая на осколки, которые скрипели под его малюсенькими ботинками.

Лицо Лидии Андреевны изменилось, помрачнело. Так бывает: в ясную погоду на небе вдруг ни с того, ни с сего появляются тучи, и с небес начинает лить вода, светлый день вмиг становится мокрым и пасмурным. Теперь перед ним сидела не миловидная медсестра с мягкими притягательными чертами лица и удивительными черными глазами, из которых струилась нежность, а кто-то другой — незнакомый, отчужденный и закрытый на сто замков.

— Что ты знаешь о своей матери? — спросила «медсестра» немного взволновано.

— Она была самой красивой женщиной, которую когда-либо мне приходилось встречать, — тихо произнес Михаил, вспоминая их последнюю встречу. Тот момент, когда ее лик нежно озаряли лучи засыпающего солнца, стал талисманом молодого человека, решившего однажды разыскать свою мать.

— Каково это — узнать, что ты имеешь родство с другим человеком, а не с тем, кто тебя растил? — произнесла Лидия Андреевна задумчиво. Ее отстраненность немного настораживала Михаила, и он решил во что бы то ни стало растопить лед между ними.

— Анна Львовна всегда была строга со мной. И запрещала касаться ее. «Расстояние, Михаил, рас-сто-я-ние!» — твердила она. Я называл ее мамой, когда был совсем маленьким, а потом пару раз стоял в углу за подобные проступки, обращался к ней «тетенька». Я не знал, что это может выглядеть как-то ненормально, потому что не видел других примеров семей, а в книгах, как утверждала Анна Львовна, — одни лишь выдумки. Эта женщина для меня была учителем — человеком, который зажег лампадку разума в моей пустой голове, — улыбаясь, произнес молодой человек, вдруг вспомнив долгие уроки, которые ему казались поначалу ужасно занудными, а затем, чтобы не свихнуться от скуки, он начал внимательно слушать ее рассказы и почерпнул из них много интересного. Часто, играя на берегу моря, он представлял себя одним из героев, о которых она повествовала. Еще с детства, будучи малообщительным человеком, Анна много читала, поэтому была очень развита и с удовольствием делилась своими знаниями, которые почерпнула не только в Институте благородных девиц, сколько из различных источников — многочисленных книг в огромной библиотеке отца. Когда это «богатство» в кожаных переплетах сжигали мужчины в военной форме, вошедшие в их дом ночью, с ней случился первый нервный приступ. Мудрость великих писателей тлела, а ее семью расстреливали во дворе их дома. Анна потеряла сознание до того, как пуля попала в нее и она чудом осталась жива. Благодаря болезни она почти не помнила о той злосчастной ночи и часто путалась, чью семью, в какое время расстреляли — ее или двоюродной сестры Лидии.

— Она была забавной женщиной, — холодно подметила «медсестра», сопротивляясь теплым воспоминаниям. — Забавной, но бесполезной.

— Мне кажется, Анна Львовна любила меня… по своему, но любила. Выражала свои чувства, как могла!

Михаил вспомнил, как в детстве она запрещала ласкаться — ее тонкие прохладные руки, брезгливо отталкивающие ребенка, жаждущего простого человеческого тепла.

— Немедленно прекрати! Ты же не кошка! — взвизгивала она строго и вновь принималась читать, делая вид, что не замечает обескураженного радом стоящего мальчишку.

— Теплом со мной делилась Лукерья, — с тоской добавил Михаил. — Иногда я хотел, чтобы она была моей матерью. Тогда бы она могла быть просто счастливым человеком, и в ее голове не было бы всей этой революционной дури!

Лидия Андреевна восприняла его слова близко к сердцу, словно он говорил о ней. Она резко встала и жестом показала о прекращении беседы, жалуясь на то, что ей стало дурно.

— Я оставлю тебя у нас. Отдыхай. Мы переговорим утром! — отрывисто отчеканила она, после чего покинула столовую. Михаил остался в одиночестве и долго смотрел в пустой проем, в котором растворился изящный силуэт Лидии Андреевны. Эта женщина казалось ему весьма странной и загадочной. Она так и не ответила на его главный вопрос.

Глава 6. Жертвы переворотов

— Мишенька, если бы ты знал каков мой путь… Как он труден и сколько на нем преград, — прошептал теплый женский голос ему на ухо. Молодой человек с испугом открыл глаза, уставившись в стену. Он снова сросся с кроватью, чувствуя, как тяжелы стали руки и ноги, почему он боялся оборачиваться, будто увидит позади себя что-то ужасающее… После странного застолья по требованию карликового командира по имени Великан, он вернулся в палату и снова стал пациентом странной квартиры, принадлежавший, как он понял, организации «Черный крест». Он не думал о предназначении этого места — это его совсем не интересовало. Не думал, как странно выглядит комната с единственной кроватью, из которой сложно выбраться самостоятельно. Молодого человека интересовала черноглазая красавица, которая, теперь он был в этом точно уверен, приходилась ему настоящей матерью.

Лидия Андреевна аккуратно улеглась на край кровати рядом с ним, прижавшись к его спине, бережно обняла и уткнулась носом в его мягкие волосы.

— Я не хочу, чтобы она нас слышала. Это опасно! — доверительно произнес ее голос.

— Кто? — испугано уточнил Михаил и в это мгновение в его воображении возникли несколько портретов: женщины в вуали, Матери революции и «пиратки». Кто-то из этих дам, а возможно все три, могли нанести ей вред.

— Я не хочу, чтобы наш разговор подслушала Черная моль! — выдохнула Лидия Андреевна и ее рука вцепилась в рукав пижамы молодого человека.

— Разве она здесь? — подскочил молодой человек и обвел взглядом пустую комнату, в которой, кроме них двоих, никого не было.

— Она везде. И это небезопасно! — прошептала она, дрожащим голосом. — Ах, Мишенька, как же я мечтала прижать тебя по-матерински к себе и никогда не выпускать из объятий. Я ведь могла себе позволить поездки не так часто, как хотелось… и только с ее позволения…

— С позволения Черной моли?

— Не произноси ее имени. Иначе быть беде!

— Хорошо… Но почему она имеет такое влияние?

Лидия Андреевна рассказала о том, как впервые скрестила шпагу с революцией в далеком пятом году, с того момента начались ее муки, на которые она обречена до самой смерти.

— Я верила в новое будущее страны, надеясь, что идея сделать всех равными найдет отклик в умах и сердцах людей. «Как бы было здорово, если бы все были счастливы!» — думала я. Своими мыслями я поделилась с отцом, но он лишь рассмеялся в ответ…

— Пойми, деточка, равенства не может быть. Если необразованному человеку дать в руки власть — все пойдет крахом: все ценности, создаваемые веками! Кто-то должен управлять страной, а кто-то держать в руках плуг!

— Но у всех должны быть равные шансы! — упрямо твердила юная Лида.

— Равные шансы на что?

— На все! В том числе и управлять страной.

— Ты говоришь глупости, ребенок!

Двенадцатилетнюю Лидию исключили из учебного заведения за взгляды, противоречащие принятому уставу. Начитавшись брошюрок, которые распространяли «люди нового времени», юное создание сделало свои выводы, воспринимая назревающую над страной грозу, как спасение. «Пусть бушует стихия, сотрясается земля, прольется дождь, и тогда появятся ростки новой жизни!» — твердила она, слушая своего учителя-студента, который за скромное жалование обучал девочку общим дисциплинам, но вместе с этим тайно рассказывал дочери камергера о том, как прекрасна революция.

— Еще тогда, до твоего рождения, я поняла, что цель переворотов — не благо людей, а возможность заполучить власть тем, кто этого не достоин. Изначально я думала иначе, но потом поняла, что ошиблась… И мой отец был в чем-то прав… Я хотела уберечь тебя от грязи, потому что все это — грязь. Слышишь, Мишенька? — с волнением уточнила она, и когда он кивнул, подтвердив, что во внимании, продолжила:

— Когда-то мне пришлось пойти на отчаянный шаг — заключить сделку с человеком, который обещал уберечь мою семью от расстрела. Я узнала, где он живет, и решилась сделать все, что он пожелает, ради моих родных. Я разделась прямо на пороге его комнаты, в которой он жил, и умоляла оставить нас в покое… Он провел меня в свою спальню и воспользовался тем, что я предложила… Я их не спасла… Отца, маму, двух братьев расстреляли, а я осталась совсем одна, без средств к существованию, на улице, наш дом отобрали… Отец моей сестры Анны приютил меня, но ровно до того момента, пока не округлился мой живот. Я носила под сердцем тебя… Снова было бродяжничество! Я хотела покончить с тобой, но меня спасла Надежда — она была анархисткой и сказала, что поможет мне… Эта женщина делала чудесные бомбы, которые при скоплении народа могли ранить только одного человека — того, кто держал ее в руках… На одной из них Надежда сама подорвалась — не сумела передать в нужные руки. При попытке обезвредить механизм ей вышибло глаз, и теперь она до конца жизни будет ходить в повязке. Она направила меня и научила служить не людям, а идее… У меня не было выбора… Я присоединилась к их движению и научилась делать бомбы… Мой растущий живот очень пригодился — с тобой меня везде пропускали, и я могла пронести все что угодно в любое место. Даже самое охраняемое. Несколько раз ты спасал меня (и как ты чувствовал щекотливые моменты — ума не приложу). Ты расталкивал меня изнутри, заставляя покинуть опасное место, и таким образом уберег от нескольких взрывов. Началась революция, и во мне остро нуждались мои товарищи. Одна из анархисток была в прошлом акушеркой, она преддожила вызвать роды — знала секреты. Ты родился, но оставить тебя рядом я не могла. Мы жили в маленькой квартирке группой больше двадцати человек. Там же был цех, точнее крошечный угол по изготовлению бомб для охоты за угнетателями. Я разыскала свою сестру Анну — она была единственным человеком в мире, к которому у меня было хоть малейшее доверие, а еще нас связывала родственная связь. Тогда уже были первые симптомы душевного расстройства, Анна начала бояться выходить на улицу и ее семье это показалось ненормальным. Так сестра оказалась в психиатрической клинике… Я устроила ей побег и отправила вас троих в Крым. Лукерья тоже была анархисткой. Ее считали бедовой. Все дела, на которые ее брали в помощь, — проваливались. Революция стала ее жизнью, но вот служить ей полноценно невезучая девушка не могла. Потеряв смысл жизни, она хотела застрелиться, но я ее уговорила отправиться с Анной и с моим маленьким сыном в Крым. «Почему я должна соглашаться?» — спросила она меня. «Потому что ты сможешь воспитать настоящего революционера» — обнадежила я ее. Тот чудесный дом принадлежал нашей семье. О нем никто не знал. Камергер хранил там свои секреты — огромный архив, в котором было много любопытных документов и сопроводительных записок к ним. Мой отец собирал картотеку на людей, которых знал. Если бы все это вскрылось, каторга стала бы самым мягким наказанием для них. Я все сожгла… Я поклялась, Мишенька, что несмотря на расстояние, я все равно буду заботиться о тебе… и я сдержала обещание… Ведь так?! Ты — чистый мальчик, ты — святой. Умоляю тебя, возвращайся пока не поздно в Крым! Забудь обо всем этом ужасе… И найди покой души на берегу моря!

Сердце Михаила сжалось. Она шептала и шептала в его ухо, не замолкая до самого утра, рассказывала о своей жизни и о своих мечтах.

— Если бы я могла жить по-другому, я бы все изменила… Прости меня, прости… И прощай, Мишенька! Не нужно меня искать, слышишь? Не нужно меня искать! — произносил ее голос напоследок, и он почувствовал, как тонкая игла вошла под кожу руки.

— Опять, — выдохнул молодой мужчина безысходно, погружаясь в забытье. Его интересовал только один вопрос: где он окажется на следующий день?

Михаил с опаской открыл глаза: все вокруг было в светлой полупрозрачной ткани, а в углу держала свечи обнаженная фарфоровая парочка — он находился в спальне Душечки. Хозяйка дорогих апартаментов сидела рядом с ним на кровати и читала какой-то глупый роман, заметив, что ее гость начал шевелиться, радостно захлопала в ладоши, отшвырнув книгу в сторону, бросилась к нему на шею, но он предупредительно выкинул руку, чтобы избежать бессмысленных лобзаний.

— Наконец-то ты пришел в себя! — ласково произнесла женщина, проведя по его обросшей щетиной щеке.

— Почему я здесь? — удивленно спросил Михаил, вращая глазами, словно безумец.

— Какой ты смешной! — закудахтала Душечка, взъерошив его волосы. Его недоброжелательный взгляд вызвал у Душечки беспокойство, она отсела подальше — почти на самый край кровати со стороны выхода из спальни и, поправив маленький кружевной халатик, звонко произнесла:

— Раз ты в сознании, может, поужинаем?

Он рассматривал ее одежду, которую девица нарочито теребила, словно желала акцентировать на ней внимание. Одеяние ей явно было не в пору — мало. Нечто подобное носила Лье в те счастливые дни, когда они жили вместе в маленькой каморке с узкой кроватью. Теперь это казалось воспоминанием из далекого прошлого… или даже вымыслом — в чем, собственно, его и пытались убедить. Все происходящее казалось странной нехорошей игрой, которая с первых минут начала надоедать ему.

— Где Лье? — спросил он хрипло.

— Лье? Странное имя… Собачье?

— Ты издеваешься?! — воскликнул Михаил и попытался встать, но силы покинули его. — Это нехорошая шутка.

— О чем ты, мальчик мой?

— Где моя одежда? — настойчиво уточнил молодой человек, понимая, что лежит абсолютно голый. На нем не было даже пижамы, в которой он засыпал в палате «Черного креста» после встречи со своей матерью.

— Я выбросила эти лохмотья. На них смотреть было невозможно. И, прости меня конечно, но они пахли так, словно в них умерло сто человек по очереди.

— Лохмотья? — злился Михаил.

— Ты же сам свалился на мою машину, а я тебя загребла к себе. Сюда тебя втащил водитель. Это же элементарно!

— Умные слова тебе не идут! — грубо ответил он, вскочил с кровати и торопливо вышел из спальни. Все в этой квартире было, как в тот день, когда он очнулся в первый раз после того, как побывал в логове Черной моли — в кабаке «Очи черные»: стоял диван, были обои с полосками и шторы, висели огромные зеркала в золоченых рамах.

— Женщина в темной вуали… разговор… карлик, — шептал он. — Но это было тогда! А после было столько всего… Заболела Лье… Я встретился с матерью…

Молодой мужчина уставился на свои руки — на них были маленькие багровые точки — следы от уколов.

— Наркотик! Они вкололи мне какой-то наркотик, а теперь хотят меня одурачить! — продолжал он свои размышления, усевшись на неудобный диван, на котором когда-то очнулся после встречи с Черной молью.

— Это она все подстроила? Черная моль? — вскричал он так громко, словно желал, чтобы вся Москва услышала его возмущение. Застывшая в проеме двери Душечка натянуто улыбалась, но подойти к нему не решалась. В ее округленных глазках был страх и легкая паника.

— Я задал вопрос! — злился Михаил.

— Я никак не могу взять в толк, о чем ты бормочешь!

— Зачем ты лжешь про Лье? Тебе приказали не говорить о ней?! С ней что-то произошло? Что-то страшное…

— Никакой Лье не существует, это плод твоей фантазии, дорогой! — произнесла плаксивым голосом Душечка и начала аккуратно тереть свои виски и закатывать глаза, демонстрируя усталость.

— Лье привела меня в «Черные очи»… Тогда еще вошла Мать революции и сказала, что в зале Мадам… А потом Великан ударил меня в пах…

— Слышал бы ты себя! Я не понимаю, о чем ты говоришь! — возмутилась Душечка, но Михаил улавливал в ее голосе нотки фальши.

— Я подобрала тебя на улице, потому что ты чуть не свалился под колеса моего автомобиля. Ты был в очень плохом состоянии, гораздо худшем, чем казался на первый взгляд. Мне пришлось вызвать доктора. Ничего не помогало и он начал делать уколы…

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — прервал ее Михаил, теряя терпение, после чего встал и медленно приблизился к Душечке, прошептав:

— Просто знай, что если с Лье что-то случилось — я покалечу тебя, ты меня слышишь?! Я сорву с твоей спины кусок кожи, на котором выжжена бабочка и прибью его гвоздем тебе на лоб, предварительно обрив тебя наголо!

Его безумный взгляд напугал женщину, и она начала отступать. Михаил припер ее к стенке, передавив предплечьем горло, бесконечно повторяя один и тот же вопрос:

— Где Лье? Просто ответь и все прекратиться! Где она?

Глаза ее таращились, она напоминала умирающую рыбу, которую вышвырнуло на берег коварное море.

— Великан, — прохрипела она, закатывая глаза. Кто-то свистнул за спиной душителя, он оглянулся и увидел ненавистного карлика. В руках у него была дубина, и он со всего размаха треснул по коленям Михаила, тот потерял равновесие и повалился на пол, отпустив закашливающуюся женщину, которая с одышкой вбирала воздух. В маленькой ручке уродца, как по волшебству возник шприц, и уже через мгновение Михаила словно пригвоздило к полу, он не мог пошевелиться.

— У него открыты глаза! — испуганно произнесла Душечка.

— Надо снова увеличить дозу. Это количество его уже не берет!

Глава 7. Святая Душечка

Прошло почти два месяца странной «болезни», которую искусственно создали Михаилу, навязав новую правду: все, что случилось с ним после того, как он упал в голодный обморок, — плод больной фантазии. Чтобы сохранять сознание, Михаил пошел на «сделку» — признал, что Лье не существовала, чем порадовал своих надзирателей — Душечку и Великана. Его навещал врач — смешной худощавый еврей, с маленькой седой бородкой и блестящим пенсне. У него были всегда холодные руки, которые он растирал перед тем, как коснуться пациента.

— Я в юности тоже любил фантазировать. Бывало, возьму да и улечу хоть на Луну! Родители смеялись надо мной, а я злился, потому что верил, что когда я засыпаю, то перемещаюсь! — приговаривал доктор, зная о ситуации Михаила, но только в том варианте, в котором ему преподнесли его «тюремщики».

— Я могу покинуть этот лазарет? — подавлено уточнил он у пышнотелой девицы, которая в последнее время стала для него сиделкой, создающей надлежащий уход и выполняющей любые прихоти, которых у него почти не было. Иногда Михаил просил что-нибудь ему почитать, дабы отвлечься от мрачных дум и часто требовал рыбу, желая подсластить свои печальные будни вкусом детства. Она удивилась простому вопросу и явно не знала, как на него ответить, поэтому, заикаясь, проблеяла:

— Конечно… Ты же не пленник… и можешь передвигаться… наверное…

— Мне нужна одежда!

— Да, да! Я что-нибудь достану. Прямо сейчас!

Душечка торопливо оделась и выскользнула из квартиры. Он встал у окна и наблюдал за тем, как она пересекла дорогу и скрылась за дверью под вывеской «Черных очей». Усмехнувшись, Михаил вернулся в спальню и улегся в ожидании. Это была странная шарада, в которой ему еще придется разобраться. Теперь у молодого мужчины появилась новая цель: раздавить Черную моль, которая лишила его матери и возлюбленной. В его жилах кипела жажда мести за горе, принесенное людям, которых он, кажется, любил.

Душечка пришла спустя час. Она была немного пьяна и в очень хорошем настроении. Танцовщица привела с собой подругу, которая принесла здоровенную корзину с провизией, она все время таращилась на Михаила и глупо улыбалась. Очень отдаленно она напоминала Лье: была почти мальчишеского телосложения с темными коротко обстриженными волосами. «Дурная подделка», — отметил мысленно молодой мужчина, разглядывая платье — в похожем была Лье в момент их встречи.

— Это Лия, — отчетливо и очень значимо произнесла Душечка.

Обе женщины стояли по стойке смирно возле кровати. Михаил небрежно откинул простыню и встал напротив гостьи абсолютно голый, учтиво произнеся:

— Позвольте вас поприветствовать, мадмуазель.

Девушка, которую представили Лией, так опешила, что выронила из рук корзину и еда рассыпалась по полу. Вкусно запахло мясом, и Михаил тут же рухнул на пол и принялся поедать еще теплое блюдо, словно дикарь. Дамы переглянулись, не понимая, как реагировать на его поведение.

— Я хотела обратить твое внимание, что Лия очень похожа на ту девушку, которую ты описывал, — деликатно произнесла хозяйка квартиры, которая в последнее время благодаря присутствию Михаила чувствовала себя не дома. — Пока ты болел, она приходила и даже несколько раз сидела у твоего ложа…

— Да, я понял, — выдавил он через набитый рот. — Мое сознание улучшило образ и воспроизвело несколько чудесных ситуаций, которых на самом деле не было! В том числе, и потрясающие моменты занятий любовью. Вы когда сидели у моего ложа, случайно не запрыгивали на меня, Лия? Не развлекались в свое удовольствие, пока я был в забытьи?

Девушка замотала отрицательно головой.

— И имя у вас созвучное: Лия — Лье! — делано удивился ужинающий с пола человек. — Ох уж эти болезни, чего только не придумает воспаленный мозг! Лье — разве могут так звать человека?

Гостья снова замотала отрицательно головой.

— Вы, наверное, тоже думаете, что я сошел с ума, и мне — самое место в психиатрической лечебнице! — начал размышлять он, вытирая жирные руки о тонкую простыню из очень дорого материала, под пристальным вниманием Душечки, готовой упасть в обморок при виде подобного варварства. Она прикусила нижнюю губу, с трудом сдерживая истерический всплеск.

— И ведь правда сумасшедшие: придумать себе женщину, влюбиться в нее и желать видеть ее рядом до самой смерти! А на самом деле ее никогда не существовало, как утверждают все вокруг. Она не появлялась на сцене кабака… Никогда не было такой танцовщицы, заклейменной Черной молью… Рабыни, по глупости продавшей душу дьяволу, при этом желающей быть сытой и согретой, но не знающей о последствиях сделки — ей приходилось исполнять самые извращенные прихоти богачей, после которых она восстанавливалась сутками, неделями, возможно даже месяцами! И наши чувственные ночи — всего лишь часть моих снов, таких правдоподобных, что по сей день, если закрыть глаза я помню ее голос, ее запах и маленькую родинку на правой ключице, — произнес Михаил дрогнувшим голосом. — Лье, я создал тебя как художник свою музу и теперь мне придется чахнуть в плену моих фантазий до того момента, пока мое сердце не остановится!

Он закрыл ладонями лицо и сидел так несколько минут. Затем поднял лицо к девушке, чтобы извиниться за этот концерт и был удивлен — небездушное существо откликнулось и заливалось горючими слезами. Поймав выразительный взгляд Душечки, она выскочила из спальни, спустя несколько мгновений входная дверь захлопнулась. Хозяйка квартиры стояла с открытым ртом, не зная, что сказать, затем, опомнившись, звонко уточнила:

— Ты поужинал? Можно убирать?

— Где моя одежда? — грубо рыкнул Михаил, глядя с отвращением в глаза, переполненные фальшивой радостью.

— В гостиной на диване, — проблеяла Душечка, сделав несколько шагов в сторону, чтобы проем двери был свободен. Он торопливо вышел из спальни.

Костюм из плотной коричневой ткани очень шел молодому мужчине. Михаил долго рассматривал себя в зеркале, понимая, что это — первые дорогие вещи в его гардеробе за время проживания в Москве и при том абсолютно новые. Лакированная обувь была слегка маловата, но смотрелась очень изящно. Эстетичный вид портила отросшая борода и немного впалые глаза, выдающие хандру. В комплект входила белоснежная рубашка и теплое пальто, отделанное мехом.

— Откуда это все?

— Это подарок! — произнесла хозяйка квартиры, небрежно пожав плечами.

— Подарок?! От кого?

— От Черной моли, — мрачно отозвалась Душечка. От ее мягкости не осталось и следа. Грим на лице потускнел, а глаза больше не светились. Алкоголь, словно снял скорлупу фальши с ее лица. Она больше не притворялась и вдруг очень тихо произнесла, перед этим боязливо обернувшись назад, будто в ее квартиру мог кто-то войти против ее воли:

— Беги, Миша! Куда-нибудь далеко-далеко, чтобы ее бесконечно-длинные руки не дотянулись до тебя… Мы все стоим в очередь в ад, и этого уже не изменить… Просто настанет момент, и мы войдем в страшную пасть бездны…

Она еще долго сокрушалась по поводу своего неприглядного будущего и несла откровенную чушь, приправленную пузырьками шампанского. Михаил ее не слушал. Он смотрел на свое отражение в зеркале и чувствовал, как от его сердца отделяется мрачная тень. Его лицо менялось, от мягкого добросердечного Мишеньки почти ничего не осталось в загрубевших чертах.

— Как подобраться к Черной моли? — спросил он резко, бесцеремонно прервав журчание никчемных умозаключений.

— Что?! — очнулась Душечка. — С ума сошел?! Я тебе советую бежать, куда глаза глядят, а ты хочешь постучать в преисподнюю!

— Зачем тогда это все? — произнес он, небрежно проведя по приятной ткани пиджака.

— Ты не понял?! Со стороны это выглядит, как широкий жест, но на самом деле она тебя купила!

— Зачем ей делать широкий жест, если мы даже не знакомы? — уточнил Михаил, деловито скрестив руки на груди. — Ведь согласно твоей истории, все, что я помню, — болезненный бред. Не было ни крошки Лье, ни Черной моли!

— Ты все знаешь! Не мучай меня, я умоляю! У меня нет больше сил врать тебе!

Молодой человек нахмурился. Он понимал, что, приоткрыв завесу правды, Душечка серьезно рисковала. Несмотря ни на что, он считал эту миловидную пустышку неплохим человеком, и не желал ей навредить. Душечка скуксилась и какое-то время тревожно покусывала губки, принимая какое-то решение. Безысходно вздохнув, чуть пошатываясь, она проследовала к дивану и, усевшись, молча размышляя еще какое-то время. Михаил терпеливо ждал, надеясь, что этот маленький трагический спектакль принесет хоть какие-то плоды, и он удостоит старания трагической актрисы аплодисментами.

