Тара Девитт

Все сложно

Tarah DeWitt

Funny Feelings

© Tarah DeWitt, 2023

© Николенко М., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Эта книга посвящается всем женщинам, которые когда-либо слышали в свой адрес, что их «слишком много». Может быть, они слишком шумные или слишком резкие, слишком открытые или слишком откровенные, говорят чересчур много грубостей или непристойностей, ведут себя странно или излишне эмоционально. Вечерами, наедине с собой, такие женщины вспоминают сказанное за день и думают: «А вдруг я и правда перегнула? Наверное, мне должно быть стыдно…» Им всем я говорю: «Вы, черт возьми, потрясающие! Обожаю таких, как вы! Не смейте глушить себя, чтобы стать более “сносными”. В вас столько сердца, столько огня!»

От автора

Для меня было очень важно написать эту историю. Отчасти она основана на моем личном опыте. Я имею в виду чувства, которые испытывала, когда работала над своей первой книгой и когда она вышла в свет, – чувства, которые возникают, когда пишешь для широкого круга читателей.

Создавая что-то, что другие будут оценивать, что-то, чем ты рассчитываешь развлечь людей и пробудить в них какие-то эмоции, ты понимаешь: угодить всем невозможно. Но желание вызвать отклик хотя бы у кого-то – совершенно незаменимое ощущение, и оно действует как наркотик. Благодаря ему я почувствовала себя самой собой – так, как никогда раньше. С другой стороны, я, как никогда раньше, начала сомневаться в собственных силах. В какие-то минуты меня охватывала бурная радость, но очень скоро я скатывалась в уныние, вызванное синдромом самозванца.

В такие периоды я пользовалась своим излюбленным средством поддержания душевного здоровья – старалась побольше смеяться. Когда мне грустно (я имею в виду именно грусть, а не депрессию), моя палочка-выручалочка – стендап. Я пичкаю себя смешным, позволяю себе погрузиться в чувства и признать их. Так я делаю то, что для меня полезно, – смеюсь. Не поймите меня неправильно: я контролирую свое психическое состояние и другими, менее веселыми способами, но стараюсь совмещать их со смехом. Скажу вам честно: когда мне тоскливо, я меньше всего на свете хочу составлять список всех тех благ, за которые я должна благодарить судьбу и внушать себе, что я не имею права чувствовать себя плохо. От этого становится только хуже. А вот смех, как я не раз убеждалась, – эффективное и здоровое средство саморегулирования.

Комики многому меня научили, помогли мне по-новому взглянуть на некоторые стороны моей жизни. Смешное далеко не всегда бывает легкомысленным.

Однажды мне в голову пришла мысль, глубоко меня тронувшая. Я поняла, как нелегко в этом мире тем комикам, которые живут среди нас, а не просто выступают перед нами на сцене. Им, пожалуй, приходится тяжелее всех. Поэтому никогда нельзя отталкивать того, кто хочет перед тобой раскрыться – в любом жанре, пусть даже в форме чего-то, созданного только для смеха.

Одна незнакомая женщина прислала мне в Инстаграм[1] сообщение: мол, мне должно быть стыдно писать такую дрянь, тем более если у меня две дочки (они наверняка вырастут такими же вульгарными, как я). Тогда-то я и придумала свою Фарли. Отложила тридцать тысяч слов другой книги и взялась за эту.

Мне захотелось написать о женщине, у которой «грязный» рот. Она часто бывает шумной, грубой, говорит со своей публикой о сексе, постоянно выставляет себя в самом невыгодном свете и даже зарабатывает этим. Ее шутки могут быть глупыми, но сама она умная, целеустремленная и глубоко чувствует.

Мне захотелось показать более мягкую сторону ее натуры.

Потому что даже у самых насмешливых и резких людей бывают больные места. Уж поверьте.

Еще мне захотелось написать о мужчине, который увидел мою героиню такой, какая она есть, и принял ее всю, без остатка. Ему и самому приходится бороться за свое душевное здоровье. Он постоянно копается в себе, что не мешает ему любить других.

Хотя мои герои – комики, я, в отличие от них, не способна написать ни одного стендап-номера. Здесь я меньше, чем в любой другой своей книге, пытаюсь рассмешить читателя, а те шутки, которые я использую, подсказаны комиками, которые помогали мне в непростые периоды. Конечно, я самостоятельно перерабатываю то, что позаимствовала, но не могу по крайней мере не поблагодарить тех, кто меня вдохновил.

Ну и самое главное: мои герои друг для друга – безопасная гавань, поэтому мы часто видим их чувствительную сторону. Не все в этой истории построено на юморе.

Что касается содержания книги, то я должна предупредить читателя о следующих моментах:

– в двух сюжетных линиях фигурирует смерть близкого человека как событие, случившееся в прошлом;

– используются бранные выражения;

– присутствуют сексуально откровенные сцены;

– описывается «токсичное»/отстраненное родительское поведение.

Не претендуя на роль комика, я также не считаю себя знатоком человеческой психики. Я понимаю: мои периоды упадка – не настоящая клиническая депрессия, и я не пытаюсь давать советы тем, кто ею страдает, не предлагаю им решать свои проблемы с помощью стендап-программ «Нетфликса». Я просто с благодарностью рассказываю о том средстве, которое лично мне очень помогло.

И наконец я хочу обратиться ко всем, кто решил потратить часть своего времени на создание чего-то для других людей. То, что вы делаете, важно. Даже если это дурацкие мемы и видеоролики, танцы, шутки или отзывы на книги. Может быть, вы не получите за это ни цента, зато чей-нибудь день станет чуточку ярче.

Глава 1

«Тебе дана лишь маленькая искорка безумия.

Не потеряй ее».

Робин Уильямс

Фарли

Шутка про диарею смыта в унитаз.

Она могла сработать, а могла не сработать – как и большинство комиков, я понимаю: это лотерея. Иногда тебе кажется, что успех гарантирован, а острота, вместо того чтобы взорвать зал, умирает медленной бесславной смертью. Самое подходящее музыкальное сопровождение для таких разочарований – звук, который раздается, если сесть на подушку-пердушку. А потом ты бросаешь какие-то фразочки просто как наполнитель, как подготовку к чему-то, что должно вызвать мощный отклик, но именно над этими фразочками люди и смеются. Я уже не раз проходила через подобное, и все равно неожиданная реакция публики заставляет меня малость притормозить, прежде чем идти вперед.

Сравнить результат непереносимости лактозы с работами Джексона Поллока – это, пожалуй, и правда чересчур. В ответ послышалось только несколько смущенных смешков. Кто-то негодующе вскинул голову, кто-то поморщился и передернул плечами. Чтобы исправить положение, придется в очередной раз себя «опустить». Пусть зритель подумает: «Бедная девчонка! Как все печально! Но она об этом шутит, значит, можно смеяться. Смеяться над ней. За то и деньги заплачены». У меня припасена шутка, взятая, можно сказать, из моей собственной жизни. Публика такое обожает.

Дерьмовая (ха-ха) острота быстро забывается, и я опять дирижирую своим шедевром. Звучит симфония смеха, я подталкиваю и щекочу исполнителей. Стоя на одном конце сцены, я выжимаю, что могу, из своей странной грустной неловкости. Плету историю о восхитительно холодных мужчинах, с которыми якобы встречалась (на самом деле их не существует), и о своих несуразных сексуальных приключениях. Потом перемещаюсь походкой лемура на другой конец сцены, заставляя зрителей аккомпанировать мне смеховым легато.

Это прекрасные, чудесные, волнующие звуки. Они согревают меня и словно наполняют топливом. Я чувствую себя огоньком, которому наконец-то подкинули хвороста. Публика дует и машет на меня, помогая мне разгореться в полную силу.

При каждом крещендо я думаю: «Кажется, я их все-таки расшевелила! Я смешная!»

Зал щедро аплодирует, но потом затихает.

Бабах – и все.

Я сдуваюсь.

Каждый шаг к кулисам ощущается так, будто я спускаюсь с адреналиновой горы. Ужасно неприятное чувство.

Единственное, на что я могу опереться, чтобы не скатиться кубарем, единственное, что мне помогает, – лицо Майера. Вокруг него сплошная сумятица. Звуковики вытирают слезы. Ведущая сидит, согнувшись пополам и заплетя ноги чуть не в косичку – видимо, чтобы не описаться. И лишь Майер тверд и невозмутим, как всегда. Стоит, скрестив руки: ладони засунуты под мышки, видны только большие пальцы. Их-то он и приподнимает, приветствуя меня. По его меркам это бурное выражение восторга. Рот – как тире, брови нахмурены.

Вечно угрюмая физиономия Майера – мой страховочный трос или даже лассо, которое заставляет меня вернуться в реальность, вместо того чтобы до бесконечности копошиться в собственной голове, оценивать публику и мысленно подкармливать ее, формулировать новые остроумные реплики. Майер для меня не скала, он гамак в тени, в котором так приятно отдохнуть летним днем. Правда, сам он вряд ли об этом догадывается.

А еще он мой менеджер. Менеджер, случайно ставший лучшим другом. Познакомились мы три года назад. Хотя вообще-то я знаю его немного дольше. Он уже давно играет в моей жизни важную роль, только, похоже, опять-таки не осознает, насколько важную. Понятия не имею, что творится у него в голове и отвечает ли он на мою симпатию. Да и какая, собственно, разница?

Ему нравится делать вид, будто я его ужасно раздражаю, но, когда он смотрит на меня, уголки его губ иногда чуть приподнимаются. Так бывает каждый раз, когда я рассказываю историю про парня из колледжа. Того, с которым мне пришлось задрать колени до ушей, отчего я почувствовала себя свернутым спальным мешком (рассказ об этом сопровождается энергичной пантомимой). Примерно минуту продолжались унылые толчки, а потом молодой человек проорал мне на ухо: «Хочу, чтобы ты испытала оргазм!» «Ладно…» – ответила я, к собственному ужасу, и подняла большой палец. В результате я почувствовала нечто противоположное оргазму, к тому же мне пришлось молиться, чтобы не пукнуть прямо в моего кавалера. После такого конфуза это была бы уже не моя, а его смешная история.

Случаи, когда мне удавалось заставить Майера по-настоящему улыбнуться, можно сосчитать по пальцам. Зато от его улыбки у меня земля уходила из-под ног. Открытые зубы, ямочки на щеках, лучики возле глаз – я буквально ахнула, когда увидела все это впервые, и Майер тут же придал своей физиономии обычное выражение. Улыбку как будто пылесосом затянуло. Тот день стал памятной датой в моем календаре.

Особенное достижение – если тебе удается рассмешить другого комика. Тем более комика такого классного, как Майер в свое время. Наверное, он и сейчас мог бы зажигать, если бы хотел. Раньше он был очень популярен. Его показывали по телику в передаче о восходящих звездах стендапа. Он выступал на разогреве у суперзнаменитостей. Его номера были глубокими по смыслу, а говорил он почти монотонно; казалось, он рассказывает о каких-то ничего не значащих пустяках и даже сам скучает. Тем неожиданнее звучали потрясающие шутки. Они попадали в цель сразу же, но потом вспоминались зрителю снова и снова и от этого становились еще смешнее. Майеру не нужно было гримасничать или жестикулировать, он почти не использовал бранных слов, зато, когда использовал, они производили мощный эффект. Все кусочки, из которых состоял номер, соединялись без швов, образуя единую сквозную историю.

Если задуматься, то мы с Майером полные противоположности друг другу.

– Я предупреждал тебя, что та шутка дерьмовая, – говорит он, посмеиваясь ледяными голубыми глазами.

– Сейчас была шутка о шутке? – парирую я, выключив микрофон и наушник.

Вместо ответа Майер закатывает глаза. Мы идем рядом.

– Где Хейзл? – спрашиваю я, высматривая его дочку.

– Марисса ее забрала. Ей задали эссе, а она его все никак не напишет.

– Эссе? В десять лет? Ты в какую школу засунул бедного ребенка?

Майер устало вздохнул и опять закатил глаза.

– Это самая хорошая школа для глухонемых, какая только есть. Очень дорогая, кстати. Я хотел бы, чтобы она и впредь была мне по карману, поэтому, пожалуйста, не надо больше фекальных острот.

– То есть если я не перестану «начинять свои номера зловонными потрохами», девчонка опять сможет веселиться вместе с нами, сколько захочет? – говорю я, цитируя одного газетчика, которому очень не понравилось мое выступление. – Ясно. Значит, надо продолжать в том же духе. И вообще, Майер, сколько можно тебе объяснять: у горячих девчонок бывают проблемы с животом.

Проигнорировав последнее замечание, мой менеджер отвечает:

– Пожалуй, мне не стоит водить дочь на шоу, где ты так рассказываешь про свои секс-игрушки, что канал Кью-ви-си мог бы показывать тебя в «Магазине на диване».

– Я смотрю на это как на социальную рекламу. Стараюсь, чтобы мое выступление было познавательным.

– Из-за тебя, Джонси, я дважды получил предупреждение от службы защиты детей.

– Спокойно! – Я умиротворяюще поднимаю руки. – Ты же объяснил этим людям, что ребенок все равно меня не слышит.

– Если помнишь, от моих объяснений стало только хуже.

Я невольно начинаю смеяться, когда вспоминаю о том, с каким удовольствием Хейзл смотрит мои выступления. Хотя она не слышит звуков, ей нравится, когда вокруг все хохочут. Наверное, именно поэтому я и влюбилась в нее. Она чувствует эту атмосферу и балдеет, совсем как я.

Что у отца из-за ее увлечения могут быть проблемы – об этом девчонка совсем не думает. А отец, между прочим, не пасует перед трудностями. Потому-то, вероятно, я немножко и влюблена в него.

– Мои неприятности кажутся тебе забавными? – усмехается он, вздернув бровь.

– Нет, но если разобраться… – говорю я и пожимаю плечами.

Лицо Майера становится серьезным. Мы оба отлично знаем опасности нашей профессии. Бывает материал, с которым шутки плохи. Я всегда стараюсь затрагивать социальные вопросы, но не за счет чьих-то человеческих чувств. Уж лучше сыпать туалетными остротами и выставлять на посмешище саму себя, чем говорить остроактуальные гадости, оскорбляя других людей.

Пожалуй, моя карьера идет в гору, но я еще далеко не такая звезда, чтобы не интересоваться тем, что пишут обо мне в интернете. На этой неделе мой синдром самозванца обострился благодаря следующему отзыву: «Пожалуй, она может быть слегка сексуальной, когда говорит по-человечески, – плевать. Терпеть не могу эту отвратительную женщину! Она жалуется на наглость мужчин, но если по ее вульгарной болтовне можно о чем-то судить, то я готов поспорить на любую сумму: счет тел у нее выше, чем ай-кью. Кошмарная потаскуха! Если бы она не отплясывала и не вопила, как бесноватая, то в ее выступлениях не было бы совершенно ничего смешного».

Отвечу сразу, не дожидаясь вашего вопроса: автора этого отзыва зовут Чед, он из породы «бро» и «чуваков». Его профиль – это целая галерея фотографий, на которых он запечатлен в скрывающих лысину бейсболках и с банкой «Монстр энерджи» в руке (представлены все возможные вкусы). Солнечные очки «Оукли» в белой оправе надеты на затылок. Кто бы сомневался.

Посмотрела ли я в интернете, что теперь – благодаря Чеду – означает словосочетание «счет тел»? А то как же! Я-то думала, это нечто вроде индекса массы тела… Увы, ребята, это совсем другое.

Потом я подумала о том, спрашивал ли меня кто-нибудь когда-нибудь об этом моем «счете» (то есть о количестве моих «жертв»), и если да, то что я ответила. Майер такого случая не припомнил, а он обычно все припоминает, когда дело касается меня.

Я смотрю на него сбоку и думаю: где он находит время для похода в спортзал? Судя по очертаниям его тела, где-то находит. Или использует, как герои комиксов, «сыворотку суперсолдата». При этом за последнее время он довольно сильно поседел. Когда мы познакомились, белые волосы были у него только на висках, а теперь по всей голове, да и щетина стала как соль с перцем. Ему тридцать пять (то есть на десять лет больше, чем мне), но выглядеть на свой возраст он стал совсем недавно. Уж не из-за меня ли? Не из-за той ли жизни, в которую я его втянула? Майер – отец-одиночка глухонемой девочки и менеджер-одиночка единственной клиентки, которая, при всем своем очаровании, ужасно утомляет и с которой надо везде разъезжать. Да уж, поседеешь тут…

Как только эта мысль приходит мне в голову, я без дальнейших раздумий спрашиваю:

– Ты жалеешь о том, что взял меня?

Майер останавливается и быстро поворачивает ко мне голову, озадаченно выпятив губу. Это непохоже на его перманентную невозмутимость. Мне тут же захотелось взять свои слова обратно, однако замолчать я уже не могла.

– Если жалеешь, то дело дрянь. Ты подписан на кучу каналов и знаешь все мои пароли – я без тебя не смогу… Эй, Боб! – Я увидела своего любимого охранника и устремляюсь к нему. – Хорошо выглядишь, старик. Дай-ка потрогать бицепсы… Ого! Еще немного, и ты достигнешь предела физического совершенства. Тогда, если какая-нибудь женщина тебя отфутболит, это можно будет объяснить только твоими человеческими качествами.

– Вообще-то ты уже не на сцене. Не заметила? – усмехается Боб. – К тому же я просто-напросто стараюсь не отставать от твоего менеджера.

Прежде чем я успеваю съязвить и втянуться в привычную перепалку, Майер хватает меня за локоть. Я вздрагиваю. Мы много времени проводим вместе, но я стараюсь, чтобы таких обыденных соприкосновений между нами было как можно меньше. Два раза за вечер – это, пожалуй, рекорд.

– Фарли, – говорит он, и я поворачиваю голову в ту сторону, куда он смотрит.

Святые яйца! Здесь Кара Ву!

Она видела мое выступление.

Видела, как я зажгла.

Она улыбается. Популярнейшая юмористка, которую я обожаю, автор множества потрясающих номеров, ведущая шоу «Субботний вечер в прямом эфире» сидит здесь и улыбается мне.

Или не мне? Я не из тех девочек, которые с рождения считают себя неотразимыми. Я вечно в себе сомневаюсь. Вот и сейчас я оглядываюсь: кому могла быть адресована улыбка звезды? Потом закрываю на секунду глаза, делаю вдох и выдох через нос, собираюсь с силами и несмело приподнимаю уголки губ, вновь повернувшись лицом к столику, за которым сидит Кара Ву.

Вернее, сидела. Сейчас она стоит прямо передо мной. Я поднимаю глаза на Майера, чтобы убедиться, что у меня не галлюцинация. Он улыбается сжатыми губами, во взгляде – легкая насмешливость.

А Кара Ву по-прежнему стоит и ждет, когда я выйду из ступора. Боковым зрением я смутно вижу Боба: беззвучно смеясь, он достает телефон, чтобы нас сфотографировать.

– Фарли? – наконец произносит моя любимая юмористка.

– Кара Ву! – взвизгиваю я, и это звучит как обвинение.

Она смеется.

– Можно просто Кара. О**енное выступление! Поздравляю.

Вот это да! Несмотря на то что у нее есть дети, она, похоже, не привыкла стесняться в выражениях не только на сцене, но и в жизни. Прямая, открытая, от природы веселая. Вот бы мне стать ее подругой! Я бы везде за ней ездила, резала бы виноградины для ее отпрысков, висела с ней на телефоне… Я бы… Не знаю, что бы я еще делала. При мысли о телефонных разговорах у меня в мозгах произошло короткое замыкание.

Майер видит, что я еще не перезагрузилась, и приходит мне на помощь.

– Мы с вами уже знакомы. Правда, дело было давно, – говорит он, подавая Каре руку.

– О, я прекрасно вас помню! Мы как-то раз пересекались во время моего турне с Маршаллом. У вас запоминающаяся внешность. – При этих словах она бросает на него взгляд сквозь ресницы и многозначительно улыбается.

Я согласна с Карой. Внешность у моего менеджера что надо. Он высокий, мускулистый, с эффектной проседью в темных волосах и бородке. Соседский мальчишка превратился в шикарного мужчину… Не слишком ли долго Кара держит его руку в своей? Собственнический инстинкт заставляет меня встряхнуться, и я тут же сую ей свою лапу.

– Спасибо! Я прямо поверить не могу, что вы здесь.

– А вы поверьте. Я давно за вами наблюдаю и сегодня пришла не случайно, – говорит Кара и машет какому-то мужчине, чтобы тот подошел. – Это Клэй, мой менеджер. Клэй, Майер – ребята, вам есть о чем поговорить, а мы пока поболтаем с Фарли.

О господи! Это действительно происходит? Это действительно происходит!

Мы отходим чуть в сторону, и Кара, повернувшись ко мне, начинает:

– Не буду ходить вокруг да около. Мы хотим, чтобы ты работала у нас на разогреве во время ближайшего тура.

Только не рыдай от счастья, Фи. Не сейчас!

– На разогреве. У вас и…

– У меня и у Шоны Купер. Вы нам нравитесь. У нас есть и другие варианты, но вы – номер один. Только сначала я хотела бы кое-что обсудить.

От прилива стальной решимости у меня начинает стучать в висках. Я должна получить это место!

– Что мне нужно будет сделать?

– Да в общем-то ничего. Ваши номера говорят сами за себя. Вы первая в нашем списке, потому что мы хотим, чтобы юмор на нашем шоу был острым с самого начала. Не для протокола: вы дополните нас именно так, как надо, – в том числе в отношении возраста и национальности. К тому же мы не боимся грязи. Вы внесете в шоу пикантность, моя тема – материнство, а Шона занимается социально-политическими вопросами. Вместе мы создадим чисто женскую юмористическую программу. До сих пор в нашем секторе индустрии развлечений заправляли мужчины. По-моему, пора с этим покончить. Но придется выложиться по полной. Прежде чем мы поедем по стране, нам нужен громкий старт, который привлечет внимание СМИ. Нужен хороший пиар. Потому-то я и решила с вами поговорить.

– О’кей. Я согласна. Руками и ногами за.

Идея приводит меня в восторг. Действительно, на «Нетфликсе» сейчас такое количество юмористических шоу, где женщины соревнуются с мужчинами… Меня прямо-таки трясет от воодушевления.

– Все это означает, что вам, вероятно, придется давать интервью и что люди начнут интересоваться вашей личной жизнью. Зритель лучше принимает женщин-комиков, если ему кажется, что он знает или догадывается, у какой шутки откуда ноги растут.

Так… Вот от этого я уже не в восторге.

– Гордиться тут, конечно, нечем, – продолжает Кара, – но если для пользы дела нужно в каком-то смысле выставить себя напоказ, то я не считаю это ниже своего достоинства.

– Ясно… – произношу я, не скрывая некоторой настороженности.

– Это хорошо. Потому что мы подумали… Вернее, я подумала…

– Да?

– Вы молодая, симпатичная. Ничто так не интересует публику, как чужие любовные приключения.

Начиная понимать, к чему Кара клонит, я в панике застываю. Язык деревенеет. Я вымучиваю улыбку и заставляю себя усмехнуться.

– Если честно, эту часть своей реальной жизни я предпочитаю не афишировать, – говорю я.

То, о чем я рассказываю со сцены, никакого отношения ко мне не имеет.

– Понимаю. Но и вы поймите: даже если мы не будем искусственно подогревать интерес к вам заранее, он все равно разгорится, когда вы начнете с нами выступать. Я еще два месяца буду вести «Субботний вечер в прямом эфире», а у Шоны скоро выходит фильм, и, пока не начнется наше турне, ее будут фотографировать на каждой игре Тайсона.

Тайсон Каллахан – парень Шоны Купер, он звезда какого-то там спорта. Я несколько лет смотрю выступления Шоны, учусь у нее. Но как бы я ее ни ценила, даже мне понятно: с кем она встречается – это важно. То, что публике показывают ее личную жизнь, привлекает к ней еще больше зрителей.

– Мои любовные приключения… Честно говоря, их не существует, – признаюсь я.

Коротко усмехнувшись, Кара заглаживает неловкость:

– Ой, поверьте, я догадываюсь. Вы, безусловно, привлекательны, просто я понимаю, что начинающим комикам не до этого. – Она дружелюбно улыбается и, шумно выдохнув, продолжает: – Может, вы согласитесь хотя бы сфотографироваться с каким-нибудь медийным красавчиком? Дать почву для сплетен?

– О господи! Так значит, знаменитости и правда так делают? Имитируют романтические отношения, чтобы привлечь внимание…

Кара смотрит на меня, вздернув бровь. Упс! Кажется, ей не понравилось неодобрение, которое она уловила в моем тоне.

– Делают. Люди, как правило, готовы на многое, если хотят достичь поставленной цели.

В точку.

Мы с Майером, стоя в разных концах зала, пересекаемся взглядами, и я мысленно возвращаюсь на два месяца назад, когда мы разбирали материал для номера, с которым я выступаю сейчас. Мы тогда засиделись до глубокой ночи. Он помог мне с шуткой про «Тиндер» и про то, что стендаперы не ходят на свидания.

– Ну а если серьезно? Почему так? Как ты думаешь, Майер? Почему мужчины всегда испаряются, когда узнают, что я занимаюсь стендапом? – спросила я.

Хейзл тихо посапывала, положив голову мне на колени.

– Не знаю. Наверное, я скажу банальность, но возможно, мужчины, особенно если они сами претендуют на чувство юмора, побаиваются женщин, их перещеголявших. Может быть, не хотят стать материалом для номера.

– Ну надо же, как интересно! Женщины, когда имеют дело с мужчинами, боятся угнетения, побоев, изнасилования, убийства, а мужчины боятся, что у женщины лучше чувство юмора. Действительно. Вдруг какая-нибудь девчонка подкараулит тебя в темном переулке и заставит хохотать до вывиха живота!

– Можешь включить это в свое выступление. Получится неплохая концовка.

На лице Майера зажглась мегаваттная улыбка, от которой морщинки возле глаз стали глубже. И скобочки около рта. Я их раньше не замечала. Он усмехнулся.

– О боже! – ахнула я, не успев себя сдержать.

Майер перестал улыбаться, но взгляда не отвел. Зубы сжались, на щеке дрогнул мускул.

– Если кому-то кажется, что твое чувство юмора или твоя карьера мешает вашим отношениям, значит, он жалкий тип и тебя недостоин, Фи.

Голос Кары заставляет меня вернуться в настоящее.

– Так вы сказали, у вас есть какая-то идея? – спрашиваю я.

Она смотрит на своего менеджера, беседующего с Майером, и машет им.

– Да!

Глава 2

«Прежде чем судить человека, пройди милю в его туфлях. Ну а потом… Кому какое дело? Он далеко, его туфли у тебя…»

Билли Коннолли

Тридцать восемь месяцев назад

Майер

Мне не раз доводилось стоять одному на сцене перед тысячей зрителей, потеть под ослепляющими софитами и болтать о политике, гениталиях и «ее матери», но, по-моему, так сильно, как сейчас, я еще никогда не волновался.

Вытерев ладони о джинсы, я оглядываю лица семилетних девочек, которые сидят за столом и неотрывно смотрят на меня. Это первый праздник, который я устраиваю для Хейзл, и пока я, очевидно, не на высоте.

– Пойду-ка позвоню насчет пиццы, – говорю я одновременно жестами и голосом, потому что одна из девочек, Олив, не глухонемая.

Ланс с сочувствием глядит на меня из-за барной стойки.

– Знаю, знаю, – отмахиваюсь я. – Приходится импровизировать.

– Раньше это у тебя выходило веселей, – усмехается Ланс. Я делаю сердитое лицо, а он продолжает: – Оставайтесь, сколько понадобится, все равно вы вряд ли вы продержитесь дольше пятнадцати минут. Открытый микрофон начнется в восемь.

– Твои критические замечания напоминают мне старые добрые времена, – вздыхаю я. – Еще раз спасибо. Кто же знал, что нужно было придумывать план Б на случай, если в августе зарядит дождь.

Дочка хотела в свой день рождения сходить в аквапарк с одноклассницами. Только и всего.

В школе она новенькая, а школа, кстати сказать, отличная. Там есть глухонемые ребята, а есть дети, которые говорят на разных языках и умеют объясняться жестами.

Хейзл очень радовалась, что теперь у нее достаточно друзей, чтобы устроить для них праздник, и я старался организовать все наилучшим образом. Заранее поговорил с мамами, убедил их, что они могут спокойно доверить мне своих девочек на несколько часов. Забронировал кабину у бассейна, заказал пиццу, торт, мороженое. Хейзл захотела сделать гостям подарки, после того как побывала на дне рождения одной местной девочки – знаю, знаю, сам виноват. Это же Лос-Анджелес, следовало ожидать! Итак, мы долго лазали по сайту Pinterest (путешествие, похожее на горячечный сон), после чего приготовили для каждой из приглашенных мешочек, куда положили крем для загара, солнечные очки, заколку с русалочкой и кучу всяких вкусностей «в тему»: лакричные палочки в форме «макаронин» для бассейна, мармеладную акулу в стаканчике с домашним голубым желе, чипсы из водорослей… В двадцать с небольшим, покуривая травку за кулисами шоу Дейва Шаппелла, я бы не поверил, что буду декорировать печенье «Натер-Баттер» растопленным шоколадом, чтобы получилось похоже на вьетнамки. А вот, пожалуйста. Дожил.

И в общем-то не жалею.

Ну а потом Лос-Анджелес накрыла буря, которая не унималась три дня подряд. Когда Хейзл проснулась и выглянула в окно, ее мордашка разочарованно вытянулась. Это резануло меня, как ножом по сердцу. Я сразу же начал действовать: обзвонил боулинги и клубы мини-гольфа, но без толку. Именно сегодня был тот единственный день в году, когда все оказалось занято. При нашем доме есть зал для мероприятий, но даже его кто-то уже забронировал.

В порыве отчаяния я предложил Диснейленд. Хейзл поморщилась.

– В субботу там слишком много очередей, – жестами сказала она. – И я знаю, папа, что ты ненавидишь Диснейленд.

– Во-первых, я его не ненавижу, а во-вторых – сегодня твой день! – прожестикулировал я, постаравшись придать своему лицу как можно более бодрое выражение.

– Я просто хотела поплавать и покататься с горок вместе с девочками. Мы всю неделю об этом говорили.

– Не беспокойся, именинница. Мы устроим тебе суперский праздник. Поехали за твоими подружками.

Я впадаю в какое-то странное чувство, напоминающее мандраж перед выходом на сцену. Что делать? Понятия не имею!

Я позвонил Лансу – владельцу клуба, где я выступал в самом начале своей карьеры, – и он разрешил нам прийти. Доставку пиццы и капкейков я уже заказал, но как быть с развлечениями?

– Ланс, я в панике, выручай! – умоляю я.

Он хлопает глазами.

– Майер, я соображаю только в стендапе, музыке и напитках. Почему бы тебе самому не выступить перед девчонками?

– Да с чем же я перед ними выступлю, старик?

После рождения Хейзл я писал только сценарии для телевидения. Тот материал, с которым я когда-то выходил на сцену как комик, не рассчитан на семилетних детей и не адаптирован для глухонемых. Моей сегодняшней аудитории нужно, чтобы шутки не столько звучали, сколько выглядели смешно.

А ведь в обычном стендапе так много зависит от интонации! Посредственную остроту можно вытянуть, если правильно ее произнести. Человек, который не слышит, не сможет оценить голосовых нюансов. Чтобы не проигрывать при переводе на язык жестов, шутка должна быть идеальной! И я уж не говорю о том, что в последнее время я писал в основном о жизни одинокого родителя – маленьких девочек таким не рассмешишь.

Почувствовав легкое прикосновение к плечу, я поворачиваюсь на барном стуле и вижу Хейзл.

– Папа, можно мы откроем подарочные мешочки и съедим сладости? Или надо подождать до после пиццы? – спрашивает она.

– Открывайте, солнышко. А пицца уже едет.

Хейзл улыбается и кивает. Держится молодцом, как всегда. И все-таки я вижу, что она разочарована, и с досады произношу то слово, которого обычно не говорю при детях. Особенно если они слышат. Голова Олив тут же поворачивается ко мне. Черт!

– Извини, Олив.

– Ничего. Я не скажу маме, – обещает девочка.

Дверь распахивается, впуская в клуб шум проливного дождя и резкий дневной свет. На контражуре вырисовывается чья-то фигура.

– Ну кто там еще?! Я же вроде все запер! – рычит Ланс. – Джонс! Нет! В миллионный раз тебе говорю!

Фигура – предположительно, Джонс – захлопывает за собой дверь, выпрямляется и топает к нам.

– Ланс! Верни мне работу или хотя бы дай выступить сегодня, старый ты…

– Эй, поосторожней с выражениями, у меня тут дети, – инстинктивно говорю я девушке, то есть женщине.

С ее волос, прилипших к голове, текут ручьи. Кажется, эта особа несколько часов простояла под дождем без зонта.

– Дети? В баре? Среди дня? Если так, то уместно сказанное крепкое словцо – это, пожалуй, еще не самое большое огорчение, которое их ждет, – морщится девушка и поворачивается к Лансу. – Послушай, я ведь извинилась. А вообще я не просто так встала к микрофону: клиенты начали уходить, потому что здесь можно было подохнуть со скуки. Ты мог бы мне и спасибо сказать, я заработала для тебя неплохие деньги.

– Твое место в баре, Фарли, а ты его бросила.

– Во-первых, я бы не бросила, если бы ты дал мне возможность выступать нормально, а не только в «Открытом микрофоне». Я тебя уже сто лет об этом прошу. Во-вторых, люди чуть не лопались со смеху. Гоготали так, что на улице слышно было. Сидячих мест не осталось, многие стояли. Просто заходили, слушали и хохотали. Даже без выпивки. Ланс, дай мне сегодня еще раз выступить!

Девушка бросает в мою сторону взгляд, означающий: «Чего уставился?» – и поворачивается к Лансу, а потом, хлестнув себя по подбородку собственными мокрыми волосами, – опять ко мне. Смотрит на меня и моргает.

– Черт. Я вас знаю.

– Неужели?

– Вы Майер Хэрриган.

Она поднимает темные брови и округляет янтарные глаза. Я озадаченно мотаю головой.

– Откуда вам это известно?

Девушка слишком молода, чтобы быть моей зрительницей.

– Я видела вас. Пару раз. Вернее, живьем, конечно, ни разу, зато все ваши выступления, которые есть на «Ютьюбе», я засмотрела до дыр.

Не зная, что на это сказать, я издаю только удовлетворенное «хм».

– Я правда заслужила место в сегодняшней программе. Помогите уломать Ланса, – напористо произносит девушка, подавшись ко мне.

Такое впечатление, будто прямо перед моим носом машет крылышками какая-то птичка вроде колибри, да так быстро, что все сливается. Острый клювик вот-вот ткнется мне в лицо. Возникает сильное желание прихлопнуть это бесцеремонное существо.

Девушка оглядывает меня с ног до головы и, посмотрев на детей, заявляет:

– На алкоголика или бродягу вы не похожи.

– Рад это слышать. Но сами вы, по-моему, крепко подсели на… на что-то.

Она встряхивает головой и закатывает глаза.

– Если вы не спились и не превратились в асоциального типа, то почему устраиваете детский день рождения в баре?

Видимо, девушка заметила праздничные колпачки, которые я купил по дороге сюда.

– Это не просто бар, а стендап-клуб, – возражаю я.

Девушка лукаво улыбается.

– Тогда непонятно, почему этот парень, – она указывает большим пальцем на Ланса, – выносит мне мозг из-за того, что я на несколько минут отошла от напитков, чтобы выступить с юмористическим номером.

Я фыркаю. Ловкий ход!

Ланс краснеет и что-то бормочет над своими учетными листами. Краем глаза я вижу, как промокшая девушка направляется к столу, за которым сидит Хейзл с подружками.

– Ребята, могли бы хотя бы музыку им включить!

– Погодите… – Черт! Как там ее зовут? – Джонс! Не надо…

Она притормаживает, подойдя к столику и заметив у Дейзи слуховой аппарат. А в следующую секунду у меня от удивления отвисает челюсть.

– Как поживаете, девчонки? – спрашивает эта Джонс одновременно голосом и жестами.

Приунывшие девочки сразу немного оживляются.

– У кого сегодня день рождения? – продолжает Джонс, безошибочно жестикулируя.

Хейзл поднимает руку.

– А сколько лет тебе исполнилось?

– Семь.

– Семь?! Так чего же вы все здесь сидите, вместо того чтобы веселиться? Скорее прыгать по лужам! Семь лет – семь прыжков!

– Папа не разрешит, – смеется Хейзл.

Джонс оборачивается и делает вид, будто ищет меня. Потом поднимает руки, улыбается и жестами отвечает:

– Что-то не слышу, чтобы он жаловался. А вы?

Все четверо хохочут. С ума сойти! Человек провел с глухонемыми детьми всего минуту и уже не боится шутить с ними об их глухоте!

Само собой, мы все выходим через заднюю дверь в переулок и прыгаем по гигантским лужам, пока дождь поливает нас сверху. К счастью, скоро привозят горячую пиццу, и мы возвращаемся.

– Не хуже, чем аквапарк! – говорит Хейзл, радостно улыбаясь.

Ей было всего несколько недель, когда она впервые простудилась. Неудивительно, что это ее чертовски разозлило. Бедняжка все время кричала и лила огромные горючие слезы, от чего ей становилось еще труднее дышать. Я был в ужасе и совершенно не знал, что делать. Решил поступить так, как поступил бы на моем месте любой здравомыслящий двадцатишестилетний мужчина, – позвонил маме.

– Мама, я не справлюсь.

– Справишься, Майер. Держи ее в вертикальном положении, давай побольше пить и… Ванночку пробовал? Если пуповина зажила, то уже можно купать.

В лежачем положении Хейзл быстро начинала плакать. Я даже переодеть ее спокойно не успевал. Тем более что мои неловкие руки дрожали, и процесс затягивался. Простая смена подгузника превращалась в целую драму.

Я отправился в магазин вместе с Хейзл, которая без умолку кричала по дороге в магазин, в самом магазине и на обратном пути из магазина. Но как только я усадил ее в купленную ванночку, на специальное пружинящее сиденье, ее глазки широко раскрылись, а ротик, наоборот, закрылся. Малышка икнула и начала плескаться. Наконец-то она была довольна!

Моя Хейзл всегда чувствовала себя в воде как рыбка.

– Кажется, Ланс назвал вас Фарли? – спрашиваю я у Джонс, пока девочки усаживаются за стол.

– Да, так меня зовут.

– Вы потомок какой-нибудь династии комиков?

Она невесело смеется.

– Нет, единственная семья, которая у меня была, все это ненавидит, – Джонс описывает пальцем круг, указывая на стены клуба.

Повернувшись на каблуках, она идет к девочкам и без ненужной театральности начинает номер, как будто специально для них придуманный. Микрофон ей ни к чему (с глухонемыми он все равно бы не помог), сцена тоже. Все выглядит как обычная болтовня за пиццей, но дети постоянно хихикают. Мы с Лансом превращаемся в мишень для бесконечных острот. Вдруг Фарли вскакивает, исчезает на пару секунд, а потом возвращается, что-то протягивает Хейзл и говорит:

– Это тату. Теперь ты всем можешь хвастаться, что сделала себе на день рождения татуировку.

– Никаких татуировок! – кричу я, чувствуя, как мои брови съезжаются.

Хейзл стоит ко мне спиной и не видит моего протеста, а Фарли вместо ответа только оборачивается и улыбается. Даже издалека заметно, как блестят ее глаза.

А волосы у нее, оказывается, с отчетливой рыжинкой. Теперь они немного подсохли, и это стало видно.

Она ведет Хейзл к раковине и приклеивает ей на тыльную сторону руки временную татуировку, а я стою и смотрю, пытаясь угомонить странные чувства, которые копошатся у меня в груди.

Хейзл подбегает к своим подружкам и показывает им подарок. Я вижу ее, сияющую, с гордо поднятой ручкой, и ощущаю в горле тяжелый комок. Моя дочь чувствует себя красавицей. Поскольку она разговаривает именно при помощи рук, такое нехитрое украшение радует ее еще больше, чем порадовало бы обычного ребенка. Даже немного досадно, что я сам не додумался.

Фарли достает из-за барной стойки миску с вишней. Ягоды одна за другой отправляются к ней в рот.

– Похоже, праздник удался.

– Спасибо, – говорю я и, откашлявшись, продолжаю: – Вы его спасли. Я… хм… обязательно поговорю с Лансом, чтобы он дал вам сегодня микрофон.

Фарли хмурится и ставит миску на стол.

– Я не ради этого веселила девочек.

– Знаю. Просто мне действительно интересно посмотреть, как вы выступаете. Я приду.

В первую секунду Фарли смотрит на меня с подозрением, но, дожевав очередную вишенку, расплывается в широкой улыбке и протягивает мне руку.

– У меня такое смешанное чувство, как будто сейчас начинается что-то очень классное.

Глава 3

«Я всегда хотела чего-то добиться, но теперь понимаю, что задачу надо было ставить конкретнее».

Лили Томлин

Сейчас

Фарли

– Одно пиво, – в панике говорю я официанту.

– Пиво? Джонс, ты же никогда его не пьешь! – раздраженно вмешивается Майер.

Я так измотана, что названия всех остальных напитков напрочь вылетели у меня из головы.

– Мисс, какое пиво вы желаете? – терпеливо спрашивает официант.

– Алкогольное, пожалуйста.

– Боже! Извините ее. Она будет пить любой коктейль с сиропом и лимоном, какой у вас тут подают, – говорит Майер.

Официант, кивнув, торопливо исчезает. Я морщусь под пристальным взглядом своего менеджера.

– Может, ты все-таки объяснишь мне, что с тобой сегодня не так? Когда ты в последний раз пробовала мое пиво, ты сравнила его с выделениями из пупка, – говорит он, и в его голосе слышится слабо завуалированное беспокойство.

– Ладно, – вздыхаю я. – Наверное, я действительно должна предупредить тебя до того, как придут Кара и Клэй. – Я делаю несколько вдохов и замечаю официанта с нашими напитками. – О, как раз вовремя. Секундочку.

Сразу же опрокинув свой бокал, я тянусь за пивом Майера. Он бережно останавливает мою руку и опускает ее на стол.

– Джонс, я не знаю, что ты собираешься мне сказать, но в любом случае все в порядке. Если они требуют, чтобы ты… от меня ушла… или что-то в этом роде… и ты хочешь принять их предложение, ты не должна из-за этого переживать. Какое бы решение ты ни приняла, я тебя поддержу. Обещаю, – говорит мне Майер, но при этом не смотрит мне в лицо: его взгляд прикован к нашим рукам.

– Кара и Клэй хотят, чтобы мы встречались, – выпаливаю я, и он тут же поднимает глаза.

Если до сих пор его лицо ничего не выражало, как будто перетянутое какой-то невидимой лентой, то теперь она лопнула.

– Для пиара, – поясняю я. – Кара приглашает меня в турне, работать на разогреве у нее и у Шоны Купер, но они хотят, чтобы перед этим я как-нибудь привлекла к себе внимание СМИ. Кара ведет «Субботний вечер в прямом эфире», а Шона встречается с каким-то спортсменом…

– С трехкратным чемпионом Национальной футбольной лиги.

– Вот именно.

Мое дыхание становится слишком громким, и Майер, по-видимому, только теперь замечает, что его рука до сих пор лежит на моей. Он тут же исправляет эту оплошность.

– А почему наши отношения должны кого-то заинтересовать? Мы и так все время вместе. Что за новость? – спрашивает Майер.

– Думаю, Кара и Клэй хотят использовать тебя как приманку, чтобы подогреть интерес ко мне. Это как с моим Инстаграмом: люди оставляли комментарии, потому что думали, что мои тексты пишешь ты, – говорю я, и Майер морщится. – Пришлось удалить нашу единственную совместную фотографию… Впрочем, не о том речь. Расчет не так уж плох: когда объявят о начале турне и о моем участии в нем, мной, наверное, и правда заинтересуются. А твое имя рядом с моим… пойдет делу на пользу. Пока я даже не представляю себе, как все это будет выглядеть. Честное слово, Майер. Кара мне ничего толком не объяснила. Просто пригласила сюда, и все.

– Ей не кажется, что я для тебя староват? – спрашивает Майер, кривя рот в усмешке.

Может, он намекает на то, что я незрело себя веду? В таком случае это удар под дых. Я отвечаю:

– Десять лет – не та разница в возрасте, которая может вызвать скандал.

Он только фыркает, и на его лице вдруг появляется сердитое выражение.

– Ты не обязан соглашаться, – шепчу я.

– Ты тоже, Фи, – говорит Майер и хмурится еще сильнее.

Мне хочется свернуться в клубок, чтобы не видеть отвращения на его лице. Ему противно от того, что я обратилась с такой просьбой.

– Фи, не надо, твой талант говорит сам за себя. Ни в чем другом ты не нуждаешься. И меня бесит, что кто-то может думать иначе.

Ах, вот в чем дело…

Тут появляются Кара и ее менеджер. Они подсаживаются к нам с вежливыми улыбками людей, уверенных в себе и осознающих собственную значимость. Немедленно подскакивает официант, чтобы принять у них заказ. «Какой внимательный и расторопный», – думаю я, а потом замечаю за барной стойкой еще двух официантов. Они смотрят в нашу сторону, вытянув шеи. Один даже приготовил телефон, чтобы нас сфотографировать.

– Итак, Майер, Фарли рассказала вам о моем предложении? – спрашивает Кара и, сняв очки в красной оправе, начинает вытирать их о футболку с портретом рэпера Бигги Смоллса.

– Рассказала, – отвечает Майер, и на его скулах обозначаются желваки.

– Ну и?

– По-моему, это вульгарное сводничество. Мы оба знаем, что Фарли – хороший комик. Именно в таком качестве она вам и нужна. А предлагать ей пиарить свою личную жизнь… Думаю, это вас недостойно.

Убийственный тон, которым Майер произнес эту тираду, заставил меня вжаться в спинку диванчика. Я уважаю своего менеджера и друга за его моральные принципы и благодарна ему за то, что он меня защищает. Но зачем так резко? Разве предложение Кары настолько неприлично? Почему бы не привлечь к себе внимание, если это поможет нам добиться того успеха, которого мы заслуживаем?

У меня были свои причины для сомнений, но я понимаю: в шоу-бизнесе побеждает тот, кто умеет засветиться, тот, за кем с интересом следят. А если хочешь стать популярным стендапером и при этом ты женщина, то тебе, к сожалению, придется преодолеть пару лишних подъемов и спусков. Майер – мужчина. Какое право он имеет судить меня по каким-то своим принципам, даже не разобравшись в ситуации?

Между прочим, не только женщины прибегают к разным ухищрениям для привлечения внимания к своей персоне. Хотя до сих пор я особо не задумывалась о фиктивных отношениях ради пиара, но в целом я вообще-то понимаю, что к чему. Мужчины тоже не брезгуют подобными фокусами, и никому даже в голову не приходит их осуждать. Бизнес есть бизнес.

– А других кандидатов для меня у вас нет? – спрашиваю я, прежде чем Кара успевает ответить или уйти.

Она отводит гневный взгляд от Майера, и в это же время я чувствую, как его взгляд обращается на меня.

– Кандидатов множество, – говорит Кара. – По пути сюда я предложила еще троим, и все согласны. Так что выбирать вам. Двое – футболисты из команды Тайсона; им не помешает немного пиара, чтобы сниматься в рекламе. И заинтересовался Деклан Кроу: ему сейчас нужно позитивное внимание, а женщина-комик – это звучит заманчиво.

Майер мотает головой.

– Да уж, наверное, заманчивее, чем героин и рукоприкладство по отношению к предыдущей подружке.

Он прямо-таки кипит.

– Обвинения не доказаны, – поправляет его Клэй.

– Пусть будет кто-нибудь из спортсменов, – говорю я, пока Майер не взорвался.

– Вот и отлично, – улыбается Кара. – Футбольный сезон в разгаре, до начала турне вы успеете много раз показаться вместе на публике. Сделаете несколько милых групповых фото…

– Да притормозите же вы на секунду, черт побери! – вклинивается Майер. – Я пытаюсь понять, почему первым делом вы подумали обо мне.

– Объясни, Клэй, – просит Кара своего менеджера.

Тот, кивнув, начинает:

– Ну, если честно, вы для нас своего рода загадка. Исчезли, когда были на пике. В профессиональных кругах не секрет, что вы активно пишете и занимаетесь карьерой Фарли. Однако широкая публика ничего о вас не знает, людям любопытно. Когда мы объявим, что ваша подопечная едет с нами в турне, и начнем обкатывать материал на небольших мероприятиях, она так и так окажется в центре внимания. Если рядом с ней будете вы, это только подогреет интерес. Ведь публика уверена, что все шутки стендаперов берутся из жизни.

– Если я соглашусь, то мне нужно четкое расписание мероприятий, и я должен знать, когда нас будут фотографировать. Просто так ходить за нами с камерой я никому не позволю! – безапелляционно заявляет Майер, тыча пальцем в стол.

Я понимаю, что он думает о Хейзл, и на меня накатывает чувство вины, жгучее и горькое.

– Майер, я могу встречаться с футболистом. Никаких проблем. Правда.

– Так ты этого хочешь? – произносит он, снова вспыхнув: ноздри раздуты, взгляд впился в мое лицо.

– Вообще-то нет. Было бы проще, если бы мы с тобой… Учитывая то, что мы действительно вместе работаем и много общаемся… Но…

– Я согласен, – заявляет Майер, обращаясь скорее к Каре, чем ко мне.

– Тогда мы свяжемся с Шоной и ее менеджером, чтобы обсудить все детали и составить план, – отвечает Кара, бросив беглый взгляд в мою сторону.

Майер кивает. Мы встаем и обмениваемся рукопожатиями. Люди нашей профессии не могут слишком долго оставаться серьезными. Как истинный комик, Кара прерывает молчание шуткой:

– Если честно, в своих номерах я частенько говорю про детскую эрекцию сынишки и про задницу мужа. То есть эксплуатирую домашних со страшной силой. Вы тоже не должны стесняться: нет ничего страшного в том, чтобы использовать личную жизнь ради успеха в профессии. Мы с вами офигенно проведем время. Вот увидите.

Чтобы избавить Майера от необходимости открывать передо мной дверь, я первая подхожу к его машине, со свойственной мне грацией дергаю дверцу слишком сильно и чуть не падаю. Майер сзади придерживает меня за плечи, мои волосы раздуваются от его дыхания. В следующую секунду он отпускает меня и садится за руль.

Уже одиннадцатый час вечера, но сегодня суббота, и это заметно по тому, как загружены лос-анджелесские дороги. Мы двадцать минут ползем по автостраде и проползли, наверное, столько же ярдов. Наконец я отваживаюсь прервать гнетущее молчание.

– Майер, мне жаль, что так получилось. Ты не должен соглашаться, если не хочешь. Я и без этого тебя обременяю. Не хочу становиться еще большей обузой.

Он фыркает.

– Ну а теперь-то в чем дело? Говорю же тебе: ты свободен, – не унимаюсь я.

– Не мели ерунды, Фи. Сама знаешь, ты для меня не обуза. Я согласился помочь – значит, помогу. Твой успех – мой успех, и я хочу, чтобы ты его добилась.

– Тогда почему ты так злишься? Я уже начинаю думать, что мне пора обидеться.

– Интересно было бы посмотреть. Чтобы ты обиделась – даже не представляю себе такого.

– Майер!

– Джонс?

– Просто скажи мне, о чем ты думаешь. Пожалуйста.

Он вздыхает и впервые за долгое время решается посмотреть в мою сторону.

– Ты могла бы встречаться с кем-нибудь по-настоящему. Я и раньше беспокоился из-за того, что ты проводишь слишком много времени с Хейзл и мной. А ведь ты красивая молодая женщина. Тебя наверняка ждет чудесное будущее.

Мой мозг оказывает мне большую услугу, решив пока не реагировать на слово «красивая», сказанное Майером в мой адрес. Обычно я покрываюсь сыпью от комплиментов, особенно если слышу их не на работе.

– Послушай, – отвечаю я. – Наконец появился реальный шанс приблизиться к моей цели – делать на сцене то, чего я хочу. Встречаться с кем-нибудь по-настоящему сейчас было бы не вовремя. Не говоря уж о том, что мне, как ты прекрасно знаешь, очень нравится проводить время с тобой и Хейзл. – А еще я люблю тебя, но об этом тебе знать совершенно ни к чему. – Так может, ты перестанешь строить из себя старого деда? Черт подери, Майер! Ты сам завидный жених, но почему-то не видно, чтобы ты этим пользовался.

– А зачем мне это надо, когда рядом со мной постоянно крутится сексуальная особа двадцати с чем-то лет?

Не зная, как ответить, я несколько раз подряд неестественно усмехаюсь.

– Боже мой, Джонс! Да ты посмотри на себя! Ты теряешься, когда я только делаю вид, что заигрываю с тобой. Так как же мы будем встречаться? Тебе не кажется, что от нас будут ждать хотя бы флирта, если не нежности?

Вот это поворот!

– Я не знала, что ты меня испытываешь.

– Раз уж ты на это согласилась, придется играть всерьез. Сейчас октябрь, а если турне запланировано на март, то от нас, наверное, ждут, что мы начнем наше цирковое шоу не позднее ноября.

– О, я выложусь по полной! Будь спокоен! – говорю я, чувствуя, как внутри закипает злоба, а почему – и сама точно не пойму.