— Это одежда в долг, — произнесла она сдавленным голосом. — Однажды она попросит тебе что-нибудь сделать для нее… Что-то мерзкое и отвратительное… такое, что оставит след в твоей судьбе, а возможно даже и на теле! То, что будет сниться тебе по ночам и заставит рыдать, как младенца… То, что изменит тебя навсегда, и ты никогда не сможешь стать прежним…

— Звучит зловеще, — задумчиво произнес молодой мужчина. — Крепко она вас держит! Но не забудь одну вещь: все мы — всего лишь люди. И Черная моль — не исключение!

— Ты в этом уверен?

Кривая усмешка исказила лицо Михаила. Он не боялся таинственной женщины под вуалью, потому что для него она не была легендой или мифом. Обычная убийца, которая, желая доказать свое превосходство над другими, свершает «темные» дела чужими руками. Грозная барыня, порабощающая неуверенных и отчаявшихся людишек, готовых лизать пятки за кусок хлеба. Потеряв Лье, Михаил сделал вывод, что самая главная потребность человека — быть не одному. В этом нуждается зверек, живущий внутри каждого, — душа. Но есть два фактора, которые превращают зверька в чудовище — власть и деньги. Продав себя или возвысив над другими, человек паразитирует, заставляя заболевать тех, кого он подчиняет и это может перерасти в эпидемию! Что дала революция людям? По мнению Михаила — ложные надежды! Больше он не верил ни во что, и мог рассчитывать только на одного человека — на самого себя.

— Мне нужна простая одежда, самая обычная! Ты можешь ее достать? — произнес мужчина, поспешно раздеваясь.

— Что… что ты делаешь? — проблеяла Душечка, растопырив руки, будто после того, как Михаил снимет тканевый покров, сиганет прочь из ее дома, прямо на запорошенную снегом улицу. — Ты даже представить не можешь, что она со мной сделает!

— Послушай, Душечка, просто послушай внимательно каждое мое слово и главное улови суть: ты скажешь, что я бежал ночью. Мне ведь не запрещено передвигаться по городу?

— Я не знаю… Мне сказали, что ты можешь выходить только под сопровождением…

— Сопровождением?! — возмутился мужчина, но тут же обуздал свой пыл и почти спокойно произнес: — Я хочу уйти. Мы тут одни… Значит, я могу придушить тебя подушкой и исчезнуть!

Хозяйка квартиры выкатила глаза и, скрестив руки на груди, закрыла горло кистями. Эта бесполезная поза позабавила мужчину.

— Я не планирую тебя душить, глупая! Просто дай мне одежду какую-нибудь и скажи, что стала жертвой обмана. Тряпье от Черной моли я не возьму.

— Почему? Они очень хорошие…

— Но слишком приметные! Меня ограбят в первом же переулке, — усмехнулся мужчина, с печалью посмотрев на отлично сшитый новехонький костюм, который сидел на нем идеально. — А на извозчике разъезжать мне не по карману! Было бы чудесно, кстати, если бы ты выделила мне небольшую сумму. В долг! При случае верну!

Обнаженный Михаил стоял напротив дивана и напряженно ждал ее ответа. Душечка колебалась.

— Что ж… вариант выйти отсюда и при этом не подвести меня под монастырь есть только один, — неуверенно произнесла Душечка и, вздохнув, добавила: — Придется надеть мою одежду!

Она смотрела на него сначала растеряно, но затем залилась веселым смехом, представляя мужчину с жиденькой бородкой, облаченного в экстравагантное модное платье. Он сразу смекнул в чем причина ее истерики и терпеливо ждал момента, пока она успокоится. Перспектива облачиться в женщину его не прельщала, но Душечка была права: это самый безопасный способ покинуть осиное гнездо, ведь наверняка за этой квартирой следили.

— Что ж, давай рискнем, — в его голосе звучали нотки безнадежности.

Это был самый забавный вечер в жизни Душечки. Она смеялась от души, когда неуклюжий мужчина демонстрировал платья. Для достоверности она заставила нацепить его и белье, в которое напихала тряпки, дабы создать женские округлости. Проблема была одна — в обуви. Ее туфли были слишком малы, чтобы молодой человек мог держаться вертикально. К счастью, в ее доме нашлись резиновые калоши, в которые не без труда, но все же втиснулись мужские стопы. Чтобы скрыть это досадное недоразумение она раскопала у себя в гардеробе пару платьев в пол. И даже нашлось теплое пальто и пара шляпок, которые оказались очень к лицу высокой «дамочке». Они прощались тепло и грустно.

— Я желаю тебе удачи, — прошептала она, крепко прижавшись к его щуплому телу. За время вынужденного постельного режима он сильно исхудал, и дамский наряд на нем сидел не так уж отвратно.

— Просто кивни или покачай головой, когда я тебя спрошу, — умолял мужчина, сжав ее теплые руки в своих похолодевших от легкой паники ладонях. — Лье жива?

— Думаю, пока жива… Но как долго она протянет после ссоры с Мадам…

— Ссоры? — с волнением уточнил Михаил.

— Она в списке «неоплаченных долгов». Ее хотели снова отправить к тому человеку, после которого ей доктор сказал, что детей у нее никогда не будет…

— Что это за человек? — хрипло уточнил Михаил, чувствуя, как внутри его груди бьется птица-ярость.

Душечка запнулась и побледнела. Она жалобно уставилась на выбритое лицо молодого человека, наполовину прикрытое темно-синей округлой шляпкой, и умоляюще простонала:

— Я и так сказала и сделала больше, чем могла себе позволить!

— Да, прости меня! Ты… просто святая! И была очень добра ко мне! Прощай, Душечка! — И Михаил поспешно ушел прочь, всем сердцем желая разыскать свою Лье.

Глава 8. Золотая канарейка

— Ты меня слышишь, деточка?! Тебя ждут в пятом кабинете! — грубо произнесла хозяйка борделя в ярко-красном бархатном платье со светлыми волосами, уложенными в невероятную прическу, которая напоминала стог сена. Это был редкий момент, когда она не надевала парик. Отсутствие искусственных волос означало, что в голове этой женщины сумбур, и что-то выбило ее из колеи. Мимо нее проскочила Наталья, завязывающая халат на ходу. Она ненавидела посещать кабинеты (так называли комнаты в борделе Нинель, в которых происходила любовь «на скорую руку», как ее называли сами девицы). Времени отводилось мало, а энергетических затрат, чтобы клиент остался доволен — больше. В нескольких маленьких комнатках стояли узенькие кровати, отделялись они друг от друга тонкой перегородкой. Чаще всего в «кабинеты» приходили представители пролетариата. Людьми они были экономными, но женской ласки хотели не меньше, чем богачи. Главному купидону дома терпимости — Нинель — пришлось идти на уступки, потому как она понимала, что в нынешних условиях каждый клиент, пусть даже и неплатежеспособный, приносит доход в ее кошелек.

Забавная женщина была ветераном проституции. Выглядела она забавно: глаза ее были так выпучены, будто она была все время удивлена. В детстве Нинель перенесла инфекционную болезнь, а этот дефект был побочным эффектом.

— Меня клиенты любили! — часто хваталась она. — Бывало, придет мужчинка, обделенный природой, снимет штаны, а там — полная беда. А на мое лицо посмотрит — и спокойнее ему! — гоготала самоироничная женщина. Бордель она получила по наследству, ее мать была проституткой и обслуживала вельмож, один из которых на свои деньги обустроил для себя и друзей приятное место для отдыха от семьи, а ее поставил во главу дома терпимости. Много лет она была радушной хозяйкой, пока не состарилась.

— Маман и с царскими особами якшалась! — понизив голос произнесла Нинель, не скрывая гордости за свою родительницу.

Женщина любила выпить, а после — философствовать о том, как испортила людей революция. Она оглядывалась назад и вспоминала о том, как чудесно жилось раньше:

— Вот бывало, придет мужчина, проведет приятно время в моей компании и оставит не только ту сумму, которую должен за время проведенное со мной, а еще и сверху добавит немножко! Интеллигентные люди были! А сейчас что?! Пользуют по полной, а как платить — руками разводят! Где справедливость?!

Нинель не разделяла клиентов на красных и белых, большевиков и меньшевиков, ее интересовал человек как источник дохода. Несколько раз ее вербовали в ряды доносчиков, но она поясняла: в ее доме мужчины снимают одежду с тела, но не с души.

— Они ведь не болтать приходят к моим девчонкам! Наши услуги и так недешево обходятся, а с болтовней мы разорим пол Москвы! — иронизировала Нинель. Конечно, в ее борделе бывали и те, кто был вне закона и, как правило, они были весьма щедрыми людьми и не калечили ее «товар». В той событийной гуще, которая замешалась в первой четверти двадцатого столетия, разобраться, на чьей ты стороне, было сложно. Условно появились две воинствующие стороны, и по ту, и по другую были звери, которые во время схватки вгрызались друг другу в глотки, заливая кровью все вокруг. Нинель предпочитала оставаться в стороне и была рада всем, восклицая:

— Какую партию кто исповедует — чихать я хотела. Передо мной — как перед Богом: все равны!

Бордель Нинель находился недалеко от центра. Это был небольшой особнячок дворянина, сосланного на каторгу в первых годах двадцатого столетия за вольнодумие и барские замашки, а также в связи с подозрением в политических преступлениях. У матери были владения в пригородной усадьбе, что было очень удобно: туда приезжали только свои люди. Но его отобрали под склад деталей для тракторов, и кроватные труженицы остались на улице. Затем она сняла огромную квартиру и ютилась там до своей смерти. Продолжившая «бравое» дело, дочь искала возможности устроиться более удобно и приложила максимум усилий, чтобы ее просьбу рассмотрели. Новоселье она отметила с шиком. За «заслуги перед отечеством», а точнее — благодаря тому, что доблестная Нинель была любимицей сразу нескольких общественных деятелей, занимавших серьезные посты при вожде пролетариата, ей достался дом для острых нужд. Откуда недвижимость у дамы, занимающейся непристойностями, говорить было не принято. Но все знали, что под покровом ночи к ее дому могли подъезжать автомобили из которых выскальзывали особенные посетители. В подобные торжественные моменты в доме терпимости стоял ажиотаж, таких гостей принимали как царственных особ и без оплаты. Точнее, они могли оставлять деньги девушкам по собственному желанию. Обычно эти мужчины, скрывающие свои имена, не скупились, а хозяйка борделя в приступах щедрости позволяла девушкам оставлять себе всю сумму.

Лье попала к Нинель не в лучшей форме. Ей очень нужна была работа, поэтому она была готова на все:

— Я могу мыть, убирать… Мне бы только спрятаться, — произнесла она, рыдая. — Мне некуда податься!

— Деточка, если ты прячешься — значит у тебя проблемы. Твои проблемы могут стать головой болью Нинель. А Нинель не любит страдать! — воскликнула хозяйка, с любопытством разглядывая костлявое существо. — Мыть и убирать есть кому! Если ты мне предложишь что-то интересное, необычное — тогда я тебе помогу!

Лье понимала, что иных вариантов нет, и поэтому была готова к тому, что придется приторговывать телом. Она знала, как заинтересовать порочную и жадную Нинель, и подготовилась к встрече. Она торопливо сняла косынку, обнажив короткую стрижку, под пальто на ней был надет гимназистский костюм брата, с которым они родились в один день, но его жизнь забрала болезнь. Глаза Нинель сверкнули от восторга — такого развлечения в ее обширном списке не было.

— Я выделю тебе отдельную комнату, деточка! — просияла она. — Ты меня озолотишь! Если бы ты знала, как любят вояки-чекисты подобные развлечения! У меня не раз просили мальчишек, но я же не изверг — привлекать детей к такому труду. Ты — подарок судьбы!

Лье кивнула и выдавила благодарственную улыбку. Она стояла посредине кабинета, опустив голову, и напоминала провинившегося гимназиста. Хозяйка борделя несколько раз нажала кнопку, находящуюся рядом с ней на стене — это был особенный тайный сигнал. Рядом с дверью у выхода стоял еще один столик — чайный, как его называла Нинель, она распорядилась, чтобы гостья села за него. Через несколько минут появилась, хромая, повариха и поставила на столик, рассчитанный не больше, чем на двух персон, поднос с едой. На тарелке лежали два здоровенных пирога, которые пахли так аппетитно, что Лье чуть не потеряла сознание, а также стакан с теплым молоком.

— Жуй, моя малышка! — произнесла Нинель с заботой. Девушка склонилась над едой, вдыхая аромат выпечки. Она вдруг вспомнила, как когда-то кормила свежим хлебом Михаила и он чуть не отгрыз ей руку от голода. Теперь Лье понимала его состояние. Чтобы не выглядеть дико, она повременила с тем, чтобы начать трапезу и долго не решалась взять в руки пирог, борясь с потоком выделяющейся слюны.

— Могу я взять один пирог с собой? — вежливо уточнила Лье, жалостливо посмотрев на свою душеприказчицу.

— Это уже в долг, мое золотце! Отработаешь — бери сколько угодно. Пока ты останешься здесь, и я не позволю тебе покидать здание. Нинель позаботиться о тебе, моя девочка!

Лицо хозяйки борделя выражало тепло и ласку. Затем она перевела взгляд на повариху, стоящую у двери, и строго произнесла:

— Скажи Варваре, пусть ее осмотрит, чтобы не было на теле живности и язв. Отмыть ее надо и привести в порядок ногти. У нас все-таки люди приличные бывают, негоже перед ними как кочегар выглядеть.

Прислуга кивнула и терпеливо ждала, пока Лье дожует свою еду. Она осилила лишь малую часть блюда, но стакан молока выпила полностью.

У Лье появилась просторная комната с большой кроватью, столиком, маленьким диванчиком и зеркалом, она была одновременно и гостиной, и спальней. В углу стояла ванна, отгороженная ширмой — такая особенность была не в каждых апартаментах девиц борделя, это означало, что вновь прибывшая — на хорошем счету у Нинель.

Будни Лье были бесцветными. Первым ее клиентом стал старичок — бывший учитель мужской гимназии. Он заставлял ее долго стоять перед ним, вытянувшись, затем просил оскорблять его, после чего наказывал: заставлял виснуть на его коленке, сняв штаны, после этого он продолжительно шлепал ее своей шершавой ладонью по голому заду, пока тот не становился малинового цвета. Это было почти не больно, так как в руках старого человека уже не было прежней силы. На большее, к счастью, он способен не был, поэтому оба оставались довольны встречей. Это был самый безобидный посетитель, остальные требовали большего… К ней в комнату заводили разных мужчин, большая часть была в военной форме. Она почти не запоминала лиц, потому что преимущественно находилась к своим посетителям спиной. Рабочий день был насыщенным, спрос на юное, почти мальчишеское тело оказался фантастическим. Нинель очень дорожила своей «золотой канарейкой», как она прозвала свою новую сотрудницу. Лье получала лучшую еду и сумела копить деньги, которые раз в неделю куда-то относила.

Прошло два месяца после ее первого рабочего дня. Нинель пригласила ее, чтобы подстричь отросшие волосы и заодно поболтать о всяких пустяках, среди которых были и важные вопросы, которые могли бы оказать влияние на будущее Лье.

— Ты неплохо заработала, доченька, — ласково произнесла она, кружа вокруг сидящей на стуле девушки. — Мне сказали, ты ничего себе не покупаешь! Девочки балуют себя: шьют наряды или приобретают украшения. Пышка Люсинда обогатила кондитера — ты видела, сколько она ест пирожного?

Лье отрицательно покачала головой. Она предпочитала держаться особняком и не общалась с остальными девицами.

— У тебя — неплохой доход, — продолжила Нинель. — Что ты делаешь с деньгами? Уносишь в банк? Ты же не планируешь покинуть свою Нинель, птичка моя?

— Я их отдаю одним людям. Они очень нуждаются в деньгах, — робко отозвалась Лье.

— Каким людям? Так нельзя, мое солнышко! Ты столько трудишься, чтобы кто-то чужой пожинал плоды?

— Это мои родители, — виновато призналась она, желая снискать сочувствие и расположение женщины, пригревшей ее в своем распутном царстве. — Они стары и больны и я наняла женщину — медсестру из госпиталя, чтобы она ухаживала за ними.

Нинель вздохнула. Она не любила печальные истории.

— Я тебе так скажу: нынче такое время — каждый за себя. Родители — это хорошо! Но что они тебе дали, кроме той жизни, которая есть у тебя в данный момент? — произнесла Нинель, бережно погладив Лье по голове. — Моя мать научила меня этому ремеслу. Уже в двенадцать лет у меня появились первые клиенты. В пору ее осуждать, но именно она оставила мне всю эту империю!

Лье нахмурилась. «Этот гадюшник — империя?! — возмутилась мысленно девушка. — То, что делаю я, — мой выбор! Я сбилась с истинного пути и мои родители тут не причем! Я виновата и буду нести свой крест, помогая им столько, сколько смогу!». Стрижка была окончена и Нинель любезно пригласила девушку попить с ней чай, предварительно вручив сверток.

— Что это? — удивленно спросила Лье. — Если это в долг, то я не могу принять…

— Перестань! Неужели ты меня считаешь жутким и алчным человечишкой, который не может позволить себе сделать подарок своей лучшей подопечной? — всплеснула руками круглолицая женщина, поправив темные завитушки парика. Она любила менять образы и всегда представала в разных ролях. По цвету ее волос девушки определяли настроение Нинель: рыжий — агрессия, черный — печаль, белый — романтика. Каштановые завитушки означали спокойствие и добродушие, все было хорошо, и девушки, пользуясь моментом, обращались с просьбами, потому что была большая вероятность, что Нинель пойдет им на встречу. В свертке лежал длинный шелковый халат алого цвета.

— Это подарок, Оленька! — мягко произнесла женщина, сверкнув глазами.

Девушка вздрогнула. Никто не называл ее по имени, разве что отец, когда она вручала ему немного денег. Ей не нравилось, как ее имя звучит из пошлых уст хозяйки дома терпимости, и она предложила называть ее Лье.

— Лье? Интересно звучит… Вроде не женское, но и не мужское имя… Что ж, моя конфетка, пей чай! У меня к тебе есть очень серьезный разговор.

Нинель заставила девушку примерить подарок и облачиться в новенький халат. На ней было монашеское платье, которое она взяла у матери. Пожилая дама в прошлом пела в церковном хоре, и кое-что из облачений сохранилось. Ткань была плотная и приятная телу, в нем тело отдыхало, а вместе с ним, казалось, и душа. Лье легко сдернула темное одеяние, под которым была голая, и тут же накинула халат, приятная ткань ласкала тело, как крылья бабочки. Нинель заметила на ее плече ожог в виде бабочки и помрачнела. Чтобы не нагнетать обстановку, принялась вспоминать различные истории из юности, далекие времена, когда и она торговала собой. Эта женщина пользовалась спросом и была успешной — об этом Нинель повторяла неустанно.

— Я могла делать то, что не под силу другим! — прихвастнула Нинель, при этом, не раскрывая интригующие подробности. На самом деле все было просто: она шла на любые эксперименты, потому что была азартна. Первые минуты Лье слушала ее настороженно, но после истории про любовника, который заставлял ее сгибать ногу в колене и привязывать деревянный протез и еще накладывать черную повязку на правый глаз, рассмешила ее до слез.

— Однажды я перепутала и завязала не правый, а левый глаз. Он меня чуть не прирезал, потому что уличил во лжи. «Ты лгала мне, притворялась! Еще скажи мне, что у тебя нога здорова!» — кричал он. А моя нога была здорова — ведь все было частью игры. Оказалось, он — сумасшедший, от меня его и увезли в больницу для психов. Этот дурень так забылся, что действительно верил, что я — пиратка, — рассмеялась рассказчица, но тут же сделалась очень серьезной и добавила: — Мне было жаль его жену. Этот человек, как выяснилось, был отцом семи детей, и все они жили на достаточно скромную его пенсию, которую он тратил на меня. Я вернула ей эти деньги, конечно же, не представившись, кем являюсь на самом деле.

Лье отпила чай, мысленно отметив, что сидящая напротив женщина — не совсем черствый человек и кое-что человеческое в ней все же есть.

— Все мы не вечны и я подумываю о том, чтобы найти человека, которому я могла бы передать все это хозяйство, — деликатно начала Нинель, их разговор принял иное русло. На ней был халат изумрудного цвета такого же кроя, что и подаренный Лье. Нинель его поправила, после чего подняла глаза на собеседницу, и той сразу стало некомфортно от удивленного взгляда, к которому было непросто привыкнуть.

— Это, конечно, честь для меня, Нинель, и ваше доверие…

— Не торопись, ласточка моя. Утро вечера мудренее, и я не имела в виду, что именно ты станешь этим человеком! — с легкой обидой произнесла женщина. — Беги, отдыхай, сокровище мое! Завтра тебя посетят наши постоянные гости — глухой князь и старикашка-учитель.

Лье еще раз поблагодарила за подарок и покорно направилась к двери.

— Постой-ка, я ведь совсем забыла, — как бы опомнившись, произнесла Нинель. — Завтра с тобой встретится Бэдэдэ.

Лье испугано сжалась. БДД — инициалами в доме терпимости обозначали чекистов, которые славились жестокостью и были весьма извращены в плотских утехах. Они часто калечили девушек и не боялись ответственности, чувствуя себя хозяевами положения. Они могли мучить, а потом даже убить, потому как ощущали себя неприкосновенными. С тысяча девятьсот восемнадцатого года была восстановлена смертная казнь. По мнению правителей страны, социалистическое отечество было в опасности, и некоторые люди получили полномочия расстреливать без суда и следствия подозрительных лиц — контрреволюционных агитаторов, шпионов, громил и просто хулиганов. Девицы боялись их до смерти и знали, что минуты, проведенные в компании чекистов, — самые долгие.

Лье не могла уснуть и долго ворочалась, никак не могла найти удобное положение.

— А если со мной что-нибудь случится? Кто позаботиться о моих родителях? — всхлипнула она, прошептав в темноту. С матерью и отцом Ольга не общалась долгое время. Она росла ненужным ребенком — случайным придатком к брату, с которым родилась одним разом, на разочарование родителям. Ей не уделяли должного внимания, девочка была сорняком и чувствовала это почти с рождения, только любовь брата Коленьки давала ей чувство нужности. Семья ее была бедная, но интеллигентная. Отец играл на скрипке в оркестре, а мать была просто женой. Мать Лье воспитывалась в очень богатой купеческой семье, которая разорилась из-за махинаций. Девушке пришлось поспешно выйти замуж, потому что содержать ее не было возможным. Своей гордыней и надменностью она распугала всех женихов, самый стойкий из них оказался Павел — лопоухий рыжеватый парень, влюбленный в это строптивое и своенравное создание, был готов терпеть ее капризы, будучи уверенным, что когда-нибудь лед растает, и она его тоже полюбит. Но сердце возлюбленной было ледышкой и после свадьбы, и даже после рождения общих детей. Женщина была молчалива и сосредоточенна, всю свою любовь она отдавала Богу, много времени проводя в церкви, но кое-какие крохи внимания перепадали сыну Николеньке. Ее супруг начал пить и появляться дома через день, но ее это совсем не волновало. Ольга росла, мечтая поскорее повзрослеть и покинуть отчий дом. Ее брат тоже чувствовал, что мать его выделяет, но ничего не мог с этим поделать. Коля был очень умный, способный, но легко подвергался чужому влиянию. Он много читал запрещенной литературы и ждал перемен в стране, мечтал стать одним из лидеров революции и часто ходил на митинги. Когда брат умер, на сердце Лье появилась еще одна трещина. Мать ушла в себя еще больше, отец стал еще реже появляться дома. Ольга ушла из дома. Она долго скиталась в поисках счастья, пока не попала под крыло Черной моли, но и там не нашла счастья.

— В моей жизни были только два ярких пятна… Коленьки больше нет… Где же ты, Миша? Почему ты меня не ищешь? — произнесла она в темноту, тихо всхлипывая. Девушка вдруг вспомнила те ужасные слова, которые говорила ему о том, что он для нее — всего лишь вещь, которую она использует в собственных целях. Теперь она понимала, что этот мужчина ей по-настоящему дорог, и если она его больше никогда не встретит, смысл ее существования теряется. Она долго бичевала себя за то, как обошлась с самым важным человеком в ее судьбе, после долгих мучений погрузилась в тревожный сон.

Глава 9. Собачье время

Стук в дверь был уверенным и требовательным. Кто-то тихо заворчал, послышались шаркающие шаги. В проеме открывшейся двери появилось косматое существо со всклоченной бородой, едва удерживающее тело в вертикальном в положении. От него разило спиртным так, что Михаилу казалось, что он тоже захмелел.

— Я бы хотел снять соседнюю комнату. Она ведь еще пуста? — вопрос женщины, озвученный мужским голосом, поставил нетрезвого человека в тупик. Он потер глаза, затем исчез за дверью и появился снова. Молча отдал ключи и захлопнул перед носом Михаила дверь. Молодой человек почувствовал облегчение, завладев убогой комнатушкой, где он был когда-то счастлив с Лье. Без нее там было пусто и мрачно. Цветастая ширма была блеклой и зашитой в нескольких местах.

— Как странно, — прошептал Михаил. — Словно тебя и не было в моей жизни… Но ведь не мог я тебя выдумать!

Он долго лежал на кровати, уставившись в потолок, и вспоминал совместные будни, которые на тот момент казались обыденностью, но теперь их ценность увеличилась в разы. Думать о Лье было тяжело. Молодой человек постарался прогнать гнетущие фантазии вместе с несколькими глубокими вдохами. Вдруг он заметил в углу тоненькую паутину.

— Фани! Ты вернулась! — воскликнул он радостно, словно это была сама Лье. — Так приятно, что ты здесь. Теперь я не буду чувствовать себя самым одиноким на свете.

Михаил почувствовал, как в его организм поступает энергия, словно Фани связала их с бывшей хозяйкой комнаты тоненькой паутинкой. Он твердо решил, что сделает все, чтобы встретиться с Черной молью. Эта женщина не выходила у него из головы, наравне с Лье. Молодой человек мечтал сорвать с нее вуаль и взглянуть в ее лживое лицо, вторым его желанием было вонзить острую иглу в ее сердце, причинив ей такую же боль, которую испытывал он. Чтобы предпринять первые шаги и хотя бы выбраться из его убежища, ему необходима была мужская одежда. Разгуливать по зимней Москве в платье он не желал.

— И как достать приличные штаны? — возмутился он, глядя на маленького паучка и, присмотревшись, выдохнул. — Ты не Фани! Она была пожирнее… Но у тебя нет имени! Выходит, я могу назвать тебя как хочу! Мадам Каплан! Или нет… товарищ Каплан, позвольте представиться: Михаил!

Его дружественное общение с насекомым было прервано робким стуком в дверь. Он был без одежды и на всякий случай прикрыл нижнюю часть тела подушкой.

— Кто там? — уточнил он настороженно, соображая, что этот визит скорее дружественный, потому что неприятель или пропойца-хозяин вряд ли стали бы деликатничать.

— Это ваша соседка, — произнес тоненький, почти детский женский голос, в котором улавливались нотки волнения. Он открыл дверь, высунув голову сбоку. Миловидная женщина с круглым конопатым лицом приветственно улыбалась.

— Муж сказал, что отдал кому-то ключи…

— Мне. Он не взял денег, я так понимаю, вы пришли за ними! — догадался Михаил. — Я готов оплатить на пару месяцев вперед… если, конечно, сумма будет приемлемая. Сейчас трудно найти комнату и…

В руках у женщины была тарелка, накрытая полотенцем, подняв его, она продемонстрировала вареную картошку, которая еще дымилась, а сверху по этой аппетитной горке растекался кусок масла. В это мгновение организм мужчины громко откликнулся на запах еды, рассмешив женщину, которая протянув блюдо, торжественно объявила:

— Это вам!

— Я должно быть чего-то не понимаю…

— Я все объясню! — прошептала женщина, озираясь по сторонам, словно их кто-то мог подслушать. — Я могу войти?

— Если вас не смутит мой вид…

Соседка лишь безразлично махнула рукой. Впустив ее, Михаил предложил устроиться на широком подоконнике. Она плотно прижимала ладошку ко рту, давясь при этом от смеха:

— Простите, я неприятно смеюсь, поэтому приходится сдерживать себя… Я вам бесконечно благодарна! И не стану брать с вас деньги за первый месяц проживания!

— За что такая щедрость? — уплетая еду, уточнил Михаил, так удивившись, что чуть не подавился.

— Мой супруг ведь пьет. Не один год пьет. Помните, в восемнадцатом расстрелы массовые были? У него братья подались в красную армию, но затем перешли на сторону белых, подались в добровольческую армию. Их приговорили к расстрелу условно, а привести приговор в исполнение было проблематично — их не могли поймать. Взяли семьи в заложники, как это у них называется. Перестреляли и жен, и детей… Там груднички были — даже их не пощадили. Мужа вызвали на допрос, пытали, били… Он ничего не мог сказать, был честным человеком и верил в новую власть… Его заставили отказаться от родства и подписать бумаги, в которых все это было изложено. Он после этого и запил.

Она вздохнула и опустила глаза, тень печали накрыла ее миловидное лицо. Когда-то она была замужем, но овдовела. Ее муж служил в Московском Охранном отделении и выслеживал революционера, спешащего на собрание. Был раскрыт и расстрелян и в мае шестого года женщина осталась с годовалым ребенком на руках без всяких средств к существованию. Ей была назначена смехотворная пенсия в пятнадцать рублей в месяц, на которую прожить в Москве не представлялось возможным. Она долго обивала всевозможные пороги, пока не добралась до Его Превосходительства Господина Московского Градоначальника, которые услышал просьбу бедной женщины, распорядился об увеличении пенсии и даже выделил ей маленькую комнатку, за которую больше не надо было платить.

— Эта комната Ивана — моего нынешнего мужа, — произнесла женщина, разглядывая висящую на тоненькой паутинке паучиху. — Меня поселили в соседней комнате. Ребетенка не сберегла — умер мальчишка от брюшного тифа. Так и коротала дни. Иван как-то постучал ко мне и говорит: чего нам порознь век коротать?! Хоть душами согреемся в это собачье время. Комнату начали сдавать — хорошие деньги. Я работаю прачкой, а он выпьет да спать. Просыпается, чтобы поесть, иногда скандалит. Говорит, мол, я свою тоску заливаю, как проснусь трезвый — все подписанный отказ от братьев перед глазами вижу. Жалко его, конечно… Я уж думала и не выплывет, — грустно произнесла женщина, но тут же просияла. — А сегодня утром встал, побрился, расчесался, оделся. Я говорю: куда ты, Иван? А он: засиделся дома, жена. Как нынче с работой, спрашивает? А я ему: так можно устроиться! Заводы снова работают. Ушел!

Затем, сдавливая смех, соседка поведала о причине его преображения:

— Привиделась ему странность с вечера: открывает дверь, а на пороге не то баба, не то мужик. Вы меня простите, — несдержанно хрюкнув от смеха, произнесла женщина, — но ему показалось, что вы были в платье, а из-под него торчали копыта.

Она зашлась смехом так, что повеселила и самого Михаила. Он наблюдал за этой маленькой смешливой женщиной, которую, если внимательно не присматриваться, можно было принять за гимназистку.

— Если могу вам чем-нибудь помочь… — произнесла она, став наконец серьезной.

— Что вы! Месяц бесплатного проживания при дефиците съемного жилья в Москве — это огромная удача для небогатого скитальца, — произнес он, но тут же спохватился. — Хотя, если бы вы мне достали мужскую одежду… Разумеется, я не стану пользоваться вашей безграничной добротой и заплачу за нее…

— Так вы действительно пришли в платье? — удивленно уточнила она, и, получив положительный ответ, закатилась так, что заставила смеяться и самого Михаила. Вытирая слезы и обмахиваясь маленькими пухленькими ручками, соседка отдышалась и стремительно вышла из комнаты. Вернулась она с мужским костюмом, произнеся:

— Мне кажется, он вам будет впору.

Михаил замер, уставившись на комплект, потому что в руках она держала одежду, от которой Лье когда-то избавилась.

— Если вас не устраивает, я посмотрю что-нибудь у мужа… Он правда ниже ростом…

— Что вы, это — прекрасные вещи! Я немного растерялся, потому что давно не носил чистую, отутюженную одежду. Еще и мужскую!

Еще раз поблагодарив чудесную женщину, он простился, пообещав, что будет идеальным жильцом. А если приведет компанию пьяниц и бандитов, то попросит их вести себя тихо, потому что у него прекрасные соседи. Женщина захихикала и, пожелав хорошего дня, почти покинула его логово, но Михаил поспешно ее окликнул, уточнив:

— А до меня здесь кто-то жил?

— Да, молодая девушка — Ольга. Очень приятная. Всегда платила вовремя.

— Одна?

— Поначалу одна, а потом к ней приехал брат. Только я-то слышала, чем они занимались, и знаю, что он ей не родственник! — понизив голос, произнесла соседка.

— И куда она съехала?

— Сказала, что выходит замуж, и жених везет ее в Крым — у него там огромный дом. Надеюсь, она счастлива!

Михаил снова погрузился в раздумья и мечтания. Он представлял, как Лье хозяйничает в домике у моря, который совсем не был огромным.

— Хотя… смотря с чем сравнивать! — выдохнув он, посмотрев по сторонам.

Старьевщик его не сразу узнал и долго с подозрением разглядывал. Мужчина был болен и с последней встречи сильно сдал — поседел, ухудшилось зрение и память. Еще осенью он выглядел лет на десять моложе. За спиной стоящего в проеме двери старьевщика была огромная комната, заставленная разным хламом.

— Мишка! — наконец воскликнул он и сильно закашлял. — Разваливаюсь я… Видать, скоро пора придет преставиться…

— Поживешь еще, дядя Митяй!

— Ты если работу ищешь — так я тебе не помощник. Закрыл свою лавку, теперь мое добро со мной.

— Мне бы обувь прикупить, — произнес Михаил, кивая на свои калоши. — И пальто теплое.

— Это что на тебе? Женское? — присматривался опытный торгаш, заметив, что материал хорошего качества.

— Сейчас что-нибудь подберу, постой тут. Впустить не могу — не люблю чужих в своем доме.

Дядя Митяй всегда был немного странным. Скупая чужие вещи, а затем их перепродавая, он опасался, что имеет дело и с душами людей. Он ощущал себя посредником, собирателем частичек душ.

— Вот ходит человек в сюртуке… день ходит, два, год… И часть судьбы этого человека пронизывает невидимыми нитями этот сюртук. Я не ношу вещи с чужого плеча — не хочу примерять чужую жизнь. Вдруг она намного хуже и тяжелее, чем у меня?!

Михаил кивал, слушая его слова, но не воспринимал их серьезно. Для него одежда была просто тряпкой и могла быть новой или поношенной — не более того.

В коридоре пахло кислой капустой и лекарствами. Вся квартира, в которой жил старьевщик, состояла из нескольких комнат, в которых жили разные люди. Раньше здесь было шумно: скандалила супружеская пара, кричал сумасшедший старик, плакал младенец. В этот раз царила тишина, будто кроме дяди Митяя никого и не осталось. Ноги Михаила затекли, он попытался пошевелить пальцами, заключенными в калоши меньшего размера. Он пробежал всего несколько кварталов по снегу, но ноги все равно замерзли. Наконец двери открылись и на пороге «пещеры» с залежами появился запыхавшийся, но счастливый дядя Митяй. Видимо пожилой болезненный мужчина перетряхнул горы барахла, прежде чем подобрать подходящие вещи. В лавке у него все было расфасовано на мужское-женское-детское, зимнее-летнее, для худых-тучных и т. д. Он всегда знал, где что лежит и находил необходимую вещь в считанные минуты, гордясь своими способностями и организованностью. Старьевщик подал Михаилу старенькую чиновничью шинель, валенки и почти новые сапоги, в которые молодой мужчина тут же втиснул ноги — обувь была точно по размеру.

— Исхудал ты, мои мальчик, — произнес он, — наблюдая, как тот облачается в еще годные к носке вещи. Спохватившись, старик исчез и вернулся спустя пару минут с каракулевой мужской шапкой.

— Голову тоже беречь надо! — назидательно произнес старик и, перекрестив его, прослезился, сетуя на то, что это их последняя встреча. Денег торговец не взял, заверив, что пытается перед смертью сделать как можно больше хороших дел.

— Ты за меня помолись, Мишка — это и будет платой! — произнес он дрожащим голосом, скуксившись. — Я уж и гроб себе прикупил… Пусть, думаю, будет. А то ведь время такое — бросят в яму с кем-нибудь — и поминай, как звали. А я хочу по-человечески!

— Что за день? — радовался Михаил, покидая переулок. В его руках были калоши, и женское пальто. Он подумал, что может выручить за них хорошую сумму и прокутить ее в каком-нибудь кабаке. Ведь должны же быть какие-то радости у человека, чья жизнь в последнее время омрачена неприятными мыслями и безрадостными событиями. Но перспективе праздника он радовался совсем не долго, на его пути возникла преграда — его старый знакомый, глухой «Герасим».

— Василий, — выдохнул он, пятясь назад. Молодой человек запустил в него сначала одной калошей, затем другой, чем только разозлил здоровяка. Он накинул на грабителя пальто и тот на мгновение замешкался, это позволило Михаилу выгадать несколько минут — он мчался без оглядки и через четверть часа был на центральной улице. Переведя дух, мужчина пошел по людной улице, на всякий случай, осмотревшись, нет ли за ним слежки. Он никак не мог понять, почему прохожие улыбаются, глядя на него. Наконец Михаил сообразил, что держит в руках только один из двух валенок, — сбегая от Василия, он понес значительные потери. Увидев вывеску «Трактир», мужчина обрадовался и торопливо поспешил к нему, желая перекусить и немного расслабиться, пропустив пару стопок.

Стоял гул. Среди столиков шныряли половые, разнося выпивку. Михаил никак не мог обнаружить свободный стол, все было занято.

— Садись, — вкрадчиво произнес кто-то, дернув его за рукав. На него взирал бледный худощавый молодой человек в круглых очках. Михаил доброжелательно улыбнулся и плюхнулся напротив незнакомца.

— Владимир, — серьезно представился тот и, узнав имя нового знакомого, очень обрадовался, предложив выпить за знакомство.

— Что вы думаете о новой экономической политике? — уточнил собеседник у Михаила, после того как они выпили за знакомство. — Вы не считаете, что нас с вами дурят? Правительство снова у власти, возрождается капитализм, против которого мы с вами сражались не один год! Каково это — быть в дураках? Мы с вами дураки!

На мгновение Михаил пожалел, что присел за столик к чахлому мужчине, чьи измышления и бесконечное «мы с вами» начали раздражать его с же первых минут.

— Если честно, я не слежу за жизнью страны, — нехотя произнес мужчина, расстегнув шинель, выданную старьевщиком. — Закончилась гражданская война — и я рад. Проливается меньше крови — эти новости тоже меня согревают. Я против насилия — так воспитан. Можете меня за это ненавидеть!

— Судя по шинели, вы — бедствующий чиновник, как и ваш покорный слуга, — слабым голосом произнес молодой человек, поправив скатившиеся с носа очки. — Мы с вами стали жертвами большого обмана. Нас призвали сражаться за свободу, а не воспевать смерть. Вы убивали когда-нибудь?

— Нет.

— Я тоже, — вздохнул Владимир, затем наклонился вперед через стол и прошептал: — У меня даже пистолет есть, но я не в состоянии его применить! Я бы с удовольствием применил оружие против классового врага.

Этот неожиданный поворот беседы очень нравился Михаилу. «Поистине, сегодня очень удачный день!» — подумал он и, заметив, что выпивка у его нового знакомого заканчивается, призвал полового, у которого стребовал ужин на двоих и графин водки. Владимир запротестовал, но тот уверил его, что вечер — длинный и он, кажется, знает одного классового врага, который в свое время избежал справедливого суда. «Да здравствует Фани Каплан!» — мысленно провозгласил Михаил, радуясь, что придумал название своему хитроумному плану.

Глава 10. Большие надежды

— Кошечка моя, немедленно покажись! — произнесла Нинель, входя без стука в комнату Лье. Девушка стояла в форме гимназиста и безысходно смотрела на хозяйку борделя.

— Да ты что! С ума сошла?! — всплеснула руками женщина в рыжем парике, что не предвещало ничего хорошего. — Хочешь, чтобы меня на каторгу сослали?

Теперь глаза Лье были такого же размера, как у Нинель. Впервые она видела панику в поведении своей душеприказчицы. Хозяйку борделя затрясло так, словно из нее выходил злой дух.

— Ты что, глупая, не поняла для чего халат? — взвизгнула Нинель. — Я же вчера тебе его вручила.

— Но вы не предупредили, что я должна надеть его сегодня, — виновато выдавила девушка, поспешно снимая гимназистский костюм, и уже через мгновение облачилась в шелковый халат. Инцидент был исчерпан, но настроение Нинель совсем испорчено, ей требовалась подзарядка, а это предполагало скандал.

— Я не должна никого ни о чем предупреждать, поняла меня? Я даю тебе кров над головой и работу, чтобы ты кормила своих никчемных родителей, заставивших тебя саму оказаться на помойке! Я могу вышвырнуть тебя в любую минуту, и мне будет плевать, что с тобой станет, потому что на твое место придет еще пять человек. Мне жаль, что ты не ценишь моего доверия! Ты — неблагодарная дрянь!

Лье не задевали ее слова. Если бы эта истерика могла обратить в пепел уставшую цепляться за подобие жизни девушку, она была бы по-настоящему благодарна «заботливой» торговке женскими телами. Ее ждал таинственный БДД — вот что было настоящей проблемой. Если ей нанесут увечья — не известно, как сложится дальнейшая судьба. Возможно, она закончит свою жизнь калекой-попрошайкой на паперти или ее соберут из отдельных обглоданных кусков в московском морге много дней спустя.

— Накрась губы и щеки. Ты похожа на мертвого мальчика, — откликнулась на ее мысли Нинель, которая, немного успокоившись, поправляла парик глядя в зеркало. Пока дамы вели далеко не светскую беседу, одна из неутомимых тружениц борделя приводила в порядок кровать Лье, меняя обычное постельное белье на дорогое. Приготовления были окончены, и девушка осталась одна в своей комнате в ожидании гостя. Перед уходом хозяйка борделя прошипела ей в ухо:

— Если он останется недоволен — пеняй на себя! Я превращу твою жизнь в ад!

«Что может быть хуже моей жизни, — пронеслось в голове промолчавшей на Лье. — Я уже в аду!». Она сидела на краю кровати и напряженно ждала. В коридоре послышались тяжелые шаги, приветственно зачирикала Нинель. Мужского голоса не было слышно, видимо, он говорил слишком тихо или вовсе молчал. Наконец двери распахнулись, и Лье опустила голову. Ее сердце колотилось громкими ударами, она боялась потерять сознание от волнения. Когда девушка подняла глаза, посреди ее комнаты стоял высокий мужчина. Ему было за сорок, но он не выглядел старо. Статный, широкоплечий человек в военной форме внимательно разглядывал девушку, лицо его было серьезно.

— Встать, — мягко скомандовал он. — И выйти на середину комнаты.

Дрожащая девушка робко поднялась и, запутавшись в длинном халате, чуть не рухнула на пол. Они поменялись местами — мужчина сел на кровать, а Лье вышла на центр комнаты.

— Сними халат и повернись ко мне спиной.

Ком застрял в горле девушки. Она недоверчиво посмотрела на мужчину, после чего отвернулась, чувствуя, как дрожат ее колени. Халат соскользнул быстро и красиво распластался у ее ног. Она слышала, как чекист поднялся с кровати и сделал несколько шагов к ней.

— Удивлен, что жива, — произнес он озадачено. Лье не сразу поняла, что именно имеется в виду под этими словами. Тот, кого в доме терпимости обозначали БДД, провел пальцем по ее ожогу и уточнил, как давно она на свободе.

— Несколько месяцев, — выдохнула девушка, и глаза наполнились слезами.

— Тебя ищут?

— Я не знаю…

Оденься, и сядем за стол.

Он некоторое время молчал, затем со вздохом произнес:

— Вы, наверняка, Ольга Пална, знаете, что рост преступности в период новой экономической политики весьма велик. При Московском уголовном розыске создали несколько специальных отделений по борьбе с разными отраслями бандитизма…

Он долго и степенно рассказывал о сознательности граждан и как важна помощь в поимке особо опасных преступников. Его официальная речь лилась мимо ушей Лье, она перестала его слушать сразу после того, как он назвал ее по имени и отчеству — это был дурной знак. Когда он замолчал, девушка спокойно спросила:

— Что вам от меня нужно?

— Место Черной моли — на каторге. И мы с вами это оба знаем. Кто скрывается под этой маской — неизвестно. Минимальное, что вы можете сделать для своей страны — узнать, кто эта женщина.

— Это невозможно, — произнесла Лье, понимая, к чему он клонит.

— Невозможного не существует. В конце прошлого века электричество было невозможным. А теперь посмотрите вокруг! Как славно, когда не нужно сидеть при свечах. А ведь кто-то когда-то говорил, что это невозможно.

— И у меня нет выбора? — произнесла она, еле дыша.

— У вас старые больные родители, Ольга Пална. И от вас, как я понимаю, зависит их будущее. Я могу гарантировать, что им обеспечат должный уход.

— Откуда я это узнаю? Как только я вернусь в «Черные очи», меня продадут, а потом найдут мой труп обглоданный собаками…

— Не исключено. Но на войне все средства хороши. Связь будете держать через Нинель — оставлять ей информацию лично для меня. Или, возможно, я с вами свяжусь лично. Словом, на вас я возлагаю большие надежды!

Мужчина внимательно посмотрел на стену и, усмехнувшись, произнес:

— Войдите сюда, вы — уже часть этого разговора.

Лье резко обернулась и заметила среди цветастых обоев дырку, из которой кто-то наблюдал за ними. Спустя минуту в комнату вошла Нинель. Щеки ее порозовели, она стыдливо опускала глаза, но со стороны казалось, что она что-то удивленно разглядывает под ногами.

— Это привычка, Борис Дмитрич, следить, чтобы не дай Бог, что-нибудь не стряслось… На прошлой неделе мою девочку покалечили и я не успела вызвать врача. Один человек… из ваших… запихал ей разбитую бутылку в… ну вы понимаете… Истекла кровью и умерла. Пришлось хоронить за собственный счет — одни убытки!

— Увольте меня от подробностей! — раздраженно произнес он. Борис Дмитриевич не раз слышал о распущенности своих коллег и склонности к жестокости. Он не любил обсуждать личные пристрастия, сам же придерживался традиционных взглядов на взаимоотношения между мужчиной и женщиной, бордели ему не были по вкусу, и он не раз был инициатором их закрытия. Перед тем как покинуть комнату Лье, он дал распоряжение привести ее в порядок — откормить и больше не водить к ней клиентов.

— Но как же так? — взмолилась Нинель. — Вы ведь меня разорите до нитки! На эту девочку столько надежд, она — моя золотая канарейка! Одна из самых талантливых и умелых…

— Расходы на ее содержание МУР возьмет на себя, — мужчина нетерпеливо прервал ее завывания. — Теперь она официально — наш внештатный сотрудник.

Сердце Лье пропустило удар при этих словах, внештатный сотрудник Московского уголовного розыска — худшей судьбы себе и пожелать нельзя было. Она пошатнулась и рухнула в сильные руки крепкого мужчины, молниеносно среагировавшего на ее обморок.

Жизнь Лье серьезно изменилась. Чтобы у девушек не было подозрений, пустили слух, что после чекистского визита ей приходится восстанавливаться при помощи медикаментов и врача. Сотрудницы борделя злорадствовали, узнав эту новость, считая Лье выскочкой. Она сразу стала популярной и была при работе с первых дней пребывания, причем, поселилась в одних из лучших апартаментов борделя, тогда как другие девицы могли сидеть без работы или посещать «кабинеты», занимаясь «дешевой любовью». Чем платила за эти «блага» Лье, вынужденная притворятся мальчишкой, никто не хотел знать, все считали ее приблизительные заработки. Лье предпочитала не поддерживать ни с кем отношения, поэтому ее возненавидели еще больше, называя за глаза «королевой помойки».

Неделю у Лье был постельный режим и полноценное питание несколько раз в день. Каждое утро к ней заезжал Борис Дмитриевич, следя, чтобы Нинель не подсунула девушке в постель какого-нибудь извращенца, и их усилия не пошли коту под хвост. Он знал, что хозяйка борделя — пройдоха, и не упустит выгоду при случае. Что взять с прожженной торговки?

Борис Дмитриевич каждый раз пил чай в комнате девушки и задавал различные вопросы по интересующей его теме.

— Значит, по сути, «Черные очи» — это тот же бордель?

— Да, — вздохнула Лье. — Мы танцевали только для того, чтобы мужчины могли хорошенько рассмотреть предлагаемый товар. Они выбирали, сообщали распорядительнице зала о своем намерении провести время с девушкой. Если ее выбирал еще кто-нибудь, важно было перебить цену.

— То есть, кто платит, то ее и…

— Да, — поспешно ответила девушка, не дав чекисту закончить фразу. — А кто платит много, тот может делать с ней все, что ему заблагорассудится. На несколько девиц было наложено «вето». Они были звездами «Очей». Бывало вечерами их заказывают сразу несколько господ и они поочередно уделяют внимание, просто мило общаясь за столиком, даже не позволяя дотрагиваться до себя… Без продолжения!

— А как же ограбления? — озадачился мужчина. — Ты говоришь, что ваш кабак посещали в основном постоянные клиенты… Слухи об ограблениях разносятся быстро, ведь богатых людей не так много в Москве. Легко проследить взаимосвязь и вычислить, кто стоит за преступлением!

— Даже если вычислят — побоятся. Вы же знаете, как жестока Черная моль. В кабаке сделали тайную игорную комнату, и туда повадился ходить священнослужитель. Мы, конечно, посмеивались, что теперь наши жизни не только под крылом Моли, но и под опекой Бога…

Священнослужитель оказался слишком азартным человеком, он проигрался и залез в долги. Ему порекомендовали найти деньги и рассчитаться в течение недели. Он проигнорировал предупреждения, а на угрозу ответил тем, что направился в органы власти и написал жалобу. Черная моль об этом узнала почти сразу, потому как «свои» люди были везде. Среди постоянных клиентов значились даже известные фамилии представителей лидирующей партии. Наказание за донос было ужасающим: ему выпустили кишки, и их длины хватило, чтобы протянуть его внутренности до места, куда он отнес свою бумажку с жалобой.

— После этого были проверки, но ничего не нашли. Игровая комната при дневном свете выглядела обычно… Девушки, раздевающиеся по ночам, на допросах вели себя скромно, и им жаловаться было не на что, — пожав плечами, произнесла Лье. — Ничего не изменилось, вывеска снова и снова приманивала посетителей…

Также Лье поведала о необычном новшестве последних лет — вечере для тех, кто мечтает стать постоянным посетителем «Черных очей». Именно там разыскивались основные жертвы ограблений. За столиками гости сидели поодиночке и не имели возможности общаться друг с другом. В первый вечер мужчины сидели в масках, они не имели права самостоятельно выбирать девушек, тех распределяли по столикам заранее. Задача девиц была разговорить гостей и выяснить максимальное количество информации, а затем все это написать и отдать доклад Матери революции. Вместе с Черной молью они намечали жертв и делали второй этап перед принятием в клуб постоянных посетителей. Мужчины, как и прежде, сидели в масках, они делали щедрые взносы и могли выбрать себе девушку и она «вела» их историю, прилагая все усилия, чтобы попасть в дом выбравшего ее богача. Затем его грабили и убивали.