Я преодолела столько трудностей и сомнений, чтобы получить шанс, который мне сейчас выпал! Остался последний шажок, причем не такой уж сложный – всего лишь изобразить романтические отношения с мужчиной, которого я, может быть, действительно люблю, но держу на расстоянии вытянутой руки отчасти из-за собственной эмоциональной ущербности, отчасти из уважения к нашей дружбе.

– Да уж, придется попотеть. Я не дам тебе расслабиться, – говорит Майер.

– И хорошо.

– Ты офигеешь от моего напора, Джонс, – медленно произносит он сочным низким голосом.

Я поворачиваюсь к нему с разинутым ртом и пылающими щеками. В машине темно, только разноцветные уличные огни, проплывая мимо, бросают отсветы на его лицо, расплывшееся в довольной улыбке.

Он видит мою обескураженную физиономию и смеется. В первую секунду я зависаю где-то между шоком и негодованием, а потом заражаюсь его смехом и тоже начинаю гоготать. Когда мы наконец замолкаем, Майер накрывает мою руку своей.

– Все у нас получится, Фи. Ты заслужила это турне, а значит, поедешь и будешь блистать. Мы справимся. Давай только… поосторожнее вести себя с Хейзл. Я не хочу… сбивать ее с толку или внушать ей какие-то надежды.

Тепло его ладони поднимается вверх по моей руке, заполняет грудь, разливается по всему телу. Четвертое прикосновение за вечер!.. Нелепо, конечно, что я считаю. И что при малейшем намеке на флирт со стороны Майера мое сердце начинает трепыхаться, как боксерская груша, по которой молотят с бешеной скоростью.

Может, раньше между нами что-то и наклевывалось. Бывали вечера, когда он ослаблял оборону, и его дружеские замечания звучали как не просто дружеские. Однажды в Вегасе мы напились… Мне до сих пор иногда снится та ночь. Хотя, наверное, я преувеличиваю значение того эпизода. Все дело было в самых обыкновенных эмоциях, усиленных алкоголем. Мы наткнулись друг на друга, потому что оба нетвердо стояли на ногах. Особенно он. Лучше не вспоминать.

– Я никогда, никогда не сделала бы ничего такого, что может хоть как-то задеть твою дочь. Уверяю тебя, Майер. Если нам покажется, что мы заходим слишком далеко и рискуем травмировать Хейзл, мы тут же остановимся. Без вопросов. Договорились?

– Договорились.

Он убирает руку, и я делаю над собой мощное усилие, чтобы не схватить ее опять. А то я могла бы уже сейчас продемонстрировать ему свою готовность «выкладываться по полной».

Он будит меня, когда мы подъезжаем к гаражу.

– Джонс. Приехали.

– А? Хорошо. Спасибо, что подвез, – нечленораздельно бормочу я, зевая.

– Марисса постелила тебе в гостевой и приготовила всякие штучки для ванной, которые ты любишь.

– Да не надо было… Я поеду к себе, не буду докучать, – отвечаю я, с трудом разлепляя веки.

– Не выдумывай, Фи.

– Ладно, – соглашаюсь я.

Мы тихо входим в дом. Марисса, помощница Майера по хозяйству (он не зря ей платит, она мастерица на все руки), спит в том же крыле, что и Хейзл. А гостевая спальня рядом с хозяйской.

Мы с Майером идем бок о бок, в одном ритме, от его тела исходит тепло. Несмотря на сонливость, я очень даже замечаю все это. Пришли. Пора расходиться по комнатам.

– Спокойной ночи, Май.

– Спокойной ночи, Фи.

Глава 4

«Я стараюсь не думать о той боли, которую причиняет жизнь. Забыть, высмеять, утолить. И хохотать».

Джим Керри

Тридцать восемь месяцев назад

Майер

– Ты точно не устанешь и не захочешь спать? – спрашиваю я Хейзл.

Мы только что высушили ей волосы, переоделись, и теперь она постоянно смотрит на свою руку. Приходится, улучив момент, повторить вопрос:

– Уверена, что хочешь пойти туда в свой день рождения?

– Папа, хватит спрашивать. Будет весело.

Мы возвращаемся в клуб, и я сразу же заказываю для Хейзл «Ширли Темпл»[2]. Как только мы садимся за столик, откуда ни возьмись появляется Фарли, взбудораженная до трясучки.

– Вы не соврали! – говорит она, одновременно жестикулируя.

Я устало вздыхаю, Хейзл хихикает.

– Нет, мы не такие. На всякий случай уточню: вы ведь не собираетесь переводить все ваше выступление на язык жестов?

– Не беспокойтесь, в этот раз не планировала. Но надеюсь, она, – Фарли кивает на Хейзл, – все равно не заскучает?

– Она у меня молодец. Уткнется в мой телефон и забудет про нас.

– Значит, все в порядке, – смеется Фарли.

Золотисто-каштановый оттенок ее волос повторяется в глазах. Она тоже высушилась и переоделась. Сейчас на ней красно-коричневый свитер, подчеркивающий изгибы стройной фигуры.

Стоп! Это еще что такое?! Ты пришел сюда исключительно из профессионального интереса!

Фарли отбегает, достает из-за барной стойки миску вишни и, поставив ее перед Хейзл, вспархивает на сцену. Подходит к микрофону, глядя на него, как на старого приятеля. На лице уже сияет широкая улыбка.

– Добрый вечер, друзья! Рада вас всех видеть! – Фарли выдерживает естественную паузу (ждет, когда все взгляды притянутся к ней) и продолжает: – Спасибо, что решили провести этот субботний вечер здесь, со мной. Лично я в субботу вечером предпочитаю сидеть дома. Особенно с тех пор, как начала ходить в церковь каждое воскресное утро. – Она приостанавливается, и по нескольким смешкам и одобрительным возгласам я понимаю, что в зале есть «возвращенцы». – Нет, я серьезно! Хотите классный совет? – Фарли оглядывает зал, создавая легкое напряжение. – Если кто не знает, современная церковная служба – это (я ни капельки не преувеличиваю!) точь-в-точь концерт Эда Ширана, только бесплатный. Послушайте «Замок на холме» и скажите мне: не та ли это долбаная песня, которую средний класс поет на каждой воскресной службе в своих пригородных церквях?

Зрители смеются: кому-то замечание Фарли показалось метким, кому-то – просто забавным. Так или иначе, людям смешно.

– Как и на концерте Эда Ширана, в этих церквях можно видеть белых женщин с поднятыми руками и белых мужчин, которые держат руки в карманах, переминаются с ноги на ногу и иногда хлопают в такт.

Верно подмечено! Зал взрывается. Я оборачиваюсь к Хейзл: она тоже хохочет.

– Порции закусок и напитков просто смехотворные, зато, опять же, бесплатные! – продолжает Фарли.

Она прирожденный стендапер. И лицо, и тело постоянно в движении – глаз не оторвать. Концовки шуток ненавязчиво подчеркиваются идеально подходящими жестами и позами. Я еще никогда не видел, чтобы человек был так сильно похож на лягушку Кермита из «Маппет-шоу». Фарли то подпрыгивает, то как будто бы сдувается, ее движения совершенно раскованны. Шутит она в основном о самых простых радостях жизни: о детях и их способности сразить любого взрослого беспощадно правдивым замечанием, о том, что наслаждение едой с каждым прожитым годом становится для нас все важнее, соперничая с сексом.

Шутка о шмелях далеко не интеллектуальная, но люди вытирают слезы и стонут в перерывах между приступами хохота. Подводку Фарли начинает с того, что скука, на ее взгляд, неизбежное зло, которое иногда выворачивает наши мысли наизнанку. Вот однажды она потеряла телефон и за тот вечер, который ей пришлось провести в размышлениях, выяснила много нового о себе и об окружающем мире.

– До меня вдруг дошло, – говорит она. – До сих пор я считала, что пчела жужжит не крыльями, а ртом. Это ж надо быть такой дурой! Нет, вы только представьте! Летит себе пчелка и, брызгая слюной, орет: «Я пчела-а-а-а-а! Глядите на меня-а-а-а! Я лечу-у-у-у-у!»

Фарли так яростно ревет, бегая по сцене, что я зажимаю рот рукой – пытаюсь подавить глупую улыбку. Ну и вишенка на торте – имитация того, как шмель опыляет цветок. Отклячив зад, Фарли исполняет самый безумный тверк-данс из всех, что я когда-либо видел. Хейзл радостно смеется, совершенно забыв о существовании моего телефона.

Юмор Фарли, конечно, не назовешь тонким. Многие ее шутки примитивны, грубоваты и почти непристойны. Но на людей они, кажется, влияют как-то… оздоравливающе? Наверное, потому, что все основано на позитивном мировосприятии и по-детски непосредственной наблюдательности.

Переходы между шутками довольно неуклюжие, а порой их вообще нет. Думаю, дело в дефиците времени: Фарли просто чувствует себя битком набитым грузовым поездом и за те несколько минут, что ей отвели, старается выложить зрителю побольше.

У этой девушки, несомненно, есть потенциал. Я невольно задумываюсь о том, как, наверное, утомительно жить с такими мозгами.

Пожалуй, никто не наблюдает жизнь более пристально и увлеченно, чем комики. Иногда такая способность развивается в человеке благодаря личным обстоятельствам. Если вам не нравится какая-то черта в себе или в ваших близких, попробуйте над этим посмеяться, и вы вдруг заметите: то, что раньше угнетало вас, теперь даже доставляет вам своеобразное удовольствие.

Самоуничижение – лучший рецепт для того, кому кажется, что над ним потешаются другие. Перехватите шутку, направленную на вас, сделайте ее своей, и тогда она вас не ранит. Учитесь переводить боль в смех; смех неплохой анестетик.

Я восхищаюсь теми, кто все это умеет. Сам я, к сожалению, уже не отношусь к числу таких людей. Может быть, и никогда не относился. В последнее время я пишу, словно абстрагируясь от жизни, а эта девушка, Фарли, наоборот, погружается в нее и шутит от души.

Привычка к отстраненному наблюдению приводит к тому, что со временем ты оказываешься как бы за пределами самого себя. Если постоянно анализировать и записывать свои ощущения, то однажды перестанешь проживать собственный опыт.

После бурных аплодисментов, которыми закончилось выступление, Фарли направляется к нашему столику, сияя улыбкой на весь зал. Я знаками говорю Хейзл, что пора идти. Фарли машет нам. Видимо, решила нас проводить.

– Не хотите остаться? – спрашивает она, когда мы втроем выходим на свежий вечерний воздух.

Только потому что я сам когда-то выступал на сцене, я заметил: уголки ее губ едва уловимо подрагивают. Напряженные мышцы устали удерживать улыбку.

– Нет, мы приходили, только чтобы посмотреть на вас. Заглянем еще в соседнее кафе поесть мороженого, – отвечаю я и протягиваю Фарли бутылку воды: по опыту знаю, что у нее наверняка пересохло во рту. – Присоединяйтесь к нам. Вы немного отдохнете после выступления, а потом, если хотите, можем его обсудить.

И чего я вдруг полез с советами, о которых меня не просили? Обычно я никому не навязываю своего мнения, но сейчас меня распирает: очень хочется, чтобы эта девушка знала, как она мне понравилась – и сейчас, на сцене, и днем, когда она оживила наш праздник, выступив перед незнакомыми ей детьми.

Еще мне интересно, откуда она знает язык глухонемых, чего надеется достичь как комик, достаточно ли заботится о себе…

Черт! Успокойся!

Фарли делает несколько больших глотков. Ее лицо расслабляется, улыбка сползает. Глаза смотрят на меня с подозрением.

Когда мы уже сидим за столиком и лениво ковыряем мороженое, я говорю:

– После выступления мне всегда хотелось чем-нибудь занять рот.

Фарли вздергивает бровь и застывает, не донеся ложечку до губ.

– Это какой-то намек?

Я фыркаю, чуть не подавившись мороженым.

– Что? Да нет, конечно! Клянусь! – Я по-скаутски поднимаю три пальца. – Просто я помню, как мышцы лица устают, когда работаешь на сцене. Единственное, что помогает снять напряжение, – поесть или попить чего-нибудь.

– Да расслабьтесь. Я прикалываюсь.

Вот, значит, как? Я отправляю в рот очередную ложку мороженого, чтобы замаскировать улыбку. Маленькая паразитка!

– Между прочим, я обожаю конструктивную критику. Слушаю вас.

– Ну, во-первых, вы врете. Ни один комик не желает слышать ничего, кроме лести, – отвечаю я.

– Значит, Майер Хэрриган, я исключение из правила, – улыбается Фарли, вскинув голову. – Сначала мне нужна критика. Тогда потом, когда вы начнете мне льстить, я смогу вам поверить.

Я киваю, но она, прежде чем я начинаю говорить, указывает на себя ложкой.

– Моему отцу невозможно было угодить. Поэтому я не умею принимать безоговорочную любовь.

Знакомая песня…

– Послушайте, – вздыхаю я, – если у вас травма, вы не обязаны всем о ней рассказывать. Я знаю, многие комики любят поковыряться в людях, особенно друг в друге. Видят больное место и сразу лезут. Но я не буду вас трогать, если вы не будете трогать меня.

Фарли откидывается на спинку диванчика, склонив голову набок и выпятив нижнюю губу.

– Не знала, что в жизни вы такой ворчливый.

– Извините, что разочаровал.

– А я не сказала, что вы меня разочаровали, – говорит Фарли довольно напористо: от неожиданности я даже делаю небольшую паузу.

– Ладно. – Я отодвигаю пустой стаканчик, а Хейзл, явно уставшая, прислоняется ко мне. – Хотел бы посоветовать вам разве что делать более плавные переходы, даже в коротком номере. Вы не позволяете себе вздохнуть и идете дальше, не дав людям отсмеяться… Не спешите, старайтесь связывать шутки друг с другом.

Фарли кивает и, мило улыбнувшись Хейзл, говорит жестами:

– Устала? С моей стороны больше места. Можешь прилечь здесь, если хочешь.

Хейзл вопросительно смотрит на меня и, получив одобрение, перебирается на диванчик Фарли, пока та говорит мне:

– Знаю. Переходы – это моя беда. Мозг не хочет мыслить связно. Когда со мной происходит что-то смешное, я это просто записываю и беру в номер. А связующий материал – я сама, другого у меня нет.

– Понимаю, но старайтесь как-то выкручиваться. Необязательно все время отталкиваться от себя. Можно взять кого угодно. Например… – Я роюсь в памяти, ищу что-нибудь подходящее. – Однажды я использовал свою маму. Рассказал, как мы поругались из-за моего предыдущего выступления и какой фантастической ерунды она мне наговорила. Я просто не мог не поделиться этим со зрителями. Ну а потом нужно было перейти к чему-то другому, уже не связанному с моей семьей. Я продолжил диалог с мамой, чтобы переход не был резким.

– Помню! – говорит Фарли, и ее глаза округляются.

Я с тревогой ловлю себя на том, что мне очень приятно быть опытным профессионалом, который может дать новичку ценный совет.

– Господи, и почему же мне самой это не пришло в голову? – Фарли задумчиво смотрит в потолок. – Следовало бы начать с того, как отец таскал меня в церковь. Тем более что это правда. Потом рассказала бы про его недовольство моей личной жизнью. Можно было бы даже связать с ним ту ситуацию, когда я осталась без телефона.

– Только не усложняйте, – киваю я. – Скажите, что приехали к нему на Рождество, а у него не оказалось зарядки, или телефон просто сломался. Кстати, придуманный семейный праздник помог бы вам вплести в общую канву историю о том, как вас дразнили дети. Допустим, на тот ужин привезли вашего племянника…

– Ага… К сожалению, у меня нет ни братьев, ни сестер, значит, и племяннику взяться неоткуда. Обычно я стараюсь не уходить от реальных ситуаций слишком далеко.

– И правильно. В любой шутке должно быть зерно правды или хотя бы что-то, что могло бы быть правдой.

Фарли, кивнув, достает ручку и с довольным видом царапает что-то на салфетке. Хейзл крепко спит – я вижу ее бок и слышу ровное дыхание.

– Если вы единственный ребенок в семье, то где же вы научились так хорошо ладить с детьми? – спрашиваю я, уступив своему любопытству.

– Я работаю помощником учителя в начальной школе для глухонемых. Там я занята не полную неделю, поэтому подрабатывала в баре у Ланса, пока он, долбаная свинья, меня не выкинул.

– Долбаная свинья? – морщусь я.

Фарли не отвечает. Прикусив большой палец, она смотрит на исчерканную салфетку и тихо смеется.

– Если хотите, я замолвлю словечко, и он вернет вам работу, – говорю я и сам чувствую, как уголки моего рта уныло опускаются.

– Почему у вас такое лицо, будто вы еле сдерживаетесь, чтобы не пукнуть?

– Потому что я понимаю, что предлагаю вам какое-то дерьмо.

– И все же я не откажусь от вашего предложения. Мне не до жиру. В свои двадцать три года я сплю на двухъярусной кровати в комнатушке, которую снимаю пополам с другой женщиной. Здесь, в Лос-Анджелесе, мне и это дороговато. Вчера моя соседка Марисса разбудила меня и попросила перелезть с нижней койки на верхнюю, потому что внизу они с парнем решили заняться сексом.

– Какие они неизобретательные, – говорю я, скривившись. – Могли бы и на полу расположиться.

– Они как раз очень изобретательные. Пол – единственное место, которое пока не пострадало от их сексапад. Унитазное сиденье они уже сломали, обивку дивана испачкали. А когда они в последний раз занимались этим во дворе, кто-то вызвал копов… В общем, у Мариссы богатый опыт, и она в обмен на разные одолжения делится им со мной, чтобы я использовала его в своих номерах.

Я усмехаюсь.

– То есть собственных сексуальных приключений вы не ищете?

– Нет. А вы и здесь могли бы помочь мне советом? – говорит Фарли, игриво приподняв брови.

Я подаюсь назад в ужасе от того, что разговор до такой степени вышел из-под контроля, когда рядом спит Хейзл. Фарли перестает улыбаться.

– Вы просто… Не поймите меня неправильно, Джонс. С вами все в порядке. В полном порядке.

Господи, что я несу!

– Расслабьтесь, дедуля, я пошутила.

Слава богу!

На то, что она назвала меня дедулей, я не обиделся, хотя мог бы, если бы мое эго в последнее время не так сильно сдало позиции. Фарли – девушка яркая и привлекательная, но я в последнее время проявляю себя только в роли отца, а в том, что касается всего остального, живу как в густом тумане. Трудно объяснить такое едва знакомому человеку, да я и не хочу ничего объяснять.

– Вы интересны мне в профессиональном отношении, Фарли, – говорю я. – Мое мнение – это, конечно, не истина в последней инстанции, и все-таки мне кажется, что вы можете добиться успеха.

Глава 5

«Жизнь – это трагедия, если снимать ее крупным планом, а если общим – то комедия».

Чарли Чаплин

Сейчас

Фарли

Я умудряюсь не встречаться с Майером целых пять дней. Утром, на следующий день после того, как мы приняли предложение Кары, я выхожу из его дома крадучись, словно сбегаю от любовника. На самом же деле моя паника вызвана тем, что накануне Майер четыре раза дотронулся до моей руки.

Первые два дня он прячется от меня так же старательно, как я от него, а на третий прерывает радиомолчание несколькими сообщениями. Они вполне невинны, но даже в них я ухитряюсь заподозрить глубоко скрытый смысл.

3-й день н. э. (нашего эксперимента, если считать его началом тот вечер, когда мы приняли предложение Кары).

Майер: Джонс, надо поговорить.

О чем, интересно? Что я ему скажу? В потоке моего сознания не могу разобраться даже я сама.

Уж не хочет ли он порепетировать? Я, честно говоря, и сама могла бы предложить нечто подобное, но не без задней мысли – я все-таки не настолько плохо себя знаю. А Майер… Нет, исключено. Он при каждом удобном случае напоминает мне, что я для него «слишком молода».

Таких случаев было немного. Я перебираю в памяти свою маленькую коллекцию «может быть» и «почти»: взгляды, более долгие, чем обычно, и действия, спровоцированные какими-то внешними обстоятельствами. Это редкие исключения, а стандартная реакция Майера на мои язвительные подкаты – неподдельный ужас. С тех пор как наши отношения стали профессиональными, я стараюсь с ним не флиртовать. Но если я все-таки что-нибудь брякну по неосторожности, он в лучшем случае толерантен. Представьте, что мое притяжение к нему взаимно, – это все равно что травмировать тонкую кожицу. То есть, например, растянуть в улыбке потрескавшиеся губы, которые только-только начали подживать (они тут же опять начнут кровоточить, лучше бы их еще раз смазать).

Так или иначе, вечер, когда мы согласились на предложение Кары, воспринимается как поворотный момент. Решение принято, эксперимент начался. Однако двух сценариев, как в «Осторожно, двери закрываются»[3], быть не может. В случае, если что-то пойдет не так, назад не вернешься. Направление выбрано, сворачивать некуда.

3-й день н. э.

Четыре пропущенных вызова от абонента «Майер».

Майер: Фи, по-моему, нам надо установить какие-то правила или ориентиры. Давай поговорим. О том, что будет после турне. Пожалуйста, напиши или перезвони.

Марисса: Почему Майер постоянно спрашивает меня, говорила ли я с тобой? Он еще более нервный, чем обычно.

4-й день н. э.

Майер: Джонс, ну хватит уже! Мне сейчас позвонил Клэй, они с Карой хотят назначить встречу. Ты же сама согласилась!

Марисса: Сегодня вечером я опять занимаюсь с Хейзл. Какие новости у вас с Майером? Продолжаете чудить? Мне не мешало бы знать, если я встреваю во что-то, что происходит между моим работодателем и лучшей подругой.

5-й день н. э.

Майер: Черт возьми, Фи, мы что – в шестом классе? Мальчик и девочка влюбились друг в друга и стесняются разговаривать? Перезвони!

Я делаю скриншот последнего сообщения, чтобы поржать над ним когда-нибудь (когда мне станет до смеха) и, возможно, даже использовать его в качестве материала для выступления. Кстати, я прекрасно помню мальчика, в которого была влюблена в шестом классе. Его звали Ник Фарнум. Через друзей мы обменялись оригами с признаниями и после этого ни разу не общались, даже взглядами не обменивались.

О боже! Вдруг Ник Фарнум где-то бродит по свету и думает, что мы по-прежнему принадлежим друг другу?.. Впервые за пять дней я смеюсь в голос. Может, Майер на это и рассчитывал? Понимает ли он, что смех – самый надежный канал коммуникации со мной?

Шестой день. Погода такая, какая обычно бывает в Лос-Анджелесе в октябре. Идеальная для того, чтобы загорать у бассейна. Когда Майер и Хейзл переехали в собственный новый дом, я по очень умеренной цене купила их старую квартиру. В этом жилом комплексе есть бассейн, в котором я частенько плаваю – одна, потому что средний возраст здешних обитателей – лет семьдесят пять.

Нарезая круги, я обдумываю предстоящий звонок Майеру. Надо извиниться перед ним за глупое поведение. Ведь ему самому все это не в радость: он согласился ради меня, ради моего большого турне. Которое будут снимать и, возможно, даже покажут в специальном выпуске. Майер хочет все прояснить, выработать оптимальную тактику. Он слишком умен, интеллигентен и уравновешен, чтобы рисковать моей или своей карьерой. Единственный вопрос – наша дружба, а то, что я до сих пор от него пряталась, – это не по-дружески.

Я шумно выныриваю и хватаюсь за телефон. Мне не терпится разрулить эту неприятную ситуацию. Нажав на кнопку соединения, я начинаю грызть ногти. К глазам почему-то подступают слезы. Идут гудки, и одновременно я слышу какое-то эхо. Вернее, это звонок. Я оборачиваюсь и вижу Майера: он небрежно держит телефон, прислонившись к воротам бассейна с наружной стороны.

– Я как раз звонила тебе, чтобы извиниться! – облегченно вздохнув, кричу я.

Он скрещивает руки на груди. Ждет. Я продолжаю орать с другого конца бассейна:

– Извини!

Майер стоит, как стоял. Я бы заподозрила, что он меня не слышит, если бы он не опустил подбородок и не выдержал паузу, прежде чем снова бросить взгляд в мою сторону.

Опасливо, как по канату, я иду к нему, раскручивая свою словесную спираль:

– Я просто немного струхнула – потому что понимаю, как это важно. Ты и так сделал для меня очень много, а теперь еще и в это ввязался ради моего турне… Меня совесть замучила. А еще я беспокоюсь о Хейзл. Хотя, строго говоря, кто я такая, чтобы о ней беспокоиться? Да и оснований нет: у тебя наверняка все под контролем.

Дойдя до ворот, я наконец-то отваживаюсь посмотреть Майеру в глаза и вижу в них ужас.

– Что случилось?! – вскрикиваю я.

– Какого… – Майер встряхивает головой. – Что это ты напялила?

Я оглядываю свой закрытый купальник, на котором изображены волосатые соски и пивной живот.

– Ах, это? Купила! Артур из квартиры 14Д пялится на меня, когда я плаваю. Пусть знает: никаких гляделок за бесплатно!

Я гордо улыбаюсь, довольная своей изобретательностью. Майер вздыхает:

– Теперь ты должна выплатить Артуру компенсацию за моральный ущерб. И мне тоже.

Я поднимаю ладонь и делаю вид, что записываю на ней.

– Взято на заметку. Носить бикини на протяжении трех месяцев, чтобы пострадавшие могли пополнить свой банк эротических образов.

– Последняя шутка всегда за тобой, да? – Майер приподымает уголок рта. – Ну так ты впустишь меня или как?

– Ой! Проходи, конечно!

Я открываю ворота. Майер прячет руки в карманы шорт и говорит:

– Фарли, имей, пожалуйста, в виду: я войду в любое положение, если ты мне его объяснишь. Не надо просто исчезать.

– Знаю. Это было глупо. Извини.

– Ты прощена.

Я разворачиваюсь и иду к своему шезлонгу.

– О господи! Да у тебя там еще волосатая спина нарисована и задница, с которой плавки сползли!

Я виляю попой и смеюсь.

Некоторое время мы просто валяемся на солнышке, я наслаждаюсь спокойствием. Майер – единственный человек, с которым я могу спокойно помолчать. С другими людьми всегда возникает ощущение, что от меня чего-то ждут. Может, оно ни на чем не основано, и тем не менее. Я напряжена и все время пытаюсь говорить или делать что-нибудь смешное.

– Готова к завтрашнему вечеру? – спрашивает Майер.

– Ага. Билеты распроданы, как в прошлый раз?

– Да. В воскресенье Клэй и Кара хотят обсудить с нами твой контракт. Я, честно говоря, думал, что наша договоренность будет неофициальной, но Клэй позвонил и сказал: «Нет, готовится отдельный договор».

– И какие же там будут пункты? Такой-то и такая-то обязуются там-то и там-то столько-то раз ухватить друг друга за задницу?

– Это только за большие деньги, да и то: ты меня хватай, а я тебя не стану. У меня травма после этого! – Майер кивает на мой купальник. – Ужас-то какой! Даже тон кожи точь-в-точь твой!

Я смотрю на его сердитую физиономию и, отсмеявшись, перехожу к делу:

– Итак. С контрактом все ясно. Но ты говорил еще про какие-то правила – наши внутренние?

– Говорил. Думаю, это само собой разумеется, что, пока мы с тобой участвуем в этом спектакле, мы… хм… не должны встречаться ни с кем другим?

– Ну надо же, какая досада! Мой гарем огорчится! – отвечаю я, выпятив нижнюю губу, но под строгим взглядом Майера тут же добавляю: – Да шучу я! Никаких проблем! Я удивительно мало популярна для женщины, которая рассказывает со сцены о том, как однажды она наблевала себе в сумочку и потом целый день с ней ходила.

– Да уж. Такая история очарует кого угодно.

– Ну а как насчет тебя? – спрашиваю я, закрыв глаза и подставив лицо солнцу, чтобы не смотреть не Майера.

– Что «как»?

– Ты сможешь на некоторое время снять себя с продажи на мясном рынке?

– За меня не беспокойся, Джонс. Давай лучше обсудим другое правило – не собирать всякий мусор в интернете. Делай то, что тебе нужно, но не читай статьи, где все будет истолковываться вкривь и вкось. Они обязательно появятся, и картинки тоже. Не смотри их, пожалуйста. – Майер опускает глаза и ковыряет засохшую болячку на руке. – Ну а если все-таки отважишься туда нырнуть, то хотя бы мне не говори, ладно?

– Конечно, Майер, – тихо соглашаюсь я.

Он благодарно кивает.

– Ты хотел поговорить со мной о чем-то еще? О том, что будет после турне?

– А? Нет… Просто пытался заинтриговать тебя, чтобы ты перезвонила.

Он как-то резко пожимает плечами. Я повторяю за ним это странное движение и произношу с сомнением в голосе:

– Да? Ну ладно…

– В любом случае мне нужно сказать тебе кое-что другое. Сделай, пожалуйста, лицо посерьезней.

– Боюсь, оно не будет сочетаться с купальником, – отвечаю я, надув губы.

– Джонс! – произносит Майер предостерегающе.

– Поняла. – Я перестаю улыбаться, выпрямляюсь, складываю руки на коленях и деловито спрашиваю: – Ты хотел предложить мне порепетировать?

– Уфф… – Майер опускает солнечные очки со лба на глаза.

Я проделываю то же самое.

– Пожалуй, я бы выразился иначе, – отвечает он, кашлянув. – Но я хотел бы узнать, что тебя напрягает, а что нет. Уяснить для себя границы твоей зоны комфорта и не пересекать их. Я очень боюсь причинить тебе неудобство.

Я сглатываю.

– Ты очень… заботлив.

Слава богу, что сейчас мы оба в темных очках. Иначе он увидел бы сквозь мои глаза пустую черепную коробку: на несколько секунд мозг покинул помещение.

– Послушай, Фи, – вздыхает Майер, – мне тоже не совсем ловко вести этот разговор. Поэтому давай покончим с ним побыстрее. Даже если мы притворяемся, все должно быть по обоюдному согласию.

– О господи! Пожалуйста, не говори больше «по обоюдному согласию».

Он хлопает себя ладонями по коленкам и встает, чтобы уйти.

– Все-все, извини!

– Перестань извиняться. Просто дай знать, когда будешь готова поговорить.

Я тоже встаю и иду за ним. Мои вьетнамки шлепают в такт быстро бьющемуся сердцу.

– Да постой ты. Я уже готова, давай разговаривать.

Я хватаю Майера за плечи. Он оборачивается, и мои руки тут же вытягиваются по швам.

– Я вижу, – говорит он, – что тебе неприятно ко мне прикасаться. Я это не для того говорю, чтобы ты начала спорить, боясь меня обидеть. Нет, я и сам все понимаю. Мы друзья, да к тому же партнеры по работе. Я тоже ценю наши отношения и не хочу нарушать их границы. Но с другими людьми ты всегда… открыто выражала теплые чувства. Я хотел удостовериться, что тебе не будет некомфортно вести себя так же со мной. Вот и все.

– Хорошо, – говорю я, совершенно растерявшись.

Майер опять направляется к воротам, но я чувствую, что не должна его отпускать.

– Ты проголодался? – спрашиваю я.

– Еще как!

После ужасно неловкой поездки, которая прошла в полном молчании, мы усаживаемся за столик на открытой веранде нашего любимого суши-ресторана. В последнее время у Майера выработалась привычка, не спрашивая, решать, куда меня везти, и мне это очень нравится. Он каким-то образом угадывает, чего я хочу. Видимо, обладает некоей суперспособностью, которую применяет только ко мне (так, во всяком случае, я предпочитаю думать). В очередной раз тронутая этим, я решаюсь на довольно откровенное признание:

– Майер, мне не неприятно прикасаться к тебе. Просто я слишком хорошо к тебе отношусь и не хочу, чтобы ты испытывал дискомфорт. Ты… так часто указывал мне на мой возраст… все это время я очень старалась не пересекать границу, которую ты обозначил. Я пыталась вести себя… Черт! Не знаю, как сказать… зрело, что ли?

– Фи, ты же сама по меньшей мере тысячу раз называла меня дедушкой.

– Да. Но… Даю слово: если ты напрягаться не будешь, то не буду напрягаться и я. В общем, нервного срыва от меня не жди.

Может, потом, когда шоу уже закончится. Сейчас мне лучше не думать об этом, чтобы не пойти на попятный.

– И все-таки я считаю, нам не мешало бы… попрактиковаться, чтобы ты не подпрыгивала каждый раз, когда я до тебя дотронусь.

Широкие плечи Майера напряженно поднимаются.

– Я не против.

– Правда? – Он слегка расслабляется.

– Да, только давай не будем усложнять. Обойдемся без терминов и определений.

– То есть просто посмотрим, как пойдет?

– Именно.

Официант ставит на стол миску с соевыми бобами эдамамэ, мы делаем заказ, и я уже собираюсь приняться за закуску, когда вдруг замечаю руку Майера.

Он положил ее на стол, слегка повернув ладонь вверх. Может, это и не приглашение к прикосновению, но оно явно не исключается.

Я решаю поэкспериментировать и кладу свою руку рядом. Заметил он или нет – непонятно: мы оба по-прежнему в солнечных очках.

Жду еще немного – Майер не двигается. Тогда я, затаив дыхание, провожу кончиками пальцев по краю его ладони. Он тут же раскрывает ее. Я смотрю на него сквозь темные линзы: кадык ходит, ноздри слегка раздулись. Наконец, не отрывая руки от стола, он поглаживает пальцами мое запястье.

Меня почему-то так и подмывает перечеркнуть этот момент каким-нибудь дурацким замечанием или – того хуже – звуковым эффектом. Чтобы себя не искушать, я запускаю свободную руку в миску с бобами и думаю: «Ну пожалуйста! Заговори первый!»

– Как насчет завтрашнего выступления? – спрашивает Майер. – Планируешь вставить в номер что-нибудь новое?

Слизнув с пальца капельку чесночного соуса, я чувствую, как Май слегка сжимает мою руку. Тысячи нервных окончаний включают внутреннюю сигнализацию, и я мысленно приказываю своей ладони: «Только не потеть!»

– Да нет, в общем-то, – отвечаю я, суетливо покопавшись в своих замороченных мозгах. – Кроме того, что на прошлой неделе я решила перейти на натуральный дезодорант. Ведь обычные содержат всякую химическую гадость, они токсичны… Но потом я подумала: «Уж лучше умереть чуть раньше, напичкав организм ядовитыми веществами, чем долго жить, распространяя ядовитый запах».

– Люблю социальную рекламу.

– За исключением тех случаев, когда я рекламирую секс-игрушки.

Майер беззвучно усмехается, чертя большим пальцем круги по моей ладони.

Приносят суши. Только съев половину порции, я замечаю, что Майер взял вилку вместо палочек. Причем держит он ее в левой руке, чтобы не выпускать мою из правой.

Это лучший обед в моей жизни.

Глава 6

«Раньше я думал, что нет ничего страшнее, чем кончить жизнь в одиночестве. Оказалось, есть. Кончить жизнь в окружении людей, с которыми чувствуешь себя одиноким».

Робин Уильямс

Тридцать четыре месяца назад

Майер

Если вы думаете, что никто не захочет провести канун Рождества в стендап-клубе, то вы заблуждаетесь.

Зал набит до отказа. В перегретом воздухе пахнет алкоголем и весельем. Хейзл и я решили провести этот праздник вместе с Фарли, которая, как хорек, прорыла к нам ход, став незаменимой частью нашей жизни.

Даже не знаю, как назвать эти отношения. Наверное, мы друзья. Время от времени я даю Фарли советы по поводу ее выступлений, однако вряд ли я могу считаться полноценным наставником – это было бы чересчур громко сказано. Да, друзья – самое то. Особенно если учесть, сколько места она занимает в моих мыслях.

С Хейзл у них какая-то удивительная связь. Фарли постоянно шутит насчет того, что она, мол, плохо влияет на детей, но я уверен: моя дочь выигрывает от такого общения. Малышке весело. К тому же Фарли помогает ей разбираться со многими ситуациями, где я могу сплоховать: с подружками или с мальчиком, который толкнул Хейзл во время игры в мяч. Что особенно ценно, Фарли дает дельные советы, а не психует, в отличие от меня. Я-то был готов после того случая забрать дочь из школы, найти ей репетиторов и больше никогда не выпускать ее из дому. А Фарли просто предложила Хейзл попрактиковаться в игре с мячом. Мы втроем стали ходить в парк, на спортплощадку, три раза в неделю по вечерам, и вскоре Хейзл так наловчилась, что надрала тому мальчишке задницу. Теперь он держится от нее подальше.

А еще Фарли помогает Хейзл с танцами. Для этого, надо признаться, нужно особое умение. Как научить ребенка танцевать, если он не слышит ритма? Я раздражался и даже сердился, когда Хейзл упрашивала меня записать ее в танцевальный кружок. В итоге мне в очередной раз доказали, что я был не прав.

– Чтобы чувствовать музыку, необязательно иметь слух. Хейзл подвижная, она очень хочет танцевать, и это пойдет ей на пользу. Пусть попробует, – сказала мне Фарли.

При одной мысли о возможной затяжной дискуссии по этому поводу я почувствовал такую усталость, что предпочел сдаться: «Ладно, пускай».

А потом я смотрел, как моя дочь танцует… и чуть не лопался от гордости. Фи разжигает в девочке желание быть храброй, и одним желанием дело не ограничивается. Они придумали специальные жесты, означающие начало песни, чтобы Хейзл знала, когда вступать. И я, конечно, не мог не заметить, что Фарли приходится самой заучивать все танцы на случай, если малышке понадобится помощь в каких-то трудных местах.

Итак, когда мои родители заявили о намерении встретить Рождество на Гавайях, Хейзл захотела пойти к Лансу в клуб на выступление Фарли, и я согласился. Правда, теперь я начинаю сомневаться в правильности принятого решения. Зал наполняется студентами, которые приветствуют друг друга ударами грудью о грудь в прыжке и тут же начинают опрокидывать стопки на скорость. Может быть, нам с Хейзл стоило просто встретиться с Фарли после выступления?

Но пути назад уже нет. Мы сидим за столиком. Фи встает – сейчас ее номер. И вдруг та часть моего сознания, которой я обычно затыкаю рот, выходит из повиновения. Я вижу, как Фарли, вынырнув из темноты, появляется в круге света.

Она… прекрасна!

Не то чтобы я раньше не замечал ее женской привлекательности, но еще в ней есть какая-то особенная сила, которая в полной мере открывается мне только сейчас. Может быть, это суммарный эффект вчерашнего школьного концерта, в котором участвовала Хейзл, позавчерашнего катания на коньках и просто рождественского настроения. В любом случае я вижу Фарли так, как никогда не видел. В этом смысле она напоминает мне картинку, на которой первое время не можешь разглядеть ничего, кроме пестроты, а потом вдруг отстраняешься, и проступает портрет.

На Фарли красные ботиночки, футболка с какой-то неизвестной мне музыкальной группой и юбка, открывающая ноги. Оттенок кожи чуть теплее слоновой кости. Красные и зеленые рождественские огни подчеркивают скулы.

Я знаю форму этого лица, знаю, как оно улыбается. Знаю, какой бывает улыбка Фарли, когда она смотрит на Хейзл и что-то говорит ей жестами – только жестами, без озвучивания (в таких случаях я понимаю: девочки хотят обсудить дело без меня). Я знаю, как Фарли покусывает большой палец, если чем-то увлечена, и как нелегко ей дается хмурая гримаса, если она чем-то недовольна (например, тем, что я наотрез отказался знакомиться с какой-то ее подругой). Я знаю, что, когда Фарли от души смеется, ее глаза почти исчезают за щеками, превращаясь в щелочки.

Черт!

При всей своей эмоциональной подавленности я понимаю: нужно предупредить девушку, что у меня появляются к ней чувства. Я должен дать ей шанс отстраниться. Только хорошо бы не резко, чтобы не травмировать Хейзл. Нужно найти способ тактично установить безопасную дистанцию, обозначить границы наших отношений… Вдруг я вспоминаю все те сообщения, которыми мы обменивались ночами, и мне становится стыдно. Как можно было запасть на молодую женщину, которая проявляет по отношению ко мне и моему ребенку чисто дружескую симпатию? Даже если она иногда и флиртует со мной, это делается в шутку. Такой уж Фарли человек: не может не шутить.

Ну ты даешь, Майер! Пишешь сценарии для романтических комедий, строишь из себя знатока человеческих душ, а в жизни не распознаешь очевидных вещей!

Тут в моей голове, набравшись наглости, начинает звучать другой, совсем хилый голосок:

А вдруг она чувствует по отношению к тебе нечто подобное? Вдруг для нее это тоже больше, чем дружба и работа?

До сих пор я не позволял себе даже подумать о таком.

Прежде чем я успеваю опомниться, зал взрывается аплодисментами. Значит, все время, пока Фарли выступала, я сидел и пялился на нее, как будто меня оглушили. Даже во рту пересохло. Вот она возвращается к нам – какая-то… другая. Почти застенчивая. Я слышу, как мой собственный голос произносит:

– Мы можем поговорить чуть попозже?

– Да, – улыбается Фарли.

Просто «да». Никаких вопросов, никакой тревоги в глазах. «Да», и все.

Мой рот сам собой растягивается в ответной улыбке. Фарли улыбается шире, но опускает глаза. Не может быть, чтобы эта женщина вдруг чего-то застеснялась! Однажды (вскоре после нашего знакомства) она сказала мне, что совмещает составление списков в телефоне с мастурбацией, чтобы «приучить мозг все организовывать и структурировать»: мол, так он привыкнет получать удовольствие от порядка. Должен выработаться рефлекс, как у собаки Павлова. При воспоминании о том разговоре я сжимаю губы, подавляя усмешку. Застенчивость? Нет, это точно не про Фарли.

Я хватаю ее пальто, оставленное за барной стойкой, и мы начинаем пробираться к выходу, попрощавшись с Мариссой, которая сегодня работает в баре. Они с Фи подружились еще в начальной школе, а теперь вместе снимают комнату с двухъярусной кроватью. Марисса тоже владеет языком глухонемых, и Фарли уговаривает меня нанять ее в качестве репетитора для Хейзл. Наверное, в ближайшее время я так и поступлю.

Помогая Фи надеть пальто, я чувствую, как внутри растет какая-то странная надежда непонятно на что. Это ощущение начинает искриться внутри меня бенгальским огнем, когда Фарли задерживает мою руку на своем плече и, повернув голову, коротко улыбается.

Хлоп!

Внезапно я получаю полотенцем по затылку. Оборачиваюсь. Марисса показывает на притолоку, под которой мы стоим, и, стараясь перекрыть шум переполненного зала, кричит из бара:

– Омела![4]

Фи вдруг перестает улыбаться.

– Прекрати, Марисса! – говорит она и, взяв Хейзл за руку, пулей выскакивает за дверь.

Я устремляю на барменшу гневный взгляд, но та уже обслуживает неуемную студенческую компанию.

– Джонс! – кричу я, пытаясь догнать Фарли.

– Папа?! – произносит она в тот момент, когда я выхожу на улицу.

Проследив за ее взглядом, я вижу хмурого мужчину; волосы у него такого же каштанового цвета.

– Папа, что ты здесь делаешь? – спрашивает Фи, вся как будто съежившись.

– Пришел к тебе, хотел пригласить к нам на рождественский ужин. Но дома тебя не оказалось, и тогда я понял, что, скорее всего, ты здесь. – Он встряхивает головой и, разочарованно скривив рот, продолжает презрительно: – Уж не знаю, догадываешься ли ты, как я тобой горжусь. Это же такая радость для любого отца! Видеть, что дочь нашла своим языковым способностям блестящее применение! Рассказывает про дерьмо и минеты!

– Папа, перестань, – шепчет Фи прерывающимся голосом.

– Фарли, когда ты наконец поймешь? Это не настоящая работа! Неужели ты не хочешь сделать для общества что-нибудь полезное? Ладно, черт с ним – с обществом. Неужели ты не хочешь чего-нибудь стоящего для себя? Тебе не нужен стабильный доход? Не нужна медицинская страховка?

– Папа, я… Сейчас дела идут неплохо. Правда. Меня стали приглашать в разные клубы, я много работаю… – отвечает Фарли как будто бы не своим голосом, ярким и сочным, а его безликой оболочкой.

– Ты ничего не воспринимаешь всерьез. Ни-че-го. Вбила себе в голову, что должна мне за что-то мстить. Но я-то желаю тебе добра! В твоей жизни нет ни капли стабильности… Ну а это еще кто? Ты с ним спишь? – Мужчина показывает на меня пальцем. Я прижимаю к себе Хейзл. – Вы вместе занимаетесь этой словесной ерундой? Может, хоть вы уговорите ее взяться за ум?

– Вообще-то я ее менеджер, – отвечаю я. – У вашей дочери большой талант. Мы уже довольно давно работаем вместе и, я думаю, многого добьемся.

Фарли с благодарностью смотрит на меня, и ее повлажневшие глаза высыхают. Черт! Я действительно буду ее менеджером, помогу ей выбраться отсюда и стать успешной. Лишь бы только этот засранец оказался не прав. Его уже сейчас перекосило от злости. Тогда что же потом будет? Никаких усилий не пожалею, чтобы посмотреть.

Теперь и еще кое-что становится ясным. Как менеджер я не могу, не должен злоупотреблять своим положением и путать деловые отношения с романтическими. Если я буду одновременно заниматься карьерой Фарли и встречаться с ней как с девушкой, никто не станет воспринимать нас всерьез.

Приятное чувство смутной надежды угасает.

Ему на смену приходит готовность к действию.

Прежде чем направиться к машине, Фарли бросает через плечо:

– Пока, пап. С Рождеством.

Через некоторое время, уже в нашей квартире, Фи запихивает конфеты в чулок Хейзл и, подлив себе вина, говорит:

– Майер, я никогда… Уф… Короче, спасибо, что поддержал меня.

– Пожалуйста, Джонс.

– А о чем ты… О чем ты хотел со мной поговорить? – спрашивает она, нервно дергая коленкой.

– Ах, да так… Собирался спросить тебя, не согласишься ли ты стать моей клиенткой?

– Клиенткой? Как менеджера?

Я пожимаю плечами.

– Ну да.

– Спасибо. Даже не верится.

Чтобы компенсировать тот ущерб, который кто-то, видимо, причинил ей в прошлом, я говорю:

– Детали мы проработаем потом. В любом случае я действительно думаю, что ты, Джонс, можешь добиться успеха. У тебя есть веские причины заниматься тем, чем ты занимаешься.

– И какие же?

– Ты помогаешь людям забыть о грусти. Объединяешь их смехом. Хорошие комики на самом деле способны очень на многое… Шутить можно о чем угодно, хоть о политике. И если ты говоришь смешно, тебя будут слушать. Даже когда человек не хочет менять свое мнение, не хочет воспринимать никаких аргументов, правда, замаскированная под шутку, обязательно доберется до его мозга. Ты заставляешь людей смотреть на жизнь под другим углом. Помогаешь увидеть смешную сторону того, что вызывает у них дискомфорт или неловкость. Ты незаметно заставляешь их принять твою точку зрения…

Фарли начинает плакать. Я отодвигаю от нее бокал.

– Скажешь тоже, – тихо смеется она и, смахнув слезу, легонько толкает меня в плечо.

Я обнял бы ее, но после того, как я сначала осознал свои чувства к ней, а потом засунул их подальше, нам нежелательно лишний раз соприкасаться друг с другом. Поэтому я только глажу ее по спине.

– Я ведь не рассказывал тебе, почему я… бросил стендап. То есть перестал выступать, – говорю я.

Фарли поднимает глаза. Смоченные слезами, они блестят, как золото.

– Мы с мамой Хейзл… У нас не было стабильных отношений. Ни ей, ни мне их не хотелось. Мы просто переспали, и она забеременела. Она была постарше меня, и я подозреваю, что поначалу она вообще сомневалась, стоит ли сообщать мне о ребенке. Думала, я начну уговаривать ее сделать аборт. Если уж говорить совсем честно, Джонс, то я бы, наверное, и правда предложил аборт. Мне было двадцать пять, я выступал как комик, моя карьера шла в гору. Конечно, я с уважением отнесся бы к любому решению женщины, но если бы она пришла и спросила, что делать… Поэтому хорошо, что она не стала ни о чем спрашивать. И вообще ничего не говорила до того момента, когда делать аборт стало уже поздно. А я к тому времени знал немало людей нашей профессии, которые сели на иглу или даже умерли от передоза. На сцене получаешь такой адреналин, что возникает своего рода зависимость. Даже когда не выступаешь, хочется испытывать эти ощущения. Можно унестись очень далеко, если, конечно, ничего не сдерживает. Так вот, узнав про ребенка, я решил: пора остепениться. Пусть моя жизнь обретет смысл в реальности, а не только на сцене. Ну а потом… После рождения Хейзл у ее мамы, Хэлли, развилась эмболия околоплодными водами – редчайшая болезнь, от которой Хэлли умерла в течение двадцати четырех часов. – Не давая себе времени, чтобы передумать, я вываливаю все до конца: – Мне казалось, что в этой долбаной жизни нет ни единого светлого пятна. Хэлли очень хотела стать матерью, наконец родила чудесное, совершенное существо, и это ее убило. Она даже не успела порадоваться своему ребенку. Я чувствовал себя так, будто сам ее убил.

Я сглатываю.

– Майер…

– Не перебивай, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты знала, какое огромное значение имеет то, чем ты занимаешься. Клянусь, тогда я думал, что больше никогда не буду смеяться. Меня тянуло на дно, а на руках был младенец, с которым я совершенно не умел обращаться. На помощь приехала мама из Огайо, но все равно, Фи, мне в голову лезли такие мысли… Боже мой! Сейчас, вспоминая о них, я чуть не задыхаюсь от стыда. Однажды выдалась особенно тяжелая ночь… или день, не помню, все сливалось, как в тумане. В общем, я случайно включил стендап и стал смеяться. Хейзл, разумеется, ничего не понимала, тем не менее вид моего смеющегося лица заставил ее впервые улыбнуться. С тех пор я стал записывать то, что со мной происходило. Ничего хорошего, конечно, не происходило, но я подумал: «Если бы это была не моя жизнь, а чужая, я наверняка нашел бы в ней что-нибудь смешное». И вот из рассказов о том, как я вычищал из-под ногтей детское дерьмо и как порвал связку, поскользнувшись на игровом коврике, сложилась пилотная серия, которую у меня потом купили. Юмор не давал мне погрузиться в депрессию, помогал держать чувства под контролем. Я старался окружать себя всякими забавными вещами, чтобы как можно больше смеяться. А если смеяться все-таки не получалось, то я хотя бы трансформировал свою боль в то, что могло вызывать смех у других людей. И мне становилось легче. Не так одиноко.

Фарли смотрит на меня. Я отвожу взгляд. Хватит, я и так уже вывернулся перед ней наизнанку.

– Моя мама, – начинает она, – умерла, когда мне было шестнадцать лет. От сердечного приступа. Совсем еще молодая женщина. А отец… Мама не заключала с ним никакого соглашения о совместной опеке. Он то объявлялся, то на несколько лет исчезал. Иногда подкидывал какие-то деньги; мама ими не пользовалась, а клала на мой счет. Ей приходилось из кожи вон лезть, чтобы у нас был не пустой холодильник, и тем не менее она умудрялась давать мне все. Я жила, как в сказке. – Фарли улыбается, по ее щеке скатывается слеза. – Неудивительно, что я росла взбалмошной. Учителя меня ненавидели. Я ни минуты не сидела спокойно и всегда очень бурно выражала свои эмоции. Поэтому мама решила, что мне не помешает освоить язык глухонемых: руки будут заняты, я научусь сосредоточиваться и стану сдержаннее. Сдержаннее я не стала, но те уроки мне все равно пригодились. Как бы я хотела, чтобы вы, то есть ты и Хейзл, могли познакомиться с моей мамой! Она была такой… бесстрашной! Умной. И глупой. Сначала мы с ней вместе играли, а потом, когда во мне стали бушевать подростковые гормоны, вместе ревели из-за всякой ерунды. Говорят, невозможно быть другом собственному ребенку, так вот у моей мамы это получилось. Я сделала бы все, что угодно, чтобы она мной гордилась. В день ее смерти я сняла все деньги с того счета и устроила великолепные похороны. Купила самый красивый гроб. И в тот момент, когда его опускали в землю, на крышку нагадила птица.

– Что? – переспрашиваю я, с трудом сдержавшись, чтобы не фыркнуть от неожиданности.

– Чертова птица нагадила на гроб моей матери. И я засмеялась. Худший момент моей жизни, когда все вокруг меня рушилось, стал чуточку менее тяжелым благодаря капле птичьего дерьма. – Фарли начинает неистово хохотать, вытирая слезы. – Священник не знал, что делать. Попытался вытереть помет и почему-то без конца бормотал извинения. А я чуть не писалась со смеху, потому что знала: мама сейчас тоже засмеялась бы. И знаешь, Майер? С тех пор я живу так, как живу. Во всем ищу смешное.

Глава 7

«Тому, кто что-либо создает (неважно что), опасно заботиться о мнении других людей».

Кристен Уиг

Сейчас

Фарли

– Если я расскажу историю про дамочек из вашего родительского комитета, у тебя будут неприятности? – спрашиваю я Майера из-под маски гоблина.