— В такие ловушки в основном попадаются нэпманы. Они любят сорить деньгами и хотят получать все самое лучшее. Ими легко управлять, — делово произнесла девушка.

— То есть, если я захочу попасть в клуб, то вполне смогу изобразить нэпмана, придумав историю.

Лье рассмеялась, заверив, что его сразу вычислят.

— Но каким образом? — возмутился он.

— Я не знаю… Это в крови, в поведении, в облике. Вы же можете отличить преступника в толпе?

Борис Дмитриевич кивнул, ответив самостоятельно на свой вопрос.

— Однажды разоблачили одного шпиона… Ему выкололи глаза и отрезали язык в первый же вечер, увезли на окраину Москвы и там бросили.

— Я знаю это историю. Это был мой друг, с которым мы вместе были на войне в пятнадцатом году — Сашка Фролов. Хороший был человек, — вздохнул мужчина, вспомнив веселого улыбчивого парня с озорными глазами и широкой улыбкой. Он был очень инициативным и сам предложил план по внедрению в клуб посетителей «Черных очей». Его нашли через сутки мертвым возле обочины дороги.

— О проделках Черной моли знают все. Поясните, Ольга Пална, почему девушки идут к ней на работу?

— На первый взгляд, кажется, что Черная моль опекает и заботится. Для отчаявшегося человека любое внимание — на вес золота… Никто даже не предполагает, какую цену придется заплатить за ее внимание… После того как на плече появляется клеймо, — договор с дьяволом заключен, она владеет твоей душой и обратного пути нет.

Глаза Лье наполнились слезами. Ее маленькая ручка лежала на столе рядом с чашкой остывшего чая. Борис Дмитриевич положил свою кисть поверх ее и с улыбкой произнес:

— Вы — самое изящное орудие убийства, которое мне доводилось когда-либо видеть!

Лье оторопела, вникая в смысл сказанных слов, а он смутился, понимая, что шутка не совсем удачна. Девушка выдавила улыбку, чувствуя, как от тепла его ладони начинается легкое покалывание в организме. Рядом с этим человеком Лье чувствовала себя спокойно. Этот уверенный в себе, решительный мужчина начинал ей по-настоящему нравиться, и она почти не вспоминала о Михаиле. Казалось, и БДД к ней расположен, и воспринимает ее не просто, как наживку для Черной моли. Если его первые визиты были весьма коротки, а фразы поверхностными и формальными, то спустя неделю чекист проводил в ее компании по несколько часов.

— Вы говорили, что вам надо идти через четверть часа, — заботливо произнесла она, поглядывая на настенный механизм, отсчитывающий время.

— Пожалуй, побуду еще с вами, Ольга Пална. Опять про эти убийства, грабежи, насилие слушать…

— Можно подумать, мы с вами говорим, о чем-то другом! — отшутилась она и оба от души рассмеялись.

Бориса Дмитриевича поражала ее странная способность выглядеть невинно, нежно и трогательно. Ему хотелось заботиться об этой девушке и защищать ее. Он прекрасно понимал, какая судьба была за ангельским видом той, что в течение продолжительного времени работала в борделях, и боялся представить, какое количество мужчин промаршировало через ее недолгую жизнь.

— Чего вы ее не отправляете? — нервничала Нинель. — Мне нужна эта комната. У меня появилась прекрасная кандидатка, которая, я уверена, станет моей фавориткой в короткое время.

— Я сообщу в управление, что вы препятствуете поимке опасного преступника, — строго пообещал Борис Дмитриевич, и гнев женщины тут же сменился на милость, из грозного волка она мигом превратилась в податливую блеющую овечку. — Неужели вы не понимаете, что мы должны ее представить в лучшем виде, чтобы не было подозрений! Пока она выглядит как голодный беспризорник!

Нинель обреченно вздохнула, понимая, что на беду впустила на свой порог Лье. Но сопротивляться МУРу было глупо и бессмысленно, поэтому дамочка, закусив губу, терпеливо сносила удары судьбы. Близился день, когда гусеница, превратившись, наконец, в бабочку, выпорхнет из кокона. Этого момента Лье ждала с ужасом, Борис Дмитриевич — с тоской, а Нинель — с вожделением.

Глава 11. Личинка Черной моли

— Ты просто в нее выстрелишь и пусть она подохнет! — немного зло произнес Михаил, на самом деле не желая смерти Черной моли. Он очень хотел, чтобы пули ее покалечили, грезя, чтобы ненавистная дама умирала мучительно, перебирая в памяти лица людей, жизнь которых она превратила в шлак.

Владимир протер очки и снова надел их. Слабохарактерный и чахлый революционер, геройствующий на словах, дрожал от предвкушения важного мероприятия, ощущая себя не бесполезным насекомым (эту живность он призирал с раннего детства). Каждый день сообщники встречались в трактире и обговаривали детали покушения на врага. Михаил по многу часов наблюдал за кабаком «Черные очи» и пришел к выводу, что интересующая его дама появляется там нечасто и в абсолютно разное время, никакой системности в ее посещениях увеселительного заведения не было.

— Пора определиться, Владимир! — строго произнес заказчик покушения, разглядывая разрумянившееся от спиртного и горячей еды лицо собеседника. — Тебе будет благодарна ни одна сотня человек за то, что ты устранишь эту женщину!

Революционер скуксился, словно планировал расплакаться. Волна сомнения настигала его обычно после третьей рюмки водки.

— Меня смущает только одно: она — баба, — блеял он. — Может, есть какой-нибудь белогвардеец? Или эсер? Их я ненавижу больше всего! Вот кто ставит палки в колеса истинным революционерам, и для меня это — заклятые враги!

— Поверь, дружище, эта дамочка похлеще и белогвардейцев, и эсеров, — злился Михаил, боясь, что его план пол названием «Фани Каплан» пойдет прахом. Уже неделю он поил и кормил Владимира за свой счет, прорабатывая детали намеченного мероприятия. Сложного ничего в этой схеме не было: увидеть-узнать, выстрелить-попасть и бежать прочь. Сам же организатор планировал находиться неподалеку, чтобы в нужный момент подскочить к раненой Моли (или умершей), рассмеяться (если она будет в сознании) и возможно даже плюнуть ей в лицо, а самое главное — разоблачить, скрывающуюся под вуалью кровожадную даму!

Был назначен день покушения. Оба мужчины прибыли на место и держались друг от друга в стороне, чтобы не вызвать подозрений. На улице было тепло, но валил сильный снег. Во время романтической прогулки с барышней или катания на коньках такая погода была весьма уместна, но осуществлению коварного плана заговорщиков она существенно мешала. К счастью оба входа — парадный и черный — находились рядом. Подъезжали автомобили и пролетки, из которых выпрыгивали девицы-танцовщицы. Среди них он заметил Душечку, любовником которой был всего одну ночь, а остальное время, что они провели вместе, являлся скорее ее пациентом. Она шла пешком на работу, не спеша пересекая улицу и не глядя по сторонам. Молодая женщина сильно похудела, потускнела и больше не светилась, как раньше. Прервал размышления Михаила его подельник, замерзший революционер что-то показывал знаками, и оба удалились в переулок.

— Я больше не могу! — почти хныкал революционер. — Это плохая идея, плохая! И раз ее нет, значит ждать бессмысленно. Значит, Бог ее приберег от нас.

— Ты веришь в Бога? — удивленно воскликнул Михаил.

— Нет, конечно, нет! Мозги замерзли, вот и брякнул! — произнес Владимир, с опаской поглядывая на вопрошающего, испугавшись собственной мысли о том, что тот разочаруется в нем. — Я кажусь тебе жалким?

— Нет, конечно, — солгал Михаил и, пожав руку своему приятелю, поблагодарил за приятные беседы в трактире. — Мы хотя бы попробовали! Можешь гордиться собой!

— То есть это все? — растеряно произнес Владимир. Глаза его округлились, и выглядел он наивно, как малое дитя, и, казалось, будто вот-вот расплачется, лишившись ласки и заботы попечителя, который в некотором смысле стал ему родным. Жаждущему мести Михаилу стало стыдно за то, что он хотел свершить правосудие чужими руками, не испачкавшись кровью ненавистной ему Черной моли. Он извинился перед революционером, заверив, что желал помочь другу осуществить фантазии — не более того.

— Но ведь мечты они для того и рождаются в нашей голове, чтобы к чему-то стремиться! Они — как луч света, дающий надежду. И порой оправдывают наши темные поступки… и трусость! — размышлял Михаил, говоря при этом скорее о себе, чем о собеседнике. Он робко приобнял приятеля напоследок и пожелал ему всего хорошего, ругая себя мысленно за то, что затеял все это. Он еще некоторое время стоял во дворе, наблюдая, как исчезает ссутуленная спина Владимира в переулочке между мрачными домами. Вздохнув, организатор несостоявшегося покушения принял решение вернуться домой и прогреть озябшее тело с помощью алкоголя и таза горячей воды, понимая, что не чувствует пальцев на ногах. Вдруг он услышал два выстрела и чьи-то крики, и торопливо направился в сторону источника тревоги. Что-то ему подсказывало, что Владимир имеет прямое отношение к этой суете. Когда он выбежал из-за угла, то увидел, что у крыльца суетится народ, а на снегу лежит дама в черном одеянии, лицо которой скрыто вуалью. Владимир же убегал прочь вниз по улице, за ним мчались несколько человек из свиты Мадам, среди удаляющихся фигур был и неказистый карлик Великан, он перебирал по снегу своими маленькими ножками, желая отомстить убийце. Все увлеклись поимкой стрелявшего человека и позабыли о Черной моли, оставшейся в одиночестве. Михаил стремительно подошел к ее телу, на мгновение он замешкался и с опаской огляделся: вокруг ни души, лишь пустая машина с открытой дверцей, из которой, по-видимому, она вышла навстречу своему наказанию в лице подоспевшего Владимира. Это было удачное стечение обстоятельств, и Михаил с трудом сдерживался, чтобы не выкрикнуть что-нибудь эдакое — прославить Бога, в которого он готов был поверить, или просто радостно рассмеяться и проорать «ура». Молодой человек склонился над женщиной и потянулся к вуали, но некоторое время не решался ее приоткрыть, боясь увидеть под ней что-то ужасное.

— Мишенька, — простонала она, как только вуаль откинулась. — Помоги мне, мой мальчик.

— Мама? — с волнением воскликнул он.

Лидия Андреевна на кровати Михаила под бдительным присмотром королевы покушений Фани Каплан — это было весьма странное зрелище. Женщина лежала недвижимо, в лице, казалось, не было красок, оно было очень бледным, и она все время стонала от боли. Этот звук раздражал Михаила — задевал струнки внутри, которые неприятно отзывались во всем его теле, ему стало совестливо. Соседка и хозяйка комнаты любезно согласилась помочь ухаживать за раненой незнакомкой, круглолицая женщина в этот раз не смеялась и не задавала лишних вопросов. Бесцеремонно выставив Михаила из комнаты, она занялась продырявленным плечом Лидии Андреевны. Спустя час молодой мужчина смог снова увидеть свою мать, ее перебинтовали и переодели в просторную чистую рубаху. Теперь дама напоминала тряпичную куклу, которую бросил заскучавший ребенок, разочаровавшись в том, что она не так красива, как прежде.

— Подойди ко мне, не бойся! — тихо произнесла Лидия Андреевна, после того как соседка вышла из комнаты и слабо стукнула рукой по краю кровати, приглашая сына присесть рядом.

— Не переживай, мой мальчик, все будет хорошо! Пуля прошла на вылет. За что ты хотел ее убить?

— Кого? — удивился Михаил, вдруг почувствовав прилив жара. На мгновение ему показалось, что мать бредит, но взор ее был ясен, в огромных черных глазах блестел недобрый огонек, который почему-то вызывал беспокойство в душе молодого человека. Он резко отошел к печке-буржуйке, которую приобрел совсем недавно, и кочергой расшевелил догорающие доски, украденные у зазевавшегося лавочника с соседней улицы.

— Черную моль. Тот человек, который стрелял… Мне показалось, он крикнул: «Мишка, я убил ее!».

— Я не понимаю, о чем вы говорите…

— Не важно, — произнесла женщина, прикрыв на мгновение глаза, между бровей появилась четкая полоса и она застонала, чувствуя сильную боль.

— Вы правы, я желал ей смерти, — признался Михаил. Он некоторое время стоял в стороне возле печки, затем приблизился к ней, встал на колени рядом с кроватью и, взяв ее холодную руку в свои ладони, прошептал:

— Но объясните мне одну вещь: почему вы оказались под вуалью этого чудовища? Неужели вы и есть… она?

Михаил был такой же бледный, как и его мать. Он окончательно запутался в происходящем. Всю дорогу, пока они добирались в пролетке к его дому, молодой человек размышлял об этом странном обстоятельстве. Мужчина никогда не видел лица Черной моли, но слышал ее голос, он был низким, хрипловатым — отличался от мягкой, приятной манеры говорить самой Лидии Андреевны. Хотя во время разговора в комнате пыток, перед тем как он потерял сознание, женщина в вуали назвала его по имени голосом матери. Но со временем он убедил себя, что это была иллюзия или какая-то странная игра, смысл, который возможно когда-нибудь ему станет понятен.

— Она приказала мне облачиться в вуаль и ехать в «Черные очи». Не принято спрашивать, зачем это нужно… Принято исполнять ее пожелания, — отозвалась Лидия Андреевна на его мысли.

— Черная моль приказала вам быть ею? — уточнил Михаил, с подозрением разглядывая свою мать.

— Однажды она спасла меня и ей обязана. Я принадлежу Черной моли, и это мой крест, который я буду нести до последнего вздоха.

Затем ее взгляд скользнул за его спину, словно там кто-то стоял. Он хотел повернуться, но она удержала его голову, прижав свою ладонь к его небритой щеке.

— Колючий, — выдохнула она. — Так странно… я все время вспоминаю тебя бледным скромным мальчиком, который так радовался моим подаркам и с трудом дожидался, пока я уйду, чтобы вдоволь наиграться новыми игрушками.

— Это неправда, — запротестовал Михаил. — Я просто был смущен… Ваше присутствие меня немного сковывало и, если мне хотелось убежать, то только потому, что я не знал, как вести себя… Вы ведь мало со мной разговаривали и все время плакали во время наших встреч.

— И то верно… никудышная мать, — с тоской произнесла она и при этом очень странно посмотрела на него, слегка улыбнувшись. — Ты меня прости за все! Найди в себе силы и прости! И после того, что сейчас случится, не держи на меня зла!

— Я не понимаю, — успел лишь вымолвить молодой человек, но тут же потерял сознание от удара по голове. В этот раз его тело осталось в том месте, где его лишили сознания. Он очнулся в своей комнате в одиночестве, кровать была пуста — Лидии Андреевны не было. Он дотронулся до головы и обнаружил на затылке огромную шишку. Михаил злился, потому что устал постоянно проигрывать, ощущая себя при этом дураком. Раздался робкий стук, и дверь приоткрылась, в проеме двери появилось взволнованное лицо соседки.

— Как вы? — уточнила она участливо.

— Боюсь, на этот вопрос у меня нет ответа, — хмуро отозвался молодой мужчина.

— Они заплатили за комнату. За три месяца вперед, — растеряно произнесла соседка, виновато пожав плечами.

— Кто они?

— Я не знаю. Со мной разговаривал маленький человек…

— Великан, — усмехнулся молодой мужчина.

— Да в нем росту не больше метра!

— Его имя Великан.

— Забавно… Они сказали, что забирают ее и отвезут к доктору. Женщина просила передать, чтобы вы за нее не переживали. И еще сказала, что свяжется с вами… Вы можете прийти туда, где ее подобрали в любое время.

— Спасибо! — поспешно ответил Михаил, желая поскорее избавиться от гостьи.

— И еще просили передать… что стрелявший мертв. И если у вас снова появится какой-нибудь план с целью навредить той женщине, имя которой лучше не произносить, — подумайте о своей матери. Она пока еще жива.

Молодой человек удивленно уставился на соседку, ее щеки вспыхнули, будто она была в чем-то виновата. Женщина смутилась и, извинившись, исчезла из комнаты. Михаил улегся на кровать и долго размышлял:

— Заплатили за мое жилье… Зачем? Наверняка, чтобы контролировать и чтобы я ощущал себя обязанным! Не убили… Почему? Потому что спас Лидию Андреевну? Тогда зачем ею шантажируют? Выходит, Черная моль знает, что я — сын этой женщины… И что ей с этого?! Если только… Черная моль и Лидия Андреевна — не одно и то же лицо! Она нарочно путала меня, говоря, что ей кто-то отдает приказы! К чему вся эта игра?

На следующий день Михаил отправился в «Черные очи» за ответами на множество вопросов, которые лишили его сна. Его ждали. За одним из столиков пустого зала сидела Мать революции.

— Она сказала, что вы придете, — усмехнулась дама.

— Кто? Моя мать или Черная моль?

Женщина проигнорировала его слова и перешла к тем вопросам, которые интересовали ее:

— Почему вы убежали в тот день из квартиры Душечки? Напали на нее, словно варвар! Вам никто не желал зла!

— Неужели? — произнес с усмешкой Михаил. — А как бы поступили вы, придя однажды в себя и понимая, что были обездвижены в течение длительного времени с помощью… наркотиков?

Бывшая анархистка промолчала, погрузившись в собственные мысли. Перед молодым человеком поставили тарелку с горячим мясом, которое пахло умопомрачительно. Его желудок тут же откликнулся приветственным урчанием. Ему вдруг захотелось забыть обо всей этой чепухе, плюнуть на призрачную правду и просто жить в свое удовольствие. Гордо отодвинуть тарелку и пойти прочь, наговорив каких-нибудь высокомерных слов о гордости и неприятии сложившейся ситуации? Плюнуть в дающую руку и что это даст? Снова скитания и погоня за призраками… «Я останусь там, где тепло, мне терять нечего! — решил он. — Со всем остальным разберусь со временем. Рано или поздно вуаль приподнимется».

— Я думаю, вы на верном пути! — отозвалась на его мысли Мать революции, поспешив оставить Михаила один на один с едой.

— Принеси мне пиво! — по-хозяйски произнес молодой человек, глядя на расторопную девицу, напоминающую больше мальчишку. Она, с почтением склонившись, произнесла «слушаюсь!» и торопливо направилась к стойке буфета. Спустя несколько мгновений на столе стояла кружка с пенным напитком. Ему нравилась вкусная еда и то, что его прихоти могут исполняться в считанные минуты по щелчку. Михаил наслаждался моментом, приняв решение просто плыть по течению. После сытного обеда его отвели в небольшую комнату, в которой была кровать для отдыха и уголок для умывания. Там предусмотрительно оказались приборы для бритья. Он не сразу заметил кресло-качалку в противоположном от двери углу, на которой была та красивая и новая одежда, которую он когда-то пренебрежительно отверг, облачившись в женское платье.

— Ты победила, Черная моль! — произнес он с усмешкой, рассматривая свое преобразившееся отражение в зеркале.

Он долго вертелся, любуясь собой, не зная, что по другую сторону хитрого зеркала из тайной комнатки за ним наблюдают Лидия Андреевна и Великан.

— Не могу поверить, что он ваш сын, Мадам! — произнес карлик со вздохом.

— Не я его воспитывала, — хрипло произнесла женщина, тяжело вздохнув. — Он — хороший мальчик. Просто запутался и мечется, не зная, чью сторону занять. Человек слаб по натуре своей. Чтобы почувствовать силу, надо спуститься на самое дно ада, вот тогда твоя душа обрастает чешуей. Я хочу, чтобы ты ему помог, Великан, стать одним из нас.

— И как мне это сделать?

— Искушай его! — произнесла женщина, сверкнув огромными черными глазами. Карлик с почтением склонился перед ней и вышел из комнатки, уже через мгновение он появился по другую сторону стекла и при виде импозантного гладковыбритого молодого мужчины с почтением произнес:

— Михаил Борисыч!

— Великан, — откликнулся тот, копируя интонацию.

Карлик просил следовать за ним. Молодой мужчина молча следовал за коротышкой и размышлял о том, что его никто и никогда не называл по отчеству. В поисках матери, он забыл озадачиться вторым родителем, ведь в процессе создания людей участвуют две персоны. «Когда-нибудь задам этот вопрос. Кому-нибудь», — пронеслось в его голове. Почему-то он чувствовал волнение и легкий страх перед неопределенностью. А еще стыд за то, что сдался, но об этом молодой человек предпочитал не думать.

Великан и Михаил вошли в зал, где на сцене в одну шеренгу стояли танцовщицы. Возглавляла их линию Мать революции, она напоминала монумент, в своем монашеском одеянии бывшая анархистка смотрелась нелепо рядом с полураздетыми девицами.

— Внимание, девушки! — произнес Великан настолько громко и значимо, насколько это позволял рост. — Я хочу вам представить Михаила Борисыча!

Девушки защебетали, переглядываясь. Появление полноценного мужчины вызвало волнение. Причем, относились к его «явлению» по-разному: те, кто был в коллективе недавно, а также самые недалекие девицы радовались столь интригующим переменам, но большая часть восприняла весть прохладно, ведь им вдалбливали, внушали, впихивали в головы, что представители противоположного пола, лишь средство для выживания — марионетки в изящных ручках красоток. Пока озадаченные дамочки шушукались, Великан сделал внушительную паузу, чтобы произнести самую главную фразу, которая стала громом среди ясного неба:

— Внимание, дамы, это — сын… Черной моли!

В зале резко стало тихо. Пара десятков глаз вновь устремились на Михаила, словно человек перед ними резко поменял облик. Ходили слухи, что женщина под вуалью — прокаженная или уродлива, и ни о каком потомстве никто не мог даже помышлять.

— Личинка Черной моли! — воскликнул кто-то брезгливо. Голосочек утонул в волне смеха. Михаил внимательно уставился в ту часть шеренги, откуда послышался звук, ему захотелось узнать, кому принадлежат столь неприятные слова.

— Кто это произнес? — строго воскликнул молодой мужчина. — Я хочу знать, у кого столь острый язычок! Если хватило смелости выпрыснуть яд, так покажи мне свое лицо!

Девушки больше не смеялись, некоторые виновато опустили голову, зная крутой нрав Черной моли, они волновались, что эта шутка повлечет за собой неприятности.

— Прежде чем сравнить меня с насекомым — узнайте получше! — произнес Михаил, наслаждаясь своей властью. — Я не хотел бы иметь здесь врагов. С красивыми женщинами мне особенно приятно водить дружбу! Я нуждаюсь в вашей поддержке, милые дамы!

Молодой человек учтиво склонился перед барышнями, чем умилил их, но взгляд одной из танцовщиц его встревожил — Душечка смотрела на него с разочарованием, и почему-то его задевал этот немой укор. После сигнала Матери революции девушки бросились готовиться к вечернему выступлению.

— А что делать мне? — уточнил Михаил у Великана.

— Наслаждайся жизнью! — произнес карлик, в голосе которого ощущалось легкое напряжение, потому что он не желал терять насиженное место по правую руку от Мадам.

Глава 12. Возвращение

Для возвращения к Черной моли была придумана легенда, которая как будто бы оправдывала исчезновение Ольги: ее похитил давний поклонник Ветошников. Этот человек был завсегдатаем «Черных очей», и по счастливому совпадению не раз оказывал знаки внимания танцовщице, но он не мог позволить себе ее общество, потому как был жаден и считал, что цена за это удовольствие была слишком завышена, ведь за назначенную сумму можно было неделю навещать дом терпимости и пользоваться услугами самой дорогой проститутки почти неделю. По официальным данным этот пройдоха бежал из Москвы, но на самом деле был упрятан в тюрьму за многочисленные нарушения закона. Он проиграл крупную сумму денег в одном из подпольных игорных домов и должника преследовали бандиты, желавшие взыскать долг. Трус Ветошников сдал всех, кого только мог, зато в обмен на обещание опеки властей в тюрьме. Он не пал жертвой заключенных, которые растерзали бы стукача в первые дни его пребывания в месте лишения свободы и за сговорчивость получил привилегию: его поместили в специальный блок для политических преступников. Там, по слухам, Ветошников скончался от какой-то заразной болезни, но Борис Дмитриевич прекрасно понимал, что он пал жертвой очередных массовых расстрелов, которые были неотъемлемой частью красного террора. В первую очередь убирали именно политзаключенных и палачи не спешили вникать в такие нюансы, как «сделка с властью».

— Вы — дворянин? — спросила робко Лье, наблюдая, как изящно Борис Дмитриевич справляется с вилкой и ножом. Они вместе обедали в ее комнате, чему девушка была невероятно рада.

— С чего ты решила, что я — дворянского происхождения? — усмехнулся он в ответ.

— У вас… изящные манеры… и музыкальные руки.

— Как это — музыкальные?

— Длинные тонкие пальцы — таких у крестьян не бывает. Мой отец всегда сетовал, что ему не хватает дворянского изящества. И он переживал, что его руки не для инструмента, а для мотыги.

Борис Дмитриевич рассмеялся, но после этого вдруг сделался серьезным и, нахмурившись, произнес:

— А я как раз крестьянский сын. Помимо меня в семье было еще девять человек. Я и мой старший брат ходили в сельскую школу, остальные так и остались неграмотными. В пятнадцать поехал в Москву на заработки и устроился на завод. Много работал, потом случайно попал в ряды разведчиков и вместе с товарищами ждал февральской революции семнадцатого года, надеясь, что после нее наш брат получит не только в руки мотыгу, но и книги, а, научившись читать и писать, станет полноправным гражданином большой и сильной страны, в которой равные возможности для всех.

— Разве так возможно? — вздохнула Лье.

— Ты подожди! Придет время, когда все изменится…

— И солнце будет ярче, и трава зеленее! — произнесла задумчиво девушка. — Вот только не все доживут до этого счастливого момента. Большая часть захлебнется в собственной крови. Или зачахнет от тоски над могилами близких.