Перед самым Хэллоуином Хейзл вдруг решила, что хочет нарядиться и собирать с соседей конфетную дань. Мы пришли в магазин, но выбирать уже не из чего – все разобрали.

Майер хмуро прикладывает к лицу маску печального щенка.

– Смотря что за история.

– Ну, та! Когда они пригласили меня на свою вечеринку.

– Не помню.

– Еще как помнишь. Это было нечто среднее между шоу «Девчонки идут в отрыв» и триллером «Судная ночь». Одна женщина обрызгала вышибалу грудным молоком, другая угодила в больницу, где ей наложили швы, а та, которая все время нудит про то, что детей в школе кормят недостаточно здоровой пищей, сожрала мексиканского фастфуда на тридцать семь баксов.

– Ага, припоминаю.

Появляется Хейзл и, показывая нам белый парик и очки с круглыми толстыми стеклами, спрашивает:

– Может, я оденусь старушкой? Они часто плохо слышат. Все будут мне что-то кричать и подумают, что, раз я не отвечаю, значит, «вжилась в роль».

Девчонка соображает!

Майер снял щенячью маску и расплылся в мегаваттной улыбке, которую мне так редко удается увидеть.

– Отлично придумано!

Хейзл опять куда-то убегает, а я уже забыла, о чем мы говорили до ее появления.

– Что касается встречи родительского комитета, – говорит Майер (точно! вспомнила!), – все зависит от того, собираешься ли ты выставить этих мамаш в невыгодном свете.

– Такой задачи у меня нет. Я считаю, что если женщины так отрываются, то это свидетельствует только об одном: в их жизни много стресса. Да и вообще, я от души повеселилась на той вечеринке. Я сразу раскусила, зачем меня на самом деле пригласили, – только затем, чтобы расспросить о тебе.

– То есть? – спрашивает Майер, возвращая щенячью маску на полку.

– Пф! – фыркаю я.

Он останавливается и смотрит на меня.

– Нет, правда. Зачем этим женщинам обо мне расспрашивать?

– Майер, ну ты же не можешь не понимать, что ты эффектный мужчина – одинокий отец с сексуальной грустинкой. Одна из мамаш спросила меня, не тройничок ли у нас с тобой и Мариссой.

– Врешь!

– Честное слово. Ну а когда я ответила, что мы просто друзья, каждая из этих дамочек тут же достала заранее составленный список женщин, с которыми можно тебя свести.

– Нет!

– Не переживай, я тебя прикрыла. Сказала, что давно втайне пылаю к тебе неразделенной страстной любовью, одновременно сладкой и горькой. Они сразу отстали.

Господи, Фи, какого черта ты это брякнула? Я неловко смеюсь под маской гоблина. Ужасно неуютная штука.

– Хм… – Майер откашливается. – Ну тогда… спасибо. Что касается твоего вопроса, то проблем у меня не будет, если ты удачно закруглишь шутку. Скажи, как сказала мне: про стресс, который матери постоянно испытывают, и все такое.

– Это можно.

– Вообще до сих пор ты не особо заботилась о том, чтобы никого не обидеть своим выступлением, – замечает Майер, склонив голову набок. – Просто лепила, что думаешь, а я знал: обязательно найдется кто-нибудь, кто поймет тебя неправильно, и кто-нибудь, кто поймет тебя правильно, но ему это не понравится. Что теперь изменилось? Откуда вдруг такая осмотрительность?

Я пожимаю плечами.

– Конкретно в этой ситуации меня смутило то, что Кара тоже мать. А вообще… я готовлю новый номер и чувствую себя как-то… – Не люблю озвучивать свои тревоги. – Я чувствую себя как бы связанной. Свежий материал дается мне тяжело.

– Ну а что ты делаешь, чтобы он у тебя появился?

– Пока ничего особенного. С тех пор как мы подписали документы, прошло всего две недели, но… Ах, да ладно тебе, Майер! Разве обязательно применять логику, когда занимаешься ерундой?

Он смеется – низко, сочно, раскатисто.

– Может, и необязательно, но у меня есть логичное решение, которое имеет смысл попробовать.

– И какое же?

– Убить двух зайцев. – Не переставая брать товары с полок и класть их обратно, Майер объясняет: – В качестве репетиции наших фиктивных отношений мы могли бы действительно планировать и делать что-нибудь вместе. Такое, чего раньше не делали. Все это, конечно, будет довольно нелепо…

– Ты имеешь в виду, не для камер, а просто так?

– Да. По-моему, чем репетировать какие-то постановочные сцены, лучше на самом деле проводить некоторое время вдвоем. Но не в привычном формате. То есть встречи не должны быть связаны с Хейзл или с работой, не должны происходить у тебя или у меня дома. Надо выйти из зоны комфорта. Это нас отвлечет, и тогда наши тренировки, я надеюсь, пойдут легче.

– Ага, – говорю я, шумно дыша.

Женись на мне, раз уж на то пошло. Давай я что-нибудь для тебя испеку, а ты придумай мне ласковое прозвище. Когда ты напряжен, я буду массировать твои большие ладони.

Майер опять смеется:

– Оказывается, в маске гоблина ты куда сговорчивее, чем обычно.

– Рада, что ты доволен, потому что я в ней, похоже, надолго. Она запуталась у меня в волосах, – говорю я, безуспешно пытаясь высвободиться.

– Давай помогу.

– Попробуй.

Я поворачиваюсь к нему спиной и осторожно пячусь, пока мои лопатки не начинают ощущать тепло.

– Ой, да у тебя тут колтун…

Затаив дыхание, я чувствую, как он запускает пальцы мне в волосы и осторожно разделяет их. При этом он задевает у меня на шее какую-то точку, которая тут же приятно холодеет, будто прося нового прикосновения.

– Погоди… Сейчас я просто оторву эту штуковину.

Майер обходит меня, коснувшись моего уха бородой, и перегрызает шнурок маски.

– Ну вот, ты свободна, – тихо говорит он.

Его губы всего в нескольких дюймах от моего лица. Я могла бы повернуться к нему и провести дорожку по столбу его шеи: сверху вниз – поцелуями, а потом снизу вверх – языком. Могла бы обнять его и медленно, с нажимом, спуститься ладонью к тому карману джинсов, под которым скрывается задница не хуже, чем у Капитана Америка.

При вдохе он касается грудью моего плеча. Скосив глаза, я вижу: он тоже скользнул взглядом вниз по моей спине. Брови, как всегда, нахмурены. А губы почти что слишком красивые для мужчины.

– Мне… – хрипло произношу я, но договорить не успеваю.

Майер, моргнув, натыкается бедром на мое бедро, и тут в нас с разбегу врезается Хейзл.

– Идем скорее! – возбужденно жестикулирует она, прыгая вокруг отца. – Мне срочно нужен кардиган и бежевые колготки!

Прежде чем он успевает разинуть рот, я смотрю на часы (вернее, на запястье – часов на мне нет) и говорю, дублируя свои слова знаками:

– Вообще-то мне уже пора. Мы с Мариссой договорились встретиться. А с вами, ребята, мы увидимся завтра, когда пойдем обирать соседей.

– Пока! Оденься как положено! – отвечает Хейзл.

Я выбегаю из магазина, не рискнув еще раз посмотреть на Майера. Я и без этого вот-вот вспыхну.

Когда я паркуюсь возле продуктового магазина, от Майера приходит сообщение:

«Хейзл сегодня ночует у тети. Хочешь пойти в кино под открытым небом? Или у тебя правда какие-то планы с Мариссой?»

Сначала я слегка обижаюсь – он усомнился в моих словах! – но потом вспоминаю: у нас общий электронный календарь, в котором на сегодняшний вечер ничего нет. А обычно я все туда заношу, потому что не надеюсь на свой безалаберный мозг.

Входя в магазин, я звоню Мариссе.

– Приветик! – отвечает она.

– Привет. Слушай, Майер позвал меня на так называемое репетиционное свидание. В общих чертах мы уже обсуждали это, но теперь он разработал целый план и настроен, похоже, серьезно. Боюсь, я все испорчу: сорвусь и прыгну на него. У нас ведь уже был такой момент…

– Притормози-ка. Отсюда поподробней.

Я рассказала о том, как мы с Майером вместе обедали, как он дотронулся до моей руки и что я при этом ощутила. Не знаю, мол, как себя вести, чтобы крышу не сорвало.

– Ясно… Не подумай, что я недооцениваю серьезность твоей проблемы, но когда у тебя в последний раз что-нибудь было?

– О, в этом смысле у меня полный порядок. Сегодня я прекрасно провела время сама с собой, – говорю я довольно громко, идя по овощному ряду.

Какой-то пожилой мужчина с негодованием поворачивается в мою сторону.

– Так, конечно, проще, но все-таки, подруга, это не то. Ни тебе тяжести мужского тела, ни напряженных толчков… Не говоря уже о страстных взглядах, галантных комплиментах, маленьких знаках внимания и долгих поцелуях.

Я беру рулон бумажных полотенец, на котором изображен мускулистый мужчина в красной клетчатой рубашке, и вздыхаю.

– Не спорю… – Я бросаю полотенца в детское кресло на соседней полке. – Боже мой! Я уже начала вожделеть мультяшных персонажей! Плохи мои дела!

Правда, к Майеру я испытываю нечто большее, чем плотское вожделение. Это какое-то более многогранное чувство.

– Что может произойти в худшем случае? – невозмутимо спрашивает Марисса.

– Я скажу ему: «Ты для меня не просто друг, ты для меня все. Я тебя люблю». Ему станет дико неловко, и нашим отношениям придет конец – и дружеским, и рабочим. Я потеряю его и Хейзл.

– Черт! Ладно, допустим. Майер не открытая книга. Я не могу наверняка сказать, что он отвечает на твои чувства. Ты моя подруга, и я не хочу тебя зря обнадеживать. Исключать такой вариант нельзя. Если он к тебе равнодушен, а ты ему признаешься, то да, на ваших с ним отношениях это может отразиться. Но общаться с Хейзл он тебе не запретит.

– Так мне идти с ним в кино?

– Конечно, иди. Заодно сделай так, чтобы он в тебя влюбился.

– Лучше ведь пока не давить на него слишком сильно, правда?

Майер никогда не баловал меня комплиментами. Разве что изредка отпустит с равнодушным видом какое-нибудь замечание по поводу моей одежды. Единственная вещь, которую он, пусть ворчливо, но все-таки действительно похвалил, – мои красные ботильоны.

Поэтому сейчас я их и надеваю. Вообще-то они не красные, а красно-коричневые. На каблуках, с квадратными носами, кожа выделана под крокодила. Они стали первым броским предметом в моем гардеробе. Я купила их, когда впервые выступила в клубе, где люди платят за билеты.

Надеваю платье и кожаную куртку, предварительно проделав все, что проделала бы перед настоящим свиданием. Все волоски ниже шеи удалены, а благодаря толстому слою всевозможных кремов мое тело, наверное, приобрело способность отражать свет. К макияжу я тоже подхожу основательно. Ну и как на любом свидании, с момента появления мужчины на пороге мое поведение становится неадекватным.

– Здравствуйте, сэр, – говорю я и в дополнение к этому нелепому приветствию кланяюсь, как дворецкий.

– Хм… Привет. Ты вроде бы обещала мне в ближайшее время не сходить с ума?

Майер одет как обычно. Серый джемпер, темные джинсы, коричневые полуспортивные ботинки. Внезапно мне приходит в голову, что я не знаю, как выглядят его ступни. Вдруг они волосатые, как у хоббита? Вдруг ногти на миллиметр длиннее, чем нужно? Вообще-то я видела его босым: мы много раз были вместе на пляже и у бассейна. Может, это и хорошо, что я не обратила на его ноги внимания? Значит, в них нет ничего особенного? Кстати, я никогда не видела мужчину во вьетнамках. Вдруг Майер их носит? От этой мысли меня почему-то тошнит. Похоже, я обнаружила у себя ни на чем не основанное предубеждение. Я, если можно так выразиться, антивьетнамочная фетишистка…

– Джонс? Моргни, пожалуйста. У тебя безумные глаза.

– Извини.

Майер подавляет улыбку и качает головой.

– Можно считать, что ты выбрала свой лимит на сегодня?

– Какой еще лимит?

– Выпадать в осадок не больше одного раза за вечер.

Я вздыхаю. Вот такой он – Майер. Раз уж на то пошло, таким я его и люблю. И сегодня я, как слабовольная женщина, разрешу себе насладиться тем, что мне так приятно. А последствия… Наплевать на них!

Да, я себя знаю. Перед Пасхой мешками скупаю шоколадные яйца «Кэдбери» якобы для того, чтобы есть их понемножку целый год… Может, мне все-таки стоит поменьше потакать своим слабостям?

Да ну на фиг!

– Хорошо выглядишь, – говорю я и искренне улыбаюсь.

Ответная улыбка Майера успокаивает мои раздерганные нервы.

– Ты прекрасна. Особенно в моих любимых ботинках.

– Спасибо. Я знаю, что они тебе нравятся.

Я поворачиваюсь, чтобы закрыть дверь.

– Идем? – спрашивает Майер, кивая на свою машину.

– Ага.

Я сажусь и глупо улыбаюсь, вдыхая его запах – такой знакомый. Майер приятно пахнет чистотой, спокойствием и соблазном. Землей после дождя и дорогим сандаловым гелем для душа. Знаю эту марку. Мыло для рук с точно таким же ароматом разложено во всех ванных его дома.

Как только машина трогается с места, мы заводим привычный непринужденный разговор. Он заставляет меня смеяться, я его – кривить рот и встряхивать головой. Вот и кинотеатр под открытым небом.

– Если бы это было нормальное свидание, ты предложил бы мне выбрать, где мы закажем еду?

Здесь множество нарядных фургончиков с закусками. Мой мозг уже загрузился сложнейшей аналитической работой.

– Послушай, Джонс, – вздыхает Майер, – не обязательно начинать каждое предложение с напоминания о том, что у нас тут все не по-настоящему. И хотя наши с тобой романтические отношения, может, и фальшивые, тем не менее я не сомневаюсь: ты непременно захочешь купить что-нибудь в каждом фургоне. И сегодня я буду пробовать все вместе с тобой.

– Ну ладно…

Я в некоторой растерянности. Как понимать это его настроение? Он вроде бы такой расслабленный и в то же время… задумчивый, даже печальный. Одно я знаю точно: видя эту печаль, я хочу вытеснить ее своими прикосновениями. Хочу утешить Майера, пусть мне и неизвестно, о чем он грустит. Моя рука тычется в его руку. Он берет ее, мы переплетаем пальцы.

Я бы с радостью постояла в очереди подольше, но мы уже у окошка. Придется расцепиться… К моему удивлению, Майер слегка подталкивает меня вперед и обнимает: теперь его рука лежит на моих ключицах.

– Нормально? – спрашивает он поверх моей макушки.

Я киваю, и мой подбородок касается его руки. Мы берем картошку фри с трюфельным маслом и шоколадный коктейль с кунжутом. Потом направляемся к следующему фургончику. Майер держит меня за плечо.

– У тебя это удивительно легко получается, – говорю я, кивая на его руку.

– Потому что мне удивительно приятно.

Я по привычке жду от него иронии, а он обезоруживает меня простыми и честными ответами.

– Кажется, я тебя до сих пор не поблагодарила?

– За что?

Господи, да за многое! За то, что веришь в меня и помогаешь мне осуществлять мои мечты, за то, что у тебя самый классный ребенок на планете, за то, что ты мой друг и мой якорь…

На пару секунд мне становится трудно говорить. Наконец я отвечаю:

– За то, что согласился на это.

– Фи, в этом нет ничего трудного или неприятного. – Майер криво улыбается и вздергивает бровь. – Но мне станет еще комфортнее, если ты расслабишься и пустишь дело на самотек.

Он отворачивается, чтобы изучить очередное меню, написанное мелом на доске, а я морщусь при мысли о том, что эксперимент может зайти слишком далеко, если я расслаблюсь…

Перестань, Фарли. Майер – взрослый человек, ты тоже, кто бы чего ни говорил. Вы заключили соглашение. Доверяй ему: он сам даст тебе знать, если ты причинишь ему какой-то дискомфорт.

Мой внутренний голос ужасно похож на голос моего психотерапевта, когда она меня урезонивает.

Мы с Майером заказываем по паре тако с разными гарнирами и соусами, а еще маринованный красный лук и острый капустный салат. Я прихожу к выводу, что это ужасно сексуально, если мужчина умудряется в двух руках нести пять контейнеров с едой и коктейль в придачу. Я несу всего две коробочки, а потом, когда мы находим место, караулю наш импровизированный шведский стол, пока Майер несет кресла.

Вижу, как к нему подходят какие-то люди – видимо, узнали. Он вежливо улыбается, однако не останавливается. Майер привык общаться с фанатами. Людей, которые его узнают, не так уж много, зато все они отлично помнят его выступления. Поэтому ведут себя уважительно.

Когда он возвращается и мы начинаем обустраиваться на покрывале, я понимаю, что в моем коротком платье невозможно сесть в пляжное кресло, не выставив напоказ часть задницы. Майер понимает, в чем моя проблема, и стаскивает с себя джемпер. Теперь на нем только белая футболка.

– Не замерзнешь? – спрашиваю я.

– Джонс, мы в Лос-Анджелесе. Здесь раньше декабря не замерзнуть.

– И правда, – смеюсь я и, прикрывшись его джемпером, набрасываюсь на еду.

Перед началом фильма показывают рекламу нового сезона моего любимого шоу «Долларовая гора». Я радостно хлопаю в ладоши.

– Ух ты! Скорее бы!

Майер фыркает и удрученно качает головой.

– Странно, что ты такое смотришь. Вы с Мариссой все ахаете, какие там классные парни, а их без субтитров и не понять.

– Ха! Да ты хоть раз видел это шоу? Они говорят совершенно без акцента. Все происходит в Айдахо.

– Видеть необязательно, достаточно один раз услышать: «А чо, вааще наамально…» – гнусаво тянет Майер, как будто жуя жвачку.

Я запрокидываю голову и начинаю хохотать. Эти звуки навсегда останутся в моей памяти, как и физиономия Майера в тот момент, когда он их издавал. Вот бы мне такой рингтон! Я бы поставила его себе на будильник, и каждое мое утро начиналось бы с того, что Майер бы меня смешил.

– Посмотреть тебе все-таки придется. Причем вместе со мной и в ближайшее время, – заявляю я.

– Как скажешь, – усмехается он.

Следующие несколько минут Майер почему-то смотрит рекламу и анонсы более внимательно, чем обычно. Только изредка отрывает взгляд от экрана, чтобы отправить в рот большущий кусок тако.

И вдруг я слышу собственный голос. Как будто подражая солисту группы «Корн», я ору: «Вы думаете, так выглядит сексуальный мужик?! Я покажу вам, что такое секси!!!»

Уронив картошку, я поднимаю глаза на экран и вижу себя, увеличенную до сверхъестественных размеров: втянув голову в плечи и пружиня на согнутых ногах, я изображаю агрессивно настроенного шимпанзе. Потом показывают коротенькие отрывки из номеров Шоны и Кары. В конце ролика дается список мест, где мы будем выступать, с датами и информацией о билетах.

Я поворачиваюсь к Майеру, который явно подавляет смех.

– Ты знал об этом?

Он кивает и улыбается. Я принимаюсь безудержно хохотать. Отодвигаю свои объедки, встаю и начинаю прыгать. Майер тоже встает.

– Ой! А это не вы сейчас были? – спрашивает какая-то женщина, показывая на меня пальцем.

Я киваю, продолжая смеяться, и вытираю слезы. Короткая цепочка кадров длиной в несколько секунд подтвердила, что бессонные ночи, нервотрепка, сомнения, качели гордости и стыда – все это не напрасно.

Майер обнимает меня и прижимает мою голову к своей твердой груди. Я буквально в него втискиваюсь. Мне хочется поглубже отпечатать этот момент в своей душе, хочется, чтобы Майер почувствовал, как я ему благодарна.

Люди начинают нас фотографировать. Наконец мы успокаиваемся, садимся и смотрим «Бриолин»[5].

Проходит чуть больше половины фильма; отсмеявшись над трагическим восклицанием Дэнни: «О Сэнди, Сэнди!», я замечаю на руках Майера мурашки. По-прежнему на кураже после недавнего радостного возбуждения я подскакиваю и плюхаюсь к нему на колени, вместо того чтобы просто вернуть джемпер.

– Нормально? – спрашиваю я через плечо, натягивая на нас угол покрывала.

– Ага, – усмехается Майер и повторяет то, что недавно сказала ему я: – У тебя это удивительно легко получается.

Его губы так близко, что воздух, который он выдыхает, щекочет мне ухо.

– Потому что мне удивительно приятно.

Глава 8

«Я говорю сам с собой, потому что не принимаю ничьих ответов, кроме собственных».

Джордж Карлин

Сейчас

Майер

– Тебе нужны друзья твоего возраста. Или обратись к мозгоправу, – устало говорит Ланс из-за барной стойки, массируя себе виски.

– Я уже восемь лет регулярно хожу к психотерапевту. И друзья у меня есть.

– Тогда почему бы тебе не пойти к ним со всей этой подростковой ерундой? Майер, мне шестьдесят три. И я слишком устал, я не готов делать вид, что мне не насрать.

– Я думал, ты сможешь дать мне какой-нибудь ценный совет, раз ты старше и мудрее.

А еще я просто не знаю, не рано ли идти с этим к доктору Дейлу. Опасаюсь излишнего энтузиазма с его стороны.

– Я сорок лет живу в браке с одной и той же женщиной. Когда мы познакомились и она мне понравилась, я спросил, какие у нее планы на вечер. На первом свидании мы поцеловались, а второе и все последующие оканчивались в постели. Мне не пришло в голову носить это в себе годами.

Я вспоминаю наше с Фи первое свидание. Тогда, почти неделю назад, я решил не ограничивать себя в непринужденных прикосновениях. Это было удовольствие и в то же время мучение. Как хороший массаж, который тебе делает кто-нибудь наподобие Терминатора. Ну а когда показали тот ролик и Фарли засияла, мое сердце на секунду запнулось, а потом застучало с бешеной скоростью. Чтобы Фи не видела моего лица и моих конвульсивных сглатываний, мне пришлось прижать ее к себе. Мы оба понимали, что́ для нее значила эта реклама, и чувствовали себя соответственно.

Потом Фарли села ко мне на колени и прислонилась спиной к моей груди. Я боялся, что раздавлю подлокотник кресла, который изо всех сил сжимал свободной рукой, чтобы не поддаться искушению и не погладить бедро Фи. Как мне хотелось провести подушечками пальцев по ее мягкой коже вниз и вверх, игриво поддеть край платья… Держать Фарли у себя на коленях было так офигительно хорошо и комфортно, что моя физическая реакция, разумеется, только усилилась.

В тот вечер я проводил Фи до порога и, прежде чем она успела как-нибудь сострить насчет поцелуя, ткнулся губами ей в руку, как напыщенный викторианский психопат, быстро развернулся и чуть ли не скоростной ходьбой направился к машине.

Слава богу, на следующий день Хейзл решила пойти выпрашивать сладости не с нами, а с подружками. Это дало мне возможность некоторое время не видеться с Фарли.

Господи, неловко-то как!

– Ты прав, не надо было во все это впутываться. Но черт подери, включать заднюю уже поздно. – Я со стоном утыкаюсь лицом в ладони. Потом выглядываю и, состроив гримасу, беру бокал, который Ланс передо мной поставил. – Старик, это что такое?

– Голландский яблочный ликер. Неразбавленный.

– Я думал, ты нальешь мне виски, как поступил бы любой другой бармен на этой планете.

– Кисло-сладкое пойло для кисло-сладкого нытика, – с каменным лицом отвечает Ланс.

– Послушай, через час у меня встреча в ресторане. Мы будем обсуждать план действий до начала гастролей. К этому времени я должен разобраться в себе.

Ланс издает тяжелый дребезжащий вздох.

– В чем тут разбираться, Майер? Ты знаешь: я прекрасно отношусь к Фи, но не считаю, что все это хорошо для тебя. Для нее и для турне – да. Я желаю девчонке успеха, она его заслужила. Тем не менее надо обозначить конечную дату и какие-то рамки, чтобы ты не взвалил на себя больше, чем сможешь вывезти.

Я киваю и машинально делаю очередной глоток.

– Черт! Ты прав.

Однажды я уже запихнул свои чувства в долгий ящик и научился с этим жить. Сейчас как никогда важно сосредоточиться именно на рабочих отношениях и не лезть, куда не надо. Наша вынужденная близость, естественно, усложнит задачу, но я думаю, что справлюсь. Должен справиться. Мне не впервой. Когда все это закончится… Вычеркнуть Фи из жизни Хейзл я не смогу, ну а в остальном… Чтобы было легче, действительно нужно определить конечную дату. Например, решить, что после гастролей я перестану быть менеджером Фарли. Тогда получится, как в марафоне: тебе тяжело, а ты терпишь, потому что точно знаешь, где финиш. С каждым шагом он становится все ближе. А значит, и момент, когда ты испытаешь облегчение.

Правда, в моем маленьком романтическом сценарии оно тоже будет небезболезненным.

– Майер, я повторюсь: мы с женой живем вместе уже сорок лет. За это время она довела меня до того, что теперь я во всем от нее завишу. Даже думать не могу сам по себе. И все-таки, по-моему, лучше иметь хоть какой-то жизненный план, чем никакого.

– Спасибо, Ланс.

Когда я прихожу в ресторан, все уже сидят за столиком. Странно. Ведь я пришел на двадцать минут раньше. Кара, Клэй, Шона и Фи над чем-то весело смеются. Я смотрю на них и чувствую, что принял правильное решение.

После гастролей Фарли прекрасно обойдется без меня. Останемся ли мы друзьями, я не знаю. В любом случае мне будет нужна определенная дистанция. В наших отношениях точно станет одним аспектом меньше: как менеджер я ей уже не понадоблюсь. Она и до нашей встречи была хорошим комиком, а теперь еще и заработала себе имя. Популярность позволит ей уверенно двигаться дальше.

– Вот и Майер! – радостно кричит Фарли.

Подскочив ко мне, она быстро обнимает меня, но тут же отстраняется и отводит глаза. Похоже, она сама удивлена тем, насколько легко ей далось такое приветствие.

– Всем добрый вечер, – говорю я и жму руки нашим партнерам.

Мы заказываем подошедшему официанту напитки, и Клэй, не теряя времени, переходит к делу.

– Итак, начнем с главного. Я принес всем на подпись договоры о конфиденциальности, а вам двоим, – он кивает на нас с Фарли, – еще и дополнительное соглашение. Покажите своим юристам и пришлите, когда сможете.

Я бегло просматриваю документы. Вроде бы ничего неожиданного. Кладу их в папку и отодвигаю на край стола.

– Как идет работа над новым материалом? – спрашивает Шона, потягивая коктейль, и смотрит на Фи, вопросительно подняв бровь.

– Неплохо. Даже очень. Когда вы хотите, чтобы я опробовала первую порцию на публике?

– Вот об этом-то мы и собирались поговорить, – отвечает Кара. – В районе залива много классных маленьких клубов. Можно постепенно двигаться отсюда туда, и будет здорово, если мы проделаем это вместе. Устроим совместный автобусный тур. Двинем на север, заглянем в долину, потом на залив, потом спустимся по побережью и вернемся сюда. Ну как?

Я тут же выпаливаю:

– Постойте! А сколько же времени все это займет? Я не могу подолгу отсутствовать дома!

– Обычное турне, – объясняет Шона. – Вы сможете улетать, когда нужно, а потом возвращаться к нам. Надеюсь, получится прикольно. Если удастся, подгадаем так, чтобы оказаться на заливе, когда Тайсон будет там играть. Тогда все вместе пойдем на стадион. Мы тут с Карой прикинули… В общем, это займет три недели после праздников.

– Кстати, мне тоже придется часто отскакивать домой. У меня трое детей, а няни нет. Есть мама, которая убьет моего мужа, если я их вовремя не разниму. Когда он начинает ее раздражать, она перестает разговаривать по-английски, и обстановка становится, мягко выражаясь, напряженной. Так что вы не единственный, кто будет мотаться туда-сюда.

– По-моему, хорошая идея, – говорит Фарли. – Что скажешь, Май? Ты сможешь?

Подобные турне – это не только выступления в стендап-клубах, но и мозговые штурмы, необходимость постоянно шутить и смеяться в кругу других комиков, которые норовят как-нибудь тебя поддеть и могут даже плести интриги за твоей спиной… Я не варился во всем этом с тех пор, как родилась Хейзл.

Автобусный тур. Переезды из отеля в отель в коробке на колесах, из которой никуда не убежишь, чтобы собраться с мыслями. От нас с Фарли все ожидают взаимной нежности. Скорее всего, в гостиницах нам будут давать один номер на двоих.

А когда мы вернемся домой, Фи захочет видеть Хейзл почти так же, как я. Значит, нашу нежность друг к другу придется сразу же выключить. А это будет непросто, судя по тому, что уже сейчас я до смерти хочу взять ее за руку.

– Конечно, смогу.

Глава 9

«Если ты знаешь, что делает тебя счастливой, – это офигенное начало».

Люсиль Болл

Сейчас

Фарли

– Хорошо, так где они нас ждут?

– Где-то на улице, – отвечает Майер, страдальчески вздохнув.

– Мы в торговом центре под открытым небом. Можно считать, что это улица. Ну и? – говорю я, оглядываясь по сторонам в поисках фотографов, о которых говорил нам Клэй.

– Карту он не нарисовал. – Майер раздраженно встряхивает головой.

Я киваю, поджав губы. Похоже, у моего партнера терпение уже на исходе. А ведь наш спектакль начался только три дня назад.

Всего лишь сутки прошли с того момента, как мы подписали последние документы. Клэй устроил для своей «команды» очередную встречу – консультацию по работе со СМИ. Проходила она следующим образом: сначала мы с Майером долго выслушивали, что мы должны делать, как себя вести и какие фотографии выкладывать в соцсети. А потом Клэй не менее долго доказывал нам, что чем активнее мы будем светить физиономиями, тем скорее люди нами заинтересуются.

– Итак, – подытожил Майер, – вы собираетесь привлечь внимание людей к нам, вернее, к выступлениям Фи, путем тиражирования ничем не примечательных снимков, на которых мы занимаемся ничем не примечательными вещами. Но для повышенного интереса нужны особые фотографии, а чтобы они выглядели естественно, нужен максимум усилий с нашей стороны. Резонно. Я понял.

И вот мы готовы приступить к осуществлению плана, а обещанных папарацци не видно.

– Ну, наше дело прийти… Ты изви… – начинаю я.

– Не извиняйся. Извиняться должен я. – Майер с нажимом проводит ладонью по щеке. От этого звука у меня возникает ощущение, будто по моей собственной коже кто-то провел наждачной бумагой. – Просто я на нервах – не люблю, когда за мной наблюдает неизвестно кто неизвестно откуда.

– Понимаю. Я же… Ладно, ладно! – осекаюсь я под сердитым взглядом. – Можно?

Получив утвердительный кивок, я беру Майера под руку, засунутую в карман и согнутую в локте.

– Не надо ли тебе чего-нибудь купить? Раз уж все равно сюда пришли… – предлагаю я бодрым голосом. – Может, у тебя подходит к концу запас обезболивающей мази или военных сувениров?

– Каких еще военных сувениров?

– Ну, не знаю. Чем вы, старички, обычно развлекаетесь? Просто ткнула пальцем в небо.

Боги юмора сегодня мне благоволят – нам тут же попадается магазин медицинских товаров. Я делаю вид, что хочу втолкнуть Майера внутрь. Он, как в хоккее, блокирует меня бедром.

– Разве тебе не нужна прививка от опоясывающего лишая?[6]

– Нет, спасибо! – Майер вздергивает уголок рта. – Но если уж ты заговорила об инъекциях, то завтра тебе пора делать противозачаточный укол. И кстати, я посоветовал бы тебе вносить подобные напоминалки не в наш общий календарь, а исключительно в личный. Как прикажешь объяснять Хейзл, что означает сочетание ножа, баклажана и детской рожицы?

Я морщусь.

– Извини! Опять забыла!

Майер только грустно усмехается. Тогда я задаю очередной отвлекающий вопрос:

– Кстати, тебе нравится моя дурацкая прическа?

Он смотрит на мои косички и пожимает плечами.

– Почему дурацкая?

– Не знаю… Каре Ву идет. Даже сексуально получается. А при моем лице длинные волосы смотрятся как-то по-мормонски. – Воодушевленная сочным смехом Майера, я продолжаю: – Такая внешность обычно у носительниц двойных фамилий.

– Ты определенно входишь в тройку моих любимых жен, – заявляет Майер, дернув меня за косичку.

Я в восторге от того, что он включился в игру.

– В какую еще тройку?! Я у тебя номер один!

– Конечно. В том смысле, что в умении создавать проблемы с тобой никто не сравнится.

– Это уж точно, – печально соглашаюсь я.

– Давай купим тебе зонтик, пока мы здесь. – Видя мою внезапно помрачневшую физиономию, Майер поясняет: – Ты ведь сама говоришь, что собираешься его купить, каждый раз, когда берешь мой. Погоди-ка… – Склонив голову набок, он с подозрением всматривается в мое лицо. – У тебя какой-то комплекс, связанный с зонтами?

– Знаю. Это тупо, – вздыхаю я.

– У тебя много недостатков, Джонс, но тупость в их число не входит.

Мы не торопясь идем дальше. День пасмурный и прохладный. В такую погоду чувствуешь, что солнце где-то рядом, даже если оно и не выглядывает из-за облаков.

– Моя мама часто вспоминала одну историю… У меня тогда начинался подростковый возраст, и я была просто невыносима, а она проявляла чудеса терпения. Никогда не наказывала меня за эмоциональные всплески, хотя в той ситуации это можно было бы оправдать… Как-то раз выдалась особенно тяжелая неделя. Я кричала и хлопала дверьми из-за всяких пустяков. – Вздохнув, я продолжаю: – Отец собирался снова жениться, и, хотя близких отношений у нас не было, я переживала. Ну и гормоны, конечно. В общем, в то утро я начала закатывать истерики, едва разлепив глаза. До сих пор помню то ощущение: в тебе как будто сидит какой-то монстр, и ты вот-вот лопнешь по швам. Мама старалась не обращать внимания: разговаривала со мной как ни в чем не бывало. А я злилась еще сильней – на нее и на весь мир… Да, я ведь не сказала, что жили мы тогда в Сиэтле, а там зонтики носят с собой только туристы. Ну а мне всегда хотелось выделяться, поэтому я ходила с зонтом. За месяц до того дня у меня был день рождения, и мама подарила мне шикарный зонтик – яркий, стильный, с цветочками на внутренней стороне и с кисточками. Мне казалось, это самая красивая вещь из всего, что у меня есть. Так вот в то утро, когда мама не велась на мое плохое настроение, пошел дождь, – и эта капля переполнила чашу моего терпения, я буквально взбесилась. Но мама лишь покачала головой, тихонько усмехнулась и напомнила мне, что я могу опоздать на автобус. Я вспоминаю, каким было ее лицо в тот момент, и начинаю плакать…

Майер вытирает мне щеку рукавом и кладет мою руку в свой карман – наверное, чтобы успокоить. Потом переплетает мои пальцы со своими и спокойно ждет, когда я продолжу рассказывать.

– Собираюсь я, значит, в школу и так злюсь, что прямо сломать все готова. Когда мне под руку попался зонтик, я раскрыла его с такой силой, что он вывернулся наизнанку, и спицы с одной стороны проткнули ткань. Испортила любимую вещь! На мой рев мама отреагировала мягко. Мягко и в то же время решительно. Спокойно подошла, закрыла зонтик, вернула его мне и говорит: «Так тебе и надо, Фарли. В следующий раз не сердись на дождь». – Я судорожно вздыхаю. – Вечером я опять поплакала и извинилась. Мама заверила меня, что не сердится, что все хорошо и что мне больше не нужно себя корить. Мол, однажды этот случай станет нашей любимой историей, потому что в нем вся я. Нельзя выплескивать сильные эмоции из-за всяких пустяков. Однажды я научусь с достоинством носить их в себе, не причиняя вреда ни предметам, ни людям, которые мне дороги. А иначе мне самой станет только хуже.

Я поднимаю глаза на Майера. Знакомая линия подбородка, знакомые морщинки на лбу… Я люблю эти линии, мой взгляд на них отдыхает.

– Потом зонтик починили?

– Да, он служил мне много лет, пока буквально не развалился. Кстати, это произошло перед клубом Ланса в тот день, когда я познакомилась с тобой. – Я смеюсь, вспоминая нашу первую встречу. – Я его столько раз латала, что со временем одна из его секций прогнулась внутрь и там стала скапливаться вода. Поэтому в тот момент, когда он сломался окончательно, я оказалась мокрее, чем если бы вышла под дождь вообще без зонта. – Я улыбаюсь и смахиваю еще одну слезинку. – Теперь ты понимаешь: с зонтами у меня всегда были особые отношения.

Майер грустно улыбается.

– Может, все-таки хочешь новый?

Я пожимаю плечами.

– Зачем? Ты ведь не против, если я и дальше буду пользоваться твоим?

Он кивает и, поглаживая большим пальцем тыльную сторону моей ладони, говорит:

– Судя по твоим рассказам, Фи, твоя мама была чудесным человеком.

– Это правда.

Он поднимает свободную руку и, секунду поколебавшись, заправляет мне за ухо прядь волос.

– Знаешь, мы с мамой несколько раз вместе смотрели твои выступления, – выкладываю я, расхрабрившись. – Не живьем, конечно. Мне было еще рановато ходить в клубы… Но она говорила, что ей нравится твой едкий юмор.

Майер широко раскрывает глаза и меняется в лице. Сначала он, видимо, не знает, что ответить, а потом наконец произносит:

– Мне очень приятно это слышать. Правда. Спасибо, что сказала, Фи.

Щелк!

Моргнув, я оборачиваюсь и вижу мужчину с фотоаппаратом.

Я улыбаюсь и машу ему рукой.

Глава 10

«Когда мой психиатр назвал меня сумасшедшим, я сказал, что хотел бы услышать другое мнение. Тогда он ответил: «О’кей, вы еще и урод».

Родни Дэнджерфилд

Тридцать два месяца назад

Фарли

Я выхожу на парковку, топая с такой силой, что каждый шаг отдается в голени. Хватаюсь за телефон, который, естественно, не хочет ни на что реагировать. Плюхаюсь в машину, захлопываю дверь и, чтобы успокоиться, делаю несколько глубоких вдохов и выдохов. Только после этого мне удается найти Майера в списке контактов. Нажимаю на соединение.

– Привет.

– Черт побери, у нее на меня зуб!

– Ты была у психотерапевта?

– Вот видишь! Ты понял, хотя я еще не успела объяснить.

– Понял, потому что сеанс психотерапии отмечен в твоем календаре и потому что я тебя знаю, – отвечает Майер оскорбительно спокойным тоном.

– То есть ты знаешь, какая я противная. Серьезно, Майер, какого черта?

Он вздыхает и что-то кому-то говорит, отведя телефон от лица.

– Ах, ты занят? Ну так не отвечал бы, если разговариваешь с кем-то другим.

Проигнорировав этот выпад, Майер спрашивает:

– Джонс, с чего ты взяла, что у нее на тебя зуб?

– Она выслушивает мои очаровательные шутки с каменным лицом. Не смеется и даже не улыбается.

– Фарли, она врач. Ты ходишь к ней не затем, чтобы ее развлекать.

– Да перестань! Люди становятся психотерапевтами только потому, что любят поржать над чужими проблемами.

– Если ты так считаешь, значит, психотерапия тебе действительно нужна. И мне тоже. Она всем полезна, но людям нашей профессии особенно. То, насколько ты симпатична или несимпатична как человек, не зависит напрямую от того, насколько ты смешная.

– Во-первых, как ты смеешь?! Во-вторых, она совершенно не хочет идти мне навстречу. Подчеркнуто игнорирует мои самоуничижительные излияния. Я даже рассказала ей про тот случай, когда ты посмеялся над тем, как я бегаю, а я вроде бы не обиделась, но потом мне приснилось…

– Офигеть, Джонс! Ты что – исполнила перед ней свой номер?

– Ничего я не исполняла, просто попросила объяснить мне мой сон с точки зрения теории Фрейда. Я бегу, за мной гонятся убийцы. Вдруг они останавливаются и начинают ржать. Естественно, я захотела узнать, означает ли этот сон, что мне надо подтянуть технику бега или что я ужасно не уверена в себе, если боюсь не произвести достойного впечатления даже на убийц.

– Давай вместе пообедаем. Мне надо тебя увидеть, чтобы понять, веришь ли ты сама в ту чушь, которую городишь.

– Ладно!

– Тогда через полчаса в кебабной возле клуба Ланса?

– Ладно.

Войдя, я замечаю Майера за одним из столиков на открытой террасе. Перед ним пустая тарелка из-под хумуса и ополовиненная пита с маринованной курочкой – моя любимая.

– Какого черта ты меня не дождался?

Он сидит, разведя колени в стороны. На нем джинсы. Когда он проводит руками по бедрам, у меня что-то екает внизу живота. В последнее время это случается со мной часто и каждый раз неожиданно. Если бы я по крайней мере знала, что вызывает такую реакцию, я бы старалась этого избегать. Раздражителем всегда оказывается какая-нибудь мелочь – жест Майера или брошенное им слово, или даже звук вроде кашля или вздоха.

На прошлой неделе он помог мне заправить машину и протер лобовое стекло. В какой-то момент рубашка на нем задралась, и я увидела полоску мускулистого торса с волосами ниже пупка. Меня бросило в холодный пот.

– Я сделал заказ без тебя, потому что не знал, профессиональный у нас будет обед или нет.

– То есть?

– Я не уверен, что останусь твоим менеджером.

– Майер! – плаксиво произношу я.

– Джонс, послушай. Мы договорились: я занимаюсь твоей карьерой при условии, что ты ходишь к психотерапевту. Я не хочу работать с тобой и видеть, как ты к чертовой матери чахнешь у меня на глазах. А ты зачахнешь, если не научишься наводить порядок в мозгах. Ты, конечно, можешь использовать юмор, орудовать им как хлыстом, но нужны и профессиональные инструменты. Душевное здоровье превыше всего. Я могу говорить с тобой об этом спокойно, безо всякого стеснения и даже без самоуничижительных шуточек именно потому, как ты уже догадалась, что я сам хожу к психотерапевту.

Майер складывает руки на столе и, склонив голову набок, смотрит мне прямо в глаза.

– Для комика ты слишком занудный, – обиженно замечаю я.

Он в притворном ужасе хватается за сердце.

– Погоди. Сейчас я скажу тебе, что ты должна пойти к финансовому консультанту и открыть накопительный пенсионный счет.

– Чудесно. Может, ты еще дрочишь на Дейва Рэмзи?[7]

– Нет, для этой цели я нашел подкаст с женщинами, которые говорят о криптовалюте.

Я знаю, что Майер шутит – он ведь шутит? – но при одной мысли о том, как он трогает себя под душем, со мной происходит нечто невообразимое. Воздух словно застревает в горле, желудок барахтается в невесомости. Нет-нет-нет-нет…

– Джонс? Да что с тобой, ради бога? Я же пошутил. Ты, кстати, сама начала. Неужели думала, что я не отвечу?

Я придвигаю к себе его бокал с пивом, делаю большой глоток и содрогаюсь.

– Какая гадость! Ладно. А можно мне хотя бы ходить к другому психотерапевту? С этой теткой я чувствую себя по-дурацки.

– Не-а. Мой порекомендовал именно ее.

Я гневно топаю ногой и со стоном запрокидываю голову. А потом говорю: «Хорошо», – и доедаю его питу.

Едва переступив порог, я громко зову Мариссу. Она приподнимается с дивана, и я вскрикиваю от неожиданности.

– О господи! Я тебя не заметила.

– В чем дело?

– У нас проблема, Мисс.

– Выкладывай, – говорит она и, взяв с пола пачку «Доритос», протягивает ее мне.

– Нет, чипсами такое не уладишь.

– Тогда винца?

– Вот это другое дело.

Через минуту мы сидим рядышком на диване с бокалами в руках и пялимся в выключенный телевизор.

– Я официально заявляю, что запала на Майера, – признаюсь я.

Марисса пожимает плечами.

– Если это игривый ненавязчивый краш, то тебе не привыкать.

Я поворачиваюсь к ней.

– Нет, это такой краш, от которого перехватывает дух, бросает в жар, перед глазами навязчиво мелькают порнушные картинки, моя вагинальная душонка изнывает, я ни о чем не могу думать, и вся жизнь идет наперекосяк. Все было под контролем, но он послал меня к психотерапевту, и проблема вышла на свет.

Хрустя чипсами, Марисса пристально смотрит мне в глаза.

– Ясно… Не подумай, что я эгоистка… Конечно, я была бы не в восторге, если бы ты начала трахаться с моим без пяти минут боссом, который предоставляет работу моей мечты. Но даже не в том дело. Я искренне считаю, что для тебя самой это не лучшая идея.

– Марисса, я знаю.

– Я хочу сказать, что сотрудничество с Майером очень перспективно для твоей карьеры. А если вы начнете перепихиваться, то он, скорее всего, перестанет воспринимать тебя всерьез. Потом вы поругаетесь, и тогда общение с Хейзл…

– Мисс, я все понимаю. Майер прекрасно ко мне относится. Он хороший друг и наверняка будет хорошим менеджером. Я не хочу ничего рушить. Хочу только понять, как мне быть.

Задумчиво поковыряв пальцем в зубах, Марисса предлагает:

– Давай сходим куда-нибудь, развеемся?

Я вздыхаю:

– А что нам еще остается?

Каждую вторую пятницу Ланс приглашает в свой клуб диджея. Народу собирается побольше, чем на «Открытый микрофон» или даже на комиков, но давки все равно не бывает. Здесь не самое модное танцевальное место – потому-то мы его и любим.

На танцполе люди разных возрастов, композиции тоже звучат самые разные. Диджей Джеральд принимает любые заявки, каждый раз устраивая всем присутствующим путешествие во времени и в музыкальном пространстве.

Сегодня мы входим в клуб под песню «Продолжай верить» и сразу же, пританцовывая, направляемся к бару. На мне топик из хитроумно завязанного шарфа, и я уже начинаю поиск мужчины, который достоин того, чтобы снять его с меня. Глаза пока не разбегаются, но еще не вечер.

Марисса сует мне в руку коктейль на основе текилы, потому что знает, зачем я сюда пришла, и потому что она настоящая подруга.

Подруга, которая отвлекается от меня на какого-то парня, улыбающегося ей из дальнего конца бара.

Подруга, которая, похоже, кидает меня…

Дерьмо, а не подруга!

Взгромождаюсь на табурет и думаю: «Может, плюнуть на все и уже сейчас расстегнуть джинсы?» Смотрятся они классно, однако для того чтобы в них влезть, нужно долго прыгать, умело используя гравитацию и импульс силы, а чтобы их застегнуть, нужно принимать горизонтальное положение и сплющиваться наподобие зеленого мультяшного человечка Гамби.

В тот момент, когда Ланс придвигает ко мне очередную текилу с содовой, диджей Джеральд включает «Возлюбленного». Я презрительно хрюкаю.

– Вы не фанатка Тейлор Свифт? – спрашивает кто-то.

Поворачиваюсь влево и невольно улыбаюсь: мне всегда нравились такие милые бесхитростные лица. Теплые карие глаза, густые, слегка вьющиеся светлые волосы. Этакий человек-лабрадудель.

– Как можно не быть ее фанатом? У нее найдется песня для каждого, – отвечаю я.

– Значит, просто эта песня не для вас, – улыбается молодой человек. – Хотите, угадаю, какая ваша?

Из всех способов, которыми меня пытались закадрить, это не самый тупой. Я заинтригована.

– Может быть, «Я»?

Его футболка дюймов на шесть длиннее, чем нужно. Это такой стиль – Май терпеть его не может. На шее толстая цепочка. Это тоже не во вкусе Майера. Черт возьми! Я думаю о своем менеджере, когда со мной флиртует объективно привлекательный мужчина.

– В точку, – вру я.

Этому парню незачем знать, какая из песен Тейлор Свифт мне нравится и почему. А нравится она мне только потому, что я услышала ее на пляже, когда наблюдала, как Майер и Хейзл запускают воздушного змея. Благодаря им приятная мелодия стала еще приятнее, и моя память прочно связала ее с тем моментом. «Беги» – кажется, так она называлась.

Улыбка на лице парня становится шире. Он действительно очень улыбчивый, – или мне так кажется, потому что я насмотрелась на чью-то вечно хмурую физиономию?

– Я Джо.

– Фарли.

Я протягиваю ему руку и тоже улыбаюсь.

Глава 11

«Самое смешное для меня то, что не было бы смешным, если бы происходило со мной, но за чем весело наблюдать со стороны».

Билл Берр

Сейчас

Фарли

– Куда делся тот парень, Джо, с которым ты какое-то время встречалась? – таким вопросом Майер приветствует меня, как только я открываю ему дверь.

– У нас всего лишь третье свидание, а ты уже расспрашиваешь меня о бывших?

Пытаюсь ответить игриво, а получается раздраженно и обиженно, как будто мы встречаемся по-настоящему и я недовольна неуместным вопросом.

– Просто я увидел даму, которая везла в коляске пуделя, ну и вспомнил о нем, – усмехается Майер.

На самом деле Джо был для меня вариантом на одну ночь, который как-то… прилип. Он ничего особенного не ждал, многое понимал, держался непринужденно и весело. Классно делал куни и не страдал от раздутого эго, которое помешало бы ему пустить в дело вибратор. Мы почти не разговаривали, и нас обоих это устраивало. По крайней мере, поначалу. Было легко и ненапряжно.

Что еще нужно, когда хочешь отдохнуть от работы? Моя карьера пошла в гору. Мы с Майером подписали договор (который, кстати, предусматривает соцпакет: отличную медицинскую страховку и даже пенсионный план). Меня стали приглашать в хорошие залы за соответствующие деньги. Несколькими короткими выступлениями на разогреве у знаменитостей я заработала себе репутацию, и предложений стало еще больше. Через четыре месяца я отказалась от всех подработок. За предыдущие два года мне перепало всего три платных концерта, а теперь я выступала в достойных местах трижды в неделю.

Конечно, утомляли переезды. Даже если летишь в Сан-Франциско или Сакраменто, уходит целый день. Тем не менее я была очень даже довольна своим стремительным карьерным ростом.

Джо вписывался в мой график.

Пока не перестал вписываться.

– Почему ты не хочешь мне рассказать? – спрашивает Майер, выводя меня из задумчивости.

Он стоит передо мной, опершись о дверцу машины. Сама непринужденность. Джемпер сегодня рыжевато-коричневый. Этот цвет перекликается с темными волосами, как бы нейтрализуя проседь.

– Ладно, не хочешь – не говори. Просто я только сейчас понял, что мне до сих пор не приходило в голову о нем спросить.

– Он тебе явно не нравился, вот я и не рассказывала.

Это полуправда.

– Он дурак. Пусть не отвратительный, но и не особо привлекательный.

– Ты вел себя с ним, как напыщенная задница.

– Я вел себя так со всеми молокососами, которые на тебе паразитировали, – шипит Майер.

– Никакой он не молокосос. Мы с ним ровесники.

– По сравнению с тобой он узколобый. Совсем не твой уровень.

Я поправляю сумочку на плече, не зная, как рассказать Майеру правду.

В итоге выяснилось, что я неверно оценивала Джо. Я думала, он вкладывается в наши отношения примерно так же, как я, то есть процентов на пятьдесят. Мы не каждый день разговаривали, но и не спали с другими людьми. Не признавались друг другу в любви, но обязательно встречались хотя бы раз в неделю. Так продолжалось месяцев пять.

Но вот наступил день его рождения. Майер, как назло (я, к своему ужасу, поздно спохватилась), запланировал недельный тур. Я должна была лететь в Сан-Франциско, оттуда в Окленд, а из Окленда в Сан-Хосе. Мы с Мариссой, которая уже успела стать незаменимой в качестве репетитора или даже няни Хейзл, договорились, что в середине нашего маршрута они к нам присоединятся: мы съездим в Алькатрас и сходим в театр на «Проклятое дитя» с отличным сурдопереводом – это будет ранний подарок малышке на день рождения.

К тому времени я уже начала замечать, что Джо не очень нравится быть на вторых ролях, хотя претензий он не высказывал. Я тоже решила не сотрясать воздух. Просто улетела, и все.

На третий день после нашего отъезда Хейзл заболела гриппом. Майер вернулся домой сразу же, я – через два дня, как только отвыступала.

Войдя в их квартиру, которая в то время готовилась к продаже (даже вещи были частично упакованы), я с порога почувствовала запах хлорки и лекарств. Майер и Хейзл болели в разных комнатах. Девочка уже шла на поправку. Грипп, конечно, ее ослабил, к тому же ей надоело питаться тем, что оставляла под дверью Марисса (надевавшая для этой цели нечто очень похожее на комбинезон химзащиты), зато у нее был телевизор и «Нетфликс» с субтитрами.

А вот Майер действительно тяжело болел. Я люблю шутить про гриппующих мужчин, но этому мужчине было действительно плохо. Я давала ему то мотрин, то тайленол, температура поднималась и падала, а потом поднималась снова, и так продолжалось трое суток. Бедолага ничего не мог есть, только пил, и я уже собралась везти его в больницу, когда ему наконец стало получше.

До болезни Майер отпустил что-то наподобие эспаньолки; за те несколько дней, на протяжении которых он вставал, только чтобы дойти до туалета, выросла настоящая борода.

Я усадила его на кровати, закутала, липкого от пота, в чистую простыню и начала кормить бульоном. И нахмурилась, не услышав возражений.

– Я думала, ты будешь протестовать.

Он посмотрел на меня печальными красными глазами и прохрипел:

– Поздно стесняться. Ты слышала, как меня рвет.

И я поняла: вот таким бывает Майер, когда он наиболее уязвим.

Я знала его как человека, который не прячется под маской юмора или едкой иронии. Если он и шутил, то чаще всего затем, чтобы поддержать меня. Он упорно работал над собой ради дочери, постоянно заботился о тех, кто ему дорог. Но вот сейчас со мной он немного расслабился. Я удостоилась привилегии: он впустил меня во всей моей шумной, насмешливой и вульгарной красе в тот стальной пузырь, при помощи которого старался заслонить себя и Хейзл от внешнего мира.

По какой-то необъяснимой причине Майер позволил мне постучать в секретную дверцу и беззастенчиво вторгнуться на его территорию. Было видно, что он смущен и пытается, фигурально выражаясь, задержать меня на пороге, чтобы успеть навести у себя хоть какой-то порядок. Но я не стала ждать: взяла и вошла.

– Тебе идет борода, – сказала я, проведя большим пальцем по отросшей щетине.

Часов через шесть после того как Майер впервые за долгое время смог съесть немного бульона с крекерами, я, измотанная то ли беспокойством, то ли недосыпом, наконец решила вернуться к себе. На ступеньках перед дверью сидел Джо.

– Привет…

– Не волнуйся, Фарли. Много времени я у тебя не отниму.

– Что? О чем ты?

– Я был на вечеринке у Ланса – мы с друзьями праздновали мой день рождения…

Только теперь до меня дошло. Черт! Я же его не поздравила! Даже сообщения не прислала!

– Так вот Ланс сказал мне, что ты уже четыре дня как дома. Я-то думал, что ты еще в Сан-Франциско, а ты вернулась и даже не дала мне знать.

– Извини, Джо, мне жаль, что так вышло, – ответила я и мысленно прибавила: «А еще я еле держусь на ногах. Поскорее бы отделаться от тебя и завалиться спать».

– Знаешь, я был бы рад сказать, что все нормально, только на самом деле не нормально. Я устал быть для тебя удобным, устал под тебя подстраиваться. Я очень старался. С пониманием относился к тому, что ты так увлеченно занимаешься своей карьерой. Но, Фарли, себя на сцене ты ставишь, по-моему, выше себя настоящей. Ради того, чтобы быть успешным комиком, ты готова отказаться от собственного счастья, забыть о других сторонах своей личности. Ты не можешь поесть, ничего не записав за эти тридцать минут. В ресторане ты должна наблюдать за соседями, чтобы потом придумать про них какую-нибудь шутку. А позвонить мне в день рождения – к сожалению, черт возьми, не должна.

Джо вздохнул, и я поняла: не такой уж он простой и легкий, каким я его считала. И все, что он говорит, – правда.

Ну или почти все. Кое с кем я все-таки бываю самой собой. С Майером, с Хейзл. Пожалуй, даже с Мариссой.

Но с Майером – точно.

Когда мы вместе, я раздражаюсь, если нужно что-нибудь записать. Мне слишком хорошо и потому очень не хочется отвлекаться. Отвлечься все-таки приходится, чтобы потом не забыть шутку. Но весь тот материал, который я записываю во время встреч с Майером, берется из того, что мы говорим или делаем. Я ничего из себя не вымучиваю.

Джо ушел, не сказав больше ни слова, и я его отпустила.

Всего лишь раз он прислал мне ночью сообщение, а следующим же утром извинился.

Я не переживала из-за нашего расставания. По крайней мере до тех пор, пока не заметила, что его исчезновение из моей жизни совершенно не отразилось на моем самочувствии. Тогда-то я и решила откровенно поговорить с психотерапевтом – доктором Деб. Впервые в жизни я всерьез задумалась о том, что происходит со мной как с человеком и к чему приведет моя тенденция смотреть на многие вещи отстраненно.

И наконец поняла: я использовала одного мужчину для удовлетворения своих потребностей, в то время как мое сердце было занято другим.

– Фарли? Надеюсь, этот Джо… ничего такого не сделал? – спрашивает Майер, возвращая меня в настоящее.

В его голосе звучат угрожающие нотки.

– Нет-нет. Просто… мы перестали друг другу подходить и давно не встречаемся. – Я пожимаю плечами. – Тут не о чем говорить. Правда.

Майер кивает, продолжая смотреть на меня как-то странно. Мы оба уже вышли из машины, и он спрашивает:

– Ну что? Готова?

– К сбору яблок? Конечно! Мы, девушки, с детства мечтаем сорвать запретный плод. Вопрос в том, готов ли ты, – смеюсь я.

– А что может пойти не так? – удивляется Майер, и мне в голову тут же приходит ответ: «Для многих людей эти слова становятся последними».

Глава 12

«Иногда, если дорога нехоженая, то это потому, что по ней действительно лучше не ходить».

Джерри Сайнфелд

Сейчас

Майер

– То есть как это «закрыто»? – переспрашиваю я с негодованием подростка, которому сказали, что вайфая нет. – Сейчас ведь разгар осени!

– Именно поэтому, сэр, мы закрылись не в субботу, а в среду. Сегодня здесь проходит частная вечеринка, – отвечает мальчишка-привратник.

– Майер, ничего страшного, пойдем, – успокоительным тоном говорит Фи.

Еще раз испепелив парня гневным взглядом, я со вздохом беру ее за руку. Мы ехали сюда два часа, почти не расцепляясь. Она поглаживала большим пальцем тыльную сторону моей ладони. Ощущение было немного непривычное, но чертовски приятное. Во всяком случае, для меня.

Садимся в машину и выезжаем с парковки. Фарли молчит. Вряд ли она расстроена тем, что не удалось пособирать яблоки. Нас обоих охватывает странная напряженность.

Когда мы встречаемся в присутствии Хейзл (на этой неделе, например, готовились к школьному концерту), все идет как по маслу. Когда же мы остаемся вдвоем, разговор тоже клеится неплохо, однако в воздухе сквозит какая-то тяжесть, и кровь как будто с трудом пробивается по жилам. Так себя чувствуешь, если надолго задерживаешь дыхание. Я начинаю следить за тем, что говорю, потому что хочу нравиться Фарли. Я с самого начала ею восхищался, но постепенно мое восхищение переросло в нечто такое, от чего уже не отвертеться. Мне неспокойно и неловко. Я снова подросток, состоящий из страхов и необузданных гормонов. Не то чтобы мне всего этого не хотелось. Просто… наверное, не сейчас. Пока я словно бы не совсем устойчив.

Откровенно говоря, я уже начинаю жалеть, что ввязался…

А вдруг и Фарли чувствует то же самое? Чтобы отделаться от этих мыслей, я сворачиваю на грунтовую дорогу. Машину окутывает облако пыли.

– Майер, ты куда? – спрашивает Фи.

Глядя в ее озадаченное лицо, я отвечаю:

– Джонс, черт побери, мы не вернемся домой без яблок!

Мне почему-то очень надо, чтобы наше сегодняшнее свидание состоялось. Такое ощущение, что у меня перед носом песочные часы и я не могу спокойно смотреть, как песчинки бегут впустую.

В памяти всплывает множество моментов, когда что-то могло бы случиться, если бы не какое-нибудь «но».

– Не зря же мы приехали в такую даль? Сад – вот он. Давай войдем, и все, – предлагаю я.

На лице Фи проступает веселая улыбка.

– Почему бы и нет?

Мы выходим из машины, беремся за руки и идем по направлению к яблоневому саду.

– Господи, Майер! Он же огромный!

– Ты сможешь, Фи. Потерпи еще немного.

– Я без сил. Ноги не двигаются, – стонет Фарли.

Я поднимаю глаза на очередной холм, который нам предстоит покорить, и морщусь. На мне рубашка с длинными рукавами. Я завязал ее узлом на животе, но все равно потею. Фарли еще менее комфортно, чем мне.

– Я одета не для альпинизма, Майер, – жалуется она. – Я одета для сбора яблок, а мы еще ни одного не сорвали.

Фарли догнала меня и, нагнувшись, уперлась ладонями в колени, чтобы отдышаться. На ее одежду я сразу обратил внимание – джинсовый комбинезончик на пуговках долго маячил у меня перед глазами, причем так облегал фигуру, словно был на ней нарисован. Крепкая аппетитная попка постоянно притягивала мой взгляд. Пришлось сделать над собой усилие и вырваться вперед. А в голове у меня вертелось все то, что я услышал и прочел об этой заднице за несколько лет.

Я-то хотел подняться на холм, чтобы сфотографироваться с Фарли на фоне красивой панорамы – это одно из заданий, которые мы получили от наших пиарщиков. Но пока никакой панорамы нет и в помине. Мы поднимаемся все выше и выше, а вокруг сплошные деревья – густое облако, пестреющее всеми цветами осени. Коричневый, оранжевый, желтый, красный – этот фон как будто специально создан для Фарли. Только она вся лоснится, и вид у нее недовольный.

Я тоже ненавижу ноябрьскую жару. Для Фи идеально подошел бы городок наподобие тех, которые показывают в сериалах на канале «Лайфтайм». Такой, где три месяца длится настоящая многоцветная осень и воздух остается прохладным, даже когда светит солнце.

– В Лос-Анджелесе в это время года паршиво, – говорю я.

– Если честно, Майер, я не думала, что мы на самом деле будем собирать яблоки.

– А что же ты планировала делать?

– Просто погулять, послушать, как под ногами хрустят листья, попробовать какой-нибудь яблочный напиток, слопать кусок яблочного пирога. Сфотографировать тебя с яблоком во рту, как жареного поросенка. Может, сделать свечку своими руками или поразвлекаться с маслобойкой. Купить музыкальную подвеску у старичка, который месяцами вырезает безделушки из дерева в своей горной хижине и спускается только в ярмарочные дни. Он отшельник и с посторонними держится грубовато, зато души не чает в своей одноглазой собаке, а еще в хозяйке местной пекарни…

– Подожди-ка, – говорю я, прервав этот монолог. Фарли запросто напишет подробную биографию любого незнакомого человека, если дать ей шестьдесят секунд. – Кажется, я кое-что увидел. Сейчас вернусь.

– Майер! – хнычет Фи.

Я возвращаюсь трусцой, окрыленный. В руках у меня трофеи. Но Фарли смотрит на меня недоуменно и чуть ли не с отвращением.

– Вот, принес тебе орудие для сбора яблок. И корзинку. – Я пытаюсь сунуть это ей в руки, а она делает шаг в сторону и как будто бы ищет что-то взглядом. – Какого черта ты высматриваешь? – спрашиваю я, вертя головой.

– Тут должна быть машина времени или портал, из которого ты вышел с такой добычей.

Я закатываю глаза и бросаю палку с корзинкой на землю, а Фарли смеется:

– Майер! Да ладно тебе! С этой древней штуковиной ты правда был похож на того злого фермера с известной картины. Ну я и не удержалась.

Она права. Деревянный шест с ржавыми загнутыми спицами на конце напоминает скрюченную руку Фредди Крюгера. Мой энтузиазм улетучился. Я поворачиваюсь и иду в сторону машины.

Так, по крайней мере, задумано… Черт, да здесь настоящий лабиринт!

– Постой! – кричит Фарли. – Ты что, правда сердишься?

– Нет, Фи, не сержусь, – отвечаю я тоном, опровергающим мои слова.

– Значит, ты устал, – говорит она и подскакивает ко мне. – Неудивительно. Я тоже устала. На ногах у меня волдыри, задница вспотела – ситуация как из рекламы чудо-крема «Голд Бонд». Если бы у нас было настоящее свидание, то таким манером ты точно не прорвался бы на первую базу.

– Хорошо, что оно у нас не настоящее, – выпаливаю я, не успев прикусить язык. Я понимаю: Фарли пытается меня раздразнить, и сейчас я сыграл ей на руку. – Знаешь что? – огорченно вздыхаю я. – Все это, конечно, должно было получиться совсем не так. Извини. Как ни стараюсь, выходит ерунда. Наверное, тебе все-таки стоило взять на роль бойфренда какого-нибудь футболиста.

Сказав это, я тут же начинаю придумывать, как теперь выкрутиться.

– Давай поцелуемся, – говорит Фарли.

Вот уж не ожидал. Почти уверенный в том, что не ослышался, я все-таки встряхиваю головой и переспрашиваю:

– Прости, что?

– Я серьезно. Ничего смешного с нами сегодня не происходит, то есть в плане нового материала день безрезультатный. Тогда, может быть, имеет смысл поработать над второй нашей задачей? Если мне придется позировать перед фотографами и прилюдно нежничать с посторонним мужчиной, это будет еще более стремно, правда? Разумеется, я не хочу на тебя давить, чтобы ты поцеловал меня немедленно. Однако бросаться к тебе на шею при посторонних я тем более не буду. При Хейзл мы тоже весьма ограничены. А скоро тот футбольный матч, на котором нас будут фотографировать, чтобы начать меня раскручивать… Конечно, если тебе неприятно, то не надо. Естественно. Само собой. С другой стороны, если ты не против, то, может быть, нам стоило бы просто поцеловаться и…

– Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? – спрашиваю я.

Вообще-то я не люблю прерывать Фарли: ее словесное недержание кажется мне довольно милым. Но дело срочное: я должен прямо сейчас задать вопрос и получить ответ. Мой голос звучит напряженно, в нем слышится отчаяние, которого Фарли, надеюсь, не уловит.

– Да, – говорит она и моргает. – По причинам, упомянутым ранее.

Что еще за причины? Не помню… Мой мозг как будто ослеплен белой вспышкой. Так бывает, когда посмотришь на солнце, а потом закрываешь глаза и видишь одно всплывающее световое пятно за другим. Я все еще пытаюсь избавиться от этого ощущения, когда Фарли спрашивает:

– Ты хочешь поцеловаться со мной?

– Да, – срывается у меня с языка. – По ранее упомянутым причинам.

Мы делаем шаг навстречу друг другу. Я судорожно ищу какое-нибудь оправдание происходящему, но ничего не нахожу. Ну и ладно. Ей это зачем-то нужно. А я всегда рад помочь.

– Фи… – говорю я, беря ее за руку. – Ты уверена?

Вместо ответа она медленно поднимается на цыпочки, скользит ладонью вверх по моему предплечью и еще выше, к воротнику рубашки. Я чувствую легкое прикосновение ее пальцев к своей шее, вижу влажные волосы, прилипшие к вискам, тушь, чуть-чуть расплывшуюся под левым глазом. Фарли поглощена какими-то мыслями, ее взгляд затуманен. В ней ощущается такая мягкость, от которой у меня что-то екает в груди. Эта, тихая, сторона ее натуры пробуждает во мне своего рода жадность. Меня привлекает ее задумчивость. Но не ее неуверенность, которую я хочу развеять поцелуем.

Моя рука ложится на плечо Фарли, гладит пульсирующую кожу над ключицами. Проведя по розовой нижней губке большим пальцем, я наклоняюсь и прихватываю ее своими губами.

Фи отвечает мне. В этом поцелуе, поначалу осторожном, сразу же чувствуется вся она: то, как она вошла в мою жизнь, как ведет себя на сцене, как разговаривает. За твердым нажатием следует более нежное и более свободное, с привкусом фруктово-мятной жвачки, за неожиданным, почти болезненным укусом – влажное поглаживание. Когда ее язык прикасается к моему, я запускаю пальцы ей в волосы и натыкаюсь на что-то спиной. Дерево? Наверное. Фарли прижимается ко мне. Я веду ладонью вниз по ее спине. Когда я на секунду высвобождаю губы, она издает короткий обиженный стон. Этот звук отдается у меня внизу живота, и я, хрипло буркнув непечатное слово (именно сейчас оно кажется уместным), теряю остатки самообладания. Мы переворачиваемся. Осторожно прислонив Фарли спиной к дереву, я хватаю ее за бедро и коленом размыкаю ей ноги.

– Эй! Какого черта вы там делаете?

Глава 13

«Любовь, выросшая из дружбы, – главная составляющая счастливой жизни».

Челси Хэндлер

Сейчас

Фарли

Майер застывает. Не отрывая глаз от моего лица, он широко распахивает их и только через секунду, скользнув взглядом по моим губам, выпрямляется, чтобы заслонить меня собой.

– Извините! – кричит он тому, кто прервал наш тет-а-тет.

Выглянув из-за его широкой спины, я вижу, что к нам приближается невысокий пожилой мужчина в комбинезоне. Майер подбирает с земли палку с корзинкой и протягивает ему.

– Хм… Ваше?

Мужчина смотрит на эти орудия, хмурится, потом опять поднимает глаза на Майера и, упершись кулаками в бока, отвечает:

– Неужто я выгляжу таким старым? Этим штуковинам двести лет, сынок.

– Ха! – фыркаю я и, уже не прячась, протягиваю руку. – Здрасте. Извините за вторжение. Мы немного заблудились.

Мужчина перестает хмуриться. Он ниже меня, у него всклокоченные белые волосы, сросшиеся черные брови, похожие на гусеницу, карие глаза и пухлые румяные щеки. Теперь он улыбается, и я, конечно же, улыбаюсь в ответ. Кажется, что передо мной оживший садовый гном.

– Вы не то чтобы помешали мне, мисс, а просто я вижу, что вы и правда заплутали, – усмехается незнакомец.

– Уже уходим. Еще раз извините, – говорит Майер.

Развернувшись, он подталкивает меня и опять заслоняет – как будто я нуждаюсь в защите от безобидного старика. Смешно!

– Ну и как вы думаете, где ваша машина? – спрашивает тот.

– Найдем, – сухо отвечает Майер.

– Если пойдете в этом направлении, то свалитесь к чертовой матери с обрыва. Здесь многие плутают. Особенно те, которые… хм… отвлекаются.

Я оборачиваюсь, гном подмигивает мне. Майер хмуро оглядывает его с ног до головы.

– В таком случае не могли бы вы нам показать, как выйти на дорогу?

– Не мог бы. Зато могу проводить вас к своему дому, а оттуда свезти вниз. Так я буду уверен, что завтра не наткнусь на ваши трупы.

Незнакомец протягивает Майеру заскорузлую лапу.

– Я Эйбл Ларсен. Хозяин фермы.

Майер называет себя и вздрагивает – видимо, удивленный силой рукопожатия.

– А как зовут рыжую красавицу?

– Фарли Джонс.

– Приятно познакомиться, Фарли. Похоже, никто не предупреждал вас, что если гулять с городскими парнями, то можно заблудиться? Или вы нарочно заманили его в ловушку? – говорит Эйбл, обращаясь ко мне, но не выпуская руки Майера.

Я смеюсь, очарованная и немного смущенная этой шуткой.

– Без комментариев. – Другой ответ мне на ум не приходит.

– Ладно. Тогда идемте.

«Вот дерьмо! Я пьяная!» – говорит мне мое отражение над раковиной, прежде чем выразительно рыгнуть.

С утра и до этого момента я ни разу не посмотрела в зеркало, а зря. Мало того что макияж растекся от пота и смеха, еще и на подбородке раздражение, а губы до сих пор словно обожжены крапивой. В памяти всплывает поцелуй Майера, и я дотрагиваюсь до красноватого пятнышка, оставленного на моей коже его бородой, – не болезненного, но повышенно чувствительного, уязвимого.

Оно не появилось бы, если бы в моей голове не возникла назойливая мысль. Ее нашептала мне та часть мозга, к которой я обычно прислушиваюсь только как комик. Глубоко укоренившийся инстинкт вечно подталкивает меня: «Говори, не стесняйся! Чего бояться?» И мне вдруг хватило наглости прямым текстом предложить Майеру поцеловаться, после того как я расстроила его, посмеявшись над неудачным свиданием.

Иногда мне кажется, что мой рот существует отдельно от мозга. Они даже не соревнуются друг с другом, им просто не по пути.

Как бы то ни было, Майер быстро согласился.

Может, ему просто хотелось успокоить меня и заткнуть мой словесный фонтан? Меня понесло, но когда его это смущало? Это я в таких случаях шлю вдогонку неловкие сообщения, стараясь перевести все в шутку.

Майер просто шагнул вперед и так решительно посмотрел, что у меня внутри как будто разлилось что-то горячее. Удар сердца отозвался в пупке, в груди, в горле.

А когда он дотронулся до впадинки над ключицей, где пульсирует кровь… Господи! В том, как он провел большим пальцем по моей коже, ощущалось столько желания, что при первом же соприкосновении наших губ во мне высвободилась какая-то новая энергия. Вкус поцелуя увлек и удивил меня, хоть я никогда не сомневалась, что он будет прекрасен. Майер тоже смаковал меня – не спеша, как будто пробовал первую закуску на ужине из семи блюд. Как будто у него, черт возьми, были на меня большие планы.

Я совсем поплыла и запросто могла бы, выбросив из головы все на свете, отдаться ему прямо там, под деревом.

Та часть меня, которая тогда вырвалась на свободу, до сих пор клокотала, несмотря на все мои попытки утопить ее в различных напитках, полученных путем сбраживания яблочного сока. Сначала предложив Майеру поцеловаться, а потом потеряв над собой контроль, я выдала себя с потрохами. Кто угодно понял бы, что репетиция тут совершенно ни при чем.

Ну а потом фермер-гном заставил нас подняться на очередной холм и вывел на поляну, заставленную длинными деревянными столами, за которыми сидели люди с озадаченными лицами – человек шестьдесят.

Оказалось, Эйбл и его жена Бетти празднуют пятидесятилетний юбилей свадьбы. Бетти родом с соседней фермы, из семьи Старфелдов. Когда-то они с Ларсенами были заклятыми врагами, прямо как Монтекки и Капулетти. К счастью, эта любовная история окончилась благополучно. Семейства со временем помирились и зажили в ладу друг с другом, а также с обитателями окрестных ферм. Сегодня все они внесли свою лепту в праздничное меню.

Эйбл представил нас как «заблудившуюся парочку, которая обжималась в саду». Все закивали, вполне удовлетворенные этим определением – по-видимому, нисколько их не удивившим. Мне предложили яблочного пива, и я из вежливости согласилась.

Подозреваю, что это был яблочный сидр, смешанный с обычным пивом. В любом случае теперь это один из моих любимых напитков. Еще меня угостили бокальчиком (ну или парой бокальчиков) яблочно-ромового коктейля с палочкой корицы и ободком из карамели и сахара. Красотища! Обожаю такое!

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

Я морщусь, прикидывая, как давно я уже стою в зависшем состоянии.

– Секундочку! – кричу я.

– Фарли, это я, – говорит Май через дверь.

Кровь начинает циркулировать по венам с бешеной скоростью, я в панике ищу путь к бегству. Все это время я старалась не смотреть Майеру в глаза, делая вид, что ужасно увлечена рассказом об истории фермы, экскурсией по огромному дому и дегустацией продуктов, которыми уставлен стол.

Тем не менее я чувствовала на себе его взгляд. На какую бы часть моего тела он ни посмотрел, мне казалось, что он ко мне прикоснулся. Я не ожидала от себя такой глупой реакции на этого, нового для меня, Майера и от смущения готова провалиться сквозь землю. Он наверняка это заметил по тому, как активно я поглощала напитки и болтала со всеми, кроме него.

– Поговорим через дверь? – спрашивает Майер.

Я благодарно вздыхаю.

– Хорошо.

– Ты как? Я принес тебе поесть.

– Черт! Который час? Мы ведь должны забрать Хейзл! – спохватываюсь я.

– Спокойно. Я уже позвонил Мариссе, она ее заберет. Я не пил, так что могу сесть за руль… когда захочешь. Или останемся здесь, немного расслабимся.

– А… ладно. То есть… хм… здорово…

Боже мой! Если сейчас меня послушать, то не поверишь, что я артистка разговорного жанра.

– Джонс? Извини меня, ладно? Я не должен был так зацикливаться на этом свидании, чтобы оно непременно состоялось, не должен был таскать тебя по холмам. Из-за того, что больше ничего у нас сегодня не получилось, ты почувствовала себя вынужденной меня поцеловать. Давай просто… обнулим эту попытку.

Я со стоном отрываю голову от двери.

– Нет, Майер, погоди. – Я дергаю ручку слишком резко. Он теряет равновесие, потому что стоял, опершись о филенку с другой стороны. – Ой! – вскрикиваю я, ткнувшись лицом ему в грудь.

– Еще раз извини. – Майер делает шаг назад, держа в поднятой руке тарелку с едой.

– Это ты меня извини. Напрасно я сказала, что свидание не удалось и что ты, если хочешь исправить положение, должен меня поцеловать.

Я неправильно поступила, сначала надавив на тебя, а потом…

Господи, я чувствую, как краснею! На сцене, перед полным залом, я способна изображать секс по-собачьи, а теперь заливаюсь краской из-за какого-то поцелуя?!

– Поцелуй, кстати, был очень даже неплох, – слишком быстро, почти без пауз между словами выпаливаю я. Причем было действительно хорошо, и Майер тоже получил удовольствие – я это почувствовала.

Широкая улыбка озаряет его лицо, заставляя меня поднять глаза.

– Поцелуй был обалденный, Фи, – говорит он.

Его взгляд останавливается на моих губах и горячеет. Чтобы не дать себе воспользоваться этим моментом под влиянием выпитого, я торопливо говорю «спасибо» и подрагивающей рукой беру тарелку с закусками. Мы возвращаемся на поляну, где пахнет барбекю и пирогами.

Кое-кто из гостей уже узнал Майера. Боковым зрением вижу, что один из внуков Эйбла и Бетти щелкает нас на телефон.

– Май, тот парень тебя сфотографировал, – тихо говорю я, когда мы садимся на наши места в конце стола.

– Его скорее ты интересуешь.

– Не может быть.

– Еще как может. Он говорил о тебе – я слышал.

Не переставая улыбаться, Майер хмурит брови. Похоже, его удивляет моя непонятливость. Я так растерянна, что даже не знаю, радоваться мне или сердиться. Не сумев ничего ответить, решаю сосредоточиться на еде, чтобы не выкинуть какую-нибудь глупость.

Вокруг все начинают чокаться, веселый звон нарастает. Эйбл, раскрасневшийся от съеденного и выпитого, подходит к нам и, поднеся свой бокал к бокалу Майера, просит:

– Расскажите нам, как вы познакомились.

– Да-да! Давайте! Мы все хотим послушать! – присоединяются гости.

– Ну зачем же? – говорит Майер, окинув взглядом толпу. – Герои сегодняшнего дня – вы с Бетти…

– Ерунда, – прерывает его Эйбл. – Нашу историю все и так уже знают. Выкладывайте свою.

Я быстро дожевываю кусок пирога и кладу руку Майеру на плечо.

– Если не возражаешь, Май, я могу рассказать. У меня получается лучше.

Он выдыхает и, кивнув, смотрит на меня с благодарностью.

– Ладно, тогда вставайте, чтобы мы все вас видели, – трубит Эйбл.

Майер, стиснув челюсти, поднимается со скамьи и протягивает мне руку. Я тоже встаю и начинаю говорить. Он смотрит на меня, не отрываясь. Прижатая к нему вплотную, я чувствую тяжесть его взгляда и прикосновение его ладони к моему бедру. Сейчас мне не до сочинительства. Я рассказываю все, как было, только с некоторыми преувеличениями. «Так я поняла, что очаровала его и он никогда от меня не отделается», или: «Поначалу он вел себя со мной как сноб, но совершенно случайно – разумеется! – приходил на мои выступления все чаще и чаще». При помощи подобных фразочек я выдаю начало нашей дружбы за начало любви.

Когда я заканчиваю, все принимаются настойчиво постукивать ложечками по бокалам. Мы с Майером догадываемся, чего от нас хотят. Он сердито хмурится, а я привстаю на цыпочки и чмокаю его в губы, которые при этом самую малость смягчаются – ровно настолько, насколько нужно, чтобы нас оставили в покое.

– Спасибо, – шепчет он мне на ухо.

– Всегда к твоим услугам.

– А я – к твоим.

Глава 14

«Если никто не жалуется, это еще не значит, что все парашюты в полном порядке».

Бенни Хилл

Восемнадцать месяцев назад

Фарли

Атмосфера в зале накалена до предела. Ни за одним из многочисленных столиков нет свободного места. Люди трутся друг о друга плечами. В спертом воздухе чувствуется запах табачного дыма, хотя официально здесь не курят уже несколько десятилетий. Кто-то кого-то толкнул, тот упал на своего соседа и так далее по цепочке. Звякнула разбитая бутылка. «Где этот парень? Чтоб его! Верните деньги!» – доносится со всех сторон.

– Майер, может, я уже выйду? Пока клуб не взорвался…

– Нет. Твид должен выйти первым и разогреть зал. Это не твоя задача.

Да, черт возьми, не моя. Но Твида нет. Он опаздывает уже на полчаса. Дело происходит не где-нибудь, а в Лас-Вегасе. Меня впервые пригласили на платный концерт за пределами штата. Люди купили билеты, чтобы увидеть нескольких комиков, а не меня одну. Ведущий прибегает за сцену и, отыскав нас глазами, морщится.

– Ребята, у нас проблемка.

– Где этот сопляк, Ральф? – рявкает Майер.

Я едва не закатываю глаза: Твид на пару лет меня старше. И выглядит, кстати, весьма недурно. Этакая хипстерская версия Шерлока Холмса, по шею в татуировках. Основной материал его выступлений – шутки над своей внешностью и над тем, как люди на нее реагируют. Для разогрева самое то. Незамысловато, но внимание привлекает.

– Он не справится. На него напал мандраж, – отвечает Ральф, и я зажмуриваюсь, боясь, что Майер сейчас порвет его на кусочки.

– То есть он нервничает?

– Да.

– Вы говорите мне, что он, черт бы его побрал, нервничает?

– Майер, я все понимаю. Твид всегда держался круто. Был как танк. Внешне. Правда, тот материал, который я вам посылал, отснят на более камерных мероприятиях, чем сегодняшнее. Но мне казалось, он готов…

– Так он, значит, не может справиться с нервами?

– Пришел «с блевотиной на свитере».

Узнав цитату из песни Эминема, я радостно подхватываю:

– «Мамино спагетти»!

Майер закрывает глаза и медленно, на три счета, выдыхает через нос, а потом так же вдыхает.

– Май, а может, ты выйдешь вместо Твида? – предлагаю я.

Его глаза распахиваются и испепеляюще смотрят на меня сверху вниз.

Я всегда на полном серьезе думала, что с высоким мужчиной ужасно неудобно целоваться. И у тебя, и у него должна постоянно болеть шея, отчего, наверное, хочется как можно скорее перейти, так сказать, к следующему этапу. Но сейчас, когда надо мной нависает Майер с его ростом в шесть футов два дюйма[8], меня так и тянет ободряюще приподнять ему голову поцелуем в подбородок. Ведь его воинственная гримаса кажется скорее испуганной, чем злой.

– Хотя нет, извини. Я сама выйду, – говорю я.

– Как? Неужели вы тоже не можете справиться с нервами? – ехидничает Ральф.

У барной стойки завязывается очередная потасовка, но дерущихся быстро разнимают. На несколько секунд я отвлеклась от лица Майера и пропустила тот момент, когда он принял решение. Теперь он в упор смотрит сначала на Ральфа, потом на меня и, задев нас плечами, выходит на сцену.

В зале начинается шушуканье:

– А это не… Как там его?

– Погоди… Я его где-то видел.

– Это не он был на том шоу, где все импровизировали?

– Кажется, его показывали на «Нетфликсе»!

– Ага, а сейчас он вроде бы пишет сценарий для сериала про папаш-жиголо.

– Ничего себе! Надо снять видео!

Шепот пробегает по залу, как волна, потом раздаются оглушительные аплодисменты и приветственные крики.

А у Майера такой вид, будто он сейчас упадет замертво. Улыбнувшись побелевшими губами, он дрожащим голосом произносит:

– П-привет… Как вы все поживаете?

Вот так номер!

У него боязнь сцены!

Он прячет руки в карманы, чтобы не было видно, как они трясутся, смотрит на микрофон и беззвучно сглатывает.

Что же я наделала! Надо идти на выручку!

Такое ощущение, будто я вижу это не наяву. Сердце в груди противно екает.

– Сегодня у нас произошла небольшая путаница, и ребята за сценой попросили меня немного с вами поболтать. Честно говоря, я уже несколько лет этим не занимался.

Хорошо. По крайней мере Майер говорит голосом, похожим на его собственный. Однако по-прежнему не отрываясь смотрит на микрофон.

– Когда твоя жизнь кардинально меняется, это всегда… напряжно, правда? Раньше я часто выходил на сцену, и ваш смех, ваша поддержка давали мне все, что я хотел. А потом у меня родилась дочь, и остались мы с ней вдвоем. Просыпаясь по утрам, я мог рассчитывать только на себя и свои силы. Любой родитель вам подтвердит: дети не помогут тебе самоутвердиться. Наоборот, они постоянно унижают тебя в твоих же собственных глазах. В какой-то момент ты можешь подумать: «Ура! Наконец-то я начинаю что-то понимать», а уже через пару секунд до тебя доходит: «Да ни фига я не понимаю!» – Кто-то в зале нервно усмехается. – В результате, вместо того чтобы выходить к вам и шутить над собой, над друзьями или над суетностью жизни, я вынужден посещать психотерапевта.

Слава богу, люди начинают улыбаться. Кое-где слышны короткие трели смеха.

– Нет, правда! – Майер поднимает глаза; похоже, он чувствует себя немного увереннее. – Думаю, нам всем не мешает почаще ходить к психотерапевтам и побольше говорить об этом. Психотерапия – как кофе по утрам, чувствуешь себя лучше и бодрей. Избавляешься от дерьма и перестаешь гавкать на окружающих.

Воздух в зале вибрирует от теплого непринужденного смеха. Майер выдыхает в микрофон:

– В связи с вышесказанным прошу вас поприветствовать девушку, которая будет вашим психотерапевтом на сегодняшний вечер, – Фарли Джонс!

Майер поворачивается ко мне и, натянуто улыбаясь, хлопает в ладоши. Как только я появляюсь, он исчезает за кулисами.

Уйдя со сцены, я мгновенно стираю с лица улыбку, хотя аплодисменты еще не стихли.

– В чем дело? Все же классно! Ты супер! – удивляется Ральф.

– Где Майер? – отрывисто спрашиваю я.

– Так он… уже ушел, по-моему.

Черт! Я хватаюсь за телефон и топаю к выходу, игнорируя поздравления и комплименты в свой адрес. Майер сразу берет трубку.

– Алло. Я… я сейчас вернусь. Извини, что ушел.

– Нет, – говорю я, – не возвращайся. Лучше я приду к тебе. Ты где – в гостинице?

– Да, – с облегчением вздыхает он.

– Майер, прости, что так вышло.

– Не извиняйся, Джонс. – По его голосу я понимаю, что он до сих пор не пришел в себя.

Тошнотворный холодок в желудке усиливается. Я испытываю отвращение к себе – чувство, которое посещает меня нечасто и которое я обычно подавляю, но сейчас почему-то не получается.

– Встретимся в баре отеля? – спрашиваю я.

– Конечно. Сейчас спущусь.

Когда я вхожу, Майер стоит перед пустым бокалом, ритмично постукивая кулаком по барной стойке. Он не идет мне навстречу и не машет рукой. Когда я останавливаюсь перед ним, он только поднимает глаза – покрасневшие, с темными кругами.

– Майер, я… Мне так жаль, что я тебя заставила…

Я много раз влипала в неприятности из-за своего длинного языка и отсутствия тормозов. Но до сих пор я создавала проблемы только себе, а не своим друзьям.

Вздохнув, Майер выдвигает мне стул. Я сажусь.

– Джонс, это я должен перед тобой извиниться. Я наверняка сбил людям весь настрой, так что тебе потом было трудно их расшевелить. От меня требовалось всего ничего – протянуть несколько минут, а я даже этого не смог. Пожаловался на тяготы жизни одинокого отца и свалил. Жесть! – Бармен ставит перед ним новый бокал. Он делает глоток и, кивнув мне, продолжает: – А Ральф, кстати, звонил. Сказал, что ты выступила потрясающе. Будешь, как обычно, что-нибудь кисленькое? – Майер лениво моргает, причем его глаза смотрят не совсем в одну сторону: похоже, он уже немало выпил.

Я беру меню, тычу пальцем в первый попавшийся коктейль и, дождавшись, когда бармен уйдет, спрашиваю:

– Хочешь поговорить о том, что произошло? Давно это у тебя началось?

Глубоко вздохнув, Майер обхватывает наполовину опустошенный бокал обеими большими ладонями. Обычно он так не пьет. Я привыкла видеть его уверенным и сдержанным.

– Не знаю. Наверное, это какая-то форма посттравматического стрессового расстройства. Доктор Дейл видит причину в том, что первые пару лет после рождения Хейзл я жил чересчур изолированно. – Майер проводит рукой по щетине и допивает виски. – По-другому я тогда не мог. Я был совершенно не готов заниматься ребенком. Черт! Стыдно говорить, но я думал, что буду брать ее к себе иногда на какое-то время, а оказалось… Я постоянно боялся, что все делаю неправильно, и из-за меня она развивается как-то не так, как должна. Ведь сама-то она была такая замечательная, такая красивая, и я любил ее… Ну а потом вдруг выяснилось, что она не слышит. Вместе с ней мне пришлось выучить новый язык. Я не понимал, насколько замкнуто мы с ней живем. Думал, я работаю, значит, все в порядке. Последнее время я только писал и почти никуда не выходил, потому что никому не мог доверить Хейзл.

– Майер, к такому никто никогда не бывает готов. Ты ни в чем не виноват.

– Сейчас я и сам это понимаю, Джонс, но тогда был на грани отчаяния. Где взять хороший материал для стендапа, я не знал. Истории, которые я мог писать, опираясь на собственный опыт, пожалуй, несли в себе больше смысла, чем простые шутки, однако годились скорее для сериалов, чем для сцены. Тем не менее я попытался вернуться в профессию. И не смог. Как комик я даже не развалился на куски, – я просто исчез. Я возненавидел эти рожи и этот шум. Внимание посторонних людей больше меня не радовало. Конечно, я по-прежнему люблю смех, люблю юмор. Но я не хочу выходить на сцену и шутить о том, как тяжело быть отцом. Я мог бы рассказать, какие потрясающие ощущения я испытывал, когда Хейзл улыбалась или узнавала что-нибудь новое. Однако в стендапе это неуместно, а для историй про секс у меня с некоторых пор слишком мало материала. – Мрачно усмехнувшись, Майер закинул в рот кусочки льда из бокала и прожевал их. – Так что теперь я пишу. И меня все устраивает. Порой я испытываю некоторую нехватку адреналина, но это бывает редко, Фи, и не меняет главного: на сцене мне неуютно. Понятия не имею, почему так стало. Кстати, не понимать себя – это тоже сомнительное удовольствие. Раньше я считал себя чуть ли не умнее всех. Черт возьми! Наверное, потому мне и нравилось блистать остроумием перед полным залом. Теперь я оцениваю себя реалистичнее.

По моей щеке скатывается слеза. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не дотронуться до Майера.

– Человеческий мозг – та еще штуковина, сам черт ногу сломит. Я, например, когда куда-нибудь еду, в девяноста девяти процентах случаев не понимаю, как мне удается добраться до места. Голова каким-то образом справляется с задачей, даже если я думаю о чем-то совершенно постороннем. Остается лишь удивляться: «Офигеть! Как я здесь очутилась?» Наверное, и у тебя что-то подобное.

Майер страдальчески вздыхает.

– О боже! Давай сейчас не будем говорить о том, как ты водишь. Это еще один мой кошмар.

– Май, извини еще раз. Ты простишь меня?

– Хватит. – Он поднимает руку и пытается улыбнуться. – Уже простил.

Но мне все равно неспокойно: даже живот крутит от чувства вины.

– А как же ты работаешь со мной? Это тебе тоже тяжело?

Если бы я больше не могла выступать…

Майер поворачивается ко мне. На его нижней губе поблескивает капля – то ли виски, то ли растаявшего льда.

– Как ни странно, не тяжело. Нисколько.

Больше он ничего не говорит. Решив на него не давить, я просто спрашиваю:

– Хочешь напиться?

Майер устало пожимает плечами.

– Черт возьми, почему бы и нет?

Глава 15

«Если любовь – это сокровище, то смех – ключ к нему».

Яков Смирнов

Сейчас

Майер

Когда я был ребенком, моя мама каждый год жаловалась на то, как быстро пролетает зимний праздничный сезон. Мол, дни становятся короче обычного, да к тому же холод… В Огайо было, надо полагать, похолоднее, чем в Калифорнии, но и здесь я чувствую какие-то отголоски того ощущения.

Две недели после наших с Фарли приключений в яблоневом саду проносятся как молния. Занимались мы в основном бумажной работой и планированием, составили, в частности, расписание предгастрольных гастролей, то есть пробного автобусного турне.

На праздники я решил отвезти Хейзл в Огайо к моим родителям, сестре и племянникам. Для всех это было неожиданностью. Мама даже расплакалась от радости, когда я позвонил ей по видеосвязи. Зря я до сих пор никому не доверял ребенка. Родители давно выучили язык глухонемых и каждый год просили, чтобы я дал им возможность пообщаться с внучкой.

Они у меня вообще замечательные. В детстве я считался хлюпиком, но дома мне всегда было хорошо: я знал, что меня любят, что обо мне заботятся. Когда я решил заняться стендапом, родители меня поддержали, хотя и не совсем поняли это мое желание. С сестрой у меня раньше не было особо тесных отношений, однако с рождением Хейзл все изменилось. Теперь мы настолько близки, насколько это возможно, когда люди живут в разных штатах.

Тем не менее до сих пор я боялся надолго отпускать Хейзл от себя – даже к ним. Думаю, пора решиться. Это пойдет на пользу нам всем.

С Фарли намечено посещение футбольного матча, на котором нас будут фотографировать вместе. Впрочем, мы и без того неплохо справляемся с заданием. Нас уже обсуждают в интернете – благодаря яблокалипсису (слово придумала Фи, не стану присваивать себе лавры), а также нашей прогулке по торговому центру. Правда, я поставил себе задачу в тему не углубляться и пока успешно справляюсь. Как и Фарли. Во всяком случае, она не показывает мне никаких фотографий или заголовков.

Я вспоминаю о ней, и вес, который я жму, вдруг становится легче, хотя подход у меня уже не первый. Вернув штангу на стойку, я снимаю наушники и направляюсь в раздевалку. На ходу открываю «Фейстайм», нахожу там Фи и тычу на соединение. Зачем? Я ведь даже не придумал, что сказать! А говорить теперь придется: уже идут гудки.

Фарли появляется на экране с веселой улыбкой, но в ту же секунду слегка хмурится.

– Майер?! Привет. Я думала, это Хейзл.

– Ты всегда ждешь Хейзл, когда я тебе звоню?

– Если по видеосвязи, то да.

Резонно.

– О господи, Майер! Ты где? Зачем ты мне это показываешь?! – вопит Фарли.

Я оборачиваюсь и вижу нечто похожее на лягушку, которая встала на задние лапы, – голого пожилого мужчину с впадиной вместо зада. Ох, действительно, лучше туда не смотреть! Мужчина оборачивается, и Фарли орет еще громче – на всю раздевалку:

– Майер! Какого черта?!

– Извините, сэр, – говорю я мужчине и, схватив свои пожитки, выскакиваю за дверь.

Он и его собратья из племени голых пожилых мужчин провожают меня громкими ругательствами.

– Почему ты извиняешься перед ним?! Извинился бы лучше передо мной!

Я сажусь в машину, захлопываю дверь и не выдерживаю – начинаю хохотать. Не знаю, как долго я смеюсь, но под конец у меня болят ребра.

– Прости, Фи. Я как-то не подумал, – глядя в телефон, говорю я и вытираю слезу.

Фарли сидит, подперев подбородок обеими руками, и улыбается до ушей. Очевидно, она тоже здорово повеселилась.

– Все в порядке. Ты в курсе, что у тебя потрясающий смех?

– Да, слышал. – Только от нее. – Я, собственно, чего звоню-то: хотел пригласить тебя пообедать со мной и Хейзл перед завтрашним концертом.

– С удовольствием. Как раз покажу тебе кое-какой материал, – соглашается Фарли и воодушевленно вздыхает.

Обожаю, когда она такая.

– Отлично. Буду с нетерпением ждать. Тогда мы заедем за тобой в половине пятого? Хейз хочет пиццу.

Кто бы сомневался!

– Отлично. Буду с нетерпением ждать, – повторяет за мной Фи, и я невольно улыбаюсь; и сам не пойму, почему мне так нравится эта наша маленькая игра в попугаев.

Черт! Я все еще улыбаюсь, молча пялясь на экран.

– Отлично. Значит, до скорого, – спохватываюсь я, стерев улыбку.

Фарли машет мне.

– Пока.

Я убираю телефон и случайно останавливаю взгляд на своем отражении в зеркале заднего вида. «Возьми себя в руки, старик. Успокойся. Тебе же не шестнадцать лет».

Но рот опять растягивается в глупой улыбке. По дороге домой я без конца усмехаюсь, а въехав в гараж, смотрю в зеркало и вздыхаю: «Ну ты и влип!»

– Папа, всем все равно, в чем ты придешь на мой концерт. На тебя все равно никто смотреть не будет, – знаками говорит мне Хейзл, когда мы подходим к дому Фи.

Моя балерина уже облачилась в трико, но еще не совсем готова. Я даже не могу ей ответить, потому что руки заняты гелями, спреями и блестками. Я всего лишь поинтересовался, как ей мой галстук, а она, судя по выражению ее лица, сочла этот вопрос нелепым.

Перед выездом мы уже успели поспорить. Хотя я вполне в состоянии сам причесать и накрасить ее для выступления, она настаивает на помощи Фарли. Поэтому мы явились на час раньше, чем было запланировано.

Героиня сегодняшнего вечера – Хейзл, и я должен четко отделять все связанное с ней от нашей с Фарли истории. Увы, это у меня не получается. Мы уже много раз ходили вместе на школьные концерты и готовились к ним, но теперь привычные вещи воспринимаются по-новому. Атмосфера кажется по-особому заряженной.

Вот оно как бывает. Знаешь человека во всех подробностях: какое у него лицо, какая фигура, какие странности, что он любит, чего не любит. И вдруг комфортное спокойствие в ваших отношениях сменяется адреналиновыми всплесками. Саму Фарли я знаю давно, а теперь мне знаком еще и вкус ее поцелуя. Тот тихий стон, который она издала, когда наши губы разомкнулись, не перестает звучать у меня в голове. Из-за этого я, как никогда раньше, хочу узнавать о ней все больше и больше: какой еще она может быть, как еще может звучать ее голос.

Уловив боковым зрением движение, я поворачиваюсь к Хейзл, которая нетерпеливо мне машет.

– Папа! Идем!

Фарли открывает дверь и радостно улыбается. Я запинаюсь – будем считать, что из-за неровности бетонного пола, а вовсе не из-за того, какая Фи сегодня красивая. Ведь мы едем на обыкновенный школьный концерт, причем в пятый, десятый или черт знает который раз. Она наш лучший друг, и Хейзл ее любит.

Да, этот вечер посвящен моей дочери, и все же сегодняшний концерт значит для меня больше, чем все предыдущие. Я ловлю каждый момент, благодаря судьбу, Бога, вселенную, или чертова Уолта Диснея – в общем, того, кто сидит наверху и всем дирижирует, – за то, что однажды Фи ворвалась в мою жизнь так же решительно и с такими же неудобными последствиями, как дождь, который лил в тот день.

Фарли

Хейзл довольно сильно шлепает меня по бедру, и я ловлю в зеркале ее виноватую улыбку.

– Извини, я хотела, чтобы небольно… Но вы с папой сегодня оба тормозите.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, выпуская из рук ее жесткие от лака кудряшки.

– Он тоже постоянно зависает. Вот с таким тупым лицом.

Хейзл склоняет голову набок, скашивает глаза и растягивает приоткрытый рот в кривой улыбке. Я укоризненно хлопаю ее тыльной стороной ладони по плечу и смеюсь. Она перестает гримасничать и улыбается. Глаза у девочки отцовские – того же чистого голубого цвета, такие же пронзительные. В них невозможно долго смотреть, как невозможно долго держать в руках лед.

– У меня сейчас много работы, – объясняю я, отложив расческу, – а твой папа, как обычно, мне помогает. Жаль, что из-за этого он выглядит… – я делаю паузу, подбирая подходящее слово из языка глухонемых, – усталым.

– Нет, он не устал. Он какой-то дерганый.

– Ты же сказала, что он выглядит вот так! – Я копирую ее гримасу, и Хейзл смеется.

– А еще вы странно ведете себя друг с другом.

– Понятия не имею, о чем ты.

Ограничившись таким ответом, я опять беру расческу, чтобы чем-то занять руки.

– Я глухая, а не слепая, – парирует Хейзл.

Пытаюсь сделать строгое лицо и сжимаю губы, чтобы не рассмеяться, но все равно фыркаю.

– Нехорошо шутить такими вещами.

– Кто не рискует, тот не бывает смешным. Если бы так сказала ты, было бы плохо, а мне можно.

– Я пойду с ней, а ты займи нам места, – говорю я Майеру, когда мы входим в зал.

– Ладно, – улыбается он мне.

В последнее время он стал улыбаться гораздо чаще, чем раньше. Не удивлюсь, если у него даже лицо устает.

– Иди и задай всем жару! Ты хорошо потрудилась и теперь можешь получить удовольствие от своей работы. Я тобой горжусь. И люблю тебя.

Этими словами Майер всегда напутствует Хейзл перед концертом. Когда он произнес их в первый раз, мы нахмурились и переглянулись, а потом вопросительно посмотрели на него. Он объяснил, что так говорил ему отец перед каждым футбольным или бейсбольным матчем. «Я думал, и здесь годится», – сказал Май, пожав плечами.

– Я тоже люблю тебя, папа. И задам всем жару! – как всегда, смеется Хейзл.

Мы с ней идем за кулисы. Сначала подходим к учительнице, а потом проделываем собственный маленький ритуал.

– Я не слышу, зато вижу. Чувство – главное в искусстве, – синхронно жестикулируем мы.

Рифму невозможно передать ни ритмически, ни фонологически, но смысл этого маленького стишка сохраняется. Мы повторяем его с тех пор, когда Хейзл только начала заниматься танцами и боялась, что у нее ничего не получится. Я ей объяснила: «Все творческие люди волнуются, удастся ли им выразить то, что они чувствуют, при помощи движения, слова или кисти и красок. Никогда не знаешь, поймут ли тебя. Главное – вкладывать душу в то, что ты делаешь. Если тебе самой это нравится, значит, все в порядке». Не знаю, слышал ли Майер эти слова и согласен ли с ними. Но для меня и для Хейзл они, полагаю, верны.

Мы с ней машем друг другу, и я иду в зал, по инерции удерживая на лице улыбку. Вдруг где-то справа громко смеются.

– Привет! – окликает меня кто-то.

– Привет, – на ходу отвечаю я и, обернувшись, вижу мужчину, чье лицо мне смутно знакомо.

– Я всегда удивляюсь, когда смотрю, как вы проделываете эти штуки, – говорит он. – Кстати, я Пит. Отец Райли.

Продолжая вежливо улыбаться, я ищу глазами Майера.

– Просто не могу понять, как одно вяжется с другим, – продолжает Пит.

Пожалуй, я догадываюсь, что он имеет в виду. Я уже замечала, как он посматривает в мою сторону. К таким оценивающим взглядам мне не привыкать. Тем не менее я спрашиваю:

– О чем вы, Пит?

– Ну, вы часто приходите на детские мероприятия… С вашей девчушкой вы вся такая белая и пушистая. А со сцены жалуетесь, что мужчины не умеют говорить о сексе, и рассказываете про свой университетский опыт. Как вы приехали в колледж с багажом фантазий и презервативов, а перед выпуском уже могли написать целый ТРАХтат. Кстати, офигенно смешно.

– Это называется «шутка», Пит, – произношу я с нажимом.

Меня словно обожгли утюгом. Задето мое больное место. Ой, нет, только не здесь и не сейчас!

Этот человек, может быть, и не хочет меня обидеть. Просто он такой непосредственный. Однако меня совершенно не интересует, нравятся ли людям, которые здесь собрались, мои выступления, и не считает ли кто-нибудь, что такой женщине, как я, не место в жизни Хейзл.

– Как дела, милая? – раздается голос Майера, и я чувствую его руку на своей спине. Оборачиваюсь и вижу: он взглядом мечет в моего собеседника ножи. – Пит, Райли скоро выйдет на сцену. Ты все пропустишь.

Нашему дорогому Питу хоть бы что. Он даже не понимает, какую эмоциональную гранату дернул за кольцо.

– А, ладно. Еще увидимся, ребята, – говорит он с нарочито тупой улыбкой и машет нам.

Чтоб тебя скунс обрызгал!

Когда Пит уходит, Майер заглядывает мне в лицо.

– Какого дерьма он тебе наговорил?