Борис Дмитриевич нахмурился. Он понимал причину печали Ольги и не желал продолжать этот разговор, потому как было очевидно, что собеседники придерживались разных взглядов на происходящее в судьбе государства. Ради счастливого будущего большинства населения страны он стерпел бы боль утраты. В жизни правильно ориентированного человека тоже была трагедия: ему пришлось лично арестовывать сбившегося с пути старшего брата, с которым они оказались по разные стороны баррикад. Родственник бравого большевика встал в ряды террористов, проливающих кровь социалистов, и за деяния и неправильные взгляды был сослан на каторгу, хотя вполне мог быть расстрелян, если бы не имел такое важное родство с доблестным представителем «чрезвычайки». Новый мир воздвигался на костях врагов коммунизма и Борис Дмитриевич оправдывал негативные события следующим образом: и самое яркое солнце порой закрывают тучи.

— Отныне наступает новая полоса в истории России, и русская революция должна в своем конечном итоге привести к победе социализма, — процитировал Борис Дмитриевич самого Ленина.

Лье считала циничным высказывания, связанные с революцией. Все происходящее казалось ей катастрофой — страшным апокалипсисом, которым в детстве так любила пугать маленькую Оленьку мать. Девушка могла смириться с бурями, которые создавала сама природа, но то, что было рукотворно и становилось последствиями деятельности человека, выходило за пределы ее понимания. Страшный, жестокий зверь социалист вызывал в ней негодование, панику, отвращение, страх. В период с семнадцатого по двадцатый годы была неразбериха, и обычные граждане, среди которых была и Лье, долго не могли понять кто — друг, а кто — враг. Благодаря лозунгу «грабь награбленное» и с благословения самого Ленина безнаказанное воровство под знаменем революции стало обыденностью. Среди этой грязи Лье задыхалась, но позже стала частью этого хаоса. Свои преступления она оправдывала желанием выжить. «Если бы я могла жить по-другому! Если бы были силы что-то изменить!» — часто говорила она себе. Молодая женщина с трудом выносила любые размышления о том, что творилось вокруг, и с ужасом оглядывалась по сторонам, стараясь ограничить свое обозрение полями модной шляпки. «Глупой быть проще! — решила она. — Крепче сон!». Все, о чем мечтала молодая женщина, — побыть счастливой женщиной, хотя бы недолго, почувствовать приятный вкус обыденности и заскучать от домашних забот, существовать без угрозы здоровью и жизни. О такой роскоши как дети она больше не грезила, в силу последствий фанатичного служения Черной моли, зато могла любить и отдавать огромные порции нежности тому, кто ее согревает. Лье часто вспоминала о Михаиле — об их холодных ночах, когда они обнимались так крепко, что, казалось, становились одним целым. О тех минутах, когда оба забывали обо всем, и им казалось, что помимо их маленького мирка — комнатки на верхнем этаже — не существовало ничего. О его робкой, но искренней опеке, когда она однажды заболела и пылала огнем от повышенной температуры, заботливый мужчина растирал тело водкой, при этом от страха ее потерять напился так, что почувствовал себя плохо, и помощь понадобилась ему самому. Прокручивая в голове воспоминания, девушка заметила, что окно в ее теперешней комнате было проклеено, но не так аккуратно как в маленькой каморке, в которой ей было очень тепло, особенно от присутствия любимого человека.

— Ольга Пална, — учтиво обратился к ней чекист.

Девушка вздрогнула и растеряно уставилась на сидящего напротив мужчину, напоминая невнимательного ребенка, отвлекшегося от важного урока.

— Вы так печально рассматривали окно, что я понял: птичка хочет на свободу! Обещаю, на следующей неделе я выпущу вас из этой тюрьмы! — заверил он и, спохватившись, что опаздывает на важное совещание, заторопился покинуть ее комнату. «Что вы называете свободой? Встречу с Черной молью, которая может стать последним событием в моей жизни?» — мысленно произнесла она, стараясь не смотреть больше на окно. Ей предстояла сомнительная афера, из которой выпутаться безболезненно было немного шансов. Ее родители находились под ударом, и других вариантов, кроме того, как согласиться на это рискованное дело, она не видела.

Мать революции рассматривала Лье пристально и внимательно. Она выслушала пересказ истории про похитителя Ветошникова и даже пару раз улыбнулась, потому как девица представила «случившееся» почти как анекдотическую ситуацию.

— Все это звучит сомнительно, — проскрипела женщина с болезненно-желтоватым лицом. Мать революции еще раз оглядела собеседницу с ног до головы: на Лье было заграничное платье, украшенное вышивкой и бисером, выглядела она не так изнуренно, как раньше, была свежа и здорова, что свидетельствовало о приличном питании.

— Значит, он держал тебя на съемной квартире?

— Считал, что в гостинице жить опасно, там ведь бывают наши кабачные. Мы должны были уехать вместе в Париж.

— И что тебя остановило? Не поверю, что тут тебе лучше, чем заграницей! Ты сошла с ума, если действительно мыслишь так!

— Ветошников — человек увлекающийся… у него совсем не было средств. Точнее были, но он их проиграл прямо перед поездкой. На что я могу рассчитывать, переехав?! Устроиться в очередной бордель? Или подохнуть в какой-нибудь канаве?! Здесь я как дома? — лгала Лье, не моргнув и глазом.

— Но как он тебя отпустил?

— Когда я поняла, что карманы его пусты, и денег хватит только на то, чтобы добраться до Парижа, то решилась на побег. Нам в номер приносил еду один и тот же человек. Мне не было позволено разговаривать с ним, но однажды я передала ему записку, и он помог мне выскользнуть из гостиницы тайком от моего надзирателя.

— Интересно, и каким образом? — допытывалась Мать революции.

— Подсыпал снотворное в завтрак, — досочинила Лье, просияв, что вся история сложилась весьма складно.

Раздался тихий стук, и в комнату вошел Великан. Он прошептал на ухо Матери революции, что слова девушки вполне могут быть правдой. Действительно, есть сведения, что их постоянный клиент Ветошников покинул страну, не заплатив по счетам. Он остался должен деньги и в их заведении.

— Что думает об этом Мадам? — уточнила у карлика бывшая анархистка, недобро сверкнув глазами.

— Мадам считает, что надо дать этой девочке шанс. Теперь в сердце Черной моли поселилась радость. Михаил Борисыч рядом, и она, похоже, размякла!

Низкорослый мужчина многозначительно посмотрел на Лье и заметил смущение, тенью промелькнувшее на ее лице. Он подошел к ней поближе, заложив руки за спину, и многозначительно произнес:

— Мадам не против твоего возвращения в наши ряды, Лье! Но тебе необходимо держаться подальше от Михаила!

— Мне на него плевать, — громко заявила девушка, в ее голосе чувствовалось напряжение, но она старалась демонстрировать уверенность и безразличие, хотя внутри поднималась буря эмоций, связанных с их общим прошлым. — Михаил был моей вещью и…

— Не взболтни подобных глупостей вслух при других девушках! — строго произнесла Мать революции, перебив девицу.

«Он стал ее любовником!» — мысленно ужаснулась Лье, не видя других причин для сближения молодого человека с Черной молью. В ее голове рождались прискорбные картинки эротического содержания, от которых ее затошнило. Она старалась найти этому оправдание: молодой мужчина, не участвующий в политических сражениях страны, наверняка, просто устал от мытарств и решил заполучить жизненные блага весьма традиционным путем, которым обычно следовали представительницы слабого пола. «Но в праве ли я его осуждать?» — задавалась вопросом разочарованная девушка, понимая, что при ее сомнительной репутации, рассуждения на тему благопристойности не уместны.

Лье снова стала танцовщицей, и за несколько репетиций влилась в концертную программу, в которой появилось много новых номеров. Девушки приняли ее с воодушевлением, задавая множество вопросов, на которые она не отвечала, заявляя: «Дело прошлого! К чему об этом вспоминать?».

— Ты еще не видела Мишеньку? — уточнила Душечка, криво усмехнувшись. От нее пахло спиртным, и вид у нее был изрядно потрепанный.

— Кого? — равнодушно уточнила Лье, холодно посмотрев на женщину через зеркало гримировочного столика. Собеседница стояла за ее спиной и куталась в халат, будто мерзла.

— Правда ведь, странная у нас жизнь? Нет чтоб подохнуть… или бежать куда глаза глядят… Мы возвращаемся на эту помойку, чтобы снова выворачиваться наизнанку… Ради чего?.. Чтобы никогда не стать счастливыми?..

Душечка выглядела подавленной и уставшей. Она посмотрела по сторонам и, убедившись, что на нее никто не обращает внимания, украдкой вытащила из кармана бархатного халата приятного малахитового цвета маленький бутылек с коричневато-золотистой жидкостью, затем поспешно сделала несколько глотков и спрятала стекляшку в рукаве.

— Не могу трезво смотреть на то, что происходит! — прошептала она доверительно, после чего уточнила, есть ли у Лье жилье.

Услышав вопрос, девушка растеряно округлила глаза, понимая, что совершенно забыла позаботиться о ночлеге. Вернуться к Нинель она не могла — теперь это был узел связи с Борисом Дмитриевичем. А найти что-то в краткие сроки являлось серьезной проблемой, потому что в Москве был страшный дефицит жилья.

— Есть предложение? — заинтересовалась она.

— Я нынче зарабатываю не так много, не то, что в былые времена! А к жизни красивой пристрастие имею, поэтому могу тебя взять к себе на подселение. Будешь платить за мою квартиру, и я отдам тебе свою спальню!

— А ты съедешь? — с усмешкой уточнила Лье, удивляясь наглости женщины, прекрасно осознающей ее шаткое положение.

— О, меня ты будешь видеть редко! Я завела роман с одним ювелиром, хочу, чтобы он на мне женился. Пить вот начала, чтобы его лицо смотрелось глаже! А хоромы у моего старичка, я тебе скажу, — королевские! Он — нэпман! А их кошельки — полны рублей!

Переход от военного коммунизма к новой экономической политике дал возможность богатеть некоторым слоям населения. Многие осуждали этот правительственный курс, потому что, по сути, страна возвращалась к капитализму. Крестьяне снова могли торговать и таким образом налаживали товарооборот между городом и деревней. В Москву наконец-то стали завозить продукты, которые совсем недавно для большинства населения достать было очень проблематично. Появились нэпманы — стремительно богатеющие люди, которые при поддержке государства творили финансовые бесчинства. Это «сословие» мигом стало популярным как в хорошем, так и в плохом смысле слова. В модном заведении «Черные очи» не было отбоя от клиентов, как и прежде, круг посетителей был ограничен, также проводились вечера в масках, когда отбирались жертвы будущих ограблений и новые члены элитного клуба. Игорную комнату ввиду необходимости основательно расширили, и она превратилась в фешенебельное казино с лощеными крупье, облаченными в смокинги. Работы девушкам прибавилось, и заработки заметно выросли, потому как нэпманы вели шикарную жизнь напоказ и старательно демонстрировали свой достаток, чем вызывали лютую ненависть у граждан разоренной мировой и гражданской войнами, но были и те, кто «вилял перед ними хвостом», ожидая щедрых вознаграждений за предоставляемые услуги.

Больше всего Лье опасалась встречи с Михаилом, она дрожала при одной только мысли, что столкнется с ним. Кто они теперь друг другу? И как она должна вести себя при нем: словно его никогда не было в ее жизни или просто избегать бесед о том, что их связывает, при этом ведя себя как давняя знакомая? Ведь невозможно избавиться от воспоминаний, которые причиняют боль. И не под силу понять, как его занесло под крыло дамы с вуалью.

Глава 13. Совместные планы

Душечка больше не блистала в самом центре сцены, и из первых рядов переместилась «на галерку». В «Черных очах» она держалась исключительно за счет давних почитателей ее «таланта». Никто не мог понять, что сломило одну из самых ярких и популярных красоток Черной моли. Ходили слухи, что она была влюблена, а также о ее беременности, от которой, согласно кодексу заведения, пришлось избавляться при помощи пучеглазой акушерки, получившей прозвище Ведьма Анна. Эта некрасивая кривоногая женщина ненавидела кокоток, с которыми часто имела дело. Большая часть девиц после ее операций оставались бесплодными, она будто специально лишала их надежды на полноценное будущее. Все пересказывали жуткую историю об одной молоденькой девушке, которая рассмеялась, глядя на забавное лицо акушерки, и та исцарапала ее внутренности так, что страдалица истекла кровью и умерла спустя несколько часов.

Неприятный голос Матери революции возвестил, что до начала их представления остались считанные минуты, девушки засуетились, поправляя чулки и цветастые платьица, кто-то вносил последние штрихи в макияж. На общем танце Льё находилась сбоку, но в первом ряду. Она выбрасывала стройные ноги под самый потолок, сверкая глазами, стараясь нравиться и привлечь к себе внимание клиентов. Она даже немного соскучилась по этим выступлениям, которыми ограничилась бы с огромным удовольствием. «Если бы возможно было просто танцевать и получать за это деньги без лишних телодвижений», — мечтала она. Освещение сцены было усилено за счет дополнительных ламп и девушки не видели лиц сидящих в зале мужчин. Кто-то ворчал на это новшество, жалуясь, что в привычке работать, глядя в глаза конкретного объекта, другие наоборот ощущали большую свободу, потому что не ловили постных выражений лица во время танца, которые могли испортить настроение и снизить запал.

Скучающий Михаил был немного пьян и зевал, давно пресытившись зрелищными плясками красоток. Он равнодушно рассматривал танцовщиц, желая выбрать себе спутницу для совместного времяпрепровождения. Ему позволялось приглашать к себе в постель тех девушек, которых не забирали на ночь гости. Вдруг он заметил на сцене Лье и протер глаза, будучи уверенным, что абсент, который он открыл для себя совсем недавно, творит чудеса и вводит в заблуждение его затуманенное сознание, создавая галлюцинации. Михаил сделал знак одной из девушек, затянутых в хорошо сшитые фраки, и уточнил, кто стоит с краю.

— Это — Лье, — произнесла мягко и уважительно сотрудница кабака. — Она работала в «Очах» раньше, а потом… отдыхала… или лечилась… И теперь снова вернулась. Это все, что мне известно. Внести ее в ваш лист ожидания?

— Не надо! — грубо ответил мужчина и по-хозяйски сделал знак рукой, чтобы его оставили в покое.

Бывшая возлюбленная Михаила двигалась почти напротив него и выглядела слишком счастливой. Он заказал еще выпивки и уже не сводил взгляда со своей старой знакомой. После того, как первый танцевальный блок был закончен, и на сцене тоскливо завыли душещипательный роман, он поспешил в комнату для переодеваний.

— Кто бы мог подумать?! — произнес пьяный мужской голос, Лье вздрогнула так, словно услышала человека, который давно умер. — Я был уверен, что никогда не увижу тебя больше!

— Представь, примерно также думала и я! — притворно весело произнесла она.

— Н-да, ты вернулась сюда и снова следуешь по пути величия, который указала тебе Черная моль… Будешь скакать перед зажравшимися нэпманами и нырять в их постели?!

— Не только я следую по этому пути! Не тебе меня судить! — произнесла она с усмешкой. Ее раздражала та свобода, с которой он вел себя в кабаке. По взглядам некоторых девиц было понятно, что их с Михаилом связывает нечто большее, чем приятельские беседы. Вокруг суетливо шелестели нарядами танцовщицы, готовясь к следующим номерам, некоторые слишком нарочито прислушивались к их почти интимному разговору и смело оголялись перед Михаилом, словно делали вывод. Это зрелище доставляло Лье неприятные ощущения. Она не торопилась менять костюм, потому что пока была только в общих композициях. Ей еще предстояло приготовить индивидуальные номера для программы, которые в перспективе должна была отсмотреть Мать революции, а возможно и сама Мадам.

— Где ты была? — спросил молодой человек довольно резко, он пристально уставился на нее, желая понять, остались ли хоть какие-то чувства в ее организме.

— Я не услышал ответа на вопрос! — грубо уточнил Михаил у опечалившейся девицы.

Они не виделись несколько месяцев, но ей казалось, что их разделяют годы разлуки. Девушка внимательно всматривалась в его лицо, и ей казалось, что перед ней совсем другой человек, — не тот милый парень, которого она подобрала на улице и усадила рядом с собой в шикарном автомобиле, а после ввела во взрослый мир, сделав своим любовником, лучшим любовником из всех, кто у нее когда-либо был. Их ночи в крошечной комнате теперь казались ей выдумкой, фантазией, иллюзией, сказочным сном.

— Мне запрещено с тобой общаться, — честно призналась Лье, поймав строгий взгляд Матери революции, которая с прищуром наблюдала за их беседой. — Пожалуйста, оставь меня в покое! К чему ворошить прошлое?!

— Запрещено? Но кем?! У кого есть такие полномочия — запрещать тебе говорить со мной?

— У того, в чьих руках твоя душа. Как и моя тоже! Мы не принадлежим себе, разве ты этого еще не понял?! — произнесла она отчетливо. Лье отвернулась от озадаченного мужчины и начала активно готовиться к следующему номеру, делая вид, что не замечает его присутствия. Она с трудом сдерживала слезы, ощущая, как огромный ком давит ей на горло.

— Это называется отставка, мальчик мой! — прокомментировала Душечка довольным голосом, театрально пожав плечами. Она хихикнула и неудачно нагнулась вперед, выронив из декольте свой маленький секрет — бутылек с алкоголем.

— Ты пьяна! — грозно произнес Михаил.

— Ты тоже! — вторила она.

— Мне не нужно идти на сцену, чтобы демонстрировать свой зад!

— Пожалуешься Мадам? Давай, пусть она сделает мою жизнь еще ужаснее! Только знай, что мне на это плевать. Оттуда, где я нахожусь в данный момент, — ниже не упасть!

Они могли бы долго перебрасываться фразами, но заблажила Мать революции, объявляя о всеобщей готовности снова выйти на сцену. Молодой мужчина еще раз взглянул на Лье — она занималась собой и не обращала на него никакого внимания, и он стремительно направился прочь, тихо ругаясь на ходу.

— Выродок Черной моли! — тихо прошипела ему в спину Душечка, после чего, слегка шатаясь, направилась к своему столику, чтобы поправить макияж.

После того, как Душечка пару раз свалилась во время выступлений, ей запретили выходить на сцену. Она очень разозлила Мать революции, которая была вне себя от ярости и хрипела, отчитывая ее так, что, казалось, жилы на ее шее лопнут:

— Что ты себе позволяешь? Если выдохлась, иди на улицу и торгуй телом! Пусть тобой наслаждаются извозчики и всякая шушера неумытая, на большее ты не тянешь!

— Я с удовольствием! Но где гарантия, что вы меня отпустите?! — взвизгнула женщина.

— Я попробую решить этот вопрос. Возможно, за твои заслуги Мадам согласится тебя отпустить живой, — мрачно произнесла бывшая анархистка и тут же добавила: — Что вы развесили уши, сонные вороны?! Быстро в зал! Вас ожидают гости!

Все, кроме Душечки, торопливо направились к двери, устроив толкучку возле выхода. Мать революции окликнула Лье и с вызовом произнесла:

— Тебе, кажется, негде жить? Ты можешь занять квартиру через дорогу! Платить ты никому не обязана — это забота Мадам, у нее большие планы на тебя.

— А мне куда прикажете деваться? — воскликнула Душечка, вопросительно уставившись на строгую женщину в монашеском одеянии.

— Найди себе что-нибудь поскромнее. По средствам. На роскошную квартиру ты давно не зарабатываешь!

Лье пропустила вперед выходящую из комнаты для переодеваний Мать революции и поспешила направиться в зал, но ее остановил нетрезвый голос оскорбленной и униженной Душечки:

— Однако лихо ты взялась за дело!

— Я не понимаю!

— Нажаловалась, чтобы вышвырнуть меня… Ты займешь мою квартиру, но мной тебе не стать. Заморыши никогда не превращаются в королев!

— Зато королевы становятся заморышами! — парировала Лье, не желая объясняться, потому как не чувствовала за собой вины, она поспешила оставить отцветающую Душечку в одиночестве, но та ей словно выстрелила в спину:

— Я буду следить за тобой, Лье! И когда ты оступишься, я буду рядом! И первая брошу горсть земли на твой гроб.

В зале стоял гул, громко хохотали кокотки над шутками своих кавалеров, звенели бокалы, и пахло табачным дымом.

— Тебя просят прийти в казино, — произнесла распорядительница зала. Бывшая танцовщица попала когда-то под лошадь и серьезно пострадала, после долгого лечения от хромоты так и не удалось избавиться. Податься ей было некуда, и Черная моль позволила калеке остаться в «Черных очах», чем девица была очень довольна. Она занималась подведением итогов после завершения концертной программы — сравнивала суммы, назначенные за компанию девушек, после чего распределяла их по столикам.

— Тебе повезло, Лье! Тебя выбрал щедрый нэпман. Он — не старик, да еще и красив! — произнесла распорядительница в полголоса.

То, что мужчина — не старый и привлекательный, было приятным фактом, но, как правило, они оказывались самыми требовательными и очень жестокими. Лье надела маску радости и направилась к игорному залу, но дорогу ей преградил Михаил.

— Тебя купили? Кто из этих толстопузов? — спросил он, как бы по-дружески толкнув ее в плечо.

— Я должна работать, иначе у меня возникнут проблемы с главой этого кабака. Да и у тебя тоже!

Он вдруг прижал ее к себе очень плотно, и Лье замерла, чувствуя, как отзывается ее тело на эти объятия.

— Не ходи к нему! Останься со мной, Лье! Давай убежим куда-нибудь! — шептал он страстно и отчаянно.

— Куда мы убежим? — тихо выдохнула девушка, дрожа всем телом, ее глаза наполнились слезами, а голова немного кружилась от близости любимого человека.

— В Крым!

— Как глупо!

— Помнишь Фани? Она вернулась! — весело произнес молодой мужчина.

— Это невозможно…

— Почему?

— Потому что я ее убила! — в ее голосе сквозила жестокость. Теперь имя Фани Каплан, которой она когда-то восхищалась, вызывало у нее отвращение. Легендарная подслеповатая дама, не пристрелившая выжившее и продолжающее паразитировать «Зло», напоминало ей о том, что нужно нести ответственность за свои поступки и доводить начатое до конца, не останавливаясь на полпути. Лье взяла себя в руки и отстранилась от молодого мужчины, решительно отправившись в игровой зал. Она не оглядывалась, но чувствовала его обжигающий взгляд, и это ощущение заставляло ее трепетать. Девушка решительно промаршировала между столиков, за которыми сидели пары, пытаясь не думать о Михаиле, и представляла насыщенный вечер в компании красавца незнакомца. Возле двери, разделяющей девушку с клиентом, ожидала Мать революции, которая в обычной манере — сурово и сухо — представила человека, в компании которого пройдет вечер, а возможно и ночь Лье. Богатый нэпман прибыл из Петрограда, желая купить в Москве землю под строительство, он очень богатый человек и планировал регулярно посещать заведение, поэтому важно, чтобы мужчина остался доволен. Лье покорно кивнула и взялась за ручку двери, но бывшая анархистка удержала ее, схватив за локоть и тихо прошипев:

— Ты взволнована!

— Да… У меня ведь был перерыв, поэтому немного тревожно… Я выпью шампанского, и все как рукой снимет!

— О чем ты говорила с Михаилом?

— Он предложил… вспомнить старые времена. Нас ведь кое-что связывает, как вы помните, но все осталось в прошлом! — твердо и убедительно произнесла Лье скорее себе, чем Матери революции, изо всех сил пытаясь скрыть печаль и досаду, вызванные теплыми объятиями самого желанного мужчины на земле.

В игорном зале обычно толпился люд: гости вышвыривали деньги на столы, шнырял обслуживающий персонал с подносами, а невозмутимый крупье, которого часто ругали проигравшие клиенты, молча выполнял свою работу. Лье не понимала пристрастия к азартным играм, считая это глупым занятием. Она любила скачки, на которых была лишь однажды и даже с позволения пожилого дворянина, которого ей пришлось сопровождать, сделала несколько удачных ставок, оставшись в выигрыше.

— Не так страшен черт, как его малюют! — произнес знакомый голос. Лье испуганно уставилась на высокого широкоплечего знакомого с музыкальными руками и доброй улыбкой. На Борисе Дмитриевиче был хорошо сшитый костюм, который очень ему шел. Если бы не отчетливая русская речь, он вполне мог сойти за иностранца.

— И все же вас подкинули в вашу крестьянскую семью, — тихо прошептала Лье, обеспокоенно обернувшись, чтобы убедиться, плотно ли закрыта дверь. Громко зазвучала музыка, и послышался свист мужчин, на сцене появилась Сара — темноволосая молчаливая красавица. Она выходила на сцену почти без одежды и метала ножи под аплодисменты разгоряченной толпы. Ее лицо было наполовину скрыто темной тканью, и Сара не продавала себя, потому что являлась дочерью какого-то важного человека. Выступала девушка ради удовольствия, а позже ехала домой в собственном автомобиле. Это была единственная не заклейменная девица в труппе «Черных очей», и за независимость ее ненавидели остальные танцовщицы.

— Вы очень красиво танцевали!

— Зачем вы здесь? Если вас раскроют, под утро отсюда унесут два трупа! — взволновано прошептала Лье.

— Не беспокойтесь, меня считают аристократом из Петрограда…

— Не льстите себе! Здесь вы — просто денежный мешок! — проворчала девушка и поспешила взять бокал шампанского со столика у стены, а после того, как сделала несколько жадных глотков, еще раз уточнила о цели его визита.

— Не было иной возможности встретиться! — оправдывался он. — Нинель умерла.

— Умерла? — воскликнула Лье, подавившись шампанским.

— Никто не вечен и ничто не вечно, как говорится. Она свернула себе шею, когда упала с лестницы. Наследников она не оставила и у нее все отняло государство.

— И почему я не удивлена?.. — выдохнула Лье, наливая себе еще шампанского. На столе стоял поднос с дорогой закуской из мясных деликатесов.

— Ты говоришь об отсутствии наследников?

— Нет, о том, что у нее все отняло государство!

— Но деньги пошли в дело, как ты видишь, — произнес Борис Дмитриевич, проведя по мягкой дорогой материи своего костюма. — А здание решили отдать сиротскому приюту!