– Ничего такого, чего бы я сама не думала, Май. Все в порядке. Он дурак, но обидеть меня не хотел.

– Хотел или не хотел, если все-таки обидел, то я разберусь.

– Нам сейчас больше нечем заняться? – спрашиваю я. Майер приподнимает бровь. – Все нормально, – говорю я, моргая.

Вспомнился стереоскоп, который я обожала в детстве. Как легко там сменялись картинки! Щелк – и следующий кадр. Вот бы и сейчас так же быстро переключиться с физиономии Пита на танцующую Хейзл!.. Я улыбаюсь.

– Ты знаешь, что у тебя чудесная улыбка? Даже когда она грустная, очень трудно сдержаться, чтобы не улыбнуться в ответ.

Мое сердце начинает так колотиться о ребра, будто исполняет соло ударных из песни Фила Коллинза. Я почти уверена, что все это слышат.

– Ну а зачем же сдерживаться? Улыбайся.

Майер кивает, описав подбородком дугу, и подходит ко мне еще ближе. Я говорю ему:

– Мне не приходило в голову, что тут могут спрашивать… про наши отношения. Или что кто-нибудь захочет нас сфотографировать.

Майер резко поднимает нахмуренное лицо.

– Не волнуйся, Фи, школа за этим следит. Здесь занимаются дети многих известных людей. Скандалы никому не нужны.

– А… Ну тогда ладно.

– Идем в зал?

– Ага.

Майер открывает и держит для меня дверь. Я вхожу в темное помещение, он сразу за мной. Мы идем к нашим местам бок о бок. Чувствуя его руку на своей спине, между лопаток, я пытаюсь внушить себе: «Он просто направляет меня. Это прикосновение имеет практический смысл и ни с каким иным намерением не связано. Разве что он хочет подкрепить нашу легенду. На случай если кто-нибудь смотрит».

Но в зале ничего не видно, освещена только сцена.

Никто не разглядит, как он поглаживает мои позвонки подушечками пальцев.

Никто не заметит, что, когда мы сели, его рука не легла на подлокотник. Она то и дело скользит по моим бедрам, а я, прислонившись к нему, грудью касаюсь его бицепса.

Даже если бы все смотрели в нашу сторону, никто бы не увидел, как Майер на меня взглянул, как улыбнулся и беззвучно проговорил «спасибо», когда я, растроганная до слез, аплодировала маленькому сольному выступлению Хейзл.

Или как он поцеловал меня в щеку, а я в последний момент повернулась, и его губы попали в уголок моего рта, как на них заблестела моя слезинка, и как он слизнул ее кончиком языка.

Никто не видел и не знал этого. Только мы.

Глава 16

«Если юмор работает, то это происходит потому, что он проливает свет на те чувства, которые люди уже испытывают. Он всегда должен исходить из чего-то настоящего».

Тина Фей

Сейчас

Фарли

Я совсем рехнулась.

Подошла так близко к успеху, как не подходила еще никогда, и стою истуканом, не в состоянии выдавить из себя ни шутки.

Каждый раз, когда я пытаюсь что-нибудь придумать, мысль перескакивает на Майера. Вспоминаю, например, каким он был в День благодарения. Мы с Мариссой пришли на ужин к нему и Хейзл. Позвонили в дверь, но в теплом праздничном доме так громко играла музыка, что звонок потонул в грохоте и шуме. Обычно у Майера тихо. Я думала, это естественно, если живешь с человеком, который не слышит. А тут вдруг такая неожиданность. Мы с Мариссой вошли сами и обнаружили хозяев дома танцующими на кухне. Но еще примечательнее то, что, увидев наши удивленно вытянутые лица, Майер нисколько не смутился.

Он был в простой черной футболке, через плечо висело полотенце, изо рта торчала зубочистка. Увидев нас, Май как ни в чем не бывало продолжил петь в шприц для индейки, как в микрофон.

Зацепившись за это воспоминание, я начинаю сочинять шутку, связанную с едой, но отвлекаюсь, думая о том, как напрягались мускулы на руках Майера, когда он резал лук, сельдерей и яблоки, чтобы начинить ими птицу. Или как он разговаривал, перекатывая зубочистку из одного угла рта в другой. Или как стоял позади меня возле раковины и держал мои руки, когда я пыталась почистить картошку. «Нужно правильно выбрать угол нажима, и тогда пойдет легко».

Я хочу пошутить о том, что мужчины ничем не лучше маленьких детей, – а перед глазами возникает серьезное лицо Майера, подскочившего ко мне в тот момент, когда я, сделав неловкое движение, обожгла запястье о конфорку. До сих пор ощущаю, как он подул на больное место и как бережно, едва касаясь моей кожи, наклеил пластырь.

Наконец я нахожу то, с чем могу работать; в основе лежат крупицы, взятые из жизни. Я развиваю эти мотивы, опираясь на свои наблюдения за человеческими отношениями. Взять хотя бы пассаж о том, что хорошее настроение партнера или друга часто нас настораживает. На эту мысль меня натолкнула Марисса: она заметила, что Майер стал смотреть на меня по-новому, и не на шутку встревожилась. Стоит ему приобнять меня или лишний раз улыбнуться, она выглядывает из-за его плеча и, скривив физиономию, беззвучно шевелит губами: «Какого черта?!» Конечно, Марисса не подозревает Майера ни в чем плохом. Максимум в том, что он хочет зайти дальше, чем предполагает наша договоренность. И тем не менее.

Я думаю о нормальных, не фиктивных отношениях. Часто, если наша вторая половина проявляет к нам повышенное внимание, мы подозреваем, что это неспроста. Вдруг он собирается предложить анальный секс или поездку к своим родителям? Или завел кредитную карту и уже наделал долгов?

Еще никогда шутки не давались мне так тяжело. Когда работаешь на поверхности, бывает гораздо легче. А сейчас я чувствую себя кладоискателем: копнешь чуть глубже, чем надо, или чуть правее – найдешь какую-нибудь гадость вместо сокровища.

Пока я только-только нащупала интересный мотив и начинаю его раскручивать.

Наступил день того самого футбольного матча – первого мероприятия, на котором Кара, Шона и я должны засветиться втроем, прежде чем отправиться в предгастрольное турне. Я прилетела накануне, ожидая, что ночь будет бурной: три женщины с потрясающим чувством юмора пойдут покорять Сан-Франциско. А в итоге оказалась одна в гостиничном номере и в семь часов вечера уже спала. Шона была с Тайсоном, Кара – дома. Майер не решился надолго оставлять Хейзл (ведь турне еще даже не началось) и прилетел утром.

Когда он, выдыхая клубы пара, выходит из такси на декабрьский воздух, его суровая физиономия напоминает морду сердитого дракона, которого заставили выползти из логова.

– Попался недружелюбный водитель? – кричу я и глупо усмехаюсь, видя, как меняется его лицо.

Всего несколько широких шагов, и он прямо передо мной.

– Наоборот. Она, таксистка, была чересчур дружелюбна. Не замолкала ни на минуту. Мы сделали селфи, и она начала рассказывать мне про свою племянницу Уиллоу, студентку Калифорнийского универа, и про парня этой племянницы – молодого человека по фамилии Уолдорф, у которого она однажды спросила, какой у него любимый салат. Мне пришлось над этим смеяться, Фи. – Майер устало роняет голову, я фыркаю. – Всю дорогу Марсия (так зовут таксистку) строила мне глазки через зеркало, вместо того чтобы смотреть на дорогу. Ее брат Рауль (отец Уиллоу, если желаешь знать) намерен жениться в четвертый раз, и я выслушал все, что Марсия думает по этому поводу.

– Ну ты и натерпелся, бедняга! – говорю я, улыбаясь так, что в глазах становится мутно.

Майер тоже улыбается, не отрывая взгляда от моего лица.

– Да уж, кошмар. Такое ощущение, будто в меня влили яд. Хуже этого мог быть только разговор о погоде, – говорит он, и его улыбка становится шире.

– Ах, какой же ты засранец! – Я слегка толкаю его в грудь. – Наверняка ты все-таки был вежлив с этой болтушкой.

– Конечно. Хотя потребовались титанические усилия. Я устал и проголодался.

Майер берет мою руку и галантно целует, прежде чем без дальнейших церемоний прижать меня к себе.

Мы обедаем на открытой террасе. От нас самих и наших напитков идет пар, но солнце светит ярко. Пользуясь этим, я надеваю солнечные очки, чтобы удобнее было разглядывать Майера. Он сидит, непринужденно раздвинув колени и положив левую руку на крепкое бедро. Щеки порозовели от мороза. Он тоже в очках, и, когда он подносит ко рту бокал, они запотевают. Все это производит недвусмысленное впечатление, которое усиливается неожиданным финтом: Май хватает мой стул за ножку и прямо вместе со мной подтаскивает к себе, на свою сторону маленького столика. Я обхватываю Майера за торс, упираюсь ладонью ему в грудь – разумеется, только для того, чтобы не упасть, а не для того, чтобы ощутить твердость его мышц. Он обнимает меня за плечи, целует в висок и шепчет мне на ухо: «Одиннадцать часов. Фотографы». Я поднимаю глаза и вижу машину, из-за которой выглядывают двое с камерами.

Некоторое время мы сидим, подставив солнцу лица в темных очках и переплетя руки, как виноградные лозы.

В какой-то момент я вдруг замечаю, насколько это стало комфортно для меня – прикасаться к Майеру. По телу по-прежнему пробегает легкая дрожь, но она приятная, как будто после холодного воздуха погружаешься в теплую воду, или наоборот: жарким днем ныряешь в прохладное освежающее море.

На матче я сижу между Шоной и Майером, с другой стороны от него сидит Кара. Он принес для меня майку «Сан-Франциско Форти-Найнерс» и сам надел такую же. Следить за игрой оказалось на удивление интересно. За несколько минут я так втянулась, что начала кричать вместе со всеми. Подбирать слова не нужно. Есть несколько фраз, которые подходят почти для всех ситуаций. Самая универсальная – «Давай!».

Присутствие Кары и Шоны поначалу немного меня напрягало. Не буду врать: я до сих пор постоянно стараюсь производить на них впечатление, хотя мое участие в их турне – дело уже решенное.

Вообще-то в обычной жизни комики очень часто оказываются несмешными. Они не расточают свое остроумие, а берегут его для сцены. Я не раз встречала таких, и от этого мое отношение к ним не становилось хуже, если они мастера своего дела. Мы ведь, в конце концов, не судим о писателе по эсэмэскам или постам в Инстаграме и не ждем от актера перевоплощений, когда он не стоит на сцене или на съемочной площадке.

Но Кара и Шона веселые и общительные от природы. Многие даже сказали бы, что у них язык без костей; меня, наоборот, такая непосредственность обезоруживает.

Шона рассказала о том, как переспала с Тайсоном на первом же свидании, а Кара призналась, что планировала комфортную жизнь со своим мужем, выпускником Массачусетского технологического, и вовсе не мечтала о роли главного добытчика в семье, тем более о том, чтобы ради заработка болтать обо всяких тошнотворных вещах. По-моему, они обе очень любят своих мужчин и именно поэтому без конца шутят об отношениях с ними, выставляя в смешном свете в первую очередь самих себя.

От некоторых замечаний Майер краснеет; Кара с Шоной замечают это и продолжают беспощадно гнуть свою линию.

– Честно говоря, я всегда считала себя шлюхой и думала, что мне будет этого не хватать. Но тот мультиоргазм, который был у нас с Тайсоном в первый же раз, заставил меня пересмотреть стандарты. Теперь мне уже не хочется, так сказать, играть на бирже, – говорит Шона.

– Ну и хорошо. Я тоже всем довольна, кроме одного: из-за того что я теперь зарабатываю деньги, мой уже не шлепает меня так сильно, как раньше. А чего-то рискованного вообще пробовать не хочет, – горестно вздыхает Кара. Я начинаю ржать, а Майер кашляет, поперхнувшись кренделем. Я хлопаю его по спине, видя, что он продолжает надрываться – даже слезы выступили на глазах. Кара, обиженно выпятив губу, продолжает: – Хоть бы придушил меня немножечко!

В этой обстановке мне совсем не трудно вести себя с Майером как со своим парнем. Я прикасаюсь к нему спокойно, без необходимости преодолевать смущение при помощи путаных внутренних монологов.

Наверное, дело в том, что от сегодняшнего мероприятия никто ничего особенного не ждет. К тому же почти у всех болельщиков в руках фотоаппараты и телефоны. Если кто-то и снимает не игру, а меня, то вычислить этих людей невозможно. Незаметно для себя самой я похлопываю Майера по мускулистому бедру, а когда смеюсь, зажмурив глаза, то прислоняюсь к его крепкому плечу. После того как наши забивают гол, мы все встаем, я несколько раз подпрыгиваю и натыкаюсь на Майера ляжкой. А сидя рядом со мной, он то и дело целует меня в макушку и прижимает спиной к своей груди, как на нашем первом свидании в кинотеатре под открытым небом. Иногда он опускает подбородок мне на голову, и тогда мне кажется, что, если бы он не прижимал меня, я бы улетела, как воздушный шарик.

Чем закончился матч, я даже не поняла. Все мое внимание было поглощено одним ощущением: стоя на пороге вероятной профессиональной катастрофы, я чувствую себя самой успешной женщиной на земле.

Выходя со стадиона, я одной рукой опираюсь на руку Майера, а пальцем другой держусь за петлю на его поясе.

Мы с Карой и Шоной договариваемся встретиться вечером: посидим где-нибудь втроем, а потом у них обеих свои планы. Когда они уходят, Майер, нахмурившись, спрашивает:

– Ты точно не хочешь, чтобы я остался? Марисса сегодня ночует у нас, и Хейзл все равно будет уже спать, когда я приеду. Так что ничего страшного не случится, если я немного задержусь и прилечу только к утру.

Вопрос вполне невинный, к тому же на лице Майера написана явная неуверенность. Тем не менее я думаю: «А вдруг он имел в виду не просто остаться, а остаться со мной… то есть на ночь…»

– Э-э… – растерянно произношу я.

– Я мог бы помочь… в плане общения, – уточняет он, кашлянув, и скрещивает руки на груди. – Ну и с новым материалом для номера, если хочешь.

– А… Хорошо. То есть нет, спасибо, все нормально. Коммуникативная смазка мне не понадобится.

Вот это ты ляпнула, Фи! Хорошо еще, что не сказала: «Все будет отлично, я и так уже мокренькая», – или еще какую-нибудь глупость в этом роде.

– Поработать над материалом мы успеем, а насчет сегодняшнего вечера вообще не беспокойся. Я совсем не против небольшого девичника, – добавляю я, пожав плечами.

Марисса и Майер – конечно, мои самые близкие друзья, но Кару с Шоной я воспринимаю как коллег и приятельниц. Встреча с ними – не то, из-за чего я бы стала волноваться.

Криво улыбнувшись, Майер смотрит в телефон.

– Ладно. Тогда «Убер» приедет через две минуты.

– А тебе разве не надо забрать вещи из гостиницы?

– Надо. Я добавил остановку. Подумал, что мы с тобой вместе вернемся в отель, а уже оттуда я поеду в аэропорт.

Я жалею о том, что не попросила его остаться, только не знаю, как теперь отыграть назад.

– Отлично… А может, ты успеешь поесть? Начали бы обсуждать материал…

В ответ на эту беспомощную попытку Майер лишь морщится, как бы извиняясь, и даже не отрывает глаз от телефона. Прежде чем он что-нибудь скажет, я сама говорю:

– Хотя нет, не бери в голову… Если честно, я так напихалась начос, что желудок мне еще отомстит.

Машина подъезжает. Поездка в гостиницу – гораздо более короткая, чем хотелось бы – проходит в той напряженной, гнетущей тишине, которой нам в последнее время удавалось избегать.

Вот мы уже стоим перед отелем. У Майера под скулами выступили желваки. Обе руки он сунул в карманы.

– Точно не хочешь, чтобы я остался хотя бы ненадолго? Могу улететь позже. Рано утром будет еще один рейс.

Из вежливости я на автомате отвечаю:

– Спасибо, не хочу отвлекать тебя от Хейзл. Все хорошо.

Это был шанс, а я его продула. Опять.

Майер кивает, мы оба входим в гостиницу через вращающуюся дверь. Он резко останавливается, и я, ойкнув, натыкаюсь животом на его задницу, прежде чем он успевает ко мне повернуться.

– Может, нам все-таки нужно поговорить? Об этом… – Май показывает пальцем на меня, потом на себя и так несколько раз. – Я не… – Его тяжелый вздох колышет прядь волос у меня на лбу. – Я не форсирую события? В свое время я сказал тебе, что предпочел бы, чтобы инициатива была в твоих руках… Я не слишком расслабился? Ты ведь дашь мне знать, если я причиню тебе какой-то дискомфорт? Пожалуйста, Фи!

В голосе Майера ощущается болезненность, и мне тяжело это слышать. Тяжело от того, что я не могу выразить свои чувства, не нахожу слов. То странное ощущение, которое я испытываю, проникло во все, даже в мою работу. Раньше было проще. Я не делилась с Майером только самым потаенным, а обо всем другом мы могли говорить свободно.

– Май…

Когда мы пили вместе, у меня был шанс все ему высказать как будто бы под действием алкоголя. Но даже тогда я струсила и не воспользовалась удобным предлогом.

Однако нельзя вести себя по-старому и ждать нового результата. Я не позволю другу мучиться, тем более что он этого совершенно не заслуживает, и я его люблю.

– Майер, – говорю я и беру его за руку, – мне все это нравится. Даже очень. Наверное, больше, чем надо бы. Потому что это меня отвлекает. По-моему, мы ведем себя естественно и нам хорошо, разве нет?

Прежде чем посмотреть на Майера, я на секунду прикрываю глаза. Мне так хочется увидеть на его лице облегчение, но оно становится только более напряженным.

– Можно я опять тебя поцелую? – спрашивает он наконец.

– Да.

И мы целуемся. Вокруг люди с телефонами, однако я почему-то не сомневаюсь, что Майер делает это для меня и для себя. Наверное, дело в простом, чисто физическом влечении, а не в настоящем чувстве с его стороны, но и показуха сейчас ни при чем.

Май держит себя в руках, и хорошо: я могла бы не выдержать и запустить руку ему под рубашку, наплевав на то, что мы стоим в вестибюле гостиницы.

Он улыбается, все еще касаясь своими губами моих, наши языки задевают друг друга. Я издаю тихий радостный возглас, и этот короткий звук значит для меня очень многое.

Когда мы разъединяемся, Майер пытается, но не может подавить улыбку. Такси сигналит.

– Поезжай, – говорю я, улыбаясь в ответ.

Теперь мне гораздо спокойнее. Напряжение спало, несмотря на то что радость заполнила все мое тело и вот-вот просочится сквозь кожу.

– Ладно. Созвонимся.

– Наберешь меня, когда приземлишься? – спрашиваю я, хотя вопрос, конечно, глупый.

С улыбкой, которая стала еще шире, Майер идет к двери, спотыкается и, удержав равновесие, смеется.

– Договорились.

Глава 17

«День без солнечного света очень, знаете ли, напоминает ночь».

Стив Мартин

Восемнадцать месяцев назад

Майер

Люблю пьяную Фи. Она еще менее закомплексована, чем трезвая. Где-то глубоко внутри меня сидит мужчина, которому льстят ее долгие взгляды и нравится, как она прикусывает губку. Я позволяю себе думать, будто пьяная Фи на меня запала. Позволяю, потому что уверен: я этим точно не воспользуюсь.

Другая часть меня закатывает глаза – раздраженно и даже с возмущением.

Наверное, нам не стоило пить вместе, но сегодня вечером мне не приходилось выбирать. Я просто должен был чем-то себя оглушить. После того как опозорился на сцене и ушел, не посмотрев выступление Фи.

Пытаюсь сфокусироваться на огромном пластиковом стакане неонового цвета, который держу в руке. Тщетно: расплываясь, он кажется еще больше, чем есть. «Вот облом! Опять пусто!» – думаю я, громко всасывая последние капли через изогнутую соломинку. Поставив стакан на игровой автомат, я нахожу взглядом Фи и иду за ней. Даже в моем состоянии ее довольно трудно потерять из виду – она в надувной шляпе в виде какого-то животного, которая качается из стороны в сторону. На мне примерно такая же. Еще не свалилась? Нет, вроде держится.

Ахнув, Фи показывает пальцем на вывеску круглосуточной закусочной.

– Скорей туда! Мне просто необходимо съесть бургер!

Я молча киваю и плетусь в указанном направлении, бросая свирепые взгляды на парней, которые пялятся на Фарли.

Да уж, старик. В этой надувной шляпе у тебя офигенно грозный вид!

Мне трудно следить за временем, в голове туман, но я делаю над собой усилие, чтобы сосредоточиться, и смотрю на Фи. Она сидит напротив меня и, блаженно закрыв глаза, жует огромный кусок бургера. Шляпа набекрень, на подбородке соус и сыр.

«Это мое, – думаю я. – Она моя».

В следующую секунду мне кажется, что я произнес эти слова вслух: Фи широко раскрывает глаза и перестает жевать.

– Чего? – произносит она, проглотив кусок. – Под таким взглядом не расслабишься, Май.

– Под каким?

– Он у тебя как оружие. Особенно когда ты смотришь на женщину. С тем же эффектом можно направить на нее пистолет и сказать: «Раздевайся».

Я зажмуриваюсь, а потом нарочито таращусь. Фи начинает хохотать, а отсмеявшись, откладывает бургер и чинно вытирает рот салфеткой.

– Майер…

Ей не дают договорить. Слева от нас раздаются аплодисменты и громкие радостные возгласы.

– Мы женаты! Даже не верится! – кричит невеста.

– Всем привет! Это моя жена! – объявляет жених, гордо выпятив грудь. Я по неосторожности пересекаюсь с ним взглядом, и он, глядя прямо на меня, объясняет: – Я люблю ее уже десять лет, приятель.

Его голос дрожит, глаза явно на мокром месте.

– А я тебя еще дольше, малыш. Сколько себя помню! – восклицает женщина, и они заключают друг друга в пылкие объятия.

Видя, что счастливые молодожены вот-вот повалятся на пол, я морщусь.

– О господи!

Фи глядит на них с грустью.

– Я бы тоже так хотела, – говорит она, подняв подрагивающий палец.

От неожиданности я фыркаю.

– Ты хочешь убогую пьяную свадьбу в Вегасе?

– Я хочу, чтобы кто-нибудь так меня полюбил, что не побоялся бы сделать ради меня глупость. Например, устроить свадьбу в Вегасе. Или написать мое имя на плакате и прицепить его к самолету. Или фальшиво спеть для меня в караоке перед целой толпой. Я хочу, чтобы любовь была глупой, чтобы вызывала смущение… – Фарли вытирает глаза и невесело смеется. – Тебе это, наверное, кажется глупостью. Как и любому нормальному умному человеку.

Она закатывает глаза и снова проводит под ними основанием ладони – на этот раз с нажимом, почти зло. Ее слова поражают меня, как удар локтем под ребра.

– Фи, ты единственный человек, с которым я могу быть глупым, – выпаливаю я.

Фарли удивленно поднимает глаза и пристально смотрит на меня, а потом, поправив съехавшую шляпу, шепчет:

– Мне пора в номер. Завтра рано вылетать.

Вздохнув, я киваю и твердо говорю:

– Я тебя провожу.

Майер! Ты полнейший идиот!

Оплатив счет, мы молча поднимаемся на лифте. Тишину нарушает только поскрипывание моей дурацкой шляпы, которую я поправляю, чтобы не раздавить.

Дойдя вместе с Фи до ее номера, я помогаю ей открыть дверь – после того как она пять раз безуспешно попыталась сделать это сама. Крепко же я ее напугал своим последним высказыванием.

Мы входим, и я сразу проскальзываю в ванную, чтобы за минуту-другую придумать, как разрулить ситуацию. Когда я выхожу, Фи борется с ремешком на туфле, опасно балансируя на одной ноге.

– Не падай! – говорю я и придерживаю ее за плечи.

Она тоже хочет положить руку мне на плечо, но вместо этого толкает меня. Мои движения скоординированы не многим лучше, чем ее. Наши ноги путаются, и мы теряем равновесие. Я машинально обхватываю ее и поворачиваю так, чтобы тяжесть удара пришлась большей частью на меня. Мы падаем на кровать. Фи вжимается в меня всеми изгибами своего тела. Мои губы ощущают ее дыхание. Оно напоминает мне о тех сморах[9], которые она так хорошо печет, и я облизываюсь. Янтарные глаза под черными ресницами буквально обжигают меня. А потом Фи совсем чуть-чуть, едва заметно наклоняет голову, и мы сближаемся еще сильнее. Я не в состоянии этому противостоять, как не в состоянии бороться с земным притяжением; разум, включивший аварийную сигнализацию, сейчас бессилен. Расстояние между нами меньше двух дюймов, при том что мы оба немало выпили…

Бум!

Вздрогнув, мы отскакиваем друг от друга. Надувная шляпа Фарли лопнула и теперь издает протяжный свист.

Отреагировав на это раздосадованным стоном, Фи сердито сбрасывает с ног туфли (одна из них отскакивает от прикроватной тумбочки) и зачем-то начинает стягивать с пальца кольцо.

– Черт бы побрал соль, бухло и самолеты! У меня руки отекли! Вот дерьмо! – выдыхает она так, будто вот-вот разрыдается.

– Тихо, тихо… Погоди… – бормочу я, пытаясь успокоить и ее, и себя.

Не понимаю, что между нами произошло, однако нервы будто взъерошены и гудят.

– Не снимается, не снимается! – повторяет Фарли, теребя дрожащий палец.

– Фи, дыши глубже.

– Не могу!

Она поддевает кольцо ногтями и опять дергает. Я беру ее за руки и разъединяю их. А потом делаю то, что могу объяснить только воздействием алкоголя, инстинктом или помутнением рассудка: беру палец Фи в рот и осторожно снимаю кольцо зубами.

Сначала я намекнул ей на свои чувства, которых она, очевидно, не разделяет (спасибо, что не прицепилась к тем моим словам), потом мы чуть не поцеловались, а теперь я облизал ее палец, как любовник. Вынув кольцо изо рта, я кладу его ей на ладонь. След на коже блестит. У меня на языке остался соленый металлический вкус. Я складываю руку Фарли в кулак, сдавленно бормочу: «Спокойной ночи», – и поворачиваюсь, чтобы поскорее выйти.

– Майер, – хрипло произносит она.

Я останавливаюсь перед уже открытой дверью, но не могу заставить себя оглянуться.

– Майер, по-моему, ты единственный человек, с которым я могу быть умной. Единственный, кто помогает мне умно поступать. И… я не хочу лишаться этого.

Я киваю, расслышав все то, что Фарли не сказала, но имела в виду. Мое сердце сдувается быстрее лопнувшей шляпы.

Резко протрезвев и желая это исправить, я возвращаюсь на этаж, где находится казино, и спешу в бар.

Там я быстро дохожу до нужной кондиции и вскоре вываливаюсь на улицу; яркая неоновая вывеска вызывает пощипывание в глазах.

Чувствую себя просто офигенно тупым.

Глава 18

Сейчас

Фарли

Возвращаюсь к себе в номер, падаю на кровать в позе морской звезды и, закрыв рот ладонью, издаю визгливый зевок. На какое-то время я совершенно обо всем забываю, сумбурные мысли замедляются. Наконец вспоминаю: пора готовиться к встрече с Карой и Шоной.

«Надо бы спуститься в бар: взять вина, чтобы выпить в душе, и бутылку воды», – решаю я и выхожу из номера, мурлыча себе под нос и пританцовывая, как идиотка. Но когда я, выполнив пируэт, выскакиваю из лифта, глупая улыбка сползает с моей физиономии: в вестибюль входит Майер, и вид у него свирепый. Видя, что он топает в мою сторону, я застываю на месте.

– Т-ты вернулся? Не улетел? – спрашиваю я и смотрю на отсутствующие часы.

Пора бы уже начать их носить.

– Нет. В смысле, не улетел.

Он раскраснелся и тяжело дышит.

– Почему?

– Во-первых, забыл сумку.

– А… Бывает. Постарайся не забыть ее опять.

Я пытаюсь рассмеяться, но получается неуклюжее высокое «хе».

– Во-вторых, – Майер подходит ко мне еще ближе, – я хочу еще раз тебя поцеловать. По-настоящему. Хочу. – Пробормотав себе под нос ругательство, он проводит ладонью по бороде. – Я хочу остаться. И хочу сказать тебе об этом. Хочу, чтобы ты знала. Раньше я себя останавливал, а теперь решил: да ну к черту! Но если ты скажешь мне: «Уезжай», – я уеду, Фи. И ничего не изменится.

Мое сердце исполняет прыгающее стаккато.

Я так много должна сказать, столько важных слов вертится в голове!.. Но то, что удается из себя выдавить, звучит не впечатляюще:

– Да. Я… я этого хочу.

– Ты хочешь, чтобы я ушел? – уточняет Майер.

– Да нет же. Нет. Я хочу, чтобы ты остался.

Следующие минуты не проносятся молниеносно, а неловко тянутся. Когда люди делают скоропалительные громкие заявления, они не учитывают, что им, вероятно, придется ждать лифт. Вот и я не учла, что сначала мы будем смотреть на свои пучеглазые отражения в блестящих створках, потом Майер вспомнит про сумку, которая так и осталась лежать у администратора, и в последний момент выскочит из кабины, а я поеду наверх одна.

Еще я не подумала о том, какой бардак у меня в номере (выходя, я повесила табличку «Не беспокоить», чтобы никто не увидел мой свинарник). Теперь я начинаю метаться: маскирую выброшенный в урну тампон целым рулоном туалетной бумаги, запихиваю одежду в шкаф, как собака, зарывающая кость, прячу косметику, чтобы хоть как-то сохранить и без того плохо оберегаемую тайну моей женской привлекательности. Увидев, сколько у меня всяких баночек и тюбиков, Майер решит, что по ночам я превращаюсь в тролля… В этой суете я забыла включить у телефона звук, а ведь Май не знает номера моей комнаты.

Понятия не имею, как долго он звонил, прежде чем я услышала вибрацию и в панике выдохнула:

– 1148!

– Ясно, – отвечает Майер и вешает трубку.

Я бросаю взгляд на кровать – последний рубеж – и торопливо ее застилаю. В зеркало специально не смотрю: иначе начну приводить себя в порядок, и это меня засосет. Лучше просто сидеть на краю постели и изучать свои руки. На них, как всегда, два кольца, доставшиеся мне от мамы: опаловое и тоненькое золотое с двумя крошечными бриллиантиками. «Они как табуретка и креветка. Не имеют ничего общего, но в каком-то смысле очень даже сочетаются», – говорила она.

Вспоминаю прошлый раз, когда мы с Майером оказались вдвоем в гостиничном номере: то ощущение, которое я испытала, когда он зубами стянул кольцо с моего пальца, жар его дыхания… Я до злости, до отчаяния хотела поцеловать его и все ему высказать: как я благодарна за то, что он сделал меня лучше и дал мне сил, чтобы расти; как я заказываю лимонные коктейли не только потому, что люблю их, но еще и потому, что они странным образом ассоциируются у меня с ним; как одиноко мне было после смерти мамы до тех пор, пока я не встретила его и Хейзл.

Но тогда в отеле мне с трудом удавалось удерживать себя в вертикальном положении, поэтому я подумала: «А вдруг я вижу в глазах Майера то, что хочу видеть, только под влиянием спиртного? Вдруг он отшатнется, если я скажу лишнее или сделаю неосторожный шаг?» Эта мысль заставила меня прикусить язык и спрятать чувства поглубже.

Я резко поднимаю голову: Майер вошел. К счастью, я сообразила не захлопывать дверь. Если бы мне пришлось встречать его, получилось бы довольно неловко, а так он просто толкает дверь и захлопывает ее за собой. Щелчок гулко разносится по комнате. Майер поворачивается ко мне.

– Май… – произношу я, когда наши взгляды встречаются, и я вижу в его глазах ту же панику, которую чувствую сама.

Но потом он мягко усмехается. Я падаю в него, в мой надежный гамак, и страх улетучивается. Или перестает быть заметным, потому что другие чувства оказываются сильнее.

Майер ставит сумку на пол возле стола и, присев на корточки, что-то из нее достает.

– Вот. Прими «Тамс», чтобы желудок тебе ни за что не мстил, – говорит он, вставая, и помахивает баночкой с таблетками.

Это оказывает на меня не совсем стандартное воздействие. Вообще-то «Тамс» – средство от изжоги, а не афродизиак. Но я тронута тем, что даже сейчас, среди стольких дел и волнений, Майер не пропустил мимо ушей мою шутливую жалобу. Он подумал обо мне и нашел время для этого маленького знака внимания, который наверняка заставит меня рассмеяться.

Подкатанные рукава открывают мускулистые предплечья, брови подняты, на обветренном лице задумчивая улыбка. В том, как он трясет баночкой с таблетками, мне почему-то видится нечто пикантное.

Меня бросает в жар, грудь наполняется чем-то, отчего я вот-вот взлечу. Как же я люблю этого мужчину!.. Встаю, подхожу к нему, провожу ладонью по его груди и шее, запускаю пальцы в волосы, притягиваю его голову к своей.

– Спасибо, – говорю я.

В номере есть стол и кровать, но Майер, жадно касаясь моего рта, прижимает меня к стене.

– Черт! Извини. Больно? – спрашивает он, заметив, что я слегка ударилась затылком.

– Все нормально, – отвечаю я сквозь смех, спеша возобновить поцелуй.

Распластав ладони по моей грудной клетке, Майер приподнимает меня и пришпиливает к стене. Я ничего не могу с собой поделать: мои бедра начинают волнообразно двигаться, желая ощутить трение о его бедра. Когда я нажимаю ему на самое чувствительное место, у нас обоих перехватывает дыхание.

– Извини, – шепчу я, хотя совершенно не чувствую себя виноватой.

– За что, черт возьми? – хрипловато произносит Майер.

Его голос звучит тихо, но твердо, даже властно. В нем ощущается что-то новое для меня, таинственное, и я хочу, чтобы это стало моим. Майер быстро проводит языком по нижней губе и прикусывает ее. Изучив мое лицо и изгиб моей шеи, он опускает взгляд еще ниже – туда, где наши тела соприкасаются.

– Я… хм… не могу, – бормочу я. – Надо было тебя предупредить… Я правда не могу. У меня такие дни. Не сердись.

Майер, похоже, готов рассмеяться, однако деликатно сдерживается.

– Ты извиняешься за то, что у тебя месячные, Фи?

– Не хотелось бы внушать тебе ложные ожидания, – отвечаю я, играя с короткой прядкой волос у него на шее.

– Я ничего не жду. А вот ты, похоже, ждешь, – усмехается Майер. – Я просто хотел еще раз поцеловать тебя. А ты что подумала?

– Я подумала, что парни, когда приходят в гостиничный номер к девушке, чаще всего планируют заняться с ней сексом, разве нет?

– Парни. Вот именно. Безмозглые подростки. А я предпочитаю растянуть удовольствие. Насладиться тобой. Ну и немного помучить тебя ожиданием остального… А теперь хватит трепаться. Не мешай мне целовать тебя.

Он проводит языком по краю моей щеки и вниз по шее, до впадинки у основания горла, а потом отодвигает бретельку и целует ключицу. Я тяну его за волосы, заставляя снова соединить губы с моими, и как бы съедаю тот тихий возглас, который он издает при новом движении моих бедер.

Проведя пальцем по моей груди, Майер опять опускает голову и через тонкую ткань прикусывает сосок.

– Май… Я хочу…

Я и сама не знаю, чего хочу. Большего? Меньшего? Или, может быть, совершить путешествие во времени и накостылять Еве за то, что по ее милости мы вынуждены терпеть менструацию?

В завершение этой мысли я просто показываю Майеру свое желание: крепче обхватываю его ногами, сильнее прижимаюсь к нему ноющим животом. Он снова находит ртом мой рот, отрывает меня от стены, несет к креслу, садится в него со мной на коленях и толкает мои бедра своими. Когда я издаю тихий стон, склонившись над его ухом, он запрокидывает голову, дарит мне еще один обжигающий поцелуй, и я чувствую новый толчок. С каждым движением беспокойное ощущение под кожей все нарастает, мы становимся ближе и ближе друг к другу, хотя нас по-прежнему разделяет одежда. Я спускаю с груди свой невзрачный топик и, соприкоснувшись с прохладой воздуха, понимаю: я только что сунула титьки под нос лучшему другу. По идее, я должна бы испытывать ужасную неловкость. Но Майер смотрит на меня, как на какое-то внезапно найденное сокровище, и поэтому я чувствую себя уверенно, нисколько не сомневаясь в собственной сексуальности. Он отвечает на мою улыбку – сначала робко, потом более открыто и страстно, а затем подается вперед, ловит мой затвердевший сосок ртом и легонько тянет. Он раскачивает меня в том же ритме, в котором двигаются его губы и язык. До тех пор, пока я не прихожу в исступление от этой карусели, этого трения и этого жара. Откинув голову на спинку кресла и сосредоточенно нахмурив брови, Майер опускает руки и начинает мять сквозь леггинсы мои ягодицы. Его рот приоткрыт, наши взгляды встречаются. Когда он в очередной раз толкает мои бедра своими, я окончательно теряю контроль над собой.

Глава 19

Сейчас

Майер

В момент оргазма Фарли заливается краской – акварельным розовым цветом, который растекается по ее груди. Она не кричит, а только издает полустон-полувздох, как будто потягивается после пробуждения. Мне приходится сделать над собой огромное усилие, чтобы не заставить ее повторить это. Я с радостью коллекционировал бы такие звуки в исполнении Фарли, берег бы их в памяти и собрал бы целую библиотеку – такую, где понадобилась бы лестница, чтобы взять том с одной из верхних полок.

– Тебе это очень идет, Фи, – говорю я.

Она поднимает тяжелые веки и сонно улыбается.

– Что мне идет? Я нравлюсь тебе с открытой грудью и закрытым ртом?

– Мне нравится, когда ты удовлетворена и сидишь на мне верхом, – говорю я и ощущаю прилив гордости, видя, как расширились ее зрачки.

Меняя позу, Фарли надавливает мне на то место, которое по-прежнему до боли напряжено. «Ш-ш-ш», – вырывается у меня.

– А может, я тоже хочу увидеть тебя удовлетворенным? – говорит она и трогает меня через джинсы.

Я останавливаю ее руку.

– Не надо, Фи. Ты ничего такого не должна.

– Но это было бы по-честному. К тому же мне самой хочется.

Я задерживаю дыхание, чтобы не застонать.

– Разве тебе не нужно идти… куда-то?

Не могу выражаться точнее, когда вся кровь, которая во мне есть, прилила к одному органу. Но это пройдет. Причем в один неловкий момент.

Фарли смотрит на мои часы.

– Черт! Точно! Меня ждут через десять минут! – Она вскакивает с моих колен, причиняя мне боль, от которой можно окосеть. – Ой! Прости, ради бога!

Я отмахиваюсь, ловя ртом воздух. Фарли смеется. Сердитый взгляд, который я пытаюсь изобразить, наверняка сменяется глупой улыбкой, когда я замечаю, что она до сих пор не надела топик.

– Извини, Май! – Фи ставит колено между моих ног (к счастью, достаточно далеко от причинного места), наклоняется, прислоняет щеку к моей щеке и шепчет мне на ухо: – Потом я заглажу свою вину, если ты будешь не против.

Чмокнув меня в скулу, она выпрямляется и, с улыбкой покусывая ноготь большого пальца, игривой походкой идет в ванную. Когда за ней закрывается дверь, я беру телефон и еще раз меняю билет на самолет, прежде чем совесть успевает меня остановить.

В лифте спокойствие Фи улетучивается, как пар.

– Ты чего? – непринужденно спрашиваю я, по глупости связав ее волнение с собственной персоной.

Я пытаюсь ей показать: если ее что-то напрягает, мы запросто можем поговорить об этом, а сам я нисколько не напрягаюсь, несмотря на барабанную дробь в груди.

Вопреки моим ожиданиям Фарли, подойдя вплотную, обнимает меня.

– Я слегка нервничаю из-за своего номера и вообще из-за гастролей, – отвечает она. – Мне даже немножко стыдно оттого, что все остальное идет так… хорошо. Оттого что я хочу выйти в город, оторваться и какое-то время не думать о работе. Вообще-то я ее люблю и всегда сосредоточена на ней, но сегодня отвлеклась, и мне это нравится.

Я глажу Фарли по плечу и по мягкой щеке, а другой щекой она прижимается к моей груди.

Не знаю, как отнестись к тому, что она мне сказала. Я не хотел бы быть для нее только отвлечением. И не хотел бы навредить ее карьере. Наверное, лучше не осложнять ситуацию: не требовать, чтобы мы разобрались в происходящем между нами и дали этому четкое определение. На какое-то время я опять «включаю» менеджера. Вернее, пытаюсь это сделать. С недавних пор я меняю роли, как шляпы, и внезапно они все стали мне малы.

– Над номером мы еще поработаем. Я понимаю: на тебя много всего навалилось, ты устала. Отдых пойдет тебе на пользу.

Я не хочу отмахиваться от ее опасений. Наоборот, я отношусь к ним серьезно и обязательно помогу ей – после того как она позволит себе немного расслабиться. Мы всегда прорабатываем проблемные моменты, и результат превосходит все ожидания, в том числе ее собственные.

– Готова поспорить на что угодно: собравшись в одной комнате, эти женщины повысили атмосферное давление. Розовый девичник? Ни в коем случае! В воздухе пахло насилием. Тетки показали, на что они способны, – говорит Фарли, рассказывая нашей хохочущей компании о вечерней встрече родительского комитета. – Им было насрать, смотрит на них кто-нибудь или нет. Собрались совершенно разные женщины – с разным образом жизни, разными взглядами на воспитание, разными проблемами. Пришли, кстати, не только мамаши, но и дамы из школьной администрации. И им всем нужна была отдушина – думаю, это единственное, что их объединяло.

Фи отводит взгляд в сторону и хмурится, как будто размышляя вслух.

– Ничто другое не объединяет людей так сильно, – замечает Кара, опрокидывая рюмку.

Шона следует ее примеру.

– Точно. Только я не совсем понимаю, как ты оказалась в этой тусовке.

Фи смотрит в мою сторону и пожимает плечами.

– Мамаши хотели расспросить меня о Майере. Я часто прихожу вместе с Хейзл на разные школьные мероприятия. Вот женщины и заинтересовались: что у нас за отношения и имеет ли смысл знакомить Майера с подругами, сестрами или братьями.

Я вспоминаю, как Фи рассказывала об этом мне. Тогда она еще говорила, что соврала теткам, будто безответно влюблена в меня… Смешно!

Я еще не совсем спятил и потому понимаю: Фи не может испытывать ко мне таких сильных чувств, какие я испытываю к ней. Хотя сейчас я, пожалуй, значу для нее чуть больше, чем просто друг. Может, пару раз у меня и мелькнула шальная мысль… Но это только мои ощущения, которые скорее всего необоснованы. Внутренний голос подсказывает: опасно думать, будто она захочет продолжать в том же духе, когда наша пиар-кампания закончится. Ну а пока шоу продолжается, мы можем прикрываться им и чувствовать себя в относительной безопасности.

Фарли рассказывает Каре и Шоне то же, что рассказала мне. На этот раз я смеюсь, пожалуй, чересчур громко.

– Ой! Давай позвоним Хейзл, а то она скоро ляжет спать, – говорит Фи, обращаясь ко мне, и я рад, что она упоминает о моей дочери без всякого смущения.

Сам-то я никак не могу примирить себя в роли отца с тем мужчиной, который вспоминает, как полуголая Фарли терлась о него бедрами и как она уронила голову набок, когда ощущения достигли кульминации.

– Майер?

– Что?

– Ты собирался звонить Хейзл по видеосвязи?

Черт!

– Вообще-то да, но сейчас они с Мариссой пошли в кино.

Фи улыбается и пожимает плечами.

– А, ну ладно. Как продвигается ее доклад про Южную Дакоту?

Оглянувшись на Кару и Шону (они отошли к барной стойке), я наклоняюсь к Фарли и со смехом отвечаю:

– Фи, ты молодая женщина, чья карьера идет в гору. Приехала сюда вместе с двумя звездами стендапа, твоими кумирами. И интересуешься каким-то там школьным рефератом?

Фарли тоже смеется и, чтобы не перекрикивать громкую музыку, переходит на язык глухонемых.

– Думаю, голос лучше поберечь… Да, мне действительно интересен проект Хейзл. Это ведь не просто доклад по географии, это ее доклад.

Я встряхиваю головой.

– Как же повезло, что ты у нас есть! Кого мне за это благодарить?

Других слов мне сейчас на ум не приходит.

– Благодари мой старый зонтик, – смеется Фарли.

Краем глаза я замечаю Кару и Шону: они разглядывают нас, потягивая коктейли через красные соломинки.

– Как интимно вы друг с другом воркуете! – совсем не интимно орет Шона.

– У меня аж в титьках закололо! – кричит Кара.

В этот момент музыка, как нарочно, стихает, и взгляды всех присутствующих обращаются на нас. Чей-то голос произносит в микрофон:

– Сейчас, леди и джентльмены, вас ждет потрясающий сюрприз. Представляю вам нашу особую гостью – Шону Купер. Поприветствуем!

И тут начинается магия.

Глава 20

«Все мы занимается непонятно чем. Просто некоторые скрывают это лучше других».

Кумэйл Нанджиани

Сейчас

Фарли

Если бы я знала, что на сегодняшний вечер запланировано выступление-сюрприз, я бы настояла на том, чтобы оно было моим.

Когда речь идет о чем-то, от чего у тебя мурашки бегут по коже, не тяни кота за хвост: всегда, всегда бросайся в бой раньше всех.

Этому меня научила Марисса. В колледже мы с ней решили совершить затяжной прыжок с парашютом. Начиналось все довольно безобидно: инструктор заглянул каждому в лицо и серьезным тоном потребовал, чтобы мы честно указали в анкете свой вес, если не хотим оказаться в связке с неподходящим партнером. А потом мы залезли в какую-то ржавую консервную банку с крыльями, где меня пристегнули к типичному австралийцу по имени Тимоти (именно Тимоти, а не Тим, Тиммер или Тимми – он меня об этом предупредил) с кудрявыми седыми волосами, собранными в хвостик, и без малейшего чувства юмора.

Мой страх достиг апогея (точнее, «офигея»), когда нас спросили, кто хочет прыгнуть первым. Марисса посмотрела на мою перекошенную от ужаса физиономию и подняла руку. Она и ее партнер качнулись раз, потом еще раз и – пуф! Моя подруга растворилась в воздухе. Я закричала, все бросились меня успокаивать: мол, с Мариссой все нормально, это просто из-за скорости кажется, что она испарилась. Я взяла себя в руки, сглотнула желчь и прыгнула следующей. Всю первую половину полета мне было совсем не до кайфа. То захватывающее ощущение, о котором многие говорят, я испытала только через год, когда решила повторить эксперимент. Тогда я прыгнула первой.

Итак, Шона встает, люди хватаются за телефоны и начинают ее фотографировать, а я чувствую такой прилив адреналина, как будто сама выхожу на сцену. Потом напряжение только усиливается. Зрители хохочут от первого до последнего слова. Все шутки находят у них отклик, даже когда речь идет не о простых людях, а о личной жизни знаменитостей. Выступление Шоны по-настоящему «цепляет» меня, открывает мне глаза на какие-то вещи, о которых я раньше не задумывалась. Сколько же в ее юморе остроты, сколько оригинальности! Как естественно она держится! С ума сойти!

Я даже вдруг испугалась, что попала в какое-нибудь новое шоу типа «Подставы», где тебе сначала объявляют: «Поздравляем, ваша мечта сбылась», а потом говорят: «Мы вас разыграли. На самом деле вы не настолько хороши». И звучит закадровый смех.

– Пожалуй, новый материал зашел неплохо. Можно оставить, – говорит Шона, танцующей походкой вернувшись за столик.

Я стараюсь не зацикливаться на себе. Я искренне восхищаюсь Шоной как комиком и интересуюсь ею как человеком. Так что мне нетрудно порадоваться ее успеху. Я счастлива находиться рядом с таким талантом. Вот на этом я и концентрируюсь, отодвинув в сторону всякую внутреннюю ерунду.

Правда, голова у меня идет кругом от смеха, от алкоголя и того… что произошло в моем гостиничном номере. Я слишком хорошо помню, какое у Майера было лицо и какие ощущения я испытывала, а какие предвкушала. Я чувствовала, что все происходит именно так, как должно, и видела со стороны Майера ответное желание, поэтому облегчение, которое я ощутила, стало еще приятнее.

Я понимаю: айсберга наших эмоций лучше остерегаться, под водой может скрываться множество проблем. Но, не удержавшись, все-таки позволяю себе какое-то время поплавать на нем.

– Потрясающе! – говорю я, поздравляя Шону.

– Теперь тебе стало страшновато? – спрашивает Кара с улыбкой.

– Откуда ты знаешь?

– Можно подумать, мы не были на твоем месте! – отвечает Шона, беря свой бокал. – Мне всегда легче отстреляться первой, а не сидеть и ждать. Но тебе, мне кажется, лучше еще поработать над историей про собрание родительского комитета. Это отличная основа для номера, от которой можно отталкиваться в разных направлениях. Когда ты рассказывала нам, получилось жутко смешно.

– Я так и сделаю: буду продолжать работать с этим материалом. Конечно.

– Ну а как насчет вас, Майер Хэрриган? Чем вы планируете заниматься? – спрашивает Кара, покачиваясь в такт музыке.

– Сейчас у меня пауза между проектами, – говорит Май. – Я обдумываю новый сценарий.

– И о чем же он будет? – спрашиваю я с улыбкой.

До сих пор я ни о каком сценарии не слышала. Майер, оказывается, умеет хранить секреты. Он встает и смотрит на меня с хитринкой.

– Не знаю. Пока есть пара идей, которые можно было бы раскрутить. Я принесу нам всем еще выпить?

– Да, пожалуйста! – в унисон говорим мы и, повернув головы, смотрим ему вслед.

– У него наверняка большой член, – говорит Шона.

– И куда его девать, он, я думаю, тоже знает, – вздыхает Кара.

Я смотрю на них укоризненно, но все равно смеюсь. Да, с членом у Майера все в порядке.

Я почувствовала его нужным местом через два слоя одежды и нижнего белья.

– У вас, по-моему, уже кое-что было? – спрашивает Шона и, вздернув бровь, ждет ответа.

– Нет, не говори. Дай представлю себе… – вклинивается Кара, закрыв глаза. – За нас, женщин-комиков! – говорит она и торжествующе поднимает кулак.

– Что ты имеешь в виду? – усмехаюсь я.

– Я имею в виду, что женщинам-комикам, даже очень хорошим, крайне редко достаются мужики из разряда сексуальных и немногословных. Зато мужчины-комики получают всех, кого захотят. Они могут быть некрасивыми и не особо смешными, но при этом встречаться с моделями, певицами, звездами реалити-шоу. А у нас если и бывают поклонники противоположного пола, то такие, что от них мурашки по коже бегают. Для женщины нашей профессии найти себе мужчину, тем более успешного, – геркулесова задача.

– Точно.

– Я серьезно, Фарли, – продолжает Кара, в упор глядя на меня. – В начале своей карьеры я полгода встречалась с клоуном.

– Ладно бы еще с хорошим! – кричит Шона.

Мне хочется спросить, по каким критериям она делит клоунов на хороших и плохих, но я решаю промолчать.

– Нет, правда, Фарли, – говорит Кара, подперев подбородок обеими ладонями. – На всякий случай будь… осторожна. Майер кажется хорошим парнем, и он давно уже не выступает, а значит, не должен бы тебе завидовать. И все-таки не зря же говорят, что смешные мужчины ненадежны. Не удивляйся, если он начнет отдаляться от тебя по мере того, как твоя популярность будет расти.

При этих словах Кара накрывает мою руку своей. Я, нахмурившись, отодвигаю ее и уверенно говорю:

– Если у меня и есть какие-то профессиональные успехи, то только благодаря ему. И из своей жизни он меня никогда не выпихнет. Не считая работы, у нас слишком много… всякого, что нас связывает. Чего он точно не любит и старается избегать, так это внимания журналистов. Тем не менее ради меня он согласился на эту авантюру.

– В ближайшее время журналисты будут интересоваться вами все больше и больше. Мы, конечно, не актрисы и не певицы, но тоже иногда чувствуем себя звездами, – замечает Шона.

В этот момент, как по заказу, к ней подходит какая-то женщина и, тронув ее за плечо, просит сфотографироваться. Тут появляется Майер с нашими напитками. Женщина протягивает мне свой телефон.

– Вы не снимете нас вчетвером?

В первую секунду я растерянно поднимаю на нее глаза, а вся наша компания сочувственно смотрит на меня. Потом я натягиваю на лицо улыбку и бодро отвечаю:

– Да, конечно!

– Фотографию с Фарли Джонс вам тоже очень скоро захочется иметь. Поверьте мне, – говорит Кара и подзывает какого-то парня, чтобы он сфотографировал нас всех.

Это мило с ее стороны, хотя мне неловко. И непривычно, что Майер гладит меня по руке, как будто утешая.

Естественно, его и Кару с Шоной эта женщина знает, а мое лицо пока еще новое для нее. Здесь нет ничего удивительного или обидного. Поэтому я не должна расстраиваться. И не расстраиваюсь.

Оставшаяся часть вечера оправдывает мои лучшие ожидания. Мы направляемся в другой бар, где нас уже ждет Тайсон. Они с Майером заводят мужской разговор, а мы, женщины, идем танцевать…

В гостиницу мы возвращаемся часа в три.

Я плюхаюсь на мягкую, как облако, кровать и сбрасываю с себя туфли, утомленная, но счастливая. Затем приподнимаюсь на локте и вижу: Майер устало улыбается, повесив на плечо дорожную сумку.

– Постой! Ты куда? – спрашиваю я и мысленно ругаю себя за то, что мой голос звучит слишком взволнованно.

– В аэропорт. У меня рейс в пять утра. Если я сейчас прилягу, могу отрубиться и проспать.

– Так почему же ты мне не сказал? Мы бы ушли из клуба раньше! – Я встаю и подхожу к Майеру.

Вздохнув, он убирает прядь волос с моего лица.

– Потому что тебе было весело. Ты вылетаешь сегодня же, верно?

– Да, только вечером, в четыре.

Это так не скоро!

– Хорошо. Тогда отдыхай. Позвони мне, как приземлишься, ладно?

– Майер… – произношу я, не зная, что сказать.

Не хочется показывать свое отчаяние, но и говорить глупости тоже не хочется. Спасибо, что не полетел к дочери и пожертвовал ночным сном ради того, чтобы поддержать меня и помочь моей карьере, да еще и подарить мне оргазм? Какой бред!

– Эй! О чем задумалась? – спрашивает Май и смотрит на мой лоб так, будто считывает мысли.

– Мне… жаль, что из-за меня ты задержался здесь на лишнюю ночь, – бормочу я, не придумав более удачного ответа.

Майер хмурится и, кашлянув, переспрашивает:

– Жаль? То есть ты жалеешь о том, что между нами было?

Его голос звучит осторожно, сдержанно.

– Да нет, конечно! Ни в коем случае. Я жалею только о том, что не успела вернуть тебе долг.

Мои щеки вспыхивают. Я чувствую себя гораздо менее уверенно, чем тогда, несколько часов назад.

– Фи, – произносит Майер и, когда я поднимаю глаза, продолжает: – Пожалуйста, не надо ни о чем жалеть. Ты извиняешься за то, о чем я так долго мечтал!

– Правда?

Он кивает и, поднеся ладонь к моей щеке, проводит большим пальцем по губам.

– Скажем так: я получил большее удовлетворение, чем ты себе представляешь. – Он наклоняется и целует меня. – Буду ждать твоего звонка.

После того как Май выходит из комнаты, я смотрю на него через замочную скважину. Когда он скрывается из виду, зайдя за угол, я прислоняюсь спиной к двери и съезжаю вниз, тая от счастья.

Глава 21

Сейчас

Фарли

На несколько часов я все-таки засыпаю, несмотря на то что веду обратный отсчет времени, оставшегося до возвращения домой.

Выходя из гостиничного номера, я подмигиваю своему отражению в зеркале: «Молодец! Горжусь тобой!» Горжусь тем, что не забрасывала Майера эсэмэсками, что сделала над собой усилие и вела себя как женщина, которая не станет терять самообладание из-за мужчины. Каким бы сексуальным, милым и умным он ни был. Даже если он ее самый-пресамый близкий и дорогой друг. Даже если ей не терпится узнать, как он долетел, не раздражал ли его кто-нибудь в самолете и чем он и его дочка позавтракали дома. Хейзл… Скоро у нее начнется переходный возраст. Тогда Майер, наверное, будет тревожиться о том, как она воспринимает наши отношения. Вдруг это все изменит?

Ну во-о-от… Приехали. Я уже нервничаю. Причем так, что на несколько мгновений тревога накрывает меня с головой, как большая волна.

В ту же секунду до меня доходит: Майер вообще-то мог бы и сам позвонить или написать мне по прилете… Эта мысль затягивает меня еще глубже.

К моменту приезда в аэропорт я успеваю окончательно растрепать себе нервы. «Нет, – думаю я, – так не пойдет. Я зрелый человек и умею решать проблемы. Надо просто взять и позвонить ему».

Набираю номер. Включается голосовая почта.

Пробую еще раз – результат тот же.

Пробую перед выходом на посадку…

В голове сгущаются грозовые тучи, нависая над бушующим морем тревожных мыслей.

Поразительно, насколько быстро мой мозг переходит из одного состояния в другое, прямо противоположное! Пару часов назад я гордилась собой, радовалась тому, что перестала скрывать свои чувства и что они оказались взаимными. А теперь с отвращением выговариваю себе: «Майер жалеет о произошедшем между вами. На него давили, его подталкивали к тому, чтобы он был нежным с тобой. Вот он и запутался. Ему просто показалось, что он хочет вернуться к тебе в гостиницу. А потом он увидел, как ты кончаешь, сидя у него на коленях, и протрезвел. Да уж, Фарли Джонс, соблазнительница из тебя та еще. Помнишь, как ты пернула в его присутствии? Именно пернула, а не тихонько пукнула. Выпустила газы, как человек, который питается исключительно брюссельской капустой. Конечно, это получилось случайно, и все-таки… Что всегда говорил твой отец? Мужчинам не нужны невоспитанные развязные девушки. Женщина с манерами матроса – это не привлекательно, не сексуально. Никто не захочет иметь дело с безалаберной неряхой, которая то ленится целыми днями, то вдруг хватается за десяток проектов сразу, да вдобавок еще собирается в поход и придумывает себе новое хобби. Никто не захочет возиться с истеричкой, которая рыдает из-за какой-то песни или не встает с постели, потому что прочла грустную книжку. Надо учиться самообладанию. И совершенно не обязательно заполнять каждую секунду тишины шутками или глупыми междометиями. Можно не показывать людям, которых ты еле терпишь, что ты не в состоянии пять минут посидеть спокойно».

Майер знает меня во всей моей ненормальной, развинченной красе. Ни перед кем другим я так не раскрывалась. Даже те, с кем я ходила на свидания, видели меня только урывками. Я старалась выдавать свои странности, свою грубость за шарм. С ними я была веселой девчонкой, приколисткой. Но о таких не мечтают, в таких по-настоящему не влюбляются.

Как я могла вообразить, что Майер разделяет мои чувства? Нужно дать ему свободу и с пониманием отнестись к его решению, когда он скажет: «Мы заигрались». Рано или поздно я непременно услышу от него что-то в этом роде. Вот почему я изначально старалась не давать себе волю.

Посмотри на себя! Разумеется, Май делает все это только ради твоей карьеры. Вчерашнее случилось просто потому, что вы слишком много времени проводили вместе. А тут еще этот футбол… Коллективный соревновательный дух вызвал у Майера тестостероновый скачок, ну а ты была рядом и сама к нему липла.

Даже если наш эксперимент еще какое-то время будет продолжаться, кому нужна такая проблемная девушка? Кто захочет постоянно утешать меня или смотреть, как я за несколько часов довожу себя до нервного срыва? Майер достоин более стабильной подруги, которая будет его веселить, но не будет постоянно требовать внимания. А еще не будет пукать в его присутствии и говорить с ним о своих пищеварительных проблемах. Она должна быть сексуальной, организованной и надежной.

Самолет приземляется, а я даже не помню, как в него села. Дрожащей рукой достаю телефон и, пока жду багаж, проверяю расписание на день; к счастью, встреча с психотерапевтом назначена на завтра.

Я так злюсь на себя за взвинченное эмоциональное состояние, в котором оказалась по своей же милости, что не замечаю, когда на мое запястье ложится чья-то рука. Наконец опускаю взгляд и вижу Хейзл. Я падаю на колени и обнимаю ее. Они мои люди. Она моя девочка, независимо от того, как сложатся мои отношения с ее отцом.

– Ты чего, Фи? – спрашивает Хейзл, видя, что я плачу. Ее испуганная мордочка выглядит уморительно. – Тебя же не было всего два дня!

– Знаю. Просто в дороге я кое-что слушала, и это меня расстроило. – В общем, так и есть. – А у вас, ребята, как дела?

Смахнув слезы, я перевожу взгляд на Майера. Он кажется взволнованным. Может, хочет обнять меня? Приосанившись, он быстро отвечает знаками:

– Я заснул, как только добрался до дома. Телефон остался выключенным, будильник не прозвенел. Когда я проснулся, уже надо было ехать за Хейзл, потому что я пообещал Мариссе пару выходных. Я пулей вылетел из дома, а потом мне захотелось… – Хейзл толкает его, и он поправляется: – Нам захотелось тебя встретить. – Перейдя на обычный язык, он спрашивает: – Надеюсь, ты не против? Или не надо было? Я не слишком на тебя наседаю?

Сглотнув ком в горле и нервно усмехнувшись, я мотаю головой.

– Ты – точно нет. А вот я сама…

Такой ответ явно озадачивает Майера, но с расспросами он пока не лезет, а предлагает мне поужинать в пиццерии. Хейзл шлепает его по ноге.

– Я же не умею читать по губам!

– Мы собираемся есть пиццу. Ты с нами? – исправляется он, снова перейдя на язык глухонемых.

– Папа сказал, что там будет танцевальная игра, – добавляет Хейзл на случай, если мне нужна дополнительная мотивировка.

– Поеду, только если он тоже сыграет.

– Ладно, – с улыбкой соглашается Майер.

Для того чтобы восстановить (ну или почти восстановить) душевное равновесие, мне, как выяснилось, нужно совсем мало. Испытать мягкое и теплое чувство благодарности. Прожевать ужасную пиццу в игровом кафе. Посмотреть, как Майер своими большими руками и ногами пытается повторять быстрые движения танцоров на экране. Папа и дочка хохочут, на их лица падают неоновые отсветы. Однако сейчас дело не в смехе. Любовь, которую они излучают, – вот что меня поддерживает.

Согласна: мы с доктором Деб должны как следует залатать мой эмоциональный зонтик. Тогда я смогу сама согревать себя изнутри и защищаться от тяжелых мыслей, которые норовят меня утопить.

Но даже если я этому не научусь, Май и Хейзл все равно останутся рядом. Когда я окажусь под дождем вообще без зонта, они будут прыгать в луже вместе со мной.

Майер везет меня домой. Надо бы рассказать ему про мою недавнюю эмоциональную бурю. Беспокойство борется во мне с желанием пустить все на самотек, просто перейти на следующую ступеньку, какой бы она ни была. Майер наверняка чувствует, что я о чем-то задумалась. На его лице тоже появляется тревожное выражение. Сейчас подходящий момент, чтобы выложить все, как есть, но я не могу выдавить из себя ни слова.

Оставив Хейзл крепко спать в машине, Май провожает меня до квартиры. Когда мы поворачиваем в арочку, за которой находится моя дверь, чувство неловкости заполняет каждую клетку моего тела. Физически ощущая на себе взгляд Майера, я, трусиха, пялюсь на свою обувь.

– Фи, – вздыхает он, – что происходит? Чем ты обеспокоена? Почему ты расплакалась в аэропорту?

– Майер…

Наконец-то заставив себя поднять глаза, я вижу его идеальное точеное лицо со следами возраста и усталости. С морщинкой между бровей, которая уже не разглаживается, даже когда он спокоен. Все это действует на меня как персональный плакат с надписью: «Ты в безопасности». Поэтому я решаю вновь открыться. Ведь раньше я доверяла и ему, своему другу, и себе самой.

– Пока я сюда летела, в голову лезли всякие неприятные мысли. О нас с тобой. Я знаю: ты вернулся в гостиницу и сказал, что тоже меня хочешь. Но потом, когда ты улетел, я внушила себе, что ты уже пожалел об этом и решил отстраниться. Я как будто съехала вниз по какой-то безумной спирали. В самолете я без конца твердила себе, что вряд ли ты хотел меня так же, как я тебя.

Майер делает резкий вдох, и его брови почти смыкаются, но в следующую же секунду на лице появляется улыбка. Если бы ее нарисовать, то портрет мог бы называться «Кажется, полегчало».

– Фи, вчера я не стал заводить с тобой долгий разговор, потому что у нас и так было мало времени. Отвлекать и задерживать тебя, чтобы ты опоздала на встречу с Карой и Шоной?.. Ну а потом, ночью и утром, уже буквально не осталось ни одной свободной минуты. Если честно, ты выглядела такой спокойной… Я подумал, что ты гораздо меньше взволнована, чем я. Наверное, я бы тоже съехал вниз по эмоциональной спирали из-за недоразумения с выключенным телефоном. Просто не успел себя накрутить. – Он невесело усмехается. – В моем распоряжении было только то время, пока я ехал за тобой в аэропорт. Впрочем, этого оказалось не так уж и мало. – Видя мою улыбку, он с облегчением вздыхает. – Ну а теперь объясни мне: почему ты это сказала? Я имею в виду, хочу ли я тебя так же, как ты меня? После вчерашнего… С чего такие мысли?

Он проводит тыльной стороной ладони по моей щеке.

– С того, Майер, – со стоном произношу я, подавшись к нему.

Ненавижу себя за свои сомнения и за то, что выплеснула их наружу.

– Фи, я правда в растерянности.

Я медленно качаю головой, пытаясь подобрать слова. Почему мне до сих пор так трудно иметь дело с реальностью, с серьезной стороной жизни? Почему я вечно стараюсь казаться не собой, а какой-то другой женщиной? Веселой и не боящейся осуждения, сексуальной и уверенной в себе, общительной и умеющей добиваться желаемого.

– Ты действительно не понимаешь, насколько ты красива? И как много для меня значишь? – спрашивает Майер.

– Май, я знаю, что ты прекрасно ко мне относишься. Иначе не согласился бы на эту авантюру. А еще я знаю, насколько она опасна. Если все рухнет, будет просто кошмар. Боже мой… Ладно, скажу. – Я набираю в легкие побольше воздуха. – Впервые в жизни я начала по-настоящему думать о той несуразице, которую я несу со сцены. Если когда-то я и обладала сексуальной притягательностью, теперь я ее лишилась, – говорю я и с размаху хлопаю себя по ляжке: меня бесит и то, в чем я только что призналась, и собственная чрезмерная откровенность.

В ответ Майер… смеется!

– Извини, – говорит он под моим гневным взглядом. – Я не над тобой смеюсь. Ну или, может, совсем чуть-чуть.

Я скрещиваю руки на груди и поднимаю бровь. Он заставляет меня отступить к двери и упирается в нее обеими ладонями. Оказавшись как бы запертой, я распахиваю глаза и роняю руки. Майер, подавив усмешку, внимательно смотрит мне в лицо.

– Когда ты, стоя на сцене, распространяешься о фекалиях, или о неуклюжем сексе, или даже о том, как тебе вскружил голову бариста (от этой истории кровь во мне закипает), знаешь, что я вижу? – Ответа он не ждет. Его улыбка становится страдальческой. – Я вижу, как твои глаза блестят в свете софитов. У меня самого напрягаются мышцы от того, как широко ты улыбаешься. А еще я смотрю на твои волосы. Фи, они у тебя просто чудесные! Раньше мне и в голову не приходило любоваться чьими-то волосами, но твои… Какой у них красивый цвет, какие они гладкие и блестящие! Мне нравится, когда они распущены и вьются, и когда ты собираешь их в хвостик, который так и хочется намотать на руку. – Майер щекочет мне губы долгим прерывистым вздохом и останавливает на них взгляд. – Я вижу твою задницу, обтянутую… Как бы оно ни называлось, ты надеваешь это, чтобы меня помучить. Ты замечала, что каждый раз, когда ты наклоняешься во время выступления, твоя попа смотрит точно на меня? Сколько бы ярдов нас ни разделяло, она притягивает меня, как магнит. А я, Фарли Джонс, стараюсь быть хорошим парнем. Стараюсь изо всех сил, клянусь тебе. Но, черт возьми, я не святой! Каждый день я представляю себе, как ты нагибаешься, стоя передо мной без одежды. – Майер грустно качает головой. – Если ты говоришь о своем белье, я вижу, как ты его снимаешь. А когда ты входишь в раж, твоя рука может вдруг сделать какой-нибудь жест из языка глухонемых, и я думаю: «Это только для меня!» Одно-единственное слово, которое ты обронила случайно и на которое никто из зрителей не обратил внимания, становится для меня сокровищем. Я храню такие моменты и постоянно перебираю их в памяти, трясусь над ними как скряга. Иногда из одной твоей шутки у меня рождается целый сценарий – столько в ней ума и столько сердца. И неудивительно, ведь она твоя.

Мои ладони прижаты к двери, грудь поднимается и опадает, сердце хочет выпрыгнуть через горло. Майер облизывает губы, склоняет голову набок и взглядом заставляет меня посмотреть ему в глаза.

– Если ты не знаешь, думаю ли я о тебе как о женщине, и не понимаешь, насколько ты для меня привлекательна, то ты на удивление плохо информирована. Мысли о тебе буквально ни на минуту не оставляют меня в покое. Даже твои шутки не могут отвлечь меня от них, хотя ты очень хорошая юмористка.

После этих слов Майер чмокает мои озадаченно приоткрытые губы, разворачивается и уходит, оставляя меня совершенно ошалелой. Но прежде чем повернуть за угол, оглядывается через плечо и говорит:

– По поводу всего остального, Фи… Я тоже боюсь. Для того чтобы преодолеть страх, мне потребовалась уйма времени и эта дурацкая затея с пиаром. – Он поворачивается всем телом и смотрит мне в глаза. – Я вот что думаю: если наши отношения много значат для нас обоих, мы не допустим ничего плохого. Будем заботиться друг о друге, как заботились с самого начала. – Он кивает, соглашаясь с собственными словами. – К тому же у нас есть договоренность, и мы ее не нарушим, что бы ни случилось.

Теперь он уходит. Просто так. Высказал, что хотел, и между нами, как в комиксе, повисло вечное речевое облако. Я могла бы подумать: «А вдруг я все-таки недостойна его? Просто он единственный, кто этого не понимает…» Подобные мысли вполне в моем духе, ведь моя голова как гадательный шар, который только что встряхнули: невозможно предугадать, какой ответ на твой вопрос появится в окошке. Но нет, сейчас я решаю отбросить все сомнения и сосредоточиться на осязаемом, настоящем. Я доверяю своему другу. Пусть его слова согреют меня и дадут мне опору.

Глава 22

Полгода назад

Фарли

Я уже приготовилась ко сну: собрала волосы резинкой, смыла с лица макияж вместе с признаками жизни и обмазалась, как говорит Хейзл, «всякой слизью», – когда на экране моего телефона вдруг появляется Майер.

– Привет. – Расслабленно плюхнувшись на диван, я листаю меню телевизора в поисках нового сезона «Последнего героя».

– Фи, у тебя еще остались сморы в виде батончиков? – спрашивает Май так, будто речь идет об инструменте, необходимом для спасения чьей-то жизни.

Я встревоженно выпрямляюсь.

– Нет, а почему ты спрашиваешь? Я дала тебе целый противень два дня назад. С ними что-то не так?

– Я скоро буду проезжать мимо твоего дома и готов шляпу съесть, если не добуду какой-нибудь еды. Умираю от голода!

– Припомните, сэр, я уже давала вам рецепт этих батончиков. Кстати, он из интернета, а не достался мне по наследству от предков, любителей походной жизни. Это всего лишь сморы, не «Запеченная Аляска»[10].

– Позволь, я тоже тебе напомню: я уже пробовал их печь, но они получились совсем не такими, как у тебя, – хнычет Майер.

Буквально хнычет!

– Господи! Я только что собиралась смотреть «Последнего героя». Там люди радуются, если получают одну пачку риса на всех. А ты, по-моему, драматизируешь.

– Буду у тебя через десять минут, – говорит Майер и вешает трубку.

Через пять он уже тут как тут. Похож на человека, который сильно не в себе. Входит без стука, как Космо Крамер[11], на секунду останавливает на мне свирепый взгляд прищуренных глаз и топает в кухню.

– Ты чего так разоделся? – сурово спрашиваю я. – Где был?

– На ужине.

– На каком еще ужине?

– По случаю завершения съемок «Смехонавтов».

– В твою честь и в честь твоего сериала устраивали банкет, а ты мне даже не сказал?

– Фи, я подыхаю. Чем у тебя можно перекусить? – Майер распахивает холодильник, вытаскивает пакет с моцареллой и поднимает его, как трофей. – Ага!.. Так, проходное мероприятие.

На проходное мероприятие не надевают накрахмаленную белую рубашку, голубой пиджак и синие брюки со стрелками, подчеркивающие шикарную задницу.

– Что ты делаешь? – спрашивает Май с набитым ртом.

– Твои дурацкие сморы, – ворчливо отвечаю я.

Готовить эти батончики – сплошная морока. Вся перепачкаешься. Но я в восторге от того, что Майер в восторге от них, и даже мошеннически воспользовалась этим, чтобы он от меня зависел: объясняя ему, как готовится его любимое лакомство, я каждый раз «забывала» про какой-нибудь ингредиент. Рецепт не совсем из интернета – я взяла несколько вариантов и сделала из них свой.

– Хорошо. Заодно понаблюдаю за процессом. – Майер пожимает плечами и, запустив руку в пакет, достает сразу несколько сырных шариков.

– Убери лапы от моего сыра, животное! Или возьми хотя бы миску, – требую я. Майер запрокидывает голову, показав кадык, и отправляет шарики в рот. – Не надо здесь маячить, пока я готовлю!

– Чего ты такая сердитая?

– Мог бы сказать мне про ужин в твою честь. Я пришла бы и тоже тебя поздравила.

– Я всего лишь один из авторов сценария. Ужин был не в мою честь, а в честь съемочной группы, – говорит Майер и, тут же поняв, что ляпнул лишнее, широко раскрывает глаза.

Я медленно откладываю скалку, при помощи которой тщательно измельчала печенье, и поднимаю взгляд:

– То есть были и актеры?

– Фи…

– Майер. Я могла встретиться с Дермотом Малруни, но ты не позволил мне воспользоваться этим шансом – единственным в моей жизни?

– Фи…

– А потом ты являешься сюда и выпрашиваешь лакомства? Ну уж нет!

Я разворачиваюсь и гордо шествую к дивану. Майер, вздохнув у меня за спиной, закрывает пакет с моцареллой.

– Извини, Джонс. Ты ведь не поверишь, если я скажу, что просто не хотел делиться тобой с чужими людьми.

Это признание вызывает у меня приятно щекочущее чувство. Тем не менее я фыркаю и, бросив сердитый взгляд через плечо, отвечаю:

– Майер, я зарабатываю себе на жизнь тем, что выворачиваюсь наизнанку перед сотнями чужих людей. Делюсь собой со всеми, кому не лень слушать мои интимные излияния.

– Вот именно. А может, мне не хотелось, чтобы плюс к многочисленным зрителям кто-то еще интересовался тобой… или твоими сморами в виде батончиков, – произносит Май легким, умиротворяющим тоном и, надув губы, приподнимает брови, как будто говорит: «Ну прости меня! Я же такой милашка!» Через несколько секунд он вздыхает: – Извини, Джонс.

– Я тебе не верю, Хэрриган.

Майер обходит диван и встает передо мной, загородив телевизор. Пиджак он уже где-то бросил и теперь начинает закатывать рукава рубашки, дюйм за дюймом обнажая мускулистые предплечья. С каждым его движением мои глаза раскрываются все шире. Я бы с радостью повисла на этих руках, если бы их обладатель мне позволил. Сглатываю, напоминаю себе, что пора моргнуть, и прибавляю громкость телевизора, чтобы отвлечься.

Май не сдается: продолжает упорно заслонять от меня экран, в какую бы сторону я ни наклонилась. Наконец я жму на кнопку выключения и вопросительно приподнимаю бровь. До меня долетает легкая усмешка, но Майер тут же делает серьезное лицо.

– Я тебе не вру. Я просто сглупил. Думал, что долго не пробуду, потому что на таких банкетах все всегда скучают. Конечно, надо было тебя пригласить. В следующий раз так и сделаю. Даю слово. Может, тогда мне будет не так скучно. Извини, Фарли Амалия Джонс.

– Не называй меня Амалией, так нечестно!

Мне кажется, что это имя делает меня женственной и грациозной. Но стоит мне почувствовать себя дамой, другая, подлая, часть моей натуры норовит рыгнуть.

Вдруг аватар, в данный момент управляющий телом Майера, становится на четвереньки и ползет ко мне.

– Что ты…

Он встает на колени, молитвенно складывает руки и жалобно выпячивает губу.

– Пожалуйста, прости меня!

Когда Майер так смешон и так не похож на себя обычного, я ничего не могу с собой поделать.

– Вижу, ты действительно здорово проголодался. Аж с катушек слетел, – говорю я, нервно усмехнувшись. – Что же тебя на твоем банкете не покормили?

– Это Голливуд. Там еды никогда на всех не хватает, – отвечает он и снова делает такое лицо, будто вот-вот заплачет.

– Ну ладно.

Я поднимаюсь с дивана. Майер, не вставая, обнимает меня и прижимается щекой к моему пупку. Я чуть не падаю назад, а устояв на ногах, зачем-то обеими ладонями глажу его по голове, вместо того чтобы просто похлопать по плечам. Приятели и коллеги так не делают, не перебирают пальцами волосы друг друга. Это резко контрастирует с тем, как мы обычно общаемся. До сих пор мы были двумя одноименными полюсами магнитов, которые никогда не соприкасаются.

Я судорожно придумываю, что сказать. Любая фраза сгодится – лишь бы скрыть смущение.

– Хм, – произношу я наконец. – Я приготовлю тебе сморы, только если мы заключим сделку.

Майер застывает, и я застываю вместе с ним. Его руки крепко обхватывают меня чуть выше задницы, подобравшейся в тугой комок, ухо прижато к той части живота, где находится яичник. Эти органы ведь не издают никаких звуков? По-моему, я слышу, как мои яйцеклетки кричат мультяшными голосами: «Мы здесь, прекрасный мужчина! Спаси нас из лона этой дьяволицы, а то она останется старой девой и мы пропадем!»

– Да? – отвечает Майер.

– Сделай со мной селфи и разреши мне тебя постричь, – говорю я, чтобы то, как я запустила обе лапы в его волосы, выглядело чуть менее странно.

К тому же Хейзл не любит, когда он обрастает. Ну а я не привередлива: мне он нравился бы даже стриженным под горшок.

– Ты надумала обрить меня наголо или у тебя другой план мести? – спрашивает Майер осторожно, и его низкий голос отдается у меня внутри.

Я притворно смеюсь – на октаву выше, чем обычно.

– Расслабься. Я просто немного подровняю тебе волосы.

– Ладно. Это можно.

Майер глубоко вздыхает, я высвобождаюсь из его рук и спасаюсь бегством на кухню. Он идет за мной, склоняется над столом и пристально рассматривает все ингредиенты. Явно подозревая какой-то подвох, он то и дело спрашивает: «Постой, сколько надо вот этого? А это как долго мешать? Скажи-ка еще раз, что за чем кладется?» Опершись обеими ладонями о столешницу и склонив голову в мою сторону, Май наблюдает за мной и заодно рассказывает сплетни, услышанные на вечеринке, на которую он не счел нужным меня пригласить. В основном это истории о звездах и их причудах. Но мне интереснее слушать о менее знаменитых участниках съемочного процесса: о том, как декораторы поссорились из-за обоев, о саботаже и о воровстве еды. Когда Майер рассказывает мне про звукотехника, который целую неделю платил за такси, а свою машину держал на парковке, чтобы заклятому врагу не досталось места, я от удивления перестаю готовить. Майер хмурится и кивком указывает на миску.

– Терпение, Май. Помайся еще немного, – отвечаю я.

Поскольку я не хочу выдавать свои секреты, мне приходится иногда его отвлекать.

– Переложи, пожалуйста, белье в сушилку, – прошу я и, пока он в ванной, быстро добавляю потихоньку приготовленное коричневое сливочное масло.

Достав батончики из духовки, я предлагаю Майеру открыть бутылку вина, а сама беру баночку крупной соли, высыпаю немного на ладонь и тут же прячу баночку обратно в шкаф.

– Это что еще такое? – гремит голос Майера в нескольких дюймах от моего уха.

В панике я выбрасываю соль через плечо.

– Фи! – рычит Май.

Я медленно оборачиваюсь. Белые крупинки застряли в его бороде и волосах.

– Что. Это. Такое?

Мне крышка.

– А сам разве не видишь? Соль.

– Ты не говорила, что она нужна.

– Нет?

– Нет!

Я закатываю глаза.

– Мог бы и сам заметить. Она вообще-то не спрятана, а сверху лежит.

– Ты назвала мне не все ингредиенты!

– Майер, это всего лишь соль. Тоже мне инновация!

Решившись посмотреть ему в лицо, я вижу лучики возле глаз: он сдерживает смех, изображая проницательный прищур.

– Не хочешь выдавать мне свои секреты, да? Предпочитаешь, чтобы я приползал к тебе на брюхе? А ты, оказывается, любишь доминировать!

Почему от этой мысли мой желудок как будто куда-то провалился? Пытаясь замаскировать шок, я набиваю рот оставшимся тестом.

– Не беспокойся, Фи. Независимо от того, узнаю ли я твои тайны, я все равно буду обожать твои батончики.

Меня бросает одновременно в жар и в холод.

– Н-не надо. Теперь будешь готовить их сам. Мне же хлопот меньше. Я просто ошиблась, когда диктовала тебе рецепт. Правда.

Я с притворным равнодушием пожимаю плечами.

– Ну конечно, – игриво подхватывает Майер.

– Кстати, тебе бы сахар проверить. А то сегодня ты весь вечер какой-то странный.

Я осуждающе направляю на него ложку. Он, смеясь, берет ее тягучее содержимое в рот.

– Да-да… Так как насчет селфи? Сфотографируемся до или после стрижки?

– После. Нет, я серьезно. Что это на тебя нашло?

Майер быстро подымает и опускает плечи.

– Может, и правда, сахар не в порядке, – хмуро отвечает он.

– А может, дело во мне? Может, я начинаю на тебя действовать? Может, рядом со мной ты становишься моложе?

Я широко улыбаюсь и делаю вид, будто кокетливо встряхиваю распущенными волосами (хотя на самом деле они собраны на затылке). Майер сначала кривится, но потом, подумав, говорит:

– Может быть. – Сощурив один глаз и склонив голову набок, он присаживается рядом со мной на столешницу. – Ты определенно влияешь на меня и мое самоощущение. Не знаю, чувствую ли я себя более молодым… Более легким – точно. И менее усталым.

Кровь отливает от моей головы. Я стою, разинув рот, скругленный в маленькую букву «о». Разве это не мечта, если тяжесть, которую ты носишь на сердце, становится меньше от того, что тебе есть с кем ее разделить?

– Ну да ладно. – Майер соскакивает со столешницы. Не похоже, чтобы этот момент был для него таким же волнующим, как для меня. – Давай, бери ножницы. Избавишь меня от необходимости приглашать бебиситтера еще на один вечер.

Я совершила чудовищную ошибку. Когда стрижешь человека, трогаешь его волосы и его самого. Это жутко интимно. Он постоянно изучает тебя в зеркале. Ты наклоняешься к нему, подравнивая прядки, чувствуешь его дыхание на своих руках, на своем лице.

– Майер, ты никогда не думал… – Я могу спросить. И даже должна. – Ты никогда не думал о том, чтобы начать с кем-нибудь встречаться? Может быть, пора попробовать? Я чувствую себя плохим другом из-за того, что до сих пор не спрашивала тебя об этом.

Он задумчиво опускает глаза и скрещивает руки на широкой груди. Господи! Кажется, он стал еще шире, чем был.

– Думал, конечно. Но, по-моему, сейчас я только-только начинаю вновь контролировать свою жизнь и самого себя. Приближаюсь к безопасному берегу. Солнце выглядывает из-за туч. Список аналогий можно продолжать. Поэтому мне не хочется ничего форсировать. Я… – он вздыхает, – доволен жизнью. Все самое главное у меня уже есть. Остальное – бонусы. К тому же искать себе пару, если ты хоть немного известен, – это, поверь мне, непросто.

– Понимаю.

Так вот почему у него никого нет. А ты вообразила, что он тебя ждет!

– Спасибо за стрижку, – говорит Майер, снимая с шеи простыню. – Ну что? Теперь посмотрим «Последнего героя»? Надеюсь, это поможет мне удержаться и не сожрать весь противень сморов.

– Хорошая идея.

На середине передачи я засыпаю. Утром пишу Майеру: «Про селфи-то мы забыли». Вместо ответа приходит фотография: я дрыхну с открытым ртом, а надо мной склонился улыбающийся Май. Хотя снимок сделан на диване, проснулась я в своей кровати. Как я там оказалась, не помню.

Глава 23

«Эго – забавная штука. Особенно у юмористов. Как только кто-нибудь из них начинает заботиться о том, крутой ли он и сколько стадионов может собрать, его шутки перестают быть смешными».

Рики Джервейс

Сейчас

Майер

– Сними все лишнее, – говорю я, а она отвечает:

– Я бы с радостью, но тут Ланс и Боб. Вон они, прямо за углом.

«Боже!» – бормочу я себе под нос, представив, как она раздевается, и сразу чувствую напряжение в животе. Очко в твою пользу, Фи! Мой взгляд падает на ее довольное лицо. Она откидывается на спинку кресла.

За сценой сегодня тихо. Только из комнаты отдыха, где сидят Ланс с Бобом, доносится приглушенный звук телевизора.

– Я имел в виду твой номер, – говорю я. – Он у тебя получился чересчур многослойным. Разбери его и вернись к основе.

Скрестив руки, я сажусь на стол, стоящий у меня за спиной, и окидываю Фи медленным взглядом. Не знаю, соблазнил ли он ее, однако определенную перемену в собственном теле я почувствовал. Чтобы в джинсах стало попросторнее, приходится положить лодыжку на колено.

После нашей поездки в Сан-Франциско прошла неделя. Мы, как всегда, без конца поддеваем друг друга, но теперь это не столько словесная перепалка, сколько обмен дразнящими взглядами и прикосновениями. Фарли испытывает меня на прочность и наблюдает за тем, как расширяются мои глаза, а я отвечаю ей примерно тем же.

Мы уже выяснили, что наши желания совпадают, и эта игра помогает нам скоротать период ожидания. Правда, чего мы ждем, я точно не знаю. Вроде бы запрет снят, и все мои мысли об одном. Если раньше определенные контакты давались нам тяжело, то теперь тяжелее стало не контактировать.

Тем не менее я стараюсь как можно больше времени проводить с Хейзл, пока она не уехала в Огайо. А Фарли я должен обеспечить не только поддержку, но и пространство для работы над материалом.

Вот почему мы решили обкатать номер в клубе Ланса без Кары и Шоны, чье присутствие создало бы дополнительную нервозность. Наша игра – лишь необходимое отвлечение, помогающее Фарли справиться с нервами. Перед выступлениями мы всегда разминались, подтрунивали друг над другом, соревновались в остроумии. Но сегодняшняя импровизация особенная. И довольно опасная. Как катание на акваплане: ни тебе руля, ни тормозов.

Фарли стонет. Наверное, виновато мое воображение: я улавливаю намек на секс.

– Увы, ничего хорошего не выходит. Все какое-то… ненастоящее.

– Тогда будь более искренней. Расскажи о том, что происходит в этой голове в последние дни, – говорю я и прикусываю губу, чтобы не усмехнуться.

По лицу Фарли скользит мимолетная улыбка.

– Господи! Похоже, я выйду на сцену и понесу полную отсебятину. Это будет катастрофа! – Вскочив с кресла, она начинает шарить вокруг в поисках блокнота и карандаша. – Напрасно я позволила тебе, Майер, меня отвлечь. Я и так была достаточно напряжена, а тут еще твое тело и твои вампирские взгляды…

Я усмехаюсь: пора удвоить ставку.

– Ты мне позволила? При участии моего тела? – Щеки Фарли краснеют, и я продолжаю: – Так значит, моя задача в том, чтобы снимать напряжение?

Ее не так-то легко переиграть. Шестеренки в ее голове энергично крутятся (я отчетливо представляю себе, как это происходит), и в результате она выдает ответ:

– Если так, то ты мог бы просто не мешать мне взять то, чего я хочу.

От теплого хрипловатого призвука в ее голосе у меня по шее пробегают мурашки.

– Джонс, во многом я с радостью предоставлю тебе меня вести. Почти во всем. До определенного предела. – Я делаю паузу и смотрю на ее ключицы, на то, как быстро поднимается и опускается ее грудь. – Но когда мы достигнем этого предела, я сам дам тебе то, что нужно.

– Упиваешься собой, да? – выдыхает Фи, сверкнув взглядом.

– Давай упиваться вместе.

Она усмехается на вдохе и широко раскрывает глаза.

– Думаю, сейчас даже ты не сможешь сбить мне настрой, Майер. Сбивать просто нечего.

– Когда это я зарекомендовал себя как неоправданно самодовольный тип? – спрашиваю я и, схватив себя за подбородок, вспоминаю все то, что я мысленно делал с ее телом: как оно выгибалось в моих руках, как кожа прикасалась к коже, как я ощущал на своих коленях приятную тяжесть…

Фарли вдыхает через нос. Сначала вспыхивают ее щеки, потом краска заливает шею. Дальше, наверное, покраснеет грудь. Как тогда, в гостинице… Черт! Ладно, надо тормозить. Пока, так сказать, флаг не поднялся.

Румянец Фарли бледнеет, в глазах появляется паническое выражение.

– Майер! Майер, я ничего не помню! Весь старый материал выветрился из головы. Я выйду на сцену, встану столбом и умру.

Ее губы становятся пепельными. Пора нырять, спасать утопающую.

– Ну-ну-ну… – Я перехватываю и задерживаю ее взгляд. – Дыши ровнее, Фи. Сегодня самый обычный день. Ты остроумнее всех, кто сидит в зале. Иди к ним и просто выложи все то, что происходит в твоей ненормальной голове. Поделись с ними своими мыслями, и они в тебя влюбятся. Вот увидишь. Публика будет ловить каждое твое слово. У Ланса ты можешь чувствовать себя как дома. Давай подышим вместе, дорогая.

Она разнервничалась, как никогда, тем не менее берет себя в руки и повторяет за мной: вдох, раз, два, три, выдох… Мы проделываем это упражнение множество раз, так проходит несколько минут.

Постепенно лицо Фарли снова розовеет, однако я не свожу с нее глаз до тех пор, пока она не вздыхает с некоторым облегчением. Я держу ее плечи, быстро поглаживая их большими пальцами. В этом движении туда-сюда есть что-то нервозное. Как будто я успокаиваю и себя. Черт возьми! Кажется, мне передалась ее паника.

– Фи, я не думал, что тебе так страшно. Извини. Знал бы – не стал бы тебя дразнить.

– Видимо, я и сама не знала, – говорит Фарли и вздрагивает, а потом встречается со мной взглядом и вдруг облизывает рот. – Поцелуешь меня?

Я вглядываюсь в ее лицо. Не уверен, что такое отвлечение поможет ей, а не навредит. Но когда она смущенно прикусывает губу, я перестаю с собой бороться. Жму на педаль газа и просто надеюсь, что мы не перевернемся. Застонав, я хватаю Фарли за лацканы жилета и тяну к себе.

То, что вытворяют наши рты, просто офигенно. Губы, зубы, языки… Покусывание, скольжение, нажим… Тепло и тяжесть… Вкус фруктово-мятной жвачки – надо будет купить упаковку. Когда Фарли пробегает кончиками пальцев по вороту моей рубашки, легко касаясь кожи, я снова издаю стон, не прерывая поцелуя, и чувствую, как приподнялись уголки ее губ. Нет, несмотря на столкновение противоположных эмоций, такое отвлечение не может навредить. Мои руки съезжают по талии Фи и стискивают ее ягодицы, а она вжимается в меня бедрами. Тихий голос разума подсказывает мне, что нельзя терять счет времени. Я наклоняю голову Фарли, целую ее в шею ниже уха и, вдыхая, как наркотик, теплый аромат, бросаю взгляд на часы. Шоу начнется через двенадцать минут. Скольжу ладонями по мягкой коже Фи от спины к животу. Мои пальцы оказываются прямо над пуговкой ее джинсов. Сердце в груди начинает не биться, а прямо-таки грохотать, потому что я уже года четыре, если не больше, по-настоящему не прикасался к женщине, а это не просто женщина, это Фи, моя Фи. Я смотрю на нее: она уже кивает, опустив потяжелевшие веки, и дрожащими пальцами пытается расстегнуть пуговицу. Я беру ее руки, целую их и соединяю у себя на шее.

– Давай лучше я.

Уф! Мои лапы, не привыкшие иметь дело с тонкими материями, обнажают полоску желтого кружева. Фи прижимает обе ладони к моему затылку и я, сдерживая новый стон, чувствую ее жар еще до того, как моя рука оказывается там, куда стремилась. А когда это происходит, я закатываю глаза и изо всех сил стискиваю челюсти, чтобы не застучать зубами, потому что, черт возьми, я умираю от желания. Когда я прижимаюсь лбом к ее лбу, она издает тихий отрывистый возглас. Я понимаю, что могу кончить прямо так: глотая ее вздохи, видя нарастающее напряжение на ее лице. Сосредоточившись на ощущениях, она закрыла глаза. Каждую из тех высоких ноток, которые вырываются из ее горла, я ощущаю так, будто меня тянут за какую-то живую нить. Мои пальцы двигаются маленькими кружками, а потом останавливаются и переходят на едва заметное размеренное поглаживание. Фи напрягается до предела. Чем увереннее прикосновение, тем чаще она дышит, касаясь губами моего уха. Вдруг дыхание замирает, и я ощущаю быструю пульсацию. Фарли распахивает глаза, шепчет мое имя и тает в моих руках.

На секунду прислонив голову к стене, чтобы хоть как-то собраться с мыслями, я выпрямляюсь сам и помогаю Фи твердо встать на ноги. Застегиваю ей джинсы. Мои руки теперь трясутся еще сильнее, чем вначале, голос тоже дрожит.

– Фи? – говорю я, медленно ведя ее к сцене и встряхивая мутной головой. – Я хочу, чтобы ты сейчас вышла и просто рассказала зрителям о себе: что тебя злит, что радует, что возбуждает. О чем думаешь, то и говори. Поделись с публикой своими смешными чувствами. Пора.

Я разворачиваю ее, ободряюще шлепаю по попе, и она выходит на сцену.

Глава 24

«Юмор – это вызов. Это презрительный выдох в лицо тревоге и страху. А при вдохе к нам, благодаря смеху, потихоньку возвращается надежда».

Уилл Дерст

Сейчас

Фарли

– На этой ноте я прошу вас всех тепло поприветствовать мисс Фарли Джонс! – кричит Ланс в микрофон.

Раздаются громкие аплодисменты. Я оборачиваюсь и вижу Майера. Удивительно, до чего самодовольной может быть физиономия человека, поправляющего штаны. Скривив рот, он надувает пузырь… моей жвачкой.

С улыбкой оглядывая зал и видя несколько знакомых лиц, я оцениваю свое самочувствие. Те ощущения, которые я испытала от прикосновений Майера, заставили меня рассыпаться на маленькие светящиеся частицы – яркие, как звезды. Страх буквально как рукой сняло.

В голове вырисовывается карта: на ней нет ни названий улиц, ни номеров домов, зато есть маршрут моего выступления. Широким шагом, искренне улыбаясь, я выхожу на середину сцены.

Микрофон – мой друг, приятно ощущать его в руке. Приятно слышать аплодисменты и чувствовать, как в вены вливается энергия.

– Привет, всем привет! – говорю я и машу тем, кого узнала. За одним из столиков в первом ряду сидит Марисса. – Для начала я хотела бы сделать несколько объявлений. Даже заявлений. Официальных, если желаете. Черт, ребята, я собой довольна. Я. Довольна. Собой. И мне плевать, если это и так видно. Просто у меня действительно все в порядке. Я так счастлива, что мне даже немного неспокойно. Плохие вещи, как известно, случаются по три подряд, а вот хорошие не группируются. Они всегда в единственном числе. Вот я и жду, что не сегодня завтра запнусь о собственную ногу, скачусь с тротуара на проезжую часть, и автобус раздавит мою голову, как виноградину. Эта перспектива меня слегка напрягает. – Зал смеется. Я, воодушевившись, продолжаю: – Эй вы там, в баре! Между прочим, я повыбрасывала из своей квартиры все высокие табуреты, после того как посмотрела «Малышку на миллион»[12]. – Смех нарастает. – Но не будем отвлекаться. Я собой довольна, и это меня тревожит. Я пришла к вам, чтобы выговориться, чтобы хорошенько перетряхнуть свой, так сказать, багаж. Давайте пороемся в нем вместе.

– Итак, объявление первое. Я теперь не одна. Как вы, может быть, уже слышали, у меня появился мужчина. Да, да, мужчина. У меня. Хлопайте, хлопайте, не стесняйтесь – это стоит отпраздновать. Ведь все мы знаем, что таким девушкам, – я тычу в себя большим пальцем, – мужики обычно не достаются. Кому ты нужна, если ты грубая, громкая, с поломками и хлопотным техобслуживанием, причем понимаешь это и даже любишь об этом пошутить? Нет, мужчины достаются женщинам одного из двух типов: либо скромницам, либо тем, которые знают, что они привлекательны. То есть у нас два варианта: не подозревать о своей сексуальности или же высоко ее оценивать и гордо ею пользоваться. Если ты находишься где-то посередине, у тебя шансов ноль. Особенно если ты стремная. До такой степени, что совсем с головой не дружишь. – Я изо всех сил вытаращиваю глаза. – Например, напяливаешь на себя все самое откровенное, а потом напиваешься и пристаешь ко всем девушкам на танцполе, чтобы они сбросили свои туфли на каблуках, эти орудия пытки, встали в круг и босиком исполнили боевой танец под Бейонсе. – Я, как ненормальная, прыгаю вокруг стойки, крякая мимо микрофона. От хохота зрители начинают трястись на стульях, как будто по кочкам съезжают с горы. Пристегните ремни, мы еще только разгоняемся, мать вашу! – Нет, мужчины не достаются женщинам, которые постоянно бузят, создают вокруг себя хаос, сбивают градус сексуальности и нагнетают коллективное безумие.

– Тем не менее я как-то умудрилась закадрить мужика и хочу поделиться с вами предположениями относительного того, как мне это удалось. Прежде всего могу вам сказать следующее: общность интересов и симпатий сильно переоценивается. Серьезно. К черту твои хобби, Эндрю. Плевала я на то, что тебе нравится, что ты любишь. Лучше перечисли мне то, что ты ненавидишь. Общая ненависть! – Я хватаюсь за грудь, закатываю глаза и издаю экстатический стон. – Вот это сильная вещь! Если еще не придумано такого приложения для знакомств, в основе которого был бы этот критерий, то пусть программисты им займутся. Если хочешь варить дома пиво – на здоровье, но без меня. А вот если мы вдвоем куда-нибудь вышли и ты не разделил мою ненависть к велосипедистам, которые съезжают с дорожки на пешеходную часть тротуара, тогда считай, что вечер начался неудачно. Ну а если ты еще и не захотел вместе со мной перемыть косточки нашей знакомой паре, которая завела общую страничку в Фейсбуке[13], тогда ближе к ночи у меня наверняка «заболит голова».

Минуты проносятся одна за другой, а я, как серфингистка, качусь вперед на поднимающихся и опадающих волнах. Словно все, что скопилось в темных закоулках моего мозга, вдруг вышло на свет и улеглось по полочкам – именно так, как надо.

Имени Майера я не называю; думаю, все и так понимают, о ком речь. Ну и прекрасно. Тем легче будет о нем шутить.

– Он настолько хорош, что это почти отвратительно. Ведь такие мужчины – не мой уровень. Он сексуальный, остроумный… Да-да, я тоже возмущена собственной наглостью. – Я улыбаюсь, кокетливо отставив бедро. – И он старше меня, то есть мужчина в расцвете сил. Такой собранный, организованный, уверенный в себе. Иногда он сделает что-нибудь, а я прямо… – Я издаю звук, похожий на урчание довольной кошки, и начинаю покачиваться, мурлыча песню «Какой мужчина!» группы «Солт-н-Пепа», а потом поднимаю руку с растопыренными пальцами и начинаю считать: – У него всегда с собой «Тамс» или «Адвил». Это раз. Он всегда за то, чтобы уйти домой не слишком поздно. Два. Он ходит к психотерапевту. Это три.

Потом идет четыре, пять, шесть, семь, восемь и так далее до бесконечности. Когда пальцы на одной руке заканчиваются, я пускаю в ход вторую, а микрофон зажимаю между ног. Наконец делаю паузу, чтобы дать и себе, и зрителям немного успокоиться перед следующим поворотом.

– А теперь вспомните все перечисленное и представьте себе, что это о женщине. – В зале раздаются новые взрывы хохота. – Ага! Впечатление получается не то же самое, правда? Если она собранная, организованная и уверенная в себе, то с ней вряд ли очень весело. Если она старше… Будьте честны и признайтесь: сейчас вы мысленно поморщились. Что там у нас дальше? Она всегда носит с собой таблетки, никогда нигде не задерживается допоздна, ходит к врачу… Она что, больная?

Зал кипит от хохота. Закрывая тему, я тоже позволяю себе немного посмеяться.

– Есть над чем задуматься, да? Не знаю, как вы, а я загрузилась. Расскажу вам такой случай: женщины из родительского комитета одной школы пригласили меня провести вечер в их компании. И тогда я кое-что поняла. Сейчас, как и раньше, существуют двойные стандарты, и на наш пол по-прежнему оказывается давление. Вот почему, когда тетки идут в отрыв, получается больше похоже на ужастик, чем на глупый ромком. Та вечеринка быстро превратилась во что-то темное и зловещее, и у меня есть на этот счет несколько теорий…

Дальше все идет как по нотам, только в одном месте я делаю отступление. Случайно сказав: «Это просто, как дерьмо», – уточняю: «Хотя вообще-то жизнь моей пищеварительной системы довольно сложна и малопредсказуема. Отправилась ли я в путешествие, или сменила марку кофе, или на секунду дольше обычного рылась с утра в телефоне, или бабочка взмахнула крыльями где-нибудь в другом полушарии, – без последствий это не проходит».

Затем я возвращаюсь на прежнюю тропу – к мыслям о том, как тебя воспринимают, к постоянным вопросам к себе, которые мужчинам, в отличие от женщин, никогда не пришли бы в голову. Материал острее обычного и к тому же более дробный; я разбираю свои мысли на составные части и складываю из них новые коллажи.

Первое, что я вижу, вернувшись за кулисы, – лицо Майера. Он не хмурит брови, как всегда, а улыбается уголком рта и покачивает головой. Я не скромничаю: прыгаю к нему на руки, смачно чмокаю его в губы и говорю:

– Скажи мне, что кто-нибудь записал это на видео, чтобы я могла пересмотреть и запомнить!

Май смеется:

– Да, камера была включена всю дорогу.

– Наш новый способ разогрева сработал. Надо взять на вооружение.

– Договорились, – отвечает он и скрепляет сделку новым поцелуем.

Глава 25

Сейчас

Майер

Я: Как ты думаешь, моя дочь меня ненавидит?

Фи: Когда ты приехал за ней в реперских мешковатых джинсах и бейсболке, надетой козырьком вбок, точно ненавидела.

Я: Это была твоя идея.

Фи: Пожалуйста, не говори Хейзл. Никогда не видела, чтобы так быстро краснели. Кстати, кошелек на цепочке – твоя придумка… А почему ты спрашиваешь?

Я делаю и посылаю Фарли снимок телевизора; там идет фильм, который я смотрю без звука. На экран первые пять минут тоже стараюсь не смотреть.

Фи: Ха-ха-ха! Опять «Летите домой»[14]? Конечно же, без звука?

Я: Похоже, Хейзл нравится вышибать из меня слезу. Понимаю, гуси милые. Но по-моему, она просто хочет меня помучить.

Фи: Ха-ха! Ты же знаешь, что это не так?

Я:?

Фи: Майер?

Я:???

Фи: Обалдеть! Даже ты, оказывается, иногда тупишь… Фильм о девочке, которая потеряла маму. Она переезжает к папе, отношения у них не ладятся. Ее все раздражает, ей одиноко. Она начинает доверять отцу, только когда он разрешает ей оставить дома гусят и помогает о них заботиться. Он даже строит для нее самолет, чтобы она могла летать вместе с ними. Май, это фильм про папу, который готов на все, лишь бы мечта дочки сбылась. Даже если это неразумно, опасно и никто, кроме нее, не видит в этом смысла.

Я: Ой… Неужели она думает, что у нас плохие отношения?

Фи: Какие вы, мужики, все-таки твердолобые! Даже если каждый раз плачете, когда смотрите этот фильм (что, кстати, очень мило).

Мое поведение назвали «очень милым», и я тут же расплываюсь в улыбке. Докатился!

Я: Ну и?

Фи: Ох… Нет, Майер. Вряд ли она считает ваши отношения плохими. Ей просто нравится, как девочка с папиной помощью делает офигенные вещи. И то, что гуси милые.

Хейзл толкает меня в бок и улыбается.

– Начало закончилось. Можешь открывать глаза, трусишка. Фи придет к нам вечером?

– Нет, сегодня не придет.

– Почему?

Я вздыхаю.

– В последнее время мне приходилось много работать. Я хотел, чтобы мы с тобой побыли вместе как семья, прежде чем ты на целых три недели уедешь к бабушке и дедушке.