— Приюту? — удивилась девушка и тут же добавила, усмехнувшись: — Вместо проституток там будут жить беспризорники!

— Те же заблудшие души. Потерянные, не обласканные… Я — ваш первый клиент?

— За сегодня?

— В целом, после возвращения в «Черные очи»?

Лье кивнула, а он радостно выдохнул:

— Что ж, Ольга Пална, я оплатил вас до утра. Вам придется проехать со мной!

— Куда? — напугано уточнила девушка, подавившись шампанским. В ее воображении возникла комната допросов и чекистские пытки, о которых не раз рассказывала их надзирательница — Мать революции. У бывшей анархистки случались слезоточивые приступы в моменты, когда доза алкоголя в организме превышала определенную норму. Женщина обмякала, превращаясь в самого обычного человека, способного на чувства. В эти сокровенные минуты она рассказывала истории о прошлой жизни: например, о побеге из Новинской женской каторжной тюрьмы в тысяча девятьсот десятом году или о том, как соскребали со стен одну из ее приятельниц-анархисток, подорвавшуюся на своей же бомбе. Но самой мощной болью в ее душе отзывались моральные надругательства, такие как фальшивые расстрелы — ружьями, заряженными холостыми, и бесконечные угрозы расправой с близкими людьми.

— Я отвезу тебя в гостиницу. Выспишься, и наметим совместный план действий! — успокоил ее Борис Дмитриевич, заметив беспокойство на лице молодой женщины.

«Совместный — хорошее слово!» — подумала она. Ей не терпелось покинуть «Черные очи». И еще она жаждала задать вопросы о судьбе родителей.

— Мне нужно взять мое пальто! — произнесла Лье с улыбкой.

Глава 14. Иллюзия родства

— Я хотел бы как-нибудь вам пригодиться! — произнес Михаил, вглядываясь в вуаль. Он был убежден, что Моль и Лидия Андреевна — одно и то же лицо, но все же оставались некие сомнения, которые не давали покоя запутавшемуся молодому человеку. Он настаивал на встрече с хозяйкой «Черных очей» долго, но его просьбу удовлетворили лишь спустя пару недель. Его привели в тайное помещение — специальный кабинет с дорогой мебелью и обилием растительности, вдоль стен стояли большие горшки, из которых произрастали цветы и маленькие деревья. Глядя на карлика, сопровождающего его, он подумал о том, что низкорослый человек ощущает себя настоящим Великаном. Вокруг было все зелено, словно Михаил вышел в летний сад, хотя за стенами кабака буйствовала холодная зима, к которой молодой человек никак не мог привыкнуть. Черная моль сидела в кресле-качалке, расположенном в углу комнаты и напоминала огромное насекомое со сложенными крыльями, размеренно двигающееся взад-вперед.

— Почему? — хрипло уточнила женщина, совсем не похожим голосом на тот, что он слышал еще в детстве в Крыму, в те редкие моменты, когда его мать посещала маленькое уютное убежище, скрывая подрастающего потомка от ужасов бытия.

— Почему я хотел бы чем-нибудь заняться? — вежливо переспросил Михаил и немного раздраженно сказал: — Потому что устал от безделья!

Словно гимназист в кабинете директора, он замер возле двери и ждал позволения подойти ближе. Кресло перестало качаться, но вуаль заколыхалась — дама беззвучно рассмеялась.

— Что именно ты хочешь делать? — уточнила она после долгой паузы. — Танцевать с моими девочками на сцене? Расчищать парадный вход от снега? Или… убивать?

Михаил вздрогнул, понимая, что изъясняться надо аккуратно, чтобы не стать посмешищем. В любой момент эта женщина может прервать разговор, а добиваться повторной аудиенции станет огромнейшей проблемой. Он решил быть кристально честным и сказать все как есть:

— Я ведь ехал в Москву, мечтая разыскать свою мать… то есть Вас, Лидия Андреевна. Наверное, я слишком много хочу, и прошу у вас прощения, если слишком навязчив.

Вуаль снова заколыхалась, но на этот раз не от смеха. Дама в черном одеянии тихо всхлипнула и сделала знак, чтобы он подошел. Наконец-то она убрала от лица зловещую тряпку и, улыбаясь сквозь слезы, произнесла уже без хрипоты, а привычным мягким и нежным голосом, именно таким, какой молодой человек помнил:

— Ах, Мишенька, если бы вы знали, как я страдаю из-за всей этой ситуации, как сжимается сердце мое при одной только мысли о том, что я вас лишила своей любви. Не судите меня строго: ведь я обокрала и себя в том числе! Я скиталась много лет, выживала, чтобы у вас было детство!

— Я знаю, Лидия Андреевна, я это понял, когда увидел все эти ужасы, происходящие в Москве! Я ощутил на собственной шкуре, от чего вы меня оберегали… И я благодарен вам за то, что вы мне подарили маленький солнечный мир, в котором меня оберегали ваша сестра и Лукерья!

Она нашла в стене рядом с собой специальную трубку, возле которой висел шнурок, дернув за него, Лидия Андреевна с легким волнением, которое старалась подавить, распорядилась накрыть обед на две персоны и не беспокоить ее. Затем предложила перебраться на диван, стоящий неподалеку. Обивка была насыщенного зеленого цвета, поэтому он был незаметен среди зарослей, которые одну часть комнаты покрывали до самого потолка. Лишь присмотревшись, Михаил увидел тоненькие нити, которые обвивало вьющееся вокруг них растение. С женщиной вдруг случилась истерика от нахлынувших чувств. Она зарыдала взахлеб, не стесняясь демонстрировать слабость, хотя это было не в ее правилах. Молодой мужчина дал ей возможность выплакаться и сидел, не шелохнувшись. Когда она успокоилась, мать и сын некоторое время сидели молча, разглядывая друг друга. Ее огромные темные глаза немного припухли, а кончик аккуратного носа немного покраснел.

— Вы очень красивы, мама! Вы не против, если я вас буду называть мамой? — осторожно поинтересовался он, и, получив ее согласие, от радости слишком сильно сжал ей руки, Лидия Андреевна охнула, жалуясь на старую рану, — пулевое ранение, — которая еще не зажила. Михаилу вдруг стало противно от самого себя, и он рухнул перед ней на колени, умоляя простить за тот нелепый случай.

— Это не оправдание, но я думал, что Черная моль — враг, разрушающий жизнь людей, которых я люблю!

— Я не сержусь, Мишенька, — воскликнула снова расчувствовавшаяся женщина, призывая его подняться с колен и вновь сесть рядом. — Я поступила бы также, если бы кто-то осмелился обидеть тебя!

Вдруг ее лицо стало очень серьезным, будто ее место на мгновение занял другой человек. Голос ее моментально охрип, как в моменты, когда лицо было скрыто вуалью:

— Я не стала бы нанимать чахоточного и трусливого идиота, ищущего смерть, который толком не может держать в руках оружие, а выстрелила бы сама. И поверь, я бы убила! Потому что если решаешься на серьезный шаг — обратной дороги не будет!

Тут Лидия Андреевна встряхнула головой и снова стала прежней — раскаивающейся матерью. Послышался тихий звонок колокольчика, и она радостно всплеснула руками, произнеся:

— Нам накрыли обед! Идем, сын мой!

Лидия Андреевна повела его к стене, покрытой зеленью, в ней была укрыта дверь. Она двигалась легко и изящно, словно сбросила с себя какую-то тяжесть. Женщина вновь стала молодой и красивой — точно такой же, как много лет назад на закате у моря, когда она мечтательно произнесла, что ее душа поселится именно там. Михаил задохнулся от счастья и даже обронил пару слезинок, пока следовал за своей матерью по секретному узкому коридору. Они вышли к узкой лестнице, поднялись наверх, а спустя несколько минут оказались в просторной столовой, в которой он когда-то бывал и сидел за столом под бдительным взглядом карлика и одноглазой женщины, не выносящей разговоры о революции.

— Не удивляйся, — улыбнулась Лидия Андреевна, видя вопрос в глазах сына. — Это так удобно, когда все рядом! Приходится, конечно, создавать иллюзию расстояния — возить гостей по Москве, прежде чем они попадают сюда. О том, что это убежище находится над «Черными очами», знает очень мало людей. Ты вошел в узкий круг избранных!

Михаил улыбнулся. В столовую вошла женщина с неприятным лицом, одна часть которого была сильно повреждена.

— Это Софья. Она была анархисткой, — представила ее Лидия Андреевна мягким голосом. — Я взяла ее сюда в помощь. Она очень спокойная и вкусно готовит.

— Почему была анархисткой? А теперь? — произнес Михаил, но тут же с опаской посмотрел на женщину, которая не обращала на его слова никакого внимания и, разлив уху по тарелкам, развернулась и ушла, не произнеся ни звука. Он тут же вспомнил женщину с черной повязкой на глазу, которая умела читать мысли. Его мать с прискорбием сообщила, что вспыльчивая дама была склонна к самоубийствам и лишила себя жизни, удавившись.

— Она потеряла смысл жизни и разочаровалась в идее революции. А это ведь страшно — утратить цель… Не уберегли мы ее! — с печальным вздохом произнесла черноглазая женщина, задумчиво уставившись на свою тарелку. В ее супе лежала голова рыбы, которая вызывала у нее омерзение. Вдруг милая улыбка исчезла с лица Лидии Андреевны, она рассвирепела и, схватив тарелку, швырнула ее о стену. На грохот принеслась Софья, и после того, как перст разъяренной женщины указал на рыбью голову, прислужница, взмахивая руками, начала что-то объяснять знаками.

— Иди прочь! — прохрипела Лидия Андреевна и на мгновение замерла, уставившись перед собой, а после снова стала приветлива и улыбчива.

— Софья здесь недавно, не привыкла еще и не все правила знает. Да ведь не все ей и объяснишь порой! Она глухая, с одной стороны это очень удобно, поэтому я ее и взяла к себе в дом. После каторги вернулась без здоровья и обратилась в наш «Черный крест» за помощью. А мы и создавали его, чтобы помогать отвергнутым. Она, кстати, — дама знаменитая, в прежние годы на царя покушалась, но неудачно. Зато после несколько губернаторов пали от ее рук, хотя славу приписали себе другие люди, которые и бомб-то в руках ни разу не держали! Что за время? Даже и в этом правды не найдешь!

Михаил радовался столь приятной компании и внимательно слушал ее рассказ.

— Почему люди соглашаются на убийства? — поинтересовался он. — Бомбы… это так опасно!

— Если человек идет на террор — на то есть причина. Софья верила в победу социализма, пока не осознала, что служила палачам, проливающим кровь невинных людей чужими руками. Она пошла против большевиков и в девятнадцатом году попала в тюрьму…

— Вы познакомились в тюрьме?

— Что? В тюрьме?

— Просто нам в Крыму стало известно из письма, что вас арестовали и затем вы исчезли…

— Прекрати! Немедленно прекрати об этом говорить, слышишь? — торопливо произнесла Лидия Андреевна, и, резко выскочив из-за стола, вышла из столовой, оставив озадаченного ее необычным поведением сына в одиночестве.

Лье спала долго, а когда открыла глаза, вскрикнула, увидев сидящую напротив Душечку, она смотрела на нее отстраненно и задумчиво, на лице был синяк, и нижняя губа была разбита.

— Как ты вошла? — испуганно уточнила новая хозяйка квартиры.

— Через дверь, — отозвалась гостья еле слышно.

— Давно ты здесь?

— С самого утра…

— Что с твоим лицом?

Вдруг Душечка зарыдала, громко, с причитаниями и завываниями, плотина отчаяния прорвалась, и поток воды из глаз никак не затихал в течение часа. Чтобы ее успокоить Лье пришлось открыть бутылку шампанского, которую ей прислал Борис Дмитриевич, изображая щедрого поклонника. С этой ролью он справлялся превосходно и все девицы в «Черных очах» завидовали этому постоянству.

— Он скуп, — кривилась Лье.

— Скуп?! — удивлялись девушки. — Он ходит на все твои выступления и перебивает ставки всех остальных, выкупая тебя до самого утра.

— И еще покупает одежду! Мне мой кавалер лишний раз пирожного в кондитерской не купит, — пропищала смешная миниатюрная блондинка, которую называли «Церковная мышка» за ее проворность и почти ангельское выражение лица.

— Вот если бы он дарил мне украшения, — вздыхала скорбно Лье, продолжая свою игру. Она боялась, что кто-нибудь заподозрит ее в сговоре.

— Не жадничай, девочка, иначе пойдешь по рукам! — строго произнесла Мать революции, которой нравилось, что у одной из танцовщиц всего один партнер, при этом он ее не избивает, а значит, нет необходимости тратиться на доктора и акушерку, услуги которых были весьма дороги.

— Можно подумать, ты вышла за него замуж! — посмеялась над ней «Церковная мышь» и задребезжала своим забавным смехом — будто кто-то стучал вилкой по хрустальной рюмке.

Она в последнее время почти каждую ночь проводила в гостиничном номере Бориса Дмитриевича и делила с ним постель «по-братски», как он это называл. Мужчина настаивал на том, чтобы девушка укрывалась одеялом, а сам спал поверх него, отодвинувшись на край кровати. Однажды она как бы невзначай, сдернула с себя одеяло, представ пред ним в тоненькой полупрозрачной комбинации. Она слышала, как он вздохнул, видимо, разглядывая ее, а после бережно укрыл. Лье казалось, что между ними возрастает напряжение, но мужчина держал дистанцию. Девушка привыкала к нему, к его уверенности и силе, чувствуя себя защищенной, словно он был родным человеком. Она верила, что их связывает не только планируемая поимка и разоблачение Черной моли, но и теплая привязанность, которую любовью Лье называть не спешила. После того, как девушка умолила не называть ее Ольгой Павловной, мужчина придумал забавное прозвище — Птаха, — которое ей приглянулось, и она с радостью летела на любой его призыв.

— Я несчастна, Лье, я очень несчастна… Я не знаю и не понимаю, как ты живешь и миришься с этой ужасной действительностью! — произнесла Душечка, с трудом успокоившись. Она почти сразу выпила всю бутылку шампанского, и это смягчило ее боль, женщина обмякла и расслабилась, усевшись прямо на полу возле кровати.

— Нам не приходится выбирать времена, — делилась своими умозаключениями восходящая звезда «Черных очей», которая училась принимать жизнь такой, какая она есть. — Мы были рождены в них по какой-то причине и вынуждены мириться с этим. А значит — надо выхватывать крупицы удовольствия из каждого дня! Не может быть плохо всегда, есть и хорошее, но только иногда мы его как будто и не замечаем…

— Как ты славно размышляешь! Украла чужое счастье и теперь учишь жить!

Лье не рассердилась на эту скабрезность, понимая, что в душевное состояние ее собеседницы попали пузырьки шампанского, и это на какой-то процент смягчило ее горе, но все ее мысли испачканы в грязи, а чтобы отмыть их необходимо время. Душечка, видя, что ее приятельница светиться от непонятной радости, завела речь о Михаиле, желая царапнуть, потому что не переносила постороннего веселья:

— А он ведь надеялся найти тебя… Был одержим тобой… Даже не могу и поведать, что перенес наш бедненький мальчик… тебя не смущает, что я назвала его «наш»?

Лье равнодушно пожала плечами. Она знала об их совместной ночи и сумела позабыть об этом.

— Мы спали здесь — на этой кровати. Хорошее было время: я ему читала, кормила его и делала все, чтобы он забыл тебя. Ты же его бросила, а он так нуждался в тепле.

— Он жил с тобой? — удивилась Лье, вдруг нахмурившись.

— Да, да! Это были чудесные недели… Миша пришел ко мне такой потерянный, запутавшийся… Как беспризорник, который никак не может отыскать свой дом. Я согрела его, и он вдруг понял, что счастье зависит от двух людей! И если бы не проклятый аборт — кто знает, возможно, мы могли бы стать семьей… полноценной и настоящей.

— Аборт? Ты была беременна от Михаила?

Душечка радостно кивнула, сообщив, что, если бы не кодекс Черной моли, она могла бы стать чудесной матерью. С наслаждением рассматривая исказившееся от боли лицо, она продолжила экзекуцию:

— Грустная история, правда? А еще печальнее слово «была»… Оно наводит на меня тоску… Теперь я тоже знаю, что значит остаться одной… без согревающей части жизни… когда вторая половина твоей кровати пуста и холодна…

Душечка сделала паузу и долго смотрела снизу — с пола — на ту, с чьим успехом она смириться никак не могла. Женщина дотронулась до разбитой губы и вспомнила лицо косматого возницы, которому она сообщила после того, как он доставил ее до места назначения, что у нее нет ни гроша. Он ударил ее в лицо и вышвырнул из пролетки, сильно толкнув, она растянулась на скользкой мостовой на забаву проходящим мимо людям. Это было унизительно. Душечка ощущала себя состарившейся собакой, ставшей вдруг бесполезной и изгнанной из дома. Она вынуждена кусаться, чтобы защитить осколки своего внутреннего мира, который превратился в груду битого стекла, склеить которое не в силах ни один человек на земле.

— Ты знаешь, Лье, я даже рада, что вылущена. Вылущена — любимое слово Ведьмы Анны. Не хотела бы я, чтобы в моем чреве проросло семя, связывающее меня с Черной молью!

— Причем тут она?

— Как причем?! Она — мать нашего с тобой Миши!

Тысячи колоколов начали звонить в голове Лье, она внимательно посмотрела на сидящую на полу приятельницу и встряхнулась, чтобы приглушить жуткий грохот. Она была уверена, что ее возлюбленный и Мадам — любовники, мысли о том, что они могут быть взаимосвязаны каким-то другим способом, ей даже не приходили в голову.

— Я теперь, как ты! — подытожила Душечка свое выступление. — Ничего у меня не осталось, ни одной ниточки, связывающей с другими людьми… Так, иллюзия родства! Тебя тоже ждет одиночество, Лье! Просто смирись с этим фактом!

Глава 15. Уродливая маска смерти

— Птаха, ты сегодня не паришь! — шутливо произнес Борис Дмитриевич, притворяясь, что ему не интересно, как она снимает платье. По сложившейся традиции после концертной программы он привозил ее в номер гостиницы. Лье радовалась этому факту как ребенок и всегда торопилась попасть в номер, но в этот раз она была подозрительно задумчива и молчалива. Ему казалось, что это от усталости — впервые в программе должны были появиться ее сольные номера, к которым она готовилась до изнурения и до полного упадка сил. Один из них назывался «Проклятая душа» — по сюжету вначале она была ангелом и появлялась в одежде в светлом одеянии и с крыльями за спиной, которые были сделаны из страусиных перьев (ей за столь прибыльные отношения с нэпманом, выделили дополнительные деньги на костюмы, хотя обычно танцовщицы сами решали этот вопрос). Она порхала, насладившись жизнью, но затем подписывала бумагу — что-то вроде договора с дьяволом — и превращалась в настоящую чертовку. Еще одна композиция была скорее шуточная и называлась «Голая правда». В ней Лье была рьяной революционеркой, идеи которой не были интересны окружающим. Она выходила в монашеском одеянии (почти таком же, как у Матери революции), затем сбрасывала темный балдахин и оставалась в длинной юбке, которую постепенно укорачивала прямо на сцене, и лишь когда она оставалась в корсете и тонких чулках с рисунком, смогла привлечь внимание толпы. Обе маленькие премьеры прошли под аплодисменты. Она опасалась, что Борис Дмитриевич станет сердиться на нее после окончания танцевальной программы за то, что она посмеялась над важностью идей революции, но он не придал этому значения. Его насторожило другое: с каждым выступлением Лье становилась все дороже, а это означало, что однажды она могла ему не достаться и перейти за другой столик.

— Что у нас нового за кулисами театра Черной моли? Ты узнала что-нибудь любопытное? Она планирует побывать на представлении? — Борис Дмитриевич повернулся к девушке, вопросительно подняв брови и терпеливо ожидая ответа, с которым она не торопилась. Лье аккуратно сложила новое платье, подаренное щедрым чекистом, на небольшой кривоногий диванчик, на обивке которого красовались крошечные цветочки и, повернувшись к нему, произнесла дрогнувшим голосом:

— Я не могу задавать вопросы о Мадам — это вызовет подозрение. Я уже говорила: смотреть готовые номера она не пришла и меня выпустила в программу Мать революции.

— Эта сушеная вобла разбирается в искусстве?! Вот уж диво!

— Ты считаешь, что на сцене «Черных очей» — искусство?

Он пожал плечами и зевнул. Чекист не выглядел сонным, поэтому казалось, что зевота — способ сменить тему и показать, что развивать беседу в этом русле не имеет смысла.

— В танцах она разбирается также плохо, как и в самой революции! Какая же она мать, когда она была ее врагом?! — тихо выругался Борис Дмитриевич. Он попытался найти в архивах хоть какую-то информацию о Матери революции, согласно некоторой информации, доложенной Лье, но дамочки-анархистки имели по нескольку десятков имен и при каждом допросе говорили разную информацию о месте рождения и о возрасте. Чтобы разобрать горы лжи — на это требовались годы, поэтому подобраться к Черной моли через женщину, которую незаслуженно прозвали родительницей революции, было невозможно.

— Я узнала важную вещь, которая тебе будет интересна, — произнесла Лье отчужденно, в это мгновение она почувствовала привкус свинца во рту. — У Черной моли, как оказалось, есть сын. Странно, правда? Разве может насекомое породить человека?!

— Сын? Ты с ним знакома? Возможно, есть его адрес? Надо организовать слежку… Наверняка они живут вместе! И он может привести нас к ней… Хотя это глупая идея! Наверняка, они осторожничают…

Она не слушала, как размышлял Борис Дмитриевич о том, каким образом использовать сына в поимке бандитки. Сердце Лье наполнилось тяжестью, словно она подставила своего возлюбленного под тяжелый молот правосудия и его ждет неминуемая кончина, которой она не хотела. Имела ли она право так поступать с человеком, к которому испытывала чувства ради того, чтобы получить шанс избавиться от влияния Черной моли? Да и трогательная история Душечки о нерожденном совместном ребенке никак не шла у нее из головы, поэтому Лье с трудом удерживалась, чтобы не выдать все, что она о нем знает. Вплоть до адреса проживания. Ведь, судя по его недавней шутке о Фани Каплан, Михаил жил в комнате, которая когда-то была ее домом.

— Я не знаю, кто он! — поспешно произнесла она, отгоняя словно назойливую муху желание быть откровенной.

— Если выяснишь что-нибудь о сыне — чудесно, через него можно подобраться к ней ближе. Возможно, он согласиться стать нашим филером!

— Доносчиком? Вряд ли! — усмехнулась Лье, прекрасно понимая, что он никогда не согласится на такое гнилое предложение, потому что какие бы ни были сложные отношения этого молодого мужчины с Черной молью, она все-таки была его матерью, а то, что родителей не надо предавать, несмотря ни на что, девушка знала по себе.

Привкус свинца стал еще противнее — это была горечь обиды от того, что интерес Бориса Дмитриевича к ней ограничивался делами Моли. Ей вдруг захотелось устроить сцену и прокричать, что она устала быть игрушкой в чужих руках, потому что Лье, как это ни странно, тоже испытывает чувства, эмоции и хотела бы получить свою порцию бескорыстного тепла, как недоласканый беспризорник. Лье приблизилась к кровати, и, остановившись напротив раздетого по пояс мужчины, тихо спросила:

— Что будет после?

— После? — отозвался он, не понимая вопроса.

— Да, как только ее схватят… Что будет со мной? Родителей вышвырнут из госпиталя героев революции? И они вернутся в свое ветхое жилье, снова заболеют и умрут… А я устроюсь в какой-нибудь бордель и буду предано ждать, пока меня не растерзает очередной любитель извращенных удовольствий…

— За родителей не переживай — их в обиду не дам. А тебя я смогу устроить на фабрику, будешь работать, — многозначительно произнес Борис Дмитриевич.

— Не то… — простонала она. — Не те слова…

Мужчина взял ее за запястье и заставил сделать шаг к себе, после чего посадил на колено и спокойно спросил:

— Ты не думала о замужестве?

— Что ты имеешь в виду? — непонимающее уточнила она.

— Стать чьей-то женой! Создать ячейку общества!

Лье рассмеялась, не представляя себя замужней дамой. В ее памяти были представления лишь об одной семье — ее собственной — и оттуда она не почерпнула для себя ничего приятного. Ее насыщенное прошлое смог бы принять разве что Михаил с его легкомыслием, но эта кандидатура отпала сама с собой, в связи с тем, что он имел родство с настоящим чудовищем — Черной молью, а она никогда не позволит им быть вместе. О других вариантах девушка и помышлять не могла, для нее это было равносильно несбыточному желанию обрести крылья и парить, как настоящая птаха.

— Если бы ты встретила человека, наподобие… меня? — на полном серьезе произнес Борис Дмитриевич.

— Я была бы счастлива ему сообщить, что таких женщин как я не стоит впускать даже на порог дома. У меня багаж, в котором я тащу свое прошлое!

— Проблема только в сомнительном прошлом? — уточнил он, рассматривая ее лицо, которое было очень близко. Ей казалось, что мужчина хочет поцеловать ее, но это могло быть просто обычным проявлением заботы, к таким вещам в его исполнении она привыкла, и уже не волновалась, когда его крепкое тело было совсем близко.

— Дело не только в моем прошлом… но и в настоящем… и в будущем, — произнесла с печалью Лье. — Я ведь никогда не стану матерью, и вообще живу, не заглядывая в завтрашний день. Таким птицам как я вредно мечтать о небе, потому что крылья у нас подрезаны, приходится прыгать по земле натруженными лапками и запретить себе смотреть наверх, чтобы не кружилась голова.

Мужчина аккуратно стянул лямку с ее плеча, после чего прижался к ее нежной коже губами. Этот поцелуй приятно обжег, она затрепетала, почувствовав, как в организме поднимается волна возбуждения. Он бережно положил ее на кровать и стащил тоненькую ткань, мешающую ласкать изящное девичье тело, после чего принялся покрывать ее жадными поцелуями. Это была необыкновенная ночь, наполненная лаской и негой, впервые Лье ощутила себя по-настоящему желанной женщиной, отчего заснула с улыбкой.