– Но ведь Фи тоже часть нашей семьи!

Я замолкаю и озадаченно смотрю на решительное, серьезное личико Хейзл. Настойчивости она, возможно, научилась от меня. Но такое большое открытое сердце – это у нее от рождения. Благодаря своему отцовскому опыту, я понял только одно: то, что у меня такая чудесная дочь, не моя заслуга. Мне просто повезло с ней.

– Ты считаешь Фи членом нашей семьи? – спрашиваю я.

Хейзл кивает, посмотрев на меня как на человека, задавшего глупый вопрос, и отворачивается к телевизору. Я, расхрабрившись, трогаю ее за локоть.

– А как бы ты к этому отнеслась, если бы Фи стала для меня… – я судорожно подыскиваю слово, которое можно было бы перевести на язык глухонемых, – чем-то большим?

Хейзл задумчиво хмурит лоб.

– Но все будет как раньше, да?

– Да, просто… Больше.

– Больше чего? – Она меняется в лице: до нее дошло. – Как у мамы Олив с мистером Престли?

Мое сердце сбивается с ритма.

– Да.

Хейзл, моргнув, склоняет голову набок. В этот момент она кажется мне такой взрослой, что я хочу схватить ее, прижать к себе и в панике крикнуть: «Перестань расти!»

– Думаю, мне бы понравилось. Только вам, наверное, лучше не целоваться при мне с языком. Олив говорит, это противно.

Она кривит рот и содрогается. Я смеюсь.

– Так и быть.

Хейзл переползает на мой край дивана и прижимается ко мне. Сама. Хватать не понадобилось.

Глава 26

Сейчас

Фарли

Дни, заполненные работой, складываются в недели. Пока я оттачиваю и шлифую свой номер, мы с Майером видимся чуть реже, чем раньше, зато активно переписываемся.

Рождество приходит и уходит. От соблюдения наших праздничных традиций, мы, несмотря на занятость, не отказываемся. Едем, как всегда, на елочную ферму. Правда, несколько лет назад я проболталась, что у меня аллергия на хвою. Это очень досадный изъян. Ведь вообще-то я большая любительница рождественских обычаев… Зато теперь у нас есть свой обычай. Я каждый год говорю Майеру, чтобы он не обращал на меня внимания и ставил, как раньше, живую елку, но он ни в какую. Мы берем термосы с какао и все равно едем на ферму, только ничего не пилим, а просто смотрим, как другие семьи выбирают для себя «самое красивое» деревце, смеемся и радуемся вместе с ними. А еще мы обязательно покупаем венок из настоящих веток и новую игрушку на искусственную елку.

Что же касается наших отношений в последнее время… Тут все неопределенно. Между нами произошло не так-то много такого, чего не спишешь на нервы или на гормоны. Может, это было просто как болячка, которую мы почесали и оставили в покое? Правда, строго говоря, «чесал» только он меня… В любом случае я не хочу на него давить и не возражаю против того, чтобы сбавить темп. Я до замирания сердца рада тому, что, хотя следы нашего кратковременного сближения становятся все менее и менее заметными, нам по-прежнему весело и комфортно вместе. Отстранения не произошло: мы друзья, несмотря на то что его пальцы побывали в моих трусах. И во мне самой.

Хотя я ничего не форсирую, показать свою заинтересованность все-таки надо. То и дело я позволяю себе небольшие вольности, которые, к моему приятному удивлению, не остаются без ответа. Например, когда мы смотрели, как семья с тремя маленькими девочками прыгает вокруг выбранной елки, я потихоньку взяла Майера за руку, а он тут же схватил меня и прижал к себе. Я с беспокойством посмотрела на Хейзл, но она только обняла его с другой стороны и улыбнулась мне. В той семье, за которой мы наблюдали, папе пришлось уговаривать маму, чтобы она согласилась взять десятифутовое дерево. Он закусывал губу, бросал на жену игривые взгляды, подталкивал ее бедром, а пухлая малышка, пристегнутая к его груди, радостно агукала. Наконец мама рассмеялась и, закатив глаза, сдалась. Мы улыбались, глядя, как их машина с огромной елкой на багажнике выползает с парковки.

Двадцать девятого числа Майер повез Хейзл в Огайо. Там они вместе пробудут неделю, потом он вернется, а она останется с его родителями еще на полмесяца. Хорошо, что девчонка отдохнет от школы и пообщается с родственниками, которых редко видит. Тем не менее мне немного совестно, что из-за меня Майер так надолго с ней разлучится.

А еще я, честно говоря, стыжусь своих планов на то время, когда мы будем вдвоем. Это показывает, насколько я непригодна для роли родителя. Если у тебя есть ребенок, то все нужно планировать заранее и не любые чувства можно открыто выражать в его присутствии, – к этим ограничениям я, наверное, никогда не привыкну.

Я люблю Хейзл очень сильно, даже пугающе. Я прихожу в бешенство при мысли обо всем, что гипотетически может навредить или помешать ей. Мне не хватает ее, когда я на гастролях. Однако мои мысли постоянно съезжают на одно и то же: как бы побыть с Майером наедине. Меня регулярно посещают мечты, за которыми следует чувство вины. И оно, черт побери, меня выматывает.

Тридцать первое декабря. Уже шесть часов вечера, но единственный коктейль, действие которого я ощущаю, – смесь тревоги со скукой, приправленная храбростью.

В моем телефоне, в черновиках, хранится сообщение, которое я за последнее время раз сто удаляла и переписывала: «Ты иногда вспоминаешь Вегас?»

Ответов может быть два. Первый вариант:

«А что там такого было?» В ту ночь Майер много выпил и, вполне вероятно, забыл, как я чуть не поцеловала его. Как я его хотела. Он вряд ли помнит, как взял мой палец в горячий рот и стащил зубами кольцо. Я до сих пор возбуждаюсь, когда думаю об этом.

Ну а то, что он мне тогда сказал… Даже если эти слова еще не стерлись напрочь из его памяти, они, скорее всего, были продиктованы алкоголем и общим эмоциональным подъемом. Может, он даже не подразумевал того, что я в них услышала.

Ну и второй вариант ответа: «Да, я вспоминаю Вегас. Помню, как сболтнул лишнее под влиянием выпитого (цены на спиртное там, конечно, безумные), и ты сразу же захотела вернуться вместе со мной в гостиницу. Сначала ты себя накрутила, а потом запаниковала, и мне как более разумному человеку пришлось уйти. Стоя в полушаге от того, чтобы сделать глупость, ты сказала, что хочешь быть умной. Я понял это как извинение, простил тебя и продолжил быть твоим другом, чтобы тебе не было неловко».

Так Майер, конечно, не напишет. Он выразится гораздо мягче. Наверное, притворится, что не придал значения тому эпизоду. Но я-то знаю… Именно тогда я впервые подумала: «Я люблю его. Так люблю, что превращусь в круглую дуру, едва он меня об этом попросит. Хоть сейчас побегу с ним в церковь, выйду за него замуж, и плевать на последствия». А потом он сказал: «Ты единственная, с кем я могу быть глупым», – как будто прочел мои мысли.

Тогда я предложила вернуться в гостиницу.

И пошло-поехало…

Мне не было неловко. Майер ничего такого не сделал, что смутило бы меня. Он продолжил общаться со мной, как раньше. А меня все-таки тянет открыться перед ним, сказать, насколько это для меня важно. Начав встречаться для пиара, мы оба отчасти выдали свои настоящие чувства. Но я хочу, чтобы он знал, что на самом деле я уже давно отношусь к нему не только как к другу.

Если кто-то поселился в твоем сердце, разве ты не должна предупредить его об этом? Все равно что увидеть машину, которая едет с кружкой кофе на крыше. В таком случае ты ведь не промолчишь. Ты высунешься из окна и крикнешь: «Эй! У вас не все в порядке! Остановитесь или хотя бы сбавьте скорость!»

Как только я в очередной раз удаляю сообщение, на экране появляются мигающие точки.

Майер: Смена часового пояса не возымела эффекта. В девять Хейзл уже спала.

Я: Рада, что девчонка не страдает БПИ[15].

Точечки появляются и исчезают. Потом опять появляются и опять исчезают.

Майер: Мы по тебе скучаем.

Я делаю вдох и выдох, как на занятии йогой.

Я: Мне тоже вас не хватает.

Когда я нажимаю «Отправить», сердце стучит как ненормальное. А потом мне кое-что приходит в голову.

Я: Только сейчас поняла, что мы никогда не встречали Новый год вместе. Почему?

Майер печатает, стирает, снова печатает и снова стирает. Устав смотреть на всплывающие и исчезающие точки, я откладываю телефон. Заставляю себя встать, наливаю стакан воды. Когда возвращаюсь, вижу долгожданный ответ.

Майер: Наверное, потому что я не очень люблю ночные клубы. Праздную с дочерью, которая бережет свою красоту и предпочитает лечь спать пораньше.

Следом за этим сообщением приходит еще одно.

Майер: А еще я боялся, что сорвусь, если появится повод тебя поцеловать.

У меня возникает какое-то странное ощущение. Может быть, так себя чувствуют, когда падают в обморок?

Я: А то, что я тоже хочу тебя поцеловать, разве не повод? Если все-таки повод, то твоя выдержка поражает.

Майер: Разве?

Мне вспоминается скользящее прикосновение его ладони, ритмичное нажатие его пальцев.

Я: Да.

Майер: Теперь буду позволять себе больше.

Пока я пытаюсь вернуть на место глаза, вылезшие на лоб, появляется следующее сообщение.

Майер: Можно я позвоню тебе в 12 по видеосвязи?

Мне почему-то кажется, что его лицо меня смутит, но я готова убить ради того, чтобы услышать его голос.

Я: Лучше просто позвони. Я сегодня в маске Дарта Вейдера.

Отправив такой ответ, я в следующую же секунду ударяю себя по лбу. Он идет на сближение, а ты прячешься под маской, которая горит красным светом? Ты безнадежная идиотка, Фарли.

Не проходит и пятнадцати минут, а Майер, к моему удивлению, опять пишет мне. Почему бы просто не позвонить? Может, его тоже что-то смущает?

Майер: Как продвигается исцеление, Дарт?

Я: Неплохо. Благодаря этому приспособлению.

Я посылаю свою фотографию. В инфракрасной косметической маске я действительно похожа на звездного воина.

Майер: Ну а как номер? Что сказал Клэй на встрече?

Я: Номер хорошеет с каждым днем. Некоторыми местами я уже довольна (зал взорвется), некоторые еще надо дошлифовать.

Майер: Уверен, что на самом деле ты уже все довела до блеска.

Я: Спасибо. А Клэй, кстати, сказал, что пора выкладывать видео. С повседневными «смешными» вещами. Чтобы люди заинтересовались моей личностью. [Блюющий смайлик.]

Майер: Исправь эту гадость на улыбку. Я думал, вы, молодежь, знаете, какие эмодзи что означают.

Я: Это была ирония. К тому же я использую голосовой набор. Неудобно, знаешь ли, печатать, когда светишься красным.

Майер: Смотри не ослепни от этого красного света и от голубого света… всяких других технических приспособлений.

Я: Собственную красоту я разгляжу всегда.

Майер: Позвони, когда закончишь процедуру. Береги сетчатку.

Мой смех переходит в стон. Ну надо же, как Майеру не терпится со мной поговорить!

Жаль, нет под рукой ромашки. Любит – не любит…

Маска выключается, и я неторопливо ее снимаю. Зачем бросаться к телефону сломя голову? Зачем устраиваться на диване с бокалом вина и обкладываться подушками? Никаких бессмысленных приготовлений к обыкновенному телефонному звонку!

Это же смешно!

Я нажимаю на соединение, пока не начала рисовать в блокноте рамочку с нашими именами или еще каким-нибудь глупым способом усугублять свою нервозность. После первого же гудка Майер берет трубку.

– Привет.

Эти два слога, низкие и тихие, слегка затуманенные помехами, заставляют меня замереть. Голос Майера звучит не так, как обычно, когда он, например, звонит и спрашивает, хочу ли я выступить на таком-то мероприятии или помогу ли Хейзл делать валентинки для одноклассников. Нет, его сегодняшний голос – это голос мужчины, который, черт возьми, не святой и представляет себе, как я нагибаюсь, стоя перед ним без одежды.

Я сглатываю.

– Привет.

– Я отойду на секунду, ладно? Как раз укладываю Хейзл…

– А… Конечно, – натянуто произношу я.

– Порядок. Я вернулся. – Он вздыхает. – Слушай, я тут спросил у тебя, можно ли связаться с тобой в двенадцать, но забыл спросить, какие у тебя планы на ночь. Наверное, лучше созвониться пораньше?

Я улыбаюсь.

– Нет у меня никаких планов. Сейчас занимаюсь собственным техобслуживанием, потом продолжу возиться с номером. – Чтобы избежать неловкой паузы, я тут же спрашиваю: – Как твои родители? Как сестра с племянниками?

– Хорошо. Мальчишки тоже выучили кое-что из языка глухонемых, так что Хейзл с ними весело.

– Здорово.

– Ну…

– Да?

– Я скучаю по тебе, Джонс. В сообщении я написал «мы», и это была правда, но вообще-то я имел в виду себя.

– Я тоже скучаю по тебе, Май.

– Что еще говорил Клэй, когда ты с ним встречалась?

– Да почти ничего. Попросил меня активнее работать с соцсетями. Я стараюсь. Похоже, он многого ждет от нашего турне и очень воодушевлен.

– Он тебя не напрягает?

– Нет. Вроде бы хороший парень.

– Да, он знающий, его ценят в профессиональных кругах, – отвечает Майер как-то неуверенно.

– Кажется, кто-то на кого-то запал, – поддразниваю его я.

Он как ни в чем не бывало продолжает:

– Вы говорили о премьере Шоны?

– Ах да! Это так интересно! Может быть, я все-таки познакомлюсь с Дермотом.

Майер фыркает, я негромко смеюсь.

– Ты пойдешь туда со мной? Знаю, ради пиара ты все равно должна будешь прийти, но я имел в виду…

– Конечно, я пойду с тобой.

Повисает пауза. Я почему-то знаю, что мы оба улыбаемся.

– В таком случае заранее извини, но я даже близко не подпущу к тебе никакого Дермота, черт бы его побрал.

Мы висим на телефоне до тех пор, пока в Огайо не наступает Новый год. К этому моменту голос Майера уже становится хрипловатым от усталости.

Через три часа, в 23:59 моего времени, меня будит новый звонок.

– Майер? – бормочу я в подушку.

– Я хотел, чтобы мы сегодня два раза встретили Новый год вместе. Наверстали упущенное.

Судя по голосу, он тоже уже лег.

«Я люблю тебя», – проносится в моей мутной голове. Эти слова, которые я сотни раз повторяла, когда мечтала о нем, прозвучали так отчетливо, что я даже не знаю, не произнесла ли я их вслух.

Где-то там, у Майера, включился обратный отсчет секунд. «Десять», – слышу я.

– Джонс, пусть этот год будет для тебя счастливым.

Пять, четыре, три, два, один.

– С Новым годом, Майер! Я уже очень счастлива.

– Я тоже. Спокойной ночи, Фи.

– Спокойной ночи.

Глава 27

Сейчас

Майер

– Расскажи мне что-нибудь, чего я о тебе еще не знаю, – просит Фи.

Сегодня второй день наступившего года, и у меня создалось такое впечатление, будто мы выучиваем какой-то новый танец. Мы оба знаем, что пересекли границу и ступили на незнакомую территорию. Мы увлечены, но постоянно следим за тем, чтобы наши движения были слаженными. С утра до ночи мы переписываемся и разговариваем. Делимся друг с другом всякими мелочами: прикольными видео, забавными наблюдениями. Все это было и раньше, но теперь тональность несколько изменилась. Получается, у нас телефонный… флирт?

Да, пожалуй, именно так.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я с тревогой.

Чуть раньше или чуть позже мне придется сообщить ей о своем решении относительно нашей совместной работы. Но лучше бы не сейчас…

– То и имею. Расскажи про какое-нибудь неудачное свидание, какой-нибудь странный сон, иррациональный страх или тайный предмет мечтаний, которым ты меришь успех и счастье.

– Например?

Я с трудом сдерживаю смех, чувствуя, как Фарли начинает сердиться.

– Например, знал ли ты, что я уже год занимаюсь йогой?

– Правда?

– Да. Доктор Деб посоветовала. Мол, я должна научиться «тихо проводить время наедине с собой, своими мыслями и чувствами». – Фи, смеясь, вздыхает. – Прошел месяц, прежде чем я смогла спокойно проделать все положенные упражнения: не захохотать, не заплакать и не уйти. Но сейчас я занимаюсь каждый день.

– Фи, это… это замечательно.

Я улыбаюсь, представив себе, как она смирно сидит в почтительной позе. А потом вижу, как она наклоняется, тянется, принимает разные причудливые позы, и в штанах становится тесно. Блаженная сосредоточенность… Капельки пота, тяжелое дыхание… леггинсы…

– Да, теперь мне и самой нравится. Ладно, твоя очередь.

– Хм… Я хожу в спортзал.

– Да ну тебя, Майер! Это я и так знаю, даже слишком хорошо.

– Слишком хорошо? Дай подумать… – Помолчав, я говорю: – Есть у меня одна история, только она не совсем из разряда милых смешных конфузов. Боюсь, ты скажешь: «Ой! Даже не знаю, как на такое реагировать».

– Не бойся, выкладывай. А я, если хочешь, отвечу каким-нибудь реально стремным звуком.

– Э… Зачем?

– Чтобы ты, когда будешь вспоминать эту историю, сразу же вспоминал и мой звук. И смеялся вместо того, чтобы содрогаться. Получится как лечение электрошоком. Только смехом.

Господи, до чего же она милая!

– Фи, я думаю, это работает немножко не так.

– Майер, я не хочу хвастаться, но вообще-то я эксперт по борьбе со стыдными воспоминаниями.

Я фыркаю.

– Уговорила. Слушай. На первом свидании, на которое я пошел после рождения Хейзл, я… хм… заплакал.

Обещанный звук представляет собой нечто среднее между смехом мультяшного злодея и гудением тромбона, о чем я и говорю Фарли.

– Неудивительно, – отвечает она. – Мне часто кажется, что я плод любви Крошки Германа и Джессики Рэббит.

– Нет, – говорю я, поперхнувшись водой, которую пил. – У нее титьки больше.

Фи смеется, и я крепче сжимаю телефон. Аж пальцы белеют.

– Майер, – мягко произносит она, – мне жаль, что так получилось.

– Ты имеешь в виду свой стремный звук или…

– Или. Свидания – это вообще мучительно. А после того как ты столько пережил… Догадываюсь, как тяжело тебе было попробовать снова, имея за плечами такой эмоциональный багаж.

– Все не так уж драматично. Просто я переволновался, выпил лишнего, ну и разревелся, – признаюсь я со стоном.

Воспоминания не из приятных!

– Прямо-таки разревелся? Что-то не верится, – говорит Фи, но в ее голосе слышится приятное удивление. – В любом случае мне жаль. Она соврала, что у нее дома какое-то чрезвычайное происшествие, и свалила? Или посочувствовала тебе? Я поцарапаю ей машину, если она тебя обидела.

– Э…

Несколько секунд Фарли молчит.

– Погоди… Она же не… Вы переспали?

– Гм…

– Шутишь!

– Тебе кажется странным, что женщина захотела провести со мной ночь?

Фарли фыркает.

– Я бы назвала это иначе: ты заплакал на первом свидании, а она в ответ тебя трахнула. Если бы я попыталась сделать такое, любой мужик сбежал бы.

Я мог бы сказать Фи, что она не права. Но вместо этого меняю тему.

– Чего там ты еще хотела? Иррациональный страх?

– Да. Типа того, что я содрогаюсь при виде ватных шариков. Глубже давай не полезем. Боязнь несоответствия, проблемы с отцом… Расскажи лучше про какую-нибудь ерунду, из-за которой тебе непонятно почему становится некомфортно, – отвечает Фарли.

– Волосы.

– Волосы? На голове?

– Да. Длинная челка. Когда она путается в ресницах и лезет в глаза. По-моему, это просто жуть.

– Ты так думаешь? – произносит Фарли, стараясь не показывать, что не ожидала от меня такой глупости.

– Я не представляю себе, как можно не беситься, если сотни волосков колют тебя в глазные яблоки.

– На мой взгляд, все не так уж страшно, однако твою реакцию можно понять.

– Когда Хейзл было года три или четыре, она решила сама сделать себе челку. Получилось, мягко говоря, не совсем ровно. Она стала похожа на Фрогги из «Маленьких негодяев»[16]. С полгода, пока волосы не отросли, мне приходилось неуклюжими пальцами завязывать ей надо лбом крошечные хвостики, похожие на антенны. Так что мои отношения с челками всегда складывались непросто.

– Ах, так вот почему у Хейзл на тех фотографиях такой оригинальный причесон! – смеется Фарли. – Если честно, то и у женщин, как правило, непростые отношения с челками.

– В общем, эта игра не кажется мне плодотворной, Фи, – со вздохом признаюсь я. – У меня такое ощущение, что с каждым ответом я нравлюсь тебе все меньше и меньше.

– Не выдумывай. Наоборот. Твои микроскопические, почти несуществующие недостатки – я бы скорее назвала их изюминками – мне приятны. Раз не у меня одной есть странности, значит, мы не так уж неравны. Ты становишься ближе и нравишься мне еще больше. В таком, конечно, не принято признаваться, если хочешь, чтобы тебя считали человеком зрелым, умеющим строить отношения или хотя бы просто психически устойчивым, но мне нравится быть с тобой откровенной.

Я усмехаюсь.

– Ты очень даже психически устойчива. Просто другим людям, как правило, не хватает смелости быть такими же честными. Особенно когда они говорят о себе, а не об окружающих.

Фарли грустно вздыхает.

– Я тоже не… не всегда выкладывала всю правду.

– Да, Джонс. И я. Наверное, следовало бы…

Тут в комнату врывается Хейзл со своим двоюродном братом Лиэмом. Они пихают друг друга локтями, оба разрумянились, глаза блестят. Заметив, что я разговариваю по телефону, дочка спрашивает:

– Это Фи? Ты можешь включить «Фейстайм»?

– Фи, Хейз хочет, чтобы мы перешли на видеосвязь. Можно?

– Конечно! Я соскучилась по ее мордашке! – отвечает Фарли.

Пока мы разъединяемся и снова соединяемся, малышка нетерпеливо пружинит на цыпочках. Я с улыбкой киваю ей и ставлю телефон так, чтобы Фи видела обоих детей.

– Хочешь анекдот? – сразу же спрашивает Хейзл и смотрит то на экран, то на меня.

– Конечно, – отвечаем мы с Фарли.

Лиэм чуть не лопается со смеху.

Улыбка на лице Хейзл мгновенно сменяется печальной гримаской. Видимо, она долго тренировала этот мимический этюд.

– Я тоже.

Лиэм гогочет.

– Хи-и-и!!! – смеется Фарли, и я заглядываю в телефон, чтобы посмотреть на ее лицо: она прижала руку ко лбу и мотает головой, а встретившись со мной взглядом, прикусывает пухлую нижнюю губку.

– Дядя Майер! – вклинивается Лиэм. – У меня тоже есть шутка!

– По-моему, мама слишком часто разрешает тебе брать ее планшет.

– Знаете, почему Бог сделал так, что, когда кто-то пердит, бывает вонь? – говорит он и, сосредоточенно нахмурившись, переводит свои слова на язык жестов.

– Почему? – подыгрываю я, хотя знаю эту остроту.

– Чтобы глухонемые тоже могли насладиться! – отвечает он и для пущего эффекта пукает, а Хейзл, как по команде, зажимает нос.

Комната наполняется истерическим хохотом, как будто мы только что услышали нечто сногсшибательное, а не бородатую шутку из интернета. Чтобы не разочаровывать детей, я тоже смеюсь, да так, что живот начинает болеть.

– Ну ладно, Лиэм, дуй на кухню, помоги Нане готовить ужин. А то устроил мне тут утечку газа.

– Что такое течка?

– У мамы спроси. Заодно пусть объяснит тебе, откуда берутся дети и почему на двери гаража вмятина.

Мальчишка бросает на меня недоумевающий взгляд и, шаркая ногами, уходит.

– Хейз, хочешь еще немножко поговорить с Фи? – предлагаю я.

– Да. Но ты можешь остаться.

– Спасибо, что разрешила, – смеюсь я.

Она усаживается рядом со мной на постель, хватает телефон с тумбочки и ставит его на кроватный компьютерный столик, который водрузила себе на колени.

– Ну? Как тебе отдыхается? – спрашивает Фи.

– Хорошо. Тетя Мелоди разрешила пользоваться ее косметикой. С Наной я испекла сахарное печенье, а с Лиэмом и Коннором посмотрела всех «Могучих утят». Это про хоккей. Мы в него и сами играем.

– У вас там много снега?

– Да, а будет еще больше. В среду и четверг обещали метель.

Фи хмурится и, глядя на меня, спрашивает:

– Ты ведь в среду собирался вылетать?

– Да. Все будет в порядке.

– Наш автобусный тур начинается в четверг, – напоминает она с тревогой на лице.

– Знаю. Не переживай, я успею.

Должен. Надеюсь. Первое выступление Фи будет в пятницу в Сакраменто.

Мне вспоминается позавчерашний день. После хоккея, приготовления печенья и чистки дорожек от снега (не говоря уж о пребывании в доме, полном людей и шума) мой отец имел неосторожность пообещать Хейзл, что после ужина они в сотый раз поиграют в «Ятци»[17], хотя он и так уже спал на ходу. «Папа, ты это зря», – сказал я ему. Потому что знаю, каким виноватым себя чувствуешь, когда валишься с ног от усталости, а тебе напоминают про твое обещание, на выполнение которого нет сил.

– Что такое… что?! – кричит с лестницы моя сестра. – Майер! Какого черта ты надоумил ребенка спрашивать меня о таких вещах?!

Глава 28

Сейчас

Фарли

– Что мне сделать? Может, принести тебе энергетический напиток, или воды, или чего-нибудь перекусить? Что вы с Майером обычно делаете перед выступлением? – спрашивает Клэй.

А у меня в голове двенадцать часов крутится одна и та же мысль. С тех пор, как пропала моя последняя надежда. Точнее, надежда застряла в Финиксе, после того как чудом вылетела и из Цинциннати, и из Чикаго, несмотря на снежную бурю на Среднем Западе.

Чтоб его, этот Финикс!.. Все рейсы задержаны, это ближайший ко мне город, до которого Майер смог долететь сегодня. Ну а сюда, в Сакраменто, уже завтра утром.

Поверить не могу!

Клэй – молодец. Чуточку занудный, зато приветливый и внимательный. Но сегодня у меня первое (первое!!!) выступление, предваряющее самый важный тур в моей карьере, а все попытки меня воодушевить, которые Клэй упорно предпринимает, оказывают противоположный эффект.

– Фарли?

– Чего опять? – рявкаю я.

Поняв, что теперь придется извиняться за свою раздражительность, я раздражаюсь еще сильней.

– Прости, Клэй.

– Ничего страшного. Я понимаю. Не буду стоять у тебя над душой, – говорит он и, кивнув, выходит из гримерки.

Расхаживая из угла в угол, я произвожу инвентаризацию своих ощущений.

Я устала и взвинчена, потому что ночью мне, мягко говоря, не очень хорошо спалось. Сама не знаю, с чего я вообразила, будто в автобусе меня ждет отдельная комната с нормальной кроватью. Мы же комики, а не поп-звезды. Поэтому к нашим услугам только четыре узкие койки, раскладной диван и единственный туалет в конце коридора. Ничего, потерпим, ведь это только для переездов, а в городах будут гостиницы. Дело в другом.

Пока мы не легли спать, я не думала о худшем, постоянно что-нибудь отвлекало. Кара, Шона, Клэй, наш водитель Свен – я болтала с ними и смеялась, убеждая себя: «Майер успеет».

И все же он не успел. Такой поворот событий застал меня врасплох.

– Ничего подобного! Ты готова! – вслух говорю я, глядя на свое отражение в зеркале. – Все нормально. Тебе страшно, но ты это любишь. Ты уже на низком старте. Выйдешь и будешь импровизировать. Так даже лучше. Ты здесь не потому, что вела себя логично. Совсем наоборот. Ты просто занималась любимым делом, не боясь ляпнуть что-нибудь страшно неловкое. Фарли, ты смешная! Майер зовет тебя Фи – от слова «офигенная». Вспомни то, что говоришь Хейзл перед школьными концертами. Иди и порви всех.

Я распахиваю дверь и выхожу в коридор. Он для меня как тоннель, по которому футболисты попадают на поле. Правда, сама я в футбол никогда не играла, да и маленький клуб, где мы сегодня выступаем, мало похож на стадион. Встречают меня без фанфар. Единственная музыка, которую я слышу, – гудение собственных мозгов и отголоски мыслей. Настрой не самый миролюбивый: я злюсь на всех, кто когда-либо давал мне понять, что я странная, чокнутая, чересчур эмоциональная и вообще во мне многого «чересчур». Злюсь на всех, по чьей вине я чувствовала себя незначительной. На всех, кто ставил себя выше меня.

Я до них доберусь. Схвачу микрофон и крикну им в рожи все, что о них думаю. А они будут смеяться. Без остановки. Я соберу всю мою гордость, все чувство собственного достоинства и самосохранения, выложу это перед зрителями, и пускай гогочут, не веря своим глазам.

Сегодня я хочу не просто развлекать людей.

Я хочу заставить их чувствовать и думать. Хочу, чтобы завтра утром они фыркали в кофе, вспоминая мои шутки.

Для этого я должна включить свою внутреннюю Хейзл – девчонку, умеющую танцевать без музыки. Чувство – главное в искусстве. По крайней мере, в том, которое я понимаю.

– Ты готова? – спрашивает Клэй.

Он отрывается от телефона, и его глаза расширяются, встретившись с моими.

– Я задам всем жару, папа.

– Что?

Улыбаясь, я выхожу на сцену.

Мой номер получился жарким, даже обжигающим.

Этот клуб далеко не самый большой из тех, где я выступала (он, скорее, из маленьких), но хохот стоит, как в огромном зале. Кара и Шона смеются громче всех. Зрители вытирают слезы, захлебываются напитками, обливают сидящих рядом, те вскрикивают…

Равнодушных лиц я не вижу. Даже когда люди не смеются, держась за животы, их губы кривятся в удивленной улыбке.

И все же одно исключение есть.

Я заметила эту женщину, когда, рассказав про вечеринку мамаш из родительского комитета, перешла к другой истории, которую знает только Майер. Он предупреждал меня, что этот случай не годится для стендапа, однако сегодня я совсем расхрабрилась (выбора у меня не было) и хочу довести зрителей до предела: пусть закрывают рты ладонями, смущенные тем, что заржали в таком деликатном месте. Я до смерти хочу это видеть.

– Знаете, – начинаю я, – мне становится страшно, когда я думаю о том, что однажды стану мамой. Воспитывать детей сегодня тяжело, как никогда. Если бы у меня был ребенок, я бы ставила перед собой только одну задачу: вырастить человека, который не будет вести себя по отношению к другим как чудовище. Догадываюсь, что это не так-то просто. Вот послушайте еще одну историю.

Изменив имена детей, я рассказываю про одноклассницу Хейзл – маленькую злюку, с которой мне пришлось иметь дело, когда я вместо Майера дежурила в школе (это был мой подарок ему на день рождения, и обрадовался он больше, чем номинации на «Эмми»). Так вот. На виду у учительницы эта девочка притворялась подружкой Хейзл: радостно жестикулировала, помогала ей, улыбалась. Но делала вид, что не замечает ее, или вела себя надменно, когда учительница на них не смотрела. Однажды эта поганка снисходительно взглянула на рисунок Хейзл, а потом взяла свой и ушла с ним в другой конец класса – туда, где были выставлены работы ребят, которые слышат. Как будто не хотела даже рядом стоять с глухонемой. Если счастливая Хейзл показывала своей мнимой подружке тест по правописанию, выполненный без единой ошибки, та говорила что-нибудь вроде: «Да, для тебя это, конечно, успех!» – или просто «вау». Нет чтобы искренне похвалить, поддержать одноклассницу… В свои восемь лет эта девочка прекрасно умела манипулировать словами и умудрялась не проявлять свою злобу открыто.

Рассказав зрителям все это, я подхожу к главному блюду. Однажды на перемене, пока Хейзл, никому не мешая, спокойно прыгала через скакалку, я услышала, как та девчонка, кривляясь перед своими друзьями – грязнозубыми гномами-соплеедами – имитировала речь глухонемого. Смеялась над ребятами, которые учатся говорить, не слыша.

Мы, стендаперы, иногда обижаем людей. Это неизбежно, тем не менее есть границы. Пронять зрителя можно и тогда, когда ведешь себя корректно. Поэтому я не касаюсь расовых вопросов, не шучу над людьми с ограниченными возможностями, не заостряю внимание на религиозных противоречиях. В общем, не лезу куда не надо.

Но я сама и мои странности, пережитки патриархата, дети-засранцы – это свободная территория. Почему нет?

Я не считаю, что нарушила свои профессиональные принципы, рассказав зрителям о том, как в разговоре с учительницей (на самом деле с Майером) назвала ту девчонку «маленькой сучкой, которая превратится в большую злобную доминантную суку, чтобы родить еще одного мерзкого гоблина, думающего, что он божество во плоти».

Как бы то ни было, после этой шутки та самая женщина с отвращением поджимает губы (даже сейчас я отчетливо вижу ее физиономию) и с тех пор сидит с каменным лицом. Это начинает меня напрягать. Я замечаю, что стала говорить громче, чем раньше, и смотрю на ту зрительницу каждый раз, когда оказываюсь напротив нее.

После той части номера, где речь идет о сексе и о тех ощущениях, которые переполняют меня в последние дни, я опять нахожу взглядом ту женщину. Она скривилась еще сильней. Я уже бешусь. Что я, в конце концов, такого сделала?! Рассказала историю о злобной маленькой девочке и о себе. А теперь не могу сфокусироваться ни на ком и ни на чем, кроме какой-то хмурой тетки, то и дело закатывающей глаза. Остальные зрители слушают меня с удовольствием и смеются, а я вижу только ее.

Поэтому мне приходит в голову сделать то, на что я как комик никогда раньше не решалась.

Я бросаю ей вызов.

– Ребята! Среди вас есть одна женщина… Посмотрите на нее, она сидит вон там. С каждым словом, которое я произношу, ее лицо становится все более и более злым. Вот что я скажу вам, мэм, – говорю я, глядя ей прямо в глаза. – Чем сильнее вы сердитесь, тем больше меня это забавляет.

Я жестоко улыбаюсь. Под рев остальных зрителей женщина вскакивает со своего места и пулей вылетает из зала.

Это победа.

Потом я, может быть, почувствую себя немножко виноватой, но сейчас, пока я стою на сцене, во мне бушует что-то дикое. С каждым моим словом оно когтями продирается наружу. Я ликующе кричу, разнося в щепки саму себя.

Эмоции зала зашкаливают. Когда я заканчиваю, все аплодируют стоя. Я чувствую себя так, будто выступила не в паршивеньком клубе, а летним вечером в «Греческом»[18] или на переполненном стадионе, под звездами. Я всегда думала, что без помощи и поддержки Майера у меня ничего бы не получилось. Но сегодня моего уравновешенного респектабельного мужчины не оказалось рядом, а я все равно была уверена в себе и достойно справилась со своей задачей.

Тем не менее я ухожу со сцены менее твердым шагом, чем обычно, а когда спускаюсь по лестнице к Каре и Шоне, у меня подгибаются колени. Чтобы успокоиться и собраться, я напоминаю себе: мое сегодняшнее выступление получилось немного необычным, но это ничего. Бывает и хуже. Со мной все в порядке. Шутка была нормальная. Правда, раньше я никого из зрителей не выделяла и не выгоняла; впрочем, той женщине все равно не нравился мой номер…

Вдруг я замечаю краем глаза какое-то движение и в тот же момент чувствую обжигающую боль. Что-то горячее ударяет меня в щеку, а потом стекает по шее и ключицам на руку. Следом я получаю еще один удар – в плечо с той же стороны.

Из моего нутра вырывается скрежет, я ловлю ртом воздух и хватаюсь за лицо обеими руками, как будто хочу содрать с себя то, от чего мне так больно.

– Фарли?! Охрана! – кричит, наверное, Кара или Шона.

Через несколько секунд мне удается сфокусировать взгляд, и я узнаю женщину, стоящую передо мной. Это она, та самая. В руке пустой стакан из-под кофе. Глаза красные, щеки усеяны сосудистыми точками. Та же тошнотворная гримаса.

– В одном вы были правы, – говорит женщина, указывая на меня дрожащим пальцем. – Мысль о том, что вы можете стать матерью, ужасает. Надеюсь, этого никогда не произойдет.

Когда охранник выбивает у нее из руки стакан, я издаю высокое свистящее «ха!» и лениво думаю: «Поздновато. Она уже сделала, что хотела». Другой охранник хватает ее за локоть и куда-то тащит. Кара и Шона кидаются ко мне.

Сколько времени прошло с того момента, когда я спустилась по ступеням? Десять секунд или десять лет? Иногда мгновения слипаются друг с другом, раздуваясь, как воздушные шары.

– Как ты?

– Я принесу холодное полотенце.

Шона помогает мне вытереть и остудить лицо и руку, а Шона, видимо, разговаривает со службой безопасности. Обожженное место саднит, кожа ярко-розовая, как те яйца, которые мы с Хейзл пытались покрасить на Пасху (вообще-то мы хотели сделать их алыми, но у нас не получилось). Ничего серьезного, в больницу ехать незачем, однако я почему-то смотрю на свой ожог, не отрываясь.

Довольно долго все молчат. Потом меня спрашивают, буду ли я подавать заявление в полицию. Я отвечаю, что нет. Меня пытаются переубедить.

Я не слушаю.

Поймав сочувственный взгляд Шоны, я прошу:

– Не говори Майеру.

– Чего она не должна мне говорить?

Шона резко оборачивается. Майер здесь – усталый, взволнованный, растерянный. Совершенный. Почувствовав, что подбородок начинает дрожать, я изо всех сил стискиваю зубы.

С легкой вопросительной улыбкой Майер блуждает взглядом по моему лицу. Когда он подходит ближе, его губы выпрямляются в черту, глаза становятся жесткими.

Если память меня не подводит, в школе мне говорили, что человек, который хмурится, задействует больше мышц, чем тот, кто улыбается. У Майера, несомненно, очень тренированная мускулатура лица.

Таким я его еще не видела. Аккуратные ноздри расширены, брови подняты и сомкнуты в одну линию. Я опять представляю себе, что это картина. Портрет под названием «Бессильная ярость».

– Кто? – скрежещет Майер и уже не кажется усталым.

Мой взгляд перестает бегать и останавливается на его глазах. Это была ошибка. Теперь опять задрожали губы.

– Как… ты сюда добрался? – спрашиваю я.

– Арендовал машину в Финиксе. Теперь ты ответь на мой вопрос.

Я мотаю головой и роняю слезу. Только не реветь!

– Что с гостиницей? – спрашивает Майер у Шоны.

Она передает ему мой рюкзак.

– Мы уже заселились.

Майер прижимает меня к себе и выводит, точнее, почти выносит из здания. Когда мы выходим на парковку, я замечаю магазин «Севен-Илевен» на другой стороне улицы и вспоминаю, что точно такая эмблема была на бумажном стакане, из которого та женщина облила меня кофе. Свежесваренным, горячим. Интересно, она купила его еще до концерта или после того, как я ее выгнала? Наверное, после.

Майер усаживает меня в машину и закрывает дверцу. Здесь я в безопасности, но подбородок по-прежнему дробно трясется и крупные слезы катятся по щекам. Сев за руль, Май сразу же заводит двигатель, а я, чтобы чем-то занять руки, тянусь к чашкодержателю, в который вставлена бутылка с каким-то спортивным напитком.

– Нет! – говорит Майер и, смягчив голос, поясняет: – Не трогай, Фи, это моча, а не «Гаторейд».

– Но… ты же не девочка. Ты можешь остановиться где угодно и просто пописать на обочине.

Еще две слезы шлепаются на консоль между нами. Выражение моего лица так не вяжется с глупыми словами, которые я только что сказала.

– Я очень торопился. Не хотел останавливаться, – говорит Майер, выезжая с парковки, и сжимает мои пальцы.

Я кладу наши сцепленные руки себе на колени и накрываю второй ладонью. Едва не смеюсь истерически, представив себе, как Май пытается одновременно вести машину и писать в бутылку из-под «Гаторейда».

– Джонс. Фи… Извини, что я не успел. Я правда старался.

На слове «правда» его голос прерывается, и ком, стоящий у меня в горле, затвердевает.

Мне хочется сказать ему, что не надо было так спешить. Что я даже не знаю, отчего плачу. Может, я просто очень рада его видеть, а может, дело в успехе моего выступления или в шоке от произошедшего после. Вдруг я действительно зашла слишком далеко? Я в каком-то смысле обидела зрителя, который заплатил деньги за билет. Конечно, ее выходку ничем нельзя оправдать, но я первая начала. Сознательно.

Впервые за все время, что я работаю в стендапе, я спрашиваю себя, стоит ли мне продолжать. Хочу ли я. Правильно ли я понимаю то, чем занимаюсь. Для чего и как я это делаю.

– Фи, пожалуйста, расскажи мне все. Я должен знать. Давай поднимемся в твой номер, приведем тебя в порядок и поговорим. Хорошо? – спрашивает Майер, выдергивая меня из водоворота мыслей.

Только теперь я замечаю, что мы стоим перед гостиницей, что его лицо напряжено, а на сжатых кулаках побелели костяшки.

– Хорошо, – хрипло соглашаюсь я.

Выгрузив свой багаж, Майер вновь берет меня за руку и ведет через вестибюль к лифтам. Я опять истерически усмехаюсь, подумав о том, как сильно наш сегодняшний совместный вечер в отеле будет отличаться от предыдущего. Майер, как и в прошлый раз, не удивляется – только спрашивает номер моей комнаты.

А я продолжаю смеяться. Ничего не могу с собой поделать, когда в груди трепещут крылья. Что-то неудержимое бурлит и пенится внутри. Майер быстро проводит меня по коридору и, как только дверь открывается, вталкивает в номер. Потом входит сам, одним легким движением забрасывает сумки в шкаф, решительно подходит ко мне и крепко прижимает меня к своей груди. Я обхватываю его, соединив руки на его спине.

– Извини, я все никак не отсмеюсь, – говорю я сквозь поток истерических звуков, которые из меня льются, и, втянув в себя воздух, икаю.

– Не хотелось бы тебя разочаровывать, дорогая, но ты не смеешься. Ты плачешь.

Майер двумя пальцами приподнимает мне подбородок, а второй рукой с нестерпимой нежностью прикасается к затылку.

Точно. Мои глаза мокрые, да к тому же опухли, почти как при анафилактическом шоке. Я позволяю себе всхлипнуть, и по красивому лицу Майера проходит вереница эмоций: злоба, грусть, желание меня утешить… Ободряющая улыбка зарождается в уголках его рта и в ту же секунду гаснет. А я, освобождаясь от адреналина, начинаю стучать зубами.

– Тебе холодно? – спрашивает Майер.

Я мотаю головой. Запоздалая слеза, стекающая по лицу, кажется мне обжигающей. Май ведет меня в ванную, укутывает в полотенце и сажает на крышку унитаза, а сам начинает набирать воду.

– Н-н-не делай, п-пожалуйста, очень горячую.

Майер оборачивается и, нахмурив брови, изучает мое лицо. Я знаю, что сердится он не на меня.

– Конечно.

Я вытягиваю обожженную руку из кокона полотенца и смотрю на нее. Краснота почти спала. Похоже, я пострадала больше психологически, чем физически.

– Мне только кофе с головы смыть, – шепчу я, и Майер кивает.

Я много раз представляла себе, как разденусь перед ним в гостиничном номере. В моих теплых влажных мечтах все было не так, как получилось на самом деле. Тем не менее я снимаю одежду, поворачиваюсь к Майеру спиной и без предисловий залезаю в ванну. Мама всегда купала меня, если я приходила домой с ободранными коленками или чем-нибудь огорченная. Видимо, мне и сейчас хочется, чтобы обо мне позаботились, и, зная, что Майер готов взять эту роль на себя, я не борюсь с искушением.

Вода чуть теплее температуры тела: помогает расслабиться и не дрожать, однако не травмирует обожженную кожу. Стоя за моей спиной, Майер направляет на меня лейку душа. Греясь под одеялом из мягких струек, я рассказываю обо всех событиях вечера. Не пропускаю ни одной высокой или низкой ноты.

Я запрокидываю голову, Майер наносит на мои волосы шампунь, но его осторожные пальцы останавливаются, когда я начинаю рассказывать про ту женщину.

– Наверное, мне хотелось себе что-то доказать… Доказать, что я чего-то стою, даже когда тебя нет рядом. Весь зал был со мной, все были в восторге. А я, вместо того чтобы наслаждаться смехом, зациклилась на негативной реакции одной-единственной зрительницы. Зачем я позволила ей довести меня до такого? – Я неподвижно смотрю в потолок, пока Майер смывает пену с моих волос. – Ты был прав, когда говорил, чтобы я не рассказывала ту шутку со сцены.

Несколько свежих слезинок скатываются по моим вискам. Майер ударяет кулаком по крану, выключая воду.

– Фи… Даже если бы ты не произнесла ни одного грубого слова и если бы весь твой номер годился для выступления в детском саду, это ничего не изменило бы. Есть люди, которые всегда находят повод для недовольства. Эта женщина должна была знать, куда пришла. И она не имела бы абсолютно никакого права физически на тебя нападать, даже если бы ты ее назвала мерзкой сукой и предложила ей сжечь себя. Никто. Никто не вправе поднимать на тебя руку.

К концу фразы голос Майера перерастает в рык, он громко и нервно выдыхает. Я отвечаю кивком.

– Принесу тебе чего-нибудь надеть, – произносит он и выходит, а когда возвращается, я встаю, поворачиваюсь и позволяю ему завернуть меня в полотенце.

Взгляд Майера жжет мне лицо, но сама я не могу поднять глаза выше его шеи. Он затрудненно сглатывает.

– Дам тебе минутку, – говорит он, перед тем как опять выйти.

Я смотрю на принесенную им футболку. Она его, очень большая и мягкая. Спереди изображена собака в пестрой гавайской рубашке. Я подношу ткань к лицу и вдыхаю запах, насколько позволяет заложенный нос. Пожалуй, я оставлю эту футболку себе.

Майер сидит на краю постели, опершись локтями о бедра и закрыв лицо руками. Как только я появляюсь из ванной, он поднимает голову. В каждой черточке его лица, в каждой линии тела чувствуется сильнейшая усталость.

– Май, извини. Ты совсем измотан. Можешь остаться… Или уйти в свой номер, если здесь тебе трудно будет заснуть.

По лицу Майера что-то быстро промелькнуло. Что-то похожее на отчаяние. А глаза неподвижно смотрят на край футболки, из-под которого выглядывают мои ноги.

– Фи. Мне так тошно оттого, что я не был с тобой рядом. Прости меня.

– Ты ни в чем не виноват. К тому же со мной не произошло ничего смертельного. Это было паршиво, больно, страшно, и я стараюсь не мусолить те ощущения. Но я жива и даже здорова. Мне просто нужно… – Я сама себя обхватываю за талию, скрестив руки. – Нужно немного времени. День или два. До следующего выступления все уляжется. Может, благодаря этому случаю я наконец избавлюсь от кофеиновой зависимости.

Майер стонет.

– Черт! Не надо, Фи! Не пытайся перевести это дерьмо в шутку.

– Почему нет? Я должна уметь делать для себя то, что делаю для других. Да, на меня напали. Я не дура, я это понимаю. Но понимаю и другое: я первая нанесла удар своим оружием. А что происходит в жизни той женщины – вот этого я не знаю.

Я специально подбирала слова так, чтобы шокировать публику, и должна была осознавать возможные последствия. Еще одна моя ошибка – выделить из целого зала одного зрителя и направить всю свою силу на него, вместо того чтобы нормально работать. – Я вздыхаю. – Вот от этого мне плохо. Ничего, держусь. Потом я разберу этот случай по косточкам и использую как материал для нового номера. Или буду рассказывать на вечеринках. Если захочу.

Майер смотрит на меня и встает.

– Ты чего-то не договариваешь?

Я фыркаю.

– То есть?

– Я вижу, что ты глубоко потрясена, но думаю, дело не в кофе, раз ты о нем уже шутишь. Я тебя знаю, Фи. Что еще случилось? Она тебе угрожала?

Я отворачиваюсь.

– Скажи мне, Фи. Прошу тебя.

Я вздыхаю и, все так же не глядя на Майера, передаю ему слова той женщины о моем материнстве. Они жгут мне горло и мешают дышать. Чувствуя, что Май подходит ко мне, я торопливо добавляю:

– Вдруг у нее ребенок с какими-то поведенческими проблемами, и я задела больное место.

Мало ли…

– А кому-то другому твоя шутка, возможно, напомнила, что за детьми надо следить. Может, родители той маленькой засранки, если бы услышали тебя, то восприняли бы твои слова всерьез и перестали бы мнить, будто солнце светит из задницы их чада. Ну или хотя бы о чем-то задумались. Шутка хорошая, Фи. Я не хотел, чтобы ты с ней выступала, только потому, что всегда жду от людей какой-нибудь гадости и боялся, как бы кто не пожаловался в школу. Ну и, конечно, назвать маленькую девочку сукой – это не на любой вкус. Не у всех такое потрясающее чувство юмора.

Последние слова он постарался произнести весело, но я все равно оправдываюсь:

– Я изменила имена и сказала, что дело было в той школе, где я подрабатывала помощником учителя.

Только теперь я поворачиваюсь и смотрю на Майера.

– Это ты хорошо придумала, – говорит он, моргнув.

Я кротко киваю.

– Ну и в конце концов, Фи, ты же просто шутишь. На то ты и комик. Никто не знает, где правда, а где вымысел. Никто не знает, что, когда ты на сцене, ты делишься со зрителями… собой. Да, иногда ты показываешь карикатуру на себя, но ты ведь меня понимаешь, да? Не отдавайся им полностью.

Я опять киваю.

– Да. Не буду. И ту шутку я повторять не стану. Ни к чему.

Майер делает глубокий вдох, его грудь вздымается.

– Если ты сама не хочешь, тогда не повторяй. Но если хочешь, тогда шли всех подальше. Это хорошая шутка о том, как в детях могут проявляться худшие человеческие качества. Так или иначе, делай то, что считаешь правильным, и не позволяй ни мне, ни кому-то другому тебя переубеждать.

– Хорошо, – шепчу я.

– Мне жаль, что так случилось, Фи.

Я пожимаю плечами.

– Мне тоже.

– Ляжешь спать?

– Да.

– Мне уйти?

– Нет. Пожалуйста, останься, – говорю я, вероятно, излишне уверенно.

Майер кивает. Я заползаю в постель и смотрю, как он раздевается. Сначала рубашка. Я невольно улыбаюсь, глядя, как он аккуратно складывает ее и помещает в мешок, видимо, специально предназначенный для грязной одежды. Все у него так четко, так продуманно. За время нашего тура у меня, конечно, тоже накопится белье, которое нужно будет постирать, но мне не пришло в голову взять для прачечной отдельный пакет. То, в чем я была, когда заселялась, до сих пор абы как валяется на стуле.

Плечи у Майера широченные, позвоночник тянется между ними, как овраг. Тени играют на рельефных мышцах. «Интересно, сколько карандашей он может удержать между лопаток?» – думаю я, закусив губу. Он вытаскивает ремень из петель, и от тихого звяканья пряжки у меня перехватывает дыхание. Майер поворачивается и, встретив мой взгляд, усмехается:

– Джонси, перестань так на меня смотреть.

– Как?

Он не ведется на мою фальшивую наивность.

– Понятно, что ты стремишься отвлечься, но я не хочу, чтобы тень сегодняшних событий лежала на нас.

– Хорошо, – шепчу я, постаравшись не выпятить нижнюю губу.

Но вот он снимает джинсы и, сложив их так же аккуратно, как рубашку, выпрямляется во весть рост.

Я делаю вдох, который эхом отдается у меня в ушах.

Под слоями обыкновенной одежды скрывается бог. Точеное совершенство. А от того, как он смущенно одергивает на себе трусы с правой стороны, меня тянет к нему еще сильнее.

«Мой, мой, мой», – думаю я.

Да иначе я его себе и не представляла. Майер залит холодным серо-зеленым ночным светом, проникающим в комнату через окно, и казался бы мраморной статуей, если бы не нервные движения рук и не желваки, проступившие на его лице, когда мы встретились взглядами.

Он делает первый шаг к кровати, и я закрываю глаза, чтобы не смотреть куда не надо. А то о спокойном сне, на который я себя настраивала, придется забыть, причем надолго.

Майер проскальзывает под одеяло; мои голые ноги ощущают ласковое тепло, исходящее от его тела. Стиснув зубы, я борюсь с желанием придвинуться ближе.

– Можно мне тебя обнять? – спрашивает он, и я дважды киваю, шурша подушкой.

Май обхватывает меня со спины и прижимает к себе – всю, с головы до пяток.