После страстно проведенной ночи девушка проснулась рано утром и долго разглядывала четкий уверенный профиль Бориса Дмитриевича, теперь она смотрела на него другим взглядом В ее надтреснувшем сердце начали прорастать полевые цветы, которые дарили радость и телу, и уму.

— Доброе утро, — прошептала она, когда мужчина открыл глаза. — Если бы мы не лежали под одним одеялом и не были оба обнажены, я бы подумала, что прошедшая ночь была сном.

Он улыбнулся и крепко прижал ее к себе.

— Борис Дмитриевич, вчерашнее предложение…

— О замужестве? — спросил мужчина весело.

— Да, о нем… Это было серьезно или просто способ удержать меня рядом до окончания нашего задания?

— Птаха, мы ведь знакомы не первый день. Ты помнишь, чтобы я произносил хоть что-то просто так, для красного словца?

Она отрицательно покачала головой, боясь завизжать от счастья. Борис Дмитриевич закинул Лье на себя сверху и долго рассматривал лицо, при этом с нежностью проводя рукой по ее щеке.

— Я обязуюсь любить и защищать тебя, и обещаю, что после того, как мы избавимся от груза под названием Черная моль, ты станешь самой обычной женщиной, и навсегда забудешь о том, через что тебе пришлось пройти. Мы переедем в Петроград, потому что намечено мое продвижение по службе, распишемся и заживем душа в душу. Я состарюсь раньше тебя и буду ревновать к своим товарищам, которые будут делать тебе комплименты и оказывать знаки внимания. А после тихо подшучивать, называя тебя своей дочерью.

— Поскорее бы это время настало! — произнесла Лье завороженно. С ней так никто никогда не разговаривал. Весь мир вокруг стал черно-белым, как замершие снимки, и в этом бесцветном пространстве было лишь одно яркое пятно — Борис.

Лье решила направиться в «Черные очи» пораньше, чтобы как следует отрепетировать номера перед вечерним выступлением, накануне не все получилось. Для начала планировала переодеться в новое платье, купленное «нэпманом» из Петрограда и поспешила в квартиру, доставшуюся ей после Душечки. Ей почему-то сразу стало не по себе, как только она вошла на порог дома. Она не спеша двинулась по коридору и, когда заглянула в гостиную, обнаружила жуткий беспорядок. Стараниями коварной Душечки, которую она по доброте душевной оставила в квартире, весь ее гардероб был изрезан на мельчайшие кусочки.

— Завистливая, подлая женщина! — воскликнула Лье, не представляя, как собрать многочисленные лоскутки, и сколько на это понадобится времени. — Надеюсь, ты сдохнешь где-нибудь в подворотне, и твое лицо объедят собаки!

После недоброго пожелания Лье направилась в ванную, потому что испачкала чем-то липким руки. Войдя туда, она закричала, увидев болтающуюся на крюке Душечку. Тут же она бросилась в кабак, чтобы попросить о помощи.

В зале никого не было, кроме обедающего Михаила. Увидев бледную, зареванную девушку, он мигом вскочил и попытался выяснить у заикающейся и перепуганной Лье причине ее состояния:

— Что с тобой произошло? Тебя кто-то обидел?

— Она… она… там! — это были все слова, которые удалось выдавить из сжатого от ужаса горла. Девушка схватила Михаила за руку и поволокла за собой, молодой человек не сопротивлялся. Они вышли через дверь парадного входа в кабак, пересекли улицу, прошли во двор, оказавшись в парадной, поспешили подняться на второй этаж — там располагалось новое жилье Лье, которое было очень хорошо знакомо Михаилу. Лишенная возможности произносить членораздельно слова, Лье лишь тыкала пальцем в сторону ванной и бесконечно твердила: «Там!». Михаил торопливо направился туда и почти сразу пулей вылетел обратно, громко чертыхаясь.

— Я не смогу находиться в этой квартире, — шептала Лье, сидя на диване среди разбросанных лохмотьев. Она куталась в дорогое пальто и смотрела перед собой. Рядом с ней развалился Михаил, он был бледен и задумчив. Молодой человек никогда не видел людей, умерших подобным образом, и теперь увиденное преследовало его. В представлении Михаила смерть, о которой он раньше не думал, даже находясь почти в шаге от пропасти, теперь носила маску умершей Душечки.

— Почему? — выдохнул он через долгую паузу, и чтобы ответить на его вопрос, Лье пришлось вспоминать, что именно она произнесла задолго до его вопроса.

— Я не смогу здесь быть, потому что… — недоговорив, девушка всхлипнула и посмотрела по сторонам с опаской, затем придвинулась к Михаилу и прошептала на ухо: — Ты разве не знаешь, что души убивших себя людей не уходят на небо, а остаются бродить по земле… они живут там, где их застала смерть!

Молодой мужчина не верил в эти глупости и готов был ее высмеять, но тут смекнул, что страх — отличный повод к примирению и, приблизившись к ней ближе, зловеще прошептал:

— А еще они привязаны к тем, кто их обидел… Или на кого они держали зло! И это значит, что она станет твоей тенью и будет рядом до тех пор, пока не утащит тебя за собой!

— Ты в этом уверен? — дрожащим голосом произнесла Лье и умилила Михаила своей детской легковерностью. Ему на мгновение показалось, что между ними все — как в старые добрые времена, по которым он так скучал, и мужчина призвал ее внимательно посмотреть по сторонам:

— Ты видишь куски этой материи? Выходит, ты — последняя, о ком она думала!

Лье задрожала всем телом, ей даже померещилось, что холодная рука мертвой Душечки коснулась ее плеча. Вдруг в проеме двери появился черный силуэт, от неожиданности оба вскрикнули. Девушка от страха потеряла сознание, а Михаил не сразу, но сообразил, что это его мать. Ее сопровождал Великан и пара женщин с каменными лицами, в которых лишь угадывались мягкие черты, по большому счету, они вполне могли сойти за мужчин, если бы не были в юбках. Как позже выяснил Михаил, их прозвали «мусорщицами». Они «прибирали» жизнь Черной моли, выбрасывая из нее ненужный «хлам».

Лидия Андреевна некоторое время стояла в проеме двери, ничего не произнося. Затем она направилась в ванную и долго смотрела на висящий труп Душечки, а после скомандовала убрать тело.

— Уберите эту мертвую гроздь отчаяния, — скомандовала она хриплым голосом. Затем снова вернулась в гостиную, внимательно осмотрела куски ткани и скомандовала, чтобы Михаил привел Лье в чувства и вернул ее в «Черные очи».

— Вечером — выступление! — хрипло произнесла женщина. — И я не могу его отменить из-за того, что кто-то оказался слишком впечатлительным.

— Но она совсем слаба и… — начал защищать Михаил лежащую без чувств девушку, понимая, что она не в силах отстоять длинный танцевальный концерт.

— В таком случае, может, ты сам наденешь юбку и встанешь вместо нее? — процедила недовольно она и исчезла из гостиной.

Глава 16. Кому жить, а кому умирать

— Привязанности — вот что делает нас слабыми и уязвимыми! — назидательно произнесла Лидия Андреевна, сотрясаясь от гнева. Лицо ее, как и прежде, закрывала вуаль, она с отвращением смотрела на дрожащую, как собачонку Лье, и раздражалась еще больше, когда та не смогла подняться со стула, чтобы переодеться к выступлению.

Черный силуэт нервно скользил из стороны в сторону и периодически останавливался перед Лье и тогда из-под вуали выплевывались резкие слова в адрес ослабшей от обилия событий девушки. Синяя полоска вместо губ и белое лицо, ей вдруг стало еще хуже, и она чуть не лишилась сознания.

— Смерть повсюду и к этому надо привыкнуть! — чуть смягчившись, произнесла Черная моль.

— Все не вечны… Я это понимаю… и мое время придет когда-нибудь — я тоже умру…

— Ты умрешь тогда, когда я это решу!

Лье удивленно уставилась на вуаль, которая вдруг снова с напором прорычала:

— Я решаю, кому жить, а кому умирать! И если ты не соберешься поднять свой костлявый зад и облачить его в ничтожно короткое платьице, то твоя кончина наступит значительно раньше, чем ты думаешь! У тебя есть немного времени, чтобы подготовиться к выходу на сцену. Я сяду в зал и буду наблюдать за тобой, и если меня что-то не устроит — пеняй на себя!

Черная моль оставила Лье в одиночестве в комнате пыток, как было принято называть это помещение. Теперь девушка понимала истинное предназначение этих стен. Необязательно пытать человека физически, можно уничтожить его и словами. Она хотела расплакаться, но слезы не лились, видимо исчерпался запас жидкости. Дверь открылась, и Великан, чуть склонившись, снова впустил Лидию Андреевну.

— Забыла предупредить тебя, деточка: держись подальше от моего сына, — произнесла женщина мягким тоном, который сильно отличался от того хрипа, который преимущественно извергался из ее рта. Черная моль приблизилась и наклонилась к Лье так низко, что девушке удалось рассмотреть ее лицо сквозь ткань, и на несколько мгновений она онемела, широко открыв рот, потому как узнала ее.

— Почему я не могу быть рядом с Мишей? — выдохнула Лье, почти задыхаясь.

— Потому что ему нужна приличная девушка, а не проститутка, через постель которой промаршировала половина Москвы! Твое дело — ублажать клиентов и. приносить доход Черной моли. Ведь это твой выбор — ты сама раздвинула ноги перед жизнью. Если будешь противоречить нам, придется тебя обрить и срезать клеймо, с твоего плеча. А потом мы отдадим тебя бродягам — пусть порезвятся напоследок.

Нежность, с которой Черная моль описывала те последствия, которые могли ожидать Лье, производила ужасающее впечатление. Было ощущение, что стены комнаты пыток зашлись в дикой пляске, девушка с трудом удерживала себя в сознании. Слишком много эмоций для одного дня, который, казалось, никогда не закончится Ей захотелось чтобы все происходящее было обычным сном, страшным, но растворяющимся в лучах рассвета. У Лье появилось искушение сорвать вуаль с ненавистной двуличной дамы и громко закричать, что секрет раскрыт, и она теперь знает, что Ангел смерти и Черная моль — один и тот же человек. Конечно, она расскажет Дмитрию Борисовичу об удивительном открытии, о том, что у хриплого чудовища, ненавидящего всех вокруг, есть лицо и огромные черные глаза, в которых иногда мелькает призрак заботы, но это лишь притворство, лицемерие… Разве может человек без сердца заботиться о ком-то?! Дарить тепло людям… Совершать добро и помогать тем, кто в этом нуждается… В голове Лье вдруг промелькнуло воспоминание о проведенных днях в госпитале после того, как она попыталась лишить себя жизни. Ангел смерти окутала ее коконом нежности и пробудила желание продолжить свой нелегкий путь. Ей казалось, что огромное и доброе сердце женщины в белом одеянии переполнено любовью к людям. Той, которую прозвали Ангелом, которая сумела зажечь лампадку надежды в душе Лье и вернула ей желание просыпаться по утрам. Но опека была лишь ширмой. У Черной моли не было сердца, Лье в этом была абсолютно уверена.

— Я знаю свое место, Мадам, и не претендую на вашего сына. Он просто поддержал меня в момент, когда я падала. По-дружески. Мой интерес — нэпманы. Использовать мужчин в своих целях, и я сама решаю, как мне жить…

— Это решаешь не ты, — перебила ее женщина, лицо которой по-прежнему находилось близко. — Это решает Черная моль!

— Но согласно кодексу Черной моли…

— Ты становишься ее собственностью, и начинаешь думать ее мозгами. Никакой самостоятельности. Это ведь удобно, деточка! Просто жить, не принимая решений! Нет решений — нет ответственности! Точнее, есть, но исключительно за то, что ты сделала… или не сделала!

Женщина в вуали ласково потеребила Лье по щеке, как ребенка, и посоветовала сделать примочки из чая перед выступлением, чтобы снять припухлость. Перед тем, как уйти, она снова прохрипела:

— Не жалей косметики! Не желаю видеть на сцене вместо лица — зад! Я буду смотреть только на тебя сегодня, порадуй Мадам!

Лье почувствовала холод, казалось, что ее внутренности покрываются льдом. Девушка некоторое время боялась встать со стула, словно ее застывшее тело при резких движениях рассыплется на куски. В проеме открытой двери появилась Мать революции, она была немного пьяна из-за недобрых вестей о Душечке, которые приняла близко к сердцу. Надзирательница поторопила Лье без крика, пожелав ей при этом хорошего выступления. Видимо, ей не хотелось, чтобы идея подвести итог под своей жизнью возникла еще у одной танцовщицы.

— Мадам будет в зале, — произнесла Мать революции тихим вымученным голосом.

Лье кивнула и не без труда поднялась на ноги, после чего неуверенной походкой покинула комнату пыток.

Борис Дмитриевич занял свое место за центральным столиком и заказал шампанское. С самого утра он почувствовал тревогу, смятение, поэтому поспешил в «Черные очи» пораньше. Ему было неспокойно и неуютно в шумном зале кабака, поэтому он «приложился» к бутылке и пузыристая жидкость быстро закончилась. Мужчина почувствовал легкий приступ веселья, и когда девушка во фраке предложила ему еще что-нибудь выпить, он не удержался и попросил повторить заказ.

— Как там моя крошка Лье? — спросил он, подмигнув хромой девушке, с легкостью откупорившей шампанское.

— Сегодня бледна! — отозвалась та недовольно. Она завидовала успеху танцовщицы, потому что тоже могла блистать на сцене кабака и соблазнить какого-нибудь красавца нэпмана, если бы не досадное происшествие с лошадью. Борис Дмитриевич хотел задать еще вопросы, беспокоясь о здоровье своей Птахи, но девица поспешила отойти к другому столику, ей было запрещено вести беседы с гостями, не касающиеся заказов.

Настроение Бориса Дмитриевича было омрачено известием о Лье, он снова налегал на шампанское. Хотелось, чтобы время шло быстрее, он вертел головой по сторонам и ерзал на стуле, как ученик приходской школы, слушающий скучное повествование учителя. «Хорошо бы поговорить с кем-нибудь, чтобы скоротать время!», — подумал он, но общение с другими мужчинами, сидящими по соседству, было строго запрещено. Вдруг он заметил даму в черном одеянии, которая степенно проследовала к столику, стоящему чуть в стороне от основных зрительских мест. Сердце мужчины заколотилось от волнения, он так долго ждал встречи с этим мрачным персонажем и не раз представлял героическую поимку бандитки, возможно даже с перестрелками, а после — разоблачение, но в данный момент абсолютно не представлял как себя вести, еще и шампанское ударило в голову. Ему захотелось крикнуть: «Черная моль, открой вуаль! Я хочу видеть твое лицо!», но чекист понимал, что это было бы верхом глупости. Он сделал несколько глотков шампанского, при этом очень старался вести себя естественно, не выдавая своего волнения, но у него это плохо получалось. Контроль над телом ослаб, и Борис Дмитриевич начал испытывать приступы паники. Ему вдруг вспомнился случай, связанный с этой загадочной женщиной, когда один из известных в Москве следователей прихвастнул, что прижал эту особу к ногтю. Тот выслеживал ее лично и почти поймал, но она мистическим образом ускользнула из его рук. Тогда он нанес ей оскорбление через прессу, описав циничную историю, о том, как бывшая куртизанка попыталась отдаться ему, но под вуалью оказалась настолько страшная рожа, что он предпочел бы не видеть женщин до скончания дней своих, чем сделаться любовником женщины, похожей на насекомое. Его фантазии почти осуществились и слова стали в каком-то смысле пророческими: его ослепили и он больше не мог видеть не только женщин, но и света божьего. Игры с Черной молью были опасны, но Борис Дмитриевич готов был рискнуть. Он выпил еще немного и, притворяясь очень пьяным, распорядился принести ему шампанского после представления, когда рядом с ним появится его Лье. Краем глаза внимательный чекист наблюдал за дамой в черном, она сидела не шелохнувшись, будто это был и не человек вовсе, а чучело. Борис Дмитриевич с трудом поднялся на ноги и пошел в сторону столика, за которым сидела Черная моль. Он шатался из стороны в сторону и медленно приближался к ней.

— Мадам, здесь не принято говорить с мужчинами, но приветствовать женщин не возбраняется! — произнес «нэпман» нараспев и поклонился. В зале началась невидимая глазу суета, это был вопиющий случай, персонал не имел представления, как себя вести в такие моменты, потому что никаких указаний от Черной моли не было, а принимать решения без ее участия подчиненные не имели права. Дама в вуали повернулась к нему и медленно встала из-за стола, после чего приблизилась к мужчине и замерла. Борис Дмитриевич чуть склонился, почувствовав холодок в районе солнечного сплетения. Лица ее под тканью в темном зале ему не было видно. «Кто знает, что на уме у этого человека?! — забурлили мысли в его голове. Я в ловушке и ничего не могу сделать. Разве что сдернуть с нее тряпку и унести с собой в могилу жуткий образ этой загадочной особы. Да… не хотелось бы так глупо погибнуть! Уж лучше бы я сдох на войне от пули врага!». Пока он вел мысленную беседу с самим собой, дама приблизилась к нему почти вплотную и тихо прошептала:

— Борис, ты жив! Невероятно…

Она пошатнулась и начала задыхаться. В это мгновение рядом с ней появился Михаил, который подхватил ее и бережно вывел из зала. Чекист долгое время стоял ошарашенный. Она назвала его по имени, выходит, они с ней знакомы? Но кто она? И как они взаимосвязаны? Тысячи вопросов-стервятников клевали его мозг, превратившийся в падаль от переизбытка эмоций и алкоголя.

Оказавшись наедине с сыном, Лидия Андреевна сорвала с себя вуаль. Он бережно положил ее на диван в «зеленом» кабинете и не решался заговорить, просто стоял рядом и ждал.

— Так странно… Казалось бы, в прошлое возврата нет, все умерло и схоронено на дне души, — произнесла она дрожащим голосом. — Но появляется человек, о существовании которого, кажется, ты и не помнишь, и все переворачивается! Возвращаются страхи, боль… чувства!

— Мама, вы говорите о том мужчине, который подошел к вашему столику?

— Да, да… тот мужчина… Что же мне делать? Ума не приложу!

Женщина начала усиленно тереть виски, будто подгоняя мысли для принятия решения.

— Кто он вам? — осторожно произнес Михаил, опасаясь ее гнева.

— Он убийца! Благодаря ему погибла моя семья! Я выжила и долгое время жила надеждой, что отомщу этому человеку! Я мечтала причинить ему много боли, чтобы этот мерзавец чувствовал себя так же как я! Выл, просил о помощи, скитался, стучался в закрытые двери… Ах, Мишенька, у меня язык не повернется поведать тебе, что я пережила! Это было слишком… ужасно, омерзительно! Бросаться от голода на собак, чтобы отобрать кусок хлеба! Учиться делать бомбы и продавать себя за возможность спать в теплой постели! И, в конце концов, продать душу дьяволу, чтобы просто выжить среди всего этого ужаса, хаоса, неразберихи! Все это я прошла, потому что жаждала мести… Месть — вот путеводная звезда, которая вела меня сквозь бури и революцию. Мне сказали, что он умер на войне, и я смогла заставить себя похоронить память о нем. И вот теперь убийца моей семьи в моих руках, он в ловушке, и я могу сделать с ним все, что захочу! И я на распутье: убить или простить?! Как ты думаешь, Мишенька?

Он вздрогнул, когда мать к нему обратилась. Ему не хотелось решать судьбу незнакомого человека, пусть даже и имеющего отношение к смерти его родственников. Как говорила когда-то Лукерья: не зная броду, не лезь в воду! Что именно произошло много лет назад — еще до его рождения, Михаил не знал, поэтому не мог себе позволить рассуждать о том, лишить ли кого-либо жизни или пощадить.

— Наверное, я должен желать смерти этому человеку, который так обошелся с вами, мама, и причинил вам боль. Но я слышу, что вы говорите о нем с теплом, и будто бы не хотите причинить ему вред… или я не прав? — осторожничал молодой мужчина.

— Ах, Мишенька, какой же ты чуткий… славный… внимательный! Не торопишься делать выводов вслепую! Ты рассудительный, как мой отец — твой дедушка. Он тоже не спешил бросаться на амбразуру и для начала выяснял все нюансы, в которых долго ковырялся. Мне казалось, что за его медлительностью и дотошностью, желанием вникнуть в суть скрывалась обычная трусость!

Михаил встрепенулся и рьяно заявил, что если ей этого хочется, он пойдет и убьет обидчика сию же секунду.

— Дружочек, не нужно доставать из ножен деревянный меч! Только поднимешь себя на смех! — хрипловато произнесла женщина. Эти слова задели молодого человека, он поник и виновато произнес:

— Что ж, я не могу предложить достойного варианта решения этой проблемы… И предпочту оставаться в стороне, потому как не имею к этому человеку никакого отношения.

— Ах, Мишенька, ты имеешь к нему самое прямое отношение, — в ее голосе снова звучали чарующие нотки нежности. — Ведь он — твой отец!

Молодой человек удивленно раскрыл рот и рухнул на диван рядом с матерью. Такого поворота событий он никак не мог предвидеть.

Глава 17. Одержимая бесом

В Лье словно вселился дьявол, она двигалась с таким отчаянием и вытанцовывала с такой одержимостью, что в зале смотрели только на нее. После ее сольного номера с сюжетом про ангела, превращающегося в дьяволицу, ей долго аплодировали стоя. Когда она кланялась, то заметила что столик Черной моли пуст. Ей даже стало жаль, что Мадам не видит ее триумфа, да и история перевоплощения показалась бы узнаваемой. Лье с огромным трудом дождалась финала концертной программы, мечтая оказаться рядом с Борисом Дмитриевичем — лишь в его тени ей было спокойно.

— Лье, тебе необходимо пересесть за третий столик! — требовательно произнесла хромая девица, указав на самого толстого в зале человека, который смотрел на купленную им кокотку с вожделением, и казалось, желает не просто провести с ней вечер, а сожрать ее целиком.

— Я не понимаю, — выдохнула взволнованная девушка, удивленно уставившись на чекиста.

— Ты была сегодня очень хороша, Птаха! Этот человек предложил за тебя такую сумму, которую я не смог перебить, — с горечью произнес мужчина, стыдливо пряча глаза.

Лье шагала к другому столику, не чувствуя ног. Всего несколько минут назад ей мерещилось, что она принадлежит только одному мужчине, который пожелал сделать ее своей супругой, но перст судьбы указал ей на то, кем она является на самом деле.

Потная ладонь мужчины, от которого пахло копченостями и соленьями, опустилась на ее коленку. Он дышал звучно и громко, словно подсвистывая самому себе какую-то скучную мелодию.

— Тощая, — покривился толстяк, и, прощупав ее тело, произнес со вздохом: — И плоская, как мальчишка! На сцене ты выглядела аппетитней.

— Вы же меня не съедите? — робко отшутилась Лье, глядя на несколько подбородков свисающих под его челюстью.

Он засмеялся и предложил не заниматься такими глупостями, как светская болтовня, а, вскочив на пролетку, мчаться в его апартаменты — огромную квартиру, где есть несколько спален. По телу мужчины шла мелкая дрожь от нетерпения испытать девушку в деле.

— Если ты и ночью будешь такой же страстной, как сегодня на сцене, я думаю, мы с тобой подружимся! — прокряхтел мужчина с одышкой. Лье растеряно повернулась к Борису Дмитриевичу, который был хмур, он ничего не мог поделать. В его уме складывался лишь один план: настичь, отбить и спрятать возлюбленную, от всемогущей Черной моли! Но это лирическое геройство было несовместимо с принципами истинного чекиста.

К столику толстяка подскочила кабачная обслуга. Он потребовал упаковать с собой гору еды, которую так и не доел, прокряхтев, комично размахивая руками:

— Не свиньям же эту вкуснотищу отдавать! Думал, посижу еще, а раз такое дело… Да, положи мне с собой водки, потому что трезвым на такое тело смотреть будет невмоготу.

Щеки Лье вспыхнули и она, смутившись, прикрыла глаза, стараясь выровнять дыхание, сбившееся от волнения. Хромая девица от души рассмеялась над язвительным замечанием толстяка и многозначительно посмотрела на самую дорогую за вечер покупку.

— Мне очень жаль, Лаврентий Петрович, но эта женщина сегодня не продается! — над столиком прозвучал напряженный голос Михаила. Он стоял возле их столика, вытянувшись в струну и заложив руки за спину.

— Но я уже настроился! — взвизгнул капризно покупатель. — Я не люблю тратиться, но за эту штучку отдал большие деньги!

— Вам вернут всю сумму, и за ужин вы можете сегодня не платить! — подхватил женский голос — к столику подошла Мать революции. Она была напряжена и очень нервничала, это было заметно по взмокшей коже лица, на которой проступили капельки пота.

При словах, что еда ему обошлась бесплатно, а деньги за худосочную покупку вернут, толстяк заметно оживился и даже радостно взмахнул заплывшими жиром руками.

— А могу я к бесплатному ужину выбрать другую девку?

— Все хорошо, что в меру, Лаврентий Петрович, — мягко пожурила его Мать революции, надев маску учтивости. — За соответствующую сумму вы можете подобрать себе на вечер и на ночь любую компанию. Выберете двух девушек из последнего ряда — как вы обычно делаете, и наслаждайтесь их обществом! Словом, вы можете выбрать кого угодно, кроме нашей Лье!

— Она все равно слишком костлявая! Даже на холодец не сгодится! — отшутился мужчина и тут же расхохотался, сотрясаясь всем своим объемным телом.

Лье заметила, что Михаил все время оглядывается на Бориса Дмитриевича, и ей показалось, что этот взгляд не предвещает ничего хорошего. «Они все знают!» — решила Лье, не находя других объяснений происходящего.

— Я хотела с ней побеседовать без вашего присутствия, — хрипло произнесла Черная моль, после чего конвой оробевшей девушки поспешил удалиться. Когда дверь за Михаилом и Матерью революции закрылась, слегка дрожащая от страха Лье по команде прошла к дивану. Сама же Мадам сидела за огромным столом, стоящим почти посередине комнаты. Он выглядел нелепо среди зеленой листвы, украшающей комнату. Лье робко осмотрелась, она никогда не была в этом кабинете. Как и Михаила, ее удивила стена, покрытая зелеными листками до самого потолка. Любовалась элементами природы она недолго, заговорила Мадам, а это требовало предельного внимания:

— Что ты знаешь о своем клиенте?

Лье сглотнула слюну, почувствовав сухость во рту.

— Он… — нэпман. Из Петрограда. Покупает землю под Москвой, — так мне сказали, когда я впервые села за его столик.

— Разве в первый раз ты садилась за его столик? Насколько я помню, он выкупил для встречи с тобой игорный зал.

— Ах, да! — спохватилась Лье. — После стольких клиентов все путается в голове… Да, вы правы. Он пригласил меня в пустое казино, именно там мы встретились в первый раз.

— Почему он не встретился с тобой в зрительном зале, как все гости? — пытала ее Черная моль.

— Возможно, ему хотелось произвести на меня впечатление…

— Возможно, — качнула Черная моль своей шляпой и вуаль всколыхнулась, затем она подалась немного вперед, будто хотела, чтобы ее лучше было слышно: — Почему ты не вспомнила, что впервые вы встретились с ним в казино, а не в общем зале? Ведь он стал первым заказчиком после твоего возвращения к нам! Если только… вы не были знакомы с ним раньше! Ведь мы не знаем, куда ты пропала! Твоя история с похищением лично у меня вызывает вопрос!

Женщина с яростью стукнула по столу и через мгновение оказалась возле Лье, в ее руке был тоненький и очень острый нож для писем, который она примостила к шее перепуганной танцовщицы.

— Одно движение, деточка, и ты отправишься в ад к умершей подружке, которую сегодня сняли из-под потолка. Меня всегда удивляло, как же хрупка человеческая жизнь. Она — словно игрушка в руках того, кто сильнее! Ты хочешь жить, Лье?! — хрипела женщина в вуали, вцепившись свободной от ножа рукой в волосы девушки и запрокинув ее голову назад. Она нависала над ней жуткой тенью, и хрупкое будущее танцовщицы висело на кончике острого блестящего предмета.

Из глаз Лье покатились крупные слезы, она была напугана и очень хотела жить, о чем жалобно проскулила.

— Тогда скажи мне правду! — как ни в чем не бывало, произнесла Черная моль.

— Меня не похищали, Мадам! Я испугалась и убежала, спряталась у родителей, но они были очень больны… Чтобы заработать денег я устроилась в бордель к Нинель… А он… тот человек в зале был моим клиентом!

Рука Черной моли ослабла и она отпустила волосы Лье…

— Клиентом… Бедный Борис! Как низко он пал! Якшаться со шлюхами! — разочаровано проу изнесла Лидия Андреевна и сдернула вуаль. — Он — чекист. Ты знала об этом?

— Нет, конечно нет… Да и… мне все равно, кто меня… Я имею в виду, что в борделе было ограниченное количество времени, которое я могла бы уделить клиенту. Мужчины приходили, делали свое дело и уходили. Разговорами никто не занимался, чтобы сэкономить.

— После борделя, где есть экономия, он пришел к нам… А ведь попасть сюда очень дорого… Откуда у него деньги? Ты спрашивала? — мягко спросила Лидия Андреевна.

— Он сказал, что… экспроприировал имущество одного банкира, и теперь живет в свое удовольствие…

— Да, узнаю его теперь… Грабь награбленное! Взять что-то чужое и притвориться, что это твое — это так по-революционному!

— Вы с ним были знакомы? — осторожно уточнила Лье.

— Это не важно! — резко ответила Черная моль, немного ссутулившись и переходя на хрип. — Но у тебя, деточка, серьезные проблемы! Ты солгала мне, а я не выношу лжи! Поэтому должна тебя наказать! Если я этого не сделаю, остальные будут следовать твоему примеру. Начнется хаос, смута, неразбериха! Я хочу, чтобы у тебя был выбор: наш привычный спектакль с лишением волос и изгнанием навсегда из «Черных очей» или… шанс искупить свою вину!

— Но как я могу искупить свою вину? — слабым голосом спросила Лье, напоминающая маленького ребенка, заблудившегося в страшном лесу.

— Вернитесь! — крикнула Черная моль, глядя на дверь, и через мгновение в кабине появились Мать революции и Михаил. Молодой человек был хмур и сосредоточен, он не смотрел на Лье, в его голове шла работа мысли. А бывшая анархистка стремительно подошла к девушке и протянула ей деревянную шкатулку, в которой что-то тикало.

— Это — бомба. Она взорвется ровно через час! — прокомментировала Мадам врученный «подарок». — Тебя нужно убить твоего любовника и ценой собственной жизни исправить ошибку.

Лье хотела возразить, что не сделает этого, но потом ей в голову пришла светлая мысль: она согласится, пойдет в зал и выведет Бориса Дмитриевича из кабака, а когда они останутся наедине, то сразу расскажет о том, что лежит в шкатулке. Он — мудрый человек и быстро найдет решение этой тикающей проблемы. Он спасет ее! Он спасет их двоих! Он что-нибудь придумает…

— Не надо, мама, не отпускай ее! — отозвался Михаил.

— Почему? — удивилась Черная моль.

— Она может предупредить его. Я знаю ее, мама, я провожал с ней закаты и встречал рассветы… Мы были связаны одной нитью и я чувствовал все, что с ней происходит, даже находясь на расстоянии… Я только сегодня все это понял, потому что ощутил, что нить оборвалась! Лье не выносит одиночества! И ей жизненно необходимо быть к кому-то привязанной. Теперь она принадлежит ему! Какая ирония, правда, мама? Сначала ублажать сына, а потом нырнуть под одеяло к его отцу!

— Отцу?! — удивилась Лье, чуть не выронив из рук шкатулку.

Мать революции пошатнулась, испугавшись, Михаил и Лидия Андреевна не двинулись с места.

— И что ты предлагаешь, сын мой? — тепло и участливо уточнила женщина.

— Его можно заманить к нам. А она будет приманкой.

— Почему ты думаешь, что этот трюк сработает?

— Я видел, как он на нее смотрел, мама. Поверь, это был взгляд любящего человека, и я уверен, он пойдет на все, чтобы получить ее обратно.

— Вот как? — раздраженно произнесла Лидия Андреевна и, резко повернувшись к Матери революции, скомандовала отвести Лье наверх, указав на скрытую дверь в стене.

— По короткому пути? — удивилась бывшая анархистка.

— Да, все равно ей живой отсюда не выбраться, — прохрипела Черная моль, снова надев «маску жестокости».

— А что делать со шкатулкой? Время идет! — с волнением уточнила бывшая анархистка, покрывшись испариной. — Ее уже не остановить.

— Пусть будет пока у тебя. У нас есть в запасе почти час, я решу, кому этот подарок достанется чуть попозже, — холодно произнесла Лидия Андреевна.

— Мне привести этого человека? — мрачно уточнил Михаил.

— Тебе не нужно пока с ним разговаривать. Ты можешь все испортить, сын мой.

— Но кто его убедит прийти к нам?

— Великан!

Через мгновение из листвы выпрыгнул маленький человечек, который, как оказалось, все это время находился в комнате. Он поспешно засеменил маленькими ножками к выходу, не задавая лишних вопросов.

За столом сидело четыре человека. Глухая женщина с поврежденным от взрыва лицом расставляла чашки. Со стороны можно было предположить, что это — обычное чаепитие, если не заострять внимание на том, что один из гостей — Борис Дмитриевич был привязан к стулу.

— Извините за эту крайнюю меру! Это на всякий случай. Вы — человек военный и, судя по атлетическому телосложению, обладаете настоящей мужской силой, — произнесла Лидия Андреевна с таким видом, словно флиртовала с мужчиной. Она переоделась в красивое платье персикового цвета, немного старомодное, но очень изящное. Женщина сидела через стол напротив чекиста и не сводила с него глаз, ее сын был рядом, он тоже наблюдал за связанным человеком, не скрывая ненависти и отвращения.

Лье находилась рядом с Борисом Дмитриевичем, у нее на коленях стояла шкатулка, из которой доносились тихие щелчки. Ей связали руки, но передвигаться при необходимости она могла.

— Сколько же мы не виделись с тобой, Боренька? С пятого года?

Мужчина хмурился, не понимая, откуда мог знать эту женщину.

— Ты так ведешь себя, как будто мы вовсе незнакомы.

— Пятый год… это было до неприличия давно. Я работал в розыске и по возрасту был ровесником этому молодому человеку…

— Мишеньке, — произнесла ласково женщина, радуясь этому сравнению. — Правда, красивый мальчик? Его судьба была трудной…

— Не надо, мама! — сухо выдавил Михаил.

— Такое время — всем непросто! — отозвался Борис Дмитриевич.

— Как цинично, однако, это звучит из твоих уст, Боренька! И больше всего меня обижает, что ты отказываешься меня вспоминать!

— Мне очень неудобно и я прошу прощения за свое невежество… как вас по имени?

— Это невероятно! — взорвался Михаил. — Неужели вы не запомнили даже имени молодой девушки, с которой вы были любовниками?

Борис Дмитриевич ошарашено уставился на молодого человека, затем посмотрел на даму в персиковом платье, она разволновалась и с трудом сдерживала слезы, с надеждой глядя на мужчину, будто от подтверждения того факта, что они были когда-то вместе, зависит ее жизнь.

— Это какая-то дурная шутка! Любовниками?! Мы с вами?!

— Позвольте я ударю ему в морду! — рассвирепел Михаил, подорвавшись с места.

— Либо вы меня с кем-то путаете, либо заблуждаетесь! — твердо произнес Борис Дмитриевич, глядя в огромные черные глаза. — В моей жизни было всего две женщины! Первая — моя супруга, которую безжалостно убили враги революции! А вторая… сидит со мной рядом.

Лье вздрогнула, услышав его откровение. Ее сердце затрепыхалось, словно пойманная бабочка, от радости и от горя одновременно. «Я тебя не достойна!» — констатировала она мысленно.

— Вы хотите сказать, что не имеете никакого отношения к Лидии Андреевне Молевой?! — подавляя волну бешенства, процедил сквозь зубы молодой мужчина.

— Молевой? — переспросил Борис Дмитриевич, услышав знакомую фамилию. — Лидия Андреевна… Андрей Молев! Да, я припоминаю что-то… очень смутно!

— Я могу напомнить: ты лишил ее чести, пообещав защитить ее семью, но их все равно расстреляли!

— Лида Молева! — вдруг вспомнил Борис и рассмеялся. — В нашем отделе ее прозвали Маленький дьявол! Так вот какую версию своей жизни вы рассказываете окружающим?! Михаил… как вас по отчеству? — вежливо уточнил чекист.

— Борисович! — с отвращением произнес мужчина.

— Она ведь не приписала нам с вами родство?

— И вы еще смеете глумиться?!

— Послушайте, я все объясню! При губернских жандармских управлениях, розыскных пунктах и сыскных отделениях, занимавшихся уголовными делами, существовала служба наружного наблюдения, в которую нанимались обычные люди, желающие подзаработать. Они получали деньги за то, что следили за подозреваемыми. Их называли по-разному: на нашем языке — филер, или шпион. В пятом году к нам пришла пятнадцатилетняя беременная особа, которая заявила, что хотела бы указать на врагов государства, которых она выследила по собственной инициативе. А позже она поступила к нам на службу, — Борис Дмитриевич обрадовался, что память ему не изменила, и обратился к женщине. — Я вас вспомнил, Молева Лидия Андреевна! Вы были у меня на допросах и несколько раз предлагали себя!

— Если вы сейчас же не замолчите, — распалялся Михаил, но Борис Дмитриевич не замечал раздражения сбитого с толку потомка Черной моли, радуясь, что клубок наконец-то распутывается. — Вас ведь соблазнил, насколько мне помнится учитель… студент-революционер?

Лидия Андреевна побледнела и откинулась на спинку стула, его слова хлестали ее, как болезненные пощечины, но экзекутор не останавливался:

— А отец, узнав о факте беременности, точнее — увидев живот, который скрывать было невозможно, прогнал вас прочь, обвинив в том, что вы опозорили семью. И тогда в пятом году вы прошли по всем кабинетам, до которых удалось добраться, и написали десятки доносов, после этих злобных кляуз и расстреляли вашу семью! Как же вам живется-то, Лидия Андреевна?! Не страшно спать по ночам?!

— Это правда?.. — спросил вполголоса Михаил, рассматривая красивое лицо сидящей рядом женщины. — Вы действительно добивались, чтобы вашу семью уничтожили?

— Я хотела, чтобы расстреляли только отца, — оправдалась Лидия Андреевна, ее голос начал опускаться на низы, и она перешла на хрип. — Он прогнал меня, и я шаталась по помойкам! Я хотела всего лишь любви! Меня отвергли все!

Лье с отвращением наблюдала, как меняется лицо женщины. Она свирепела на глазах, словно в тело ангела входил сам дьявол.

— Лидия Молева была помещена в клинику для душевнобольных людей, с диагнозом «раздвоение личности», — произнес Борис Дмитриевич, глядя на побледневшего Михаила. — Родила ребенка, а после бежала, отдавшись охраннику. С ней же в тот день исчезла девушка по имени Анна, они лежали в одной палате! Если не ошибаюсь, у второй пациентки был маниакальный психоз. Откуда мне это известно? Дело Молевой я листал случайно в девятнадцатом году, когда ее поймали и снова хотели упрятать в психиатрическую клинику, но она бежала. И в том же году появилась Черная моль, которая наделала шуму не только в Москве, но и за ее пределами.

Женщина захрипела и вскарабкалась на стол, переползла его и вцепилась руками в горло чекиста.

— Помоги ему! — взмолилась Лье, видя, что с какой силой Черная моль сдавливает горло мужчине. Михаил мрачно посмотрел на взволнованную девушку, переживающую за судьбу своего нового возлюбленного, на ее связанные руки и волшебную тикающую и взрывоопасную коробку. Он вдруг засмеялся странным нездоровым смехом, запрокинув голову. Лье резко вскочила со стула, и шкатулка упала на пол…

Глава 18. Мои рассветы и закаты

Я часто думаю о том, что не случилось в моей судьбе. Например, о хорошем детстве, как в добрых книжках, которые когда-то читала мне Анна Львовна. Она учила меня не верить в бредни на страницах повестей, рассказов и романов, потому что все это — выдумки писателей.

— Жить надо так, как велел Бог, — говорила она, перечисляя заповеди.

— Жить надо, как велит тебе утро! — заверяла Лукерья, открещиваясь от христианских мудростей. — Проснулся — ничего не болит и айда петь, да танцевать! Поел — и хорошо! Поработал — и славно!

— Ты учишь его ереси! — протестовала Анна Львовна.

— Придет время, он сам решит, что ему выбрать! — отмахивалась Лукерья. — Чего ему раньше времени забивать голову словами непонятными. Все попробует и поймет, что ему вкусно!

Действительно, прошло время и, перепробовав блюда с привкусом счастья, горечи, обиды и даже любви, я пришел к выводу, что жить надо по совести. Мой главный постулат услышан из уст человека, который не стал мне ни отцом, ни врагом — от Бориса Дмитриевича. На вопрос «как надо жить?» он ответил:

— Не поступай с людьми так, как ты бы не хотел, чтобы поступали с тобой!

Мне эта фраза показалась запутанной и надуманной. Но потом я понял ее смысл и для меня это — фундаментальная догма, на ней держится каркас моего теперешнего бытия.

Я вернулся в Крым. Очень боялся не найти нашего славного домика счастья на месте. Мне казалось, что он существовал в моем воображении, я его выдумал, чтобы там прятаться в моменты, когда становилась особенно плохо. Ведь как удобно иметь потайную дверку в воображении, за которой можно прятаться от злого и холодного мира. Наш домик стоял там же. Я некоторое время стоял и любовался его умилительной красотой. Он казался немного состарившимся и очень печальным и, кажется, при виде меня заметно повеселел.

— Эй, дружище! Как ты поживаешь? — завопил я и побежал к нему со всех ног, как когда-то в детстве: я представлял себя пиратом, а это был мой фрегат. И вот, меня долго держали в плену мои враги, а потом я всех взорвал и вернулся на свой корабль, чтобы бороздить волны бескрайнего океана. В каком-то смысле эти фантазии оказались пророческими.

— А ну, руки вверх! — крикнул кто-то угрожающе. Мне показалось, что голос был женский, но как будто бы барышня хотела, чтобы я принял ее за мужика. Я присмотрелся и увидел, что из окна торчит пулемет.

— Извините, — закричал я. — В этом доме когда-то жила моя семья.

Пулемет исчез, что радовало — значит ко мне прониклись доверием. После долгой паузы, открылась дверь и из-за нее появилась голова Лукерьи, она смотрела с подозрением, и я понимал, что она не узнает меня.

— Лукерья! — завопил я, обрадовавшись и размахивая руками, как умалишенный.

— Мишка?! — недоверчиво уточнила она, тоже волнуясь. — Ах ты, пират проклятый!

Она вдруг зарыдала, не смогла двинуться с места и уселась прямо на крыльце, от чувств у бедной женщины подкосились ноги. Мы обнялись и долго сидели молча. Был чудесный летний день. Шумело море — это был самый успокаивающий и убаюкивающий звук на свете. Мы оба были уверены, когда расставались на вокзале перед моим отъездом всего пару лет назад, что никогда больше не встретимся. Отчасти так и было: я стал совсем другим после скитаний в Москве, да и Лукерья изменилась. Она заметно похудела, и в глазах ее уже не было прежнего света.

— И тебя переехала революция? — спросил я с усмешкой.

— Это все морячки! — отмахнулась она. — Заманили на корабль, и вышли в море на месяц. Потом вернулись в порт и вышвырнули с пятаком в руках. Я сюда ползла… Ребеночка прижитого прямо тут, в море, и утопила… Теперь грехи замаливаю.

Мне стало жутко от того, что она говорила все это с каким-то удивительным спокойствием.

— Ты снова веришь в Бога? — уточнил я, не желая уточнять подробности о времяпрепровождении на корабле.

— И ты бы поверил и в Бога, и в черта, если бы с тобой такое вытворяли на корабле в открытом море, пригрозив отдать на корм акулам, если проронишь хоть одну слезинку или хотя бы скуксишься! — произнесла она, вяло махнув рукой. — А!

— Ты лучше скажи, глаз-то куда дел? Хотел видеть больше, чем нужно?

— Бандитская пуля! — произнес я весело, пощупав на месте ли повязка. Я так к ней привык, что уже и не замечал.

Мы сели пить чай и долго разговаривали, вспоминая прежние времена. Оба цеплялись за прошлое с невероятной силой и добром вспомнили Анну Львовну, придя к выводу, что ее очень не хватает в доме.

— А мне иногда кажется, что она здесь! Я ведь почти год как вернулась. Представлю, что она читает после полудня на веранде, приказав не беспокоить, а ты спишь в своей комнате. Иногда разговариваю, с вами, чтобы не рехнуться. Ты мать-то нашел?

Я сначала думал рассказать ей правдивую и удивительную историю о Черной моли, которая поворачивалась к людям то светлой, то темной стороной. Но, поразмыслив и вспомнив свое главное правило, пришел к выводу, что лично я предпочел бы оставаться в неведении и думать о человека, которого когда-то знал, лучше, чем он есть на самом деле.

— Я не нашел ее, — произнес я устало и, увидев, как в ее добрых глазах гибнет надежда на что-то светлое и хорошее, добавил: — Но я о ней много слышал. Она стала шпионкой и теперь путешествует по всему миру, объединяя пролетариев всех стран. Ее называют русская Мата Хари!

— Мата кто? — переспросила удивленная женщина и, услышав слово «Хари», зашлась смехом. — Вроде как харя звучит!

— Не важно, как звучит! Главное — что она делает для страны, даже для всей планеты. Когда нас с тобой не станет, Лукерья, все люди будут жить дружно, без войн и революций и говорить на одном языке.

— Было уже такое, Мишка, говорили люди на одном языке, так переругались все! В Библии ведь написано! Вот нет Анны Львовны, она-то бы меня поддержала сейчас, — с теплом произнесла женщина, расплывшись в улыбке. Мы сидели с ней долго, до самого рассвета, и я рассказывал и рассказывал удивительную историю о женщине с огромными черными очами, в которых пылал огонь не сумасшествия, а жажды справедливости. Я создавал ее новый образ, в который сам же и влюблялся, чувствуя себя потомком настоявшей героини.

— Да, Мишка, сначала сказки рассказывают няньки детям, а потом шалопаи подрастают, и все происходит наоборот.

Лукерья не поверила мне… Наверное, я перестарался, желая видеть вместо чудовища героиню. Однако она меня даже не упрекнула за мой вымысел и не задавала вопросов. Видимо сердобольная женщина решила сохранить для себя образ Лидии Андреевны таким, каким она его сохранила еще много лет назад.

Мы зажили не прежней жизнью — другой. У меня были кое-какие сбережения, которые удалось заполучить как сыну состоятельной женщины — самой Черной моли. Обошлись со мной несправедливо, но с паршивой овцы, как говорится, — хоть шерсти клок! Все основное имущество растащили два человека — Мать революции и Великан. Но «Черные очи» им сохранить не удалось, его ликвидировали чекисты. Правда, после того, как я устроил там поджег, но это мрачная история с трупами, о которой мне не хочется вспоминать. Буду молиться за грехи мои вместе с Лукерьей.

Не проходит дня, чтобы я не вспоминал Лье. Мне иногда грезится, что мы живем с ней вдвоем на берегу моря. Засыпаем и просыпаемся рядом каждый день и не устаем от этого… Говорим о всяких глупостях, занимаемся любовью, читаем книги, гуляем по берегу… Иногда ссоримся, но потом страстно миримся.

Я почти не помню ее лица. Помню запах, ее мягкую кожу, родинки, смех, но не лицо! Когда взорвалась шкатулка, Лье разлетелась на куски. Это было странное зрелище. Вроде, есть человек, а затем раз и нет его… а все, что остается от полутораметрового кожаного мешка с костями и разными нужными органами, — маленькие красные кусочки. Ни богатого внутреннего мира, ни идей, ни планов на будущее… Не пожелаю никому наблюдать, как существо, которое дорого, прямо на твоих глазах превращается в фарш. Лидия Андреевна тоже умерла. Она душила Бориса Дмитриевича и закрыла его собой во время взрыва, этого его спасло. Моя мать жила еще какое-то время — с полчаса. Причем, жила ее светлая половинка — та прекрасная женщина, которая дарила нежность, заботу и ласку всем вокруг. Она ушла тихо, с улыбкой, прошептав, что наконец-то свободна.

Чекисту повредило правую руку, которая стала почти бесполезна, а мне осколком поранило глаз, и теперь я вынужден носить черную повязку до конца дней своих. С человеком, отчество которого я носил по прихоти моей матери, мы лежали в больнице на соседних кроватях и провели много дней и ночей вместе. Я узнал много нехорошего о Лидии Андреевне Молевой, о чем предпочел бы не слышать… Забавно, но я успел ее полюбить!

Я часто брожу вдоль берега; и все время прокручиваю свою жизнь, как кинопленку. В последнее время, как я слышал, становится очень популярно кино. Новая забава человечества — люди приходят в тесный темный зал и пялятся на экран, где, что-то отчаянно изображая, забавно двигаются человечки. Я люблю книги и все время читаю. Книги — вот настоящий мир, в котором есть, где разгуляться воображению. Я примеряю на себя роли хороших и плохих героев, плачу и смеюсь, сочувствую и ненавижу… Целая гамма чувств рождается в душе человека, живущего в вымышленном мире. Я не одинок! У меня есть мои воспоминания, которыми я дышу. Я просыпаюсь с улыбкой и с легкостью, а засыпаю без темных мыслей. Можно сказать, я — счастлив…

Выходные данные

Литературно-художественное издание

Жестокий романс

Виктория Руссо

ОЧИ ЧЕРНЫЕ

Легенда преступного мира

Руководитель проекта О. Завалий

Редактор А. Боровик

Выпускающий редактор А. Данкова

Компьютерная верстка Т. Сосенкова

Корректор Т. Антонова

Дизайн обложки: ООО «Фанки Инк.»

В оформлении обложки использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

Издание подготовлено при участии ООО «Фанки Инк.»

Подписано в печать 24.09.2013 г.

Формат 84 × 108 1/32. Гарнитура «OpiumNew». Усл. печ. л. 13,44

Тираж 5000 экз.

Заказ № 4307138

Адрес электронной почты: info@ripol.ru

Сайт в Интернете: http://ripol.ru/

ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик»

109147, г. Москва, ул. Большая Андроньевская, д. 23

Отпечатано с готовых файлов заказчика в филиале «НИЖПОЛИГРАФ».

ОАО «Первая Образцовая типография» 603950, Нижний Новгород, ГСП-123, ул. Варварская, 32

Content

Виктория Руссо
ОЧИ ЧЕРНЫЕ
Легенда преступного мира

Глава 1. Портрет незнакомки

Глава 2. Уроки по выживанию от Лье

Глава 3. Клеймо Черной моли

Глава 4. Маленькая надежда на большое будущее

Глава 5. Отчаяние матери

Глава 6. Жертвы переворотов

Глава 7. Святая Душечка

Глава 8. Золотая канарейка

Глава 9. Собачье время

Глава 10. Большие надежды

Глава 11. Личинка Черной моли

Глава 12. Возвращение

Глава 13. Совместные планы

Глава 14. Иллюзия родства

Глава 15. Уродливая маска смерти

Глава 16. Кому жить, а кому умирать

Глава 17. Одержимая бесом

Глава 18. Мои рассветы и закаты

Выходные данные