«Бог не женщина», – думаю я. А если женщина, то сегодня она не на моей стороне. Ощущая тепло и твердость его тела, я едва не теряю рассудок.

Майер кладет подбородок на мою макушку.

– Я хотел сказать тебе это, когда буду держать тебя в руках, чтобы ты никуда не делась, – хрипло говорит он, и его объятия становятся крепче. – Однажды ты станешь удивительной, чудесной мамой. – Я делаю вдох и чуть не захлебываюсь воздухом. – Может быть, ты пока не со всеми сторонами материнства привыкла иметь дело, тем не менее ты уже играешь роль матери по отношению к Хейзл с того самого дня, когда ворвалась в клуб Ланса. Ты защищаешь ее, даже когда к чему-нибудь подталкиваешь. Ты заботишься о ней, она многому у тебя учится. Ты щедро тратишь свое время и всегда готова быть ее яростным адвокатом. Как бы ни сложились наши с тобой отношения, я хочу, чтобы ты знала: ты по праву занимаешь важное место в жизни моей дочери. Думаю, ее мама не обиделась бы на меня за то, что я тебе это говорю.

– Спасибо, – всхлипываю я.

Благодаря его словам ко мне пришло чувство облегчения. А я даже не понимала, насколько в них нуждалась. Я закрываю глаза, и, когда последние несколько слезинок просачиваются сквозь мои ресницы, погружаюсь в сон.

Глава 29

Сейчас

Майер

Формально я уже не раз проводил ночь с Фи. Но нас всегда что-нибудь да разделяло: коридор, гостевая ванная или даже пара этажей.

Поэтому, когда я вижу ее и ощущаю ее запах, проснувшись в пять утра с эрекцией и онемелой рукой, меня охватывает паника, и я выпрыгиваю из постели с грацией ожившего трупа. Фарли не проснулась, что свидетельствует о том, насколько сильно она устала накануне.

Побывав в ванной и переодевшись в тренировочный костюм, я оборачиваюсь и еще раз смотрю на Фарли, по-прежнему крепко спящую. Она мерно дышит, свернувшись калачиком. Странно видеть ее такой тихой и спокойной, такой непохожей на себя. Ее умиротворенность не передается мне: внутри меня еще бушует вчерашняя ярость.

Когда Фарли поворачивается с боку на бок, одеяло сползает, а футболка задирается, обнажая покатое бедро. Я подавляю стон.

Проведя рукой по щетинистой щеке, я выхожу из номера, очень осторожно закрываю за собой дверь, топаю по коридору и, вызвав лифт, нахожу в своем телефоне строку «Клэй».

– Майер? – сонно отвечает он.

– Жду тебя внизу, в «Старбаксе», через десять минут, – говорю я и вешаю трубку.

Мне сейчас не до вежливости.

Похоже, Клэй не удивлен. Во всяком случае, ему хватило ума скрыть раздражение. Когда двери лифта открываются, он спокойной походкой выходит мне навстречу и умиротворенно поднимает руку.

– Майер…

– Нет, Клэй, никаких долбаных извинений. Ты взялся руководить большими гастролями, и в первый, первый же вечер предварительного турне выясняется, что охрана артистов не обеспечена?

– Я думал, что для выступлений в таких небольших клубах она не понадобится. Для более крупных мероприятий, конечно, все предусмотрено.

– Ты, черт подери, думал неправильно.

– По видимости, да.

Клэй плюхается в кресло, стоящее рядом с моим. Я окидываю его взглядом.

– В каком она была настроении? До всего этого, я имею в виду. Ей было весело с вами?

Он хмурит брови и пожимает плечами.

– Насколько я могу судить, ей было офигенно. Она ловила кайф. Перед выступлением, правда, занервничала, но я, как ты и сказал, дал ей свободное пространство. Она почему-то назвала меня папой.

– Чего?

– Перед выходом на сцену она сделала решительное лицо и сказала: «Я задам всем жару, папа». Довольно странно.

Клэй смотрит на меня озадаченно. Я усмехаюсь. Боже мой! Это женщина никогда не перестанет меня удивлять. Вдохновлять. Сводить с ума.

– Не бери в голову. Это у нас с ней такая шутка.

Клэй, вздохнув, выгибает бровь.

– Послушай, Майер, ты знаешь: я тебя уважаю. То, что произошло вчера, это, конечно, отстой. Но такое больше не повторится. Поэтому было бы неплохо, если бы ты расслабился и перестал вести себя, как наседка. У меня больше опыта…

– Давай, Клэй, я лучше сразу тебя прерву. Может, ты и дольше работаешь менеджером, но вообще-то я гораздо раньше тебя пришел в этот бизнес и знаю его с разных сторон. Я знаю, каково это – отдавать себя на съедение публике, которая думает, что имеет право сожрать тебя всего до последнего кусочка. А еще я знаю, как защищать себя и людей, которых я люблю.

– И поэтому ты согласился на мое предложение? Чтобы защищать ее и дальше? – спрашивает Клэй понимающе.

Я фыркаю.

– Отчасти. Хотя это и не единственная причина.

Он вздыхает.

– Тогда могу я спросить, почему ты был так активно против, когда я предложил тебе это в первый раз? Семь… восемь месяцев назад? Кажется, на вечеринке по поводу «Смехонавтов». А потом еще когда Кара захотела ехать в турне. Ты явно не пришел в восторг от этой идеи.

– Наверное, потому что мне не нужен был предлог, чтобы принять такое решение. И потому что, как я тебе уже говорил, она хороша сама по себе, независимо от меня. Мое участие не сыграло важной роли.

– Бизнес есть бизнес, Майер. Ты завершил успешный проект, а она…

– А она офигенный комик, Клэй. Вот и все. Твой план здесь, по-моему, совершенно ни при чем. – Я встаю. – Разберись с охраной, ладно?

Видно, что он хочет еще что-то сказать – и все же решает промолчать.

– Ладно. Мы пробудем здесь еще несколько дней. Кара будет выступать в местных клубах. Вам приходить необязательно. Так что до премьеры Шоны Фарли может отдыхать.

– Отлично, – говорю я и уже достаю наушники, чтобы пойти с ними в тренажерный зал.

– Майер?

Я оборачиваюсь.

– Отменить бронирование твоего номера? – спрашивает Клэй, втянув голову в плечи.

– Конечно. То есть, наверное. Хм… Чуть позже скажу точно, – кашлянув, отвечаю я и бегу в зал.

Я вспоминаю, как больше полугода назад на вечеринке со мной впервые заговорил Клэй – на тот момент просто знакомый знакомого по работе. Засунув в рот фаршированный гриб, он рассказал мне все, что ему было известно о Фарли Джонс. Она, мол, очень нравится Каре Ву, его главной клиентке, которая планирует чисто женский гастрольный тур и, возможно, пригласит ее принять участие.

– Знаете, чем вы могли бы помочь и себе, и вашей протеже? – спросил Клэй и тут же сам ответил: – Подогрейте внимание публики. У вас только что завершился успешный проект. Люди любят совать нос в чужие отношения. Так воспользуйтесь этим. Начните встречаться. С прессой я помогу…

Дальше я слушать не стал, но то, что Фи знают и ценят, страшно меня обрадовало. Даже больше, чем мои собственные достижения. Я чуть не лопался от гордости за нее.

С вечеринки я уехал рано, голодный, и все представлял себе те сморы, которые готовит Фи. Накануне я умял целый поднос. Пару раз я и сам пытался их печь, но выходило совсем не то.

Итак, я к ней заехал, и мы провели вместе чудесный вечер, простой и беззаботный. Оказалось, она, врушка, нарочно не говорила мне про соль. Потом я отнес ее прекрасное похрапывающее тело в кровать.

Когда я подтыкал ей одеяло, она, не открывая глаз, пробормотала: «Люблю тебя». Я еще долго (дольше, чем следовало бы) стоял и смотрел. Думал, вдруг она скажет это снова, и тогда я точно буду знать, что мне не послышалось.

Разумеется, я не собирался придавать значение словам, которые женщина пробормотала во сне. Однако порой они мне вспоминаются. Например, в ту субботу, прошлой осенью, когда Фи учила Хейзл готовить омлет и (специально для меня) варить кофе. Или когда они выбирали, какие цветы посадить во дворике, а я ворчал: «Зачем? В такую жару все равно все засохнет». А потом пошел дождь, и они кружились, взявшись за руки и подняв лица к небу. В подобные моменты мне кажется, что те слова могли быть правдой, и я шепотом их повторяю. Иногда я произношу их одними губами, когда смотрю на нее из-за кулис.

Я не стал передавать Фарли свой тогдашний разговор с менеджером Кары Ву. Не хотел торопить события. Был уверен, что Фи сама придет к успеху. Пусть тогда и порадуется. Зачем ей заранее чего-то ждать и гадать, срастется или не срастется.

Я вставляю ключ в замок, тихо открываю дверь и так же тихо закрываю. Мне нужно взять чистую одежду, а потом я проскользну в душ и постараюсь сильно не шуметь, потому что Фи не любит, чтобы ее будили до семи. Моя сумка со вчерашнего вечера валяется наполовину в шкафу, наполовину в коридоре…

Вдруг я застываю.

Чувствуя, как кровь стучит в висках, я смотрю на ягодицы Фи, которые вздрагивают, когда она резко поворачивается. Ее мокрые волосы рассыпались по голым плечам. Она прижимает к себе полотенце, но не особо старается что-нибудь скрыть. Спокойно смотрит на меня и продолжает вытираться. Капелька воды медленно стекает с ее плеча на грудь, к розовато-коричневому соску, который твердеет под моим остановившимся взглядом. Перед тем как исчезнуть под полотенцем, капля успевает скатиться вниз по белому изгибу.

Пора бы пошевелиться… Или хотя бы повернуть голову… Желание, которое сейчас во мне бушует, слишком долго копилось. Ладони горят, и каждая клетка моего тела вопит, чтобы я сделал еще три шага и упал перед Фи на колени.

– Сегодня новый день, Майер, – говорит она и, отбросив полотенце, приближается ко мне.

Фарли

Я этого не планировала. Просто залезла под душ, решив, что Майер, наверное, решил выспаться в своем номере. Мне говорили, что я храплю, а иногда еще и мечусь во сне.

Но вот он вошел. На висках капельки пота. Приятный землистый запах ощущается резче, чем обычно. Волосы взъерошены, суровое лицо, как всегда, прекрасно.

Глаза Майера впились в меня и сразу потеплели, затуманившись, как в те дни, когда у него была высокая температура. Щеки вспыхнули.

Едва заметно качнувшись, он перестает с собой бороться: роняет ключ, который сжимал в кулаке, делает шаг мне навстречу и прижимается губами к моим губам.

Мне отчаянно хочется ощутить вкус Майера, впитать его. Поднявшись на цыпочки, я проникаю языком к нему в рот, потом скольжу по соленой шее. Он приподнимает меня и, издав какой-то хриплый беспомощный возглас, втирается своим телом в мое. Разгоряченная его нетерпением, я тоже жмусь к нему, царапаясь и тяжело дыша. Он толкает меня на комод, и при соприкосновении моей кожи с гладкой поверхностью раздается неблагозвучный скрип. Мы смеемся, не размыкая ртов. Крупные ладони Майера сжимают мои ребра, большие пальцы гладят меня между грудей.

– Умираю, хочу попробовать тебя на вкус! – говорит он и, опустив голову, прихватывает губами сосок.

У меня прерывается дыхание. «Май…» – произношу я на вдохе, когда он взасос целует мое правое бедро, и с силой впиваюсь ему в волосы, когда он прикусывает левое.

– Майер, – говорю я, постаравшись придать голосу твердость. – Мне нужно, нужно сделать так, чтобы тебе было хорошо.

– Я знаю, чего тебе нужно, дорогая. Я о тебе позабочусь. Только давай немножко замедлимся, а то, когда я вошел, ты меня чуть не убила.

Я улыбаюсь и осторожно, не захватывая волосков, прикладываю руку к его груди.

– Хорошо, я буду беречь твое слабое стареющее сердечко.

Майер склоняет голову набок и, шутливо скривив рот, слегка шлепает меня по заду. Я ахаю. Тогда Майер быстрым, но плавным движением опускается на колени, и его лицо оказывается между моих бедер.

После первого поцелуя, жадного и горячего, он издает удовлетворенное «хм-м-м…», и по его телу пробегает вибрирующая волна. Потом, ощущая нежное потягиванье, я запрокидываю голову и стукаюсь затылком о стену, а мои руки хватаются за край комода, ища опоры. Высокий сдавленный звук вырывается из моего горла, когда я вижу наше отражение в большом зеркале на противоположной стене: мои лодыжки скрещиваются между его лопаток… Тот ритм, в котором он движется, действует на меня, как таран. Мое тяжелое дыхание подстраивается под него, мышцы напрягаются все сильнее. Мне уже кажется, что я стою на самом краю и вот-вот сорвусь…

И вдруг Майер останавливается.

Открыв глаза, я издаю жалобный стон. Май улыбается, понимая, какие сладостные мучения он мне причиняет. Через секунду его губы милосердно возвращаются ко мне, и я рассыпаюсь…

Оргазм вытягивает из меня неровную нить красочных восклицаний, чередующихся с именем Майера. Одно мое бедро дрожит у его виска, другое соскользнуло с потного плеча. Он целует меня в живот, в ребра, в ключицы. Мои руки находят его волосы, трогают лицо и шею. Блаженно усмехнувшись, я поднимаю Майера и целую одурманивающе долго – до тех пор, пока не чувствую, что уже могу стоять на ослабевших ногах.

– Давай снимем это, – говорю я, дергая его за футболку.

Он сбрасывает ее, стряхивает обувь, и наши тела, разъединившиеся только на пару секунд, вновь соединяются. Застав Майера врасплох, я меняюсь с ним местами: толкаю его к комоду, а сама опускаюсь на колени.

Он улыбается. Мои ладони скользят по его ногам. Нырнув кончиками пальцев под край шорт, я отрываю руки только затем, чтобы взяться за резинку, и прикусываю губу в ожидании того, что сейчас увижу и услышу.

Я доведу моего собранного сдержанного Майера до состояния полной развинченности, буду одновременно мучить и утешать его. Я уже трогаю теплую кожу и чувствую биение жилки у V-образного сужения торса, но Май вдруг берет мои запястья и удерживает их.

Озадаченно (и с легкой досадой) подняв глаза, я не вижу той дразнящей улыбки, на которую рассчитывала. Испуганно глядя на меня, Майер с усилием сгладывает. Я пробую пустить в ход легкий юмор.

– Послушай. Наверняка он у тебя не такой странный, как ты думаешь.

– Что?

– Если ты чего-то стесняешься, то поверь: мне все равно. Пусть он будет хоть зубастый, хоть в форме буквы «S».

Сработало. Май смеется, соблазнительно напрягая мышцы живота, и отпускает мои запястья.

– Можно? – спрашиваю я.

Он гладит меня по щеке и кивает.

– Фи. Это получится быстро. Ожидание было долгим.

– Тем лучше. Я голодная и хочу, чтобы ты накормил меня завтраком.

Я стягиваю с него штаны и не вижу абсолютно ничего странного. Я просто… очень рада за себя. Оказывается, радоваться за себя – это так приятно!

Вдруг я замечаю какой-то рисунок вверху бедра и с улыбкой говорю:

– Татуировка? Да ты полон сюрпризов!

Через секунду до меня доходит, что это. Зонтик. Вокруг акварельные брызги, а из-под купола сыплются яркие цветы.

– Майер…

– Такую татушку ты подарила Хейзл в день, когда мы встретились. Маленькую, временную. Помнишь? У меня осталась только ее фотография на телефоне, так что не знаю, точный ли рисунок… Я сделал это в Вегасе. Для тебя. – Он проводит подушечкой большого пальца по моей нижней губе. – Фи. Мне было дико одиноко, пока ты нас не нашла.

Я прижимаюсь к татуировке губами и закрываю глаза. Потом заставляю себя встать. Не знаю, какие слова подобрать для тех чувств, которые клокочут у меня в груди и просятся наружу. Лучше я ему покажу. Я целую его и, пятясь к кровати, тяну за собой.

– Ты уже знаешь, что я на противозачаточных. Хотя у меня больше года никого не было. Но я проверялась: никаких аномалий не выявлено.

Майер нервно смеется.

– Фи, с моего прошлого раза прошло уже четыре…

– Месяца?

– Года.

У меня отвисает челюсть. Я тут же спохватываюсь и захлопываю рот, боясь смутить Майера, но уже поздно: он заметил мою реакцию и хохочет.

Здорово. Мы можем стоять голые и на взводе, но при этом продолжать смешить друг друга.

– А чего ради, ты думаешь, я хожу в зал? Мне же надо сбрасывать напряжение. Оно стало зашкаливать с тех пор, как в мою жизнь случайно забрела одна прекрасная смешная рыжеволосая заноза.

Он надвигается на меня своим большим телом – я сажусь на постель. Он продавливает матрас коленом – я ползу в глубь кровати. Его улыбающиеся глаза не отрываются от моих. Он подхватывает рукой мои волосы, так что они ложатся веером, когда я опускаю голову на подушку.

Майер устроился между моих ног и весь дрожит, но его взгляд остается нежным.

– Фи, я серьезно. Я долго не протяну, – произносит он глухим шепотом и порывисто усмехается.

Я провожу пальцами по пульсирующей коже у него на шее.

– Ну и ладно. Сегодня не последний раз, когда я тебя раздеваю, Майер Хэрриган.

Ты мой. А я твоя. Твоя, твоя, твоя.

Теперь я тоже дрожу, хотя пытаюсь не поплыть. Кто-то из нас двоих должен сохранять самообладание. Пусть сейчас это буду я – для разнообразия.

Когда Майер проникает в меня, я перестаю дышать. Я так полна им! Так полна желанием, счастьем и тем чувством, которое распирает мою грудь, – любовью! Он начинает двигаться, мои ощущения достигают порога и поднимаются на градус выше. Я блаженно вздыхаю.

Я вся обратилась в осязание, зрение и слух. Они переплетаются друг с другом, образуя петли без конца и без начала. Я вижу, как к лицу Майера приливает кровь, как затуманиваются его глаза, как жилка на лбу вздувается от напряжения.

Со стоном повернув голову, я цепляюсь за руку, опирающуюся о матрас чуть выше моего плеча, трогаю губами кожу крепкого запястья и чувствую ее вкус.

Я слышу хрипловатый голос. Прикасаясь ко мне, Май говорит, что я прекрасна – еще прекрасней, чем в его мечтах. А я говорю ему, как я счастлива, что мой зонтик однажды сломался.

Я ощущаю ту силу, с которой Майер мнет мое тело. Наверное, останутся следы…

Его мышцы сокращаются при каждом новом ритмичном движении. Приятно царапая мои бедра жесткими волосками, он вместе со мной поднимается на колени. Теперь он толкается вверх, обнимая меня все крепче и крепче. Одна рука прижата к моей спине, другая скользит вверх по позвоночнику и ныряет в волосы.

Я чувствую сладостную ноющую боль, чувствую жар и влажность наших соприкасающихся тел.

Вновь опустив меня, Майер слегка прибавляет темп. Его движения так безжалостно размеренны, что я схожу с ума. Наши вздохи и стоны смешиваются. Наконец он нежно прикладывает ладонь к моему животу и нажимает большим пальцем чуть выше того места, где мы срослись друг с другом.

И я рассыпаюсь. На миллионы частиц, более ярких, чем блики восходящего солнца в оконных стеклах. Все мысли ушли. Только о нем я могу думать: о тяжести его тела, о том, как он ослабил самоконтроль, когда я, всхлипнув, произнесла его имя… Он сжимает меня еще сильнее и, подняв мое колено, продвигается еще глубже. Свободная рука уперлась в изголовье кровати, чтобы я не скользнула назад и не ударилась головой. Прорычав ругательство, Майер с трудом выдыхает мое имя. Он больше не в состоянии себя сдерживать. Мои ногти царапают его ягодицы, мои губы неуклюже ползают вверх и вниз по его лицу, наши тела бьются друг о друга. Я ни на секунду не могу отвести взгляд. То, что я сейчас вижу, слышу и ощущаю, – это больше, чем могло бы породить мое воображение. Наконец он кусает меня в плечо и, обмякнув, падает мне на грудь.

Потом мы смеемся, опьяненные друг другом. Я глажу его лицо, а он мое. Мы нежно целуемся и снова смеемся, как ненормальные. Вот. Вот что такое радость.

– Господи! Зачем же мы так долго ждали? – говорю я, трогая пятками его икры.

– Не знаю. Знаю только, что нам надо подзаправиться, прежде чем мы продолжим.

– М-м-м… Хорошая идея.

– Ты про еду? Чего хочешь? Рогаликов? Блинчиков?

– Продолжить, – отвечаю я и, подняв голову, прикусываю его нижнюю губу.

Глава 30

Фарли

До завтрака дело так и не дошло. Мы было заказали его, ненадолго расцепившись, но забыли о нем, и он остыл у нас под дверью.

Потом мы заказали ланч. И второй ланч.

Вечером я задремала на груди Майера. Первое, что я вижу, просыпаясь, – лицо, с улыбкой склоненное надо мной, и взъерошенные волосы. Комната залита оранжевыми и голубыми отсветами заката.

– Ты меня прикончишь, – тихо говорит Май, водя кончиком пальца вокруг моего соска.

– Я тебя? Это ты в третий раз потребовал добавки, – напоминаю я, и мое бедро скользит вверх по его бедру, хотя я удовлетворена до мозга костей.

– Больно? – спрашивает он, слегка нахмурив брови, и осторожно ведет согнутым пальцем по моей щеке – по чувствительному месту, с которого еще не совсем сошла припухлость.

– В самый раз, – улыбаюсь я.

Майер подавляет удовлетворенную усмешку и лукаво выгибает бровь.

– Это не входило в мои планы.

– Я знаю. Да нет, все в порядке. Даже более чем.

Каждый мускул моего тела хочет петь от счастья.

– Проголодалась?

Я мотаю головой.

– Ты хоть сколько-то поспал?

Он тоже мотает головой.

– Пойдем куда-нибудь?

– Нет, сегодня я бы лучше осталась здесь, если ты не против. Давай поиграем.

Майер криво улыбается.

– Давай.

– Поворачивайся, – командую я.

Он смотрит на меня вопросительно, однако не возражает: легонько ущипнув мой сосок, выкатывается из-под меня и укладывается на живот, положив руки на подушку, а подбородок на руки. Окинув взглядом его сильную спину и правильные округлости ягодиц, я позволяю себе то, о чем давно мечтала, – кусаю яблочко. Майер вскрикивает от неожиданности.

– Прости, прости. Но я должна была это сделать. Ради науки.

– Я тебе еще отомщу, – коварно улыбается он, искоса глядя на меня.

Я сажусь на него верхом и надавливаю руками ему на поясницу. Он втягивает воздух сквозь сжатые зубы и мрачно говорит:

– Не знаю, как долго я смогу в это играть.

– Почему? Тебе больно?

– Я все чувствую, Фи. Всю тебя.

Я смеюсь, однако от своей затеи не отказываюсь.

– Сейчас я буду на тебе рисовать, а ты угадывай, что.

Майер фыркает. Я черчу пальцем кружок с расходящимися лучами.

– Солнце, – сразу же говорит он.

– Это была легкотня. Попробуем посложнее.

Я рисую купол с загнутой ручкой.

– Фи, на мне такое уже рисовали. Причем иглой. Поэтому что-что, а зонтик я всегда узнаю.

– Ладно. А так?

Я рисую облака и точки-капельки.

– Дождь. Теперь можно я повернусь, и ты сядешь мне на лицо?

– Погоди.

Я загибаю третий и четвертый пальцы, а большой отвожу в сторону и прикладываю руку к тому месту, которое находится прямо напротив сердца. Майер понял меня, но не уверен, что не ошибся. Край его брови вздрагивает. Он поворачивает голову, пытаясь заглянуть мне в лицо, замечает слезы на моих глазах, садится и берет меня к себе на колени. Моя рука все еще удерживает тот знак из языка глухонемых. Он подносит ее к губам.

– Я люблю тебя, Майер. Поняла, что буду любить, в самый первый день, когда увидела, как ты прыгаешь по лужам в стайке семилетних девочек. Я люблю тебя за то, какой ты мужчина, какой отец и какой друг. Мне было очень одиноко, пока я не нашла вас.

Глаза Майера затуманиваются. Он складывает руку так же, как сделала я, и прижимает знак к моей груди.

– Я тоже тебя люблю, Фи.

Глава 31

Сейчас

Майер

Наш номер похож на необитаемый остров, приютивший спасенных после кораблекрушения. Простыня свисает с телевизора на стол и стул, образуя нечто вроде шалаша. Внизу ворох сброшенной одежды и полотенец – обломки, прибитые к берегу волнами нашей страсти.

Кажется, я отшвырнул простыню, когда мы, в очередной раз энергично перевернувшись, запутались в ней ногами и упали с кровати. Закончили на полу, после того как я нас освободил. Коленки я себе, наверное, ободрал тогда же.

Иногда я прихожу в отчаяние. Чем сильнее насыщаюсь, тем сильнее разгорается жажда. Как будто Фи выскользнет из моих пальцев, если я не обниму ее, не оберну свое запястье ее волосами, не поцелую нежную кожу между лопаток. Она, судя по всему, чувствует по отношению ко мне примерно то же. Вчера мы вместе пошли в тренажерный зал, который здесь, кстати, крошечный. Продержались всего десять минут и опрометью бросились вверх по лестнице. Сделав из этого вывод, после обеда Фарли пошла заниматься йогой одна. Пока ее не было, я не выдержал и немножко прибрался. Застелил постель, принял душ. Потом взял книжку и с увлечением читал, пока Фи не вернулась.

Войдя, она бросила ключ на комод, уперлась рукой в бок и раздраженно заявила:

– Май, у нас проблема.

Я, слегка запаниковав, окинул номер взглядом. Она сердится, что я навел порядок? Или что сижу в кресле голый? Но я ведь помылся…

– Какая?

– Я не знала, что ты носишь очки.

Я смеюсь, ожидая очередного выпада, связанного с моим возрастом.

– Нет, – говорит Фи, медленно покачав головой, когда я дотрагиваюсь до дужки. – Оставь их.

Ее взгляд горячеет. Она раздевается и важно идет ко мне. Вся моя уборка насмарку.

Потом, пока Фарли готовится к ужину, я опять застилаю постель покрывалом, но с простыней уже не связываюсь. Пусть украшает комнату. Так уютнее.

Зеркальные дверцы шкафа отражают происходящее в ванной: путаясь в шнуре фена, Фи танцует под какую-то веселую песню, звучащую из колонки, и с улыбкой подпевает.

– Эй! Май! – кричит она. – Я посмотрела расписание нашего тура… Когда мы будем во Флориде, у Хейзл опять начнутся каникулы. Мы могли бы свозить ее в «Юниверсал Орландо» и в «Мир Диснея».

По моим внутренностям как будто растеклось что-то неприятно маслянистое.

– Давай! – все равно отвечаю я.

Фи выключает фен и высовывается из ванной.

– Что? Я не расслышала? – улыбается она.

– Давай. Хейзл будет очень рада. Я тоже.

– Договорились.

– Договорились. – Я улыбаюсь, но ощущаю какую-то скованность. – Фи? – Она опять высовывает голову, подбородком касаясь дверного косяка. – Я люблю тебя.

Лицо Фарли озаряется радостью. Она мое собственное солнце. Я чувствую, как ее жаркие лучи пронизывают мое тело. Сейчас мы не обнимаем друг друга, а просто говорим о житейских вещах, находясь в ничем не примечательной гостинице ничем не примечательного города, и за последние два дня я признавался ей в любви раз сто, но она смотрит на меня так, будто это впервые.

– Я тоже тебя люблю.

Пока она продолжает прихорашиваться, я погружаюсь в свои мысли. Надо все-таки поговорить с ней про тур, сказать, что я больше не буду ее менеджером. Правда, изначально я принял такое решение, как мне казалось, ради самосохранения, а теперь руководствуюсь совсем другими мотивами.

Надо как-то объяснить Фарли, что благодаря ей я начал заново влюбляться в свою профессию и что в работе менеджера мне нравилось только одно – моя клиентка.

Надо объяснить ей, что я очень дорожу нашими новыми отношениями и не хочу, чтобы профессиональное партнерство их осложняло. Иначе я возненавижу то, чем занимаюсь.

Я издаю внутренний стон при мысли о предстоящем нелегком разговоре. Но нельзя просто так взять и все выложить. Нужно принять меры предосторожности. После того, что случилось, когда меня не было рядом, Фи особенно уязвима.

Она уже прорабатывает ту ситуацию, открыто делится со мной выводами, которые сделала. Ей кажется, ее немного занесло: не в том смысле, что шутка плохая, а в том смысле, что не стоило говорить этой женщине резкие слова.

Уверенность Фарли в себе как в комике пошатнулась, но не утрачена. Она обсуждает будущее турне, строит планы. Значит, все начинает налаживаться. Если я расколюсь сейчас, Фи получит еще один неожиданный удар. Ей станет тяжелее, а этого я, разумеется, ни в коем случае не хочу.

– Готов? – спрашивает она.

Я осматриваю ее с головы до ног, испытывая радостное облегчение от того, что наконец-то могу себе это позволить. Больше не нужно отводить взгляд. Теперь я могу подойти к Фи и обнять ее, ощутив контраст: сейчас между нами слои одежды, а совсем недавно мы соприкасались кожей.

– Погоди! А мы успеваем позвонить Хейзл? – спрашивает она, округлив янтарные глаза.

Господи! Зачем же я так долго ждал, прежде чем сказать этой женщине, что люблю ее?!

– Вполне. Времени предостаточно, – отвечаю я, взглянув на часы.

Мы ставим телефон на стол и немного разгребаем бардак в той части комнаты, которая будет видна. Фи садится ко мне на колени, но тут же спохватывается:

– Это ничего?

– Ничего. Я… э… вообще-то уже поговорил с Хейзл о нас. Спросил, не будет ли она против, если ты станешь для меня больше чем другом.

– А она что? – спрашивает Фи, напряженно вглядываясь в мое лицо.

Как будто могут быть сомнения! Я встряхиваю головой и тихо усмехаюсь.

– Конечно, она только за. Просила только, чтобы мы в ее присутствии не целовались с языком.

Фарли прыскает со смеху. На глазах выступают слезы.

– Исполнить эту просьбу будет непросто. Но я постараюсь, – обещает она, легко проводя ноготками по моей щеке. – Спасибо, что поговорил с Хейзл. Ты даже не представляешь себе, как я рада.

– Это ты не представляешь, как мы оба рады тебе. Она тоже тебя любит, Фи.

– Давай уже позвоним ей, а то я снова начну тебя раздевать.

Я сглатываю, удивляясь тому, что эта угроза до сих пор кажется мне настолько соблазнительной.

– Звони.

Выдохнув, Фи нажимает на соединение. Хейзл энергично машет нам и, заставив нас несколько раз перевернуться с ног на голову и обратно, наконец устанавливает телефон на кухонный стол моих родителей.

– Привет! Я соскучилась!

Я улыбаюсь. Судя по выражению ее лица, она не слишком истосковалась. Ну и хорошо. Значит, можно не чувствовать себя виноватым.

– Мы тоже, – отвечает Фи.

– Ты сидишь у папы на коленях? – спрашивает Хейзл, заговорщически улыбаясь.

– Да. Ты не возражаешь?

– Нет, но папа сказал тебе про правило?

– Никаких поцелуев с языком? Заметано.

– И сморы каждый месяц.

Фи поворачивается ко мне.

– Мне почему-то кажется, что этот пункт добавлен по твоей инициативе.

Я невинно пожимаю плечами. Хейзл рассказывает нам про книжку, которую читает, про фильм, который посмотрела с моими племянниками в новом кинотеатре с массажными креслами, про боулинг, куда ходила с моими родителями. Они, кстати, тоже заглядывают в телефон. Мама чуть не плачет, видя нас вместе, и умиляется каждому слову Фи. Даже папа выпрямился на стуле и, без конца поправляя очки, громогласно хохочет. Оба в телячьем восторге от Фарли, чему я совершенно не удивляюсь.

– Будешь у нас ночевать – теперь можешь спать в папиной комнате, – воодушевленно говорит Хейзл, когда мы уже начинаем закруглять разговор.

Я рад, что Фи не встречает это «разрешение» неловким смехом.

– Спасибо. Так и сделаем.

– Тех штучек, с которыми ты любишь принимать ванну, у нас хватит лет на сто. Папа покупает их каждый раз, когда мы бываем в магазине, – добавляет Хейзл и закатывает глаза.

Сдала отца с потрохами! Я издаю тихий стон. Фи находит и сжимает мою руку. Наконец мы прощаемся.

– Целуем вас!

– И мы вас тоже!

Это выходит так легко и естественно, что я мысленно переношусь в будущее. Представляю себе жизнь рядом с Фи. Я давно хотел, чтобы она осталась с нами навсегда, теперь же я увидел свою мечту под другим углом, в новом свете.

Сегодняшний январский вечер прохладный, но не холодный. Похоже, в этом году у нас будет очень короткая зима. С одного конца ее потеснила слишком теплая осень, а с другого потеснит весна, которая уже слегка ощущается в воздухе. Мы с Фи прогуливаемся вдоль реки, переходим желтый мостик и ужинаем в симпатичном ресторанчике – в патио с большим очагом, под виноградными лозами и гирляндами огоньков. Вернувшись в гостиницу, покупаем конфеты в автомате и съедаем их в своем неряшливом номере, после чего снимаем одежду, возвращаемся в постель и медленно раскачиваемся на наших качелях, пока не засыпаем в объятиях друг друга.

Глава 32

Сейчас

Фарли

– После трех дней почти непрерывного секса, последующих попыток выспаться в автобусе и авиаперелета я действительно чувствую себя немолодым, – ворчит Майер, кулаком потирая поясницу.

Я подскакиваю к нему.

– Бедный мой, бедный! Ничего, я тебя потом разомну. Хочешь, понесу твои сумки?

Если бы взглядом можно было убить, я упала бы замертво.

Мы вернулись в Лос-Анджелес на премьеру фильма Шоны. Гастрольный автобус остался в Сан-Франциско и будет ждать нашего возвращения. Майер фыркнул, взял с ленты мои и свои вещи, и мы выходим из аэропорта.

– Ну так как? – спрашиваю я. – Мне пока ехать к себе, чтобы ты дал своим усталым косточкам отдохнуть?

– Ни в коем случае. Ты едешь со мной. У меня на тебя планы.

– Всхрапнем вместе?

– Знаешь что, женщина? Да! – Майер смеется. – Для начала всхрапнем. Потом я не отказался бы от ванны с магниевой солью и, может быть, от нескольких граммов ибупрофена. Зато потом – держись!

Он одновременно ворчит и улыбается – это сочетание нравится мне все больше и больше.

В итоге его огромная кровать одурманивает меня, как пение сирен – усталого путника, и я первая проваливаюсь в сон. Спим мы крепко, я на одной стороне, он на другой. Только наши руки протянуты друг к другу и соприкасаются мизинцами. Когда звонит мой будильник, я с трудом заставляю себя сползти с километрового матраса и бреду в душ, а оттуда возвращаюсь в спальню, чтобы причесаться и накраситься.

Не сразу отыскав Майера под стеганым пуховым одеялом, я целую его в бороду. Он ловит мою руку, ведет ладонью вверх до локтя и, приоткрыв один глаз, тянет меня к себе.

– М-м-м… Мой гель для душа вкусно пахнет на твоей коже, – хрипловато говорит он, и на его заспанном лице, наполовину скрытом пышной пуховой подушкой, появляется улыбка.

– Мне пора идти, – говорю я, поцеловав его много раз подряд, часто-часто. – Но к пяти я вернусь, и мы вместе поедем на премьеру.

– Угу. Люблю тебя.

Каждый раз, когда я слышу от него такие слова, у меня внутри все переворачивается. Если однажды эти кульбиты прекратятся, мне будет очень жаль.

– И я тебя.

Сидя в салоне красоты с мечтательной улыбкой на лице, я представляю себе нашу будущую жизнь. Мое воображение привлекают самые простые и обыденные вещи: то, как мы каждый день просыпаемся в одной постели, похожей на облако, как готовим вместе (я устраиваю на кухне беспорядок, а он его ликвидирует), как играем во что-нибудь за журнальным столиком (малышка грызет свое любимое лимонное печенье, я потягиваю вино, Май – пиво).

Я думаю о том, что весной класс Хейзл, как всегда, поедет на ферму. Может, в этот раз я уговорю Майера купить там пару пушистых курочек. У него во дворе достаточно места. Построим хороший курятник в уголке и повесим табличку: «КУРзал».

Осенью я бы хотела свозить Хейз к нашему знакомому фермеру Эйблу Ларсену. Порыбачить на пруду и поесть яблочных пончиков.

Еще я представляю себе, как мы с Майером вместе летаем из города в город, как я стою на сцене, а он ждет меня за кулисами.

Мой телефон, лежащий передо мной на столике, вибрирует. Я резко наклоняюсь к нему. Парикмахерша смеется: ей приходится повторять мои движения с плойкой в руках.

Майер: Теперь я понимаю, почему люди иногда говорят: «Я нестерпимо счастлив» или: «Это классно до неприличия». По-моему, мне нужен транквилизатор.

Мои ступни барабанят по подножке, а горло издает пронзительный звук – не то вздох, не то визг.

Я: Ты читаешь мои мысли.

Когда я возвращаюсь из салона, мое платье ждет меня на диване, а Майер выходит мне навстречу в светло-сером смокинге с лацканами из синего бархата. Искушение слишком велико.

– Хорошо, только давай так, чтобы это не испортить, – говорю я, показывая на свои волосы и макияж, а другой рукой уже расстегиваю ему молнию.

Майер смеется и, крутанув вращающийся стул, плюхается на сиденье. Расстегнутые брюки собрались в гармошку у щиколоток. Он вылезает из пиджака, расслабляет галстук и, упершись руками в бедра, жадно наблюдает за мной, пока я торопливо раздеваюсь. Увидев меня в белье, бормочет под нос ругательство и, когда я подхожу, чтобы усесться на него верхом, просто сдвигает кружевную полоску моих трусов в сторону, не снимая.

Оказывается, это мучительно – не целовать его, не трогать за волосы. Только смотреть ему в лицо и следить за скользящими движениями наших соприкасающихся тел. Рассыпаться на мелкие частички и в то же время остаться собранной – такая задача не только добавляет ощущениям остроты, но и очень осложняет дело. Я не достаю ногами до пола, поэтому Майеру приходится брать всю работу на себя. Он снова и снова толкает меня, заставляя двигаться в гипнотическом ритме, а потом вдруг опускает подбородок и замедляется, скривив губы в коварно-ленивой улыбке.

– Потрогай себя, – тихо говорит он, подняв меня, и, пока я это делаю, напряженно смотрит.

В его взгляде и любопытство, и жар томительного желания, и любовь. Когда я чувствую облегчение, из уголка моего глаза выкатывается слеза.

Рядом с ним я весь вечер чувствую себя красавицей. Не только когда он говорит мне об этом (а он говорит мне об этом не раз и не два), но и когда мы занимаемся сексом на стуле, когда его пальцы застегивают молнию на моем серебристом платье, когда его рука приподнимает занавес моих волос, а губы касаются шеи. Когда мы вместе выходим из дома к присланной за нами машине, когда с непринужденной улыбкой позируем для фото (вдвоем или с Карой и Шоной), когда поднимаемся по лестнице, застеленной ковровой дорожкой, на наши места и смотрим фильм (я то и дело прыскаю со смеху, а Майер только покачивает головой, изредка усмехаясь).

После, снова выйдя на лестницу, он ловко запрыгивает на перила и съезжает по ним, балансируя поднятыми руками и ногами. Я удивленно и восторженно вскрикиваю. Быстро выйдя из здания, мы садимся в машину и всю дорогу по очереди льем шампанское в рот друг другу, а потом слизываем с кожи сладковатые брызги.

Дома мы вместе принимаем ванну. Я лежу спиной на груди Майера, его борода щекочет мне шею, а руки, обнимая меня под слоем пены, скользят по моему телу, так что я хватаюсь за бортики от нестерпимого блаженства. Потом Майер готовит для нас пиццу на тортильях с пеперони и моцареллой, а я, сидя на столешнице в его галстуке и пушистом халате, рассказываю ему истории о том времени, когда мы с Мариссой только приехали в Лос-Анджелес. Наступает его очередь, и он тоже рассказывает о днях, когда питался лапшой быстрого приготовления.

Утром мы чуть не опаздываем на самолет, потому что оба забыли зарядить телефоны и проспали. Вскочив, я начинаю в панике запихивать все подряд в чемодан, и это задерживает нас еще больше. Вечером Майер предлагал собрать мои вещи и теперь чуть не лопается – так сильно ему хочется сказать: «Я же тебе говорил!» Догадываясь, как он на меня сердится, я придумываю извинения, пока мы бегаем по аэропорту (по тем его частям, где можно бегать).

В самолет мы все-таки садимся – последними из всех пассажиров. Только теперь я вижу, что Майер обут в разные ботинки, а он замечает у меня на шее накладные ресницы. Мы хохочем, вытирая слезы, до тех пор, пока стюардесса не подходит к нам с вежливой просьбой «постараться успокоиться». До конца недолгого рейса мы не смотрим друг на друга, чтобы опять не зайтись истерическим смехом.

Следующая неделя проходит в блаженстве. Правда, в нашем случае оно наступает между перелетами и автобусными переездами, в гостиничных номерах…

Эта модель счастья ощущается именно так, как можно было бы предположить: тебе кажется, что ты снова подросток и ночуешь в лагере с лучшим другом. Только он еще и обеспечивает тебе умопомрачительные оргазмы.

За эти дни я выходила на сцену два раза. Была расслаблена и ничего не боялась. Чувствовала удовлетворение, ловила кайф. Конечно же, это потому что Майер был рядом.

До конца нашего мини-тура у меня осталось одно выступление. В тот день Майеру придется улететь в Огайо, чтобы забрать Хейзл у родителей. Я говорю ему, что все будет хорошо, да и сама настроена оптимистично. Думаю, теперь у меня в голове все встало на свои места. Номер отточен до совершенства, и я твердо помню каждое слово, каждое мимическое движение.

Тем не менее Майер почему-то нервничает. Как бы я его ни успокаивала, во всем, что он говорит, звучит странная грусть. Кажется, его мысли где-то очень глубоко. Или далеко.

– Джонси? – окликает он меня из комнаты.

– Я на балконе! – отвечаю я и улыбаюсь, когда он выходит ко мне в одном полотенце. – Ой!

А тебе не холодно?

– Я ненадолго, – говорит Май и, опустившись в шезлонг, сажает меня к себе на колени.

Некоторое время мы сидим молча. Попиваем вино из одного бокала и смотрим на знаменитый висячий мост через пролив Золотые Ворота. Отель находится в районе Ноб-Хилл, и с балкона открывается прямо-таки открыточный вид. Почему-то сейчас мой мозг не в состоянии отогнать от себя мысль: «А не слишком ли все это хорошо, чтобы быть правдой? Разве может одному человеку достаться столько счастья? Заниматься делом, которое дарит такие невероятные волнующие ощущения, вместе с лучшим другом и любимым мужчиной!» Сейчас я много путешествую и вижу много новых лиц, но лица тех, кто мне дорог, все затмевают. Я прижимаю руки Майера к себе, чтобы он крепче обнял меня.

– Ты уже собрался? – спрашиваю я, постукивая по его плечу костяшками пальцев. – Нельзя откладывать все на последний момент. Это мой тебе профессиональный совет.

– Ха! В том, что касается сборов, ты у нас действительно непревзойденный специалист. – Он целует меня в висок. – Да. Я собрался.

– С тобой… точно все в порядке? – спрашиваю я, помолчав.

Майер вздыхает.

– Я должен кое о чем с тобой поговорить и уже так извелся из-за этого, что чувствую себя идиотом.

– Правда? – Я резко оборачиваюсь, но не могу как следует разглядеть его лицо. На балконе темно, несмотря на огни большого города. – Давай зайдем внутрь.

Я уже лежу в постели, а Май все расхаживает по комнате, подбирая то одно, то другое. С многозначительным видом ставит на зарядку телефон и нерешительно мне улыбается.

– Майер, ты меня пугаешь. Иди сюда, давай поговорим, – говорю я, отогнув край одеяла и хлопая по свободному месту рядом с собой.

Он, кивнув, снимает с бедер полотенце. При тусклом свете татуировка кажется черно-белой. Как только он ложится, я начинаю ее поглаживать.

– Фи… – Опять вздох. – Я подумал… Я знаю, что гастроли пройдут великолепно. Я в этом уверен.

Мои пальцы замирают, брови хмурятся.

– Я тоже, – говорю я. Он выдыхает с видимым облегчением. Я улыбаюсь (как мне кажется, успокоительно) и добавляю: – Ведь мы будем поддерживать друг друга, как делали с самого начала, да?

Глаза Майера на долю секунды округляются, и я уж начинаю бояться, что ляпнула не то, но тут он отвечает мне широкой улыбкой.

– Да. Конечно.

– Так ты об этом хотел со мной поговорить? Еще раз?

Я подталкиваю его локтем. Он качает головой и хмурит лоб.

– Ты переедешь ко мне? Будешь жить вместе со мной и Хейзл?

Я чувствую себя как человек, поднимающийся по лестнице в полной темноте, – кажется, что встаешь на очередную ступеньку, а это уже вершина. От подобных ощущений все внутри как будто обрывается. Так значит, Майер думает о том же, о чем и я?

Я заключаю его бедра в скобки своих колен, а лицо беру обеими ладонями и, большими пальцами поглаживая бороду, отвечаю:

– Я буду рада жить с вами. Только спроси сначала у Хейзл, ладно?

Майер торжественно кивает. Его руки ложатся на мой затылок, он притягивает меня к себе и целует в губы.

Утром я после недолгих внутренних дебатов решаю ехать в аэропорт вместе с Майером. Его по-прежнему что-то беспокоит, и я надеюсь хоть чем-нибудь помочь. Напустить на себя веселый вид, как будто наша разлука меня совершенно не беспокоит? Она и правда не должна бы меня беспокоить, ведь расстаемся-то мы всего на два дня, но я никогда не была сильна в подавлении своих чувств. Что я более или менее умею, так это концентрироваться не на плохом, а на хорошем.

В машине мы тихо разговариваем, по очереди целуя руки друг друга, а когда Майер выходит, я представляю себе, как буду встречать его и Хейзл. Совсем скоро на такой же парковке, только в Лос-Анджелесе, наше трио воссоединится.

Прежде чем я успеваю поцеловать Майера на прощанье, он неожиданно говорит:

– Тогда в Вегасе… я пытался объяснить тебе… Я, конечно, был пьян, но алкоголь только высвободил то, о чем я раньше молчал. Ты сказала, что хочешь быть глупой от любви, а я сказал, что ни с кем, кроме тебя, никогда не чувствовал себя глупым…

Я внимательно вглядываюсь в его лицо, сама не зная, чего ищу.

– А я сразу же полезла к тебе в штаны и отпугнула тебя, – смеюсь я.

Он смотрит на меня озадаченно:

– Когда это ты полезла ко мне в штаны?

– Когда пригласила тебя к себе в комнату.

– Ты ведь сказала… – Майер склоняет голову набок, пытаясь вспомнить. – Ты сказала, что уже поздно и что пора вернуться в номер.

– Мне не хотелось, чтобы мое приглашение звучало очень уж нарочито.

– А я предложил тебя проводить.

– Без этого обычно не обходится, если кто-то планирует слиться с кем-то в экстазе.

– Фи. Я думал, я отпугнул тебя теми словами, и хотел просто быть вежливым: дойти с тобой до твоей комнаты и сказать: «Спокойной ночи».

– А я думала, что это я тебя отпугнула, когда сначала раскисла, потом запаниковала, – отвечаю я, смеясь. – Когда ты ушел, я решила, что все неправильно истолковала.

Теперь мы оба смеемся, наши глаза светятся.

– Выходит, мы с тобой оба дураки, – говорю я.

– Нет. Стать твоим другом – это было… это до сих пор самый умный поступок в моей жизни, – отвечает Майер, и его лицо опять становится серьезным. – Я сделал себе татуировку, чтобы навсегда запомнить то, что я почувствовал при нашей первой встрече. Когда ты ворвалась в клуб и сразу же пошла на контакт. Мне захотелось перестать бояться. Люди должны выражать свои чувства, кто как умеет: кто-то разговаривает при помощи рук, кто-то при помощи микрофона или кистей и красок. Ты раскрылась перед нами, став нашим другом.

– Так значит, ты не жалеешь о татуировке? Извини, что спрашиваю, место ведь такое чувствительное…

Я смеюсь, чтобы не заплакать. Майер выгибает бровь.

– Даже в тогдашнем состоянии подпития я понимал: если я наколю на своем теле рисунок, говорящий о моих чувствах и ты его сразу заметишь, этот ход может показаться тебе несколько навязчивым. Поэтому я выбрал такое место, где не видно.

– Зато когда я все-таки увидела, мое открытие было приятным вдвойне.

Майер кивает и трется кончиком своего носа о мой.

– Знаю. – Его рука скользит вниз по моей шее и, сложившись в тот самый знак, останавливается на сердце. Губы улыбаются, соприкасаясь с моими. – До встречи через несколько дней.

Но я целую его так, будто провожаю на годы. Когда он отделяется от меня, я вытягиваю руку, сложенную в ответном «Я тебя люблю».

Глава 33

«Цинизм выдает себя за мудрость, но на самом деле очень далек от нее. Потому что циники ничему не учатся, а только сами себя ослепляют, отвергая мир из боязни столкнуться с болью или разочарованием. Они всегда говорят «нет», но чтобы что-то начать, надо сказать «да». Без этого никакой рост невозможен».

Стивен Кольбер

Сейчас

Фарли

Перед концертом Кара и Шона развлекают меня рассказами о том, как они привыкли готовиться к выступлению. Шона включает симфоническую музыку на полную громкость и мысленно перекладывает на нее свои любимые похабные песенки. Мы решаем это попробовать и в итоге всей командой распеваем «Лизни мою шейку, лизни мою спинку» на мотив La donna è mobile[19]. Даже Клэй присоединяется к нам, хотя, подозреваю, он только открывает рот.

Я понимаю, что это просто отвлечение, но оно работает. Наверное, я всю жизнь буду смеяться до слез, вспоминая, как самый здоровенный из охранников оперным сопрано выводит: «Когда твой язык ласкает меня в этом месте…»

На сцену я выхожу счастливая и уверенная в себе – то есть такая, какой обычно и бываю, даже без Майера. Правда, в голове шумновато и сердце стучит почаще, чем обычно, но с этим я справлюсь.

Мой номер проходит без сучка без задоринки. Во всех кульминационных моментах зал взрывается хохотом. Я опять рассказываю о том, как назвала девочку очень, очень плохим словом. Ведь это всего лишь шутка. И на этот раз получается по-настоящему смешно.

В конце зрители встают: кто-то хлопает, кто-то приветственно поднимает бокал. Я испытываю чудесное ощущение связи со своей аудиторией. Оно напоминает мне о том, что я занимаюсь действительно своим делом и что мне совершенно нечего стыдиться.

До тех пор, пока я верна себе, мои глупые словесные излияния способны делать чью-то жизнь ярче.

У выхода со сцены меня встречают шесть охранников. Я невольно посмеиваюсь, когда мы все шествуем к автобусу в их сопровождении.

– Идея Майера? – спрашиваю я. – По-моему, шестеро – все-таки перебор.

– Вот Майеру это и скажи, – отвечает Клэй. – Я хотел ограничиться четверыми, но в последний момент запаниковал и решил перестраховаться. Надеюсь, он не перед каждым концертом будет звонить по двадцать два раза с требованием подробного отчета обо всех мелочах. А то у меня уже изжога на нервной почве.

Для убедительности Клэй показывает мне баночку с таблетками. Я похлопываю его по плечу:

– Не переживай. Майер успокоится, как только сам увидит, что все в порядке.

Клэй кашляет, округлив глаза. Шона и Кара перестают смеяться и смотрят на нас.

– Вы чего? Естественно, я понимаю: он может иногда отлучаться. Но он не псих, он знает, что тот случай – просто нелепое происшествие. Хорошо, я позабочусь, чтобы Майер не сводил вас с ума, когда сам не может быть здесь, – говорю я и усмехаюсь.

Мой смех никто не подхватывает.

– Насколько я поняла, его чаще всего здесь не будет? – спрашивает Шона, глядя то на Клэя, то на меня.

Я недоуменно встряхиваю головой.

– То есть как?

– Я думал, он с тобой уже поговорил, – бормочет Клэй.

– Да о чем вы вообще?

Все молча переглядываются. Наконец Шона выкладывает:

– Фарли, Майер отказался от участия в организации наших гастролей. Он сказал нам, что вообще больше не собирается работать менеджером.

– Теперь я единственный координатор тура. Впрочем, Майер включил в договор пункт, согласно которому ты можешь пригласить своего человека, если тебе понадобится, – добавляет Клэй и вытирает лоб.

В этот момент у меня звонит телефон.

Я не беру трубку.

Глава 34

«Мою жизнь надо подредактировать».

Морт Сал

Сейчас

Майер

Уже утро. Фи не дает о себе знать после пяти моих неотвеченных звонков и десяти сообщений. Значит, я облажался. Видимо, она узнала, что я больше не ее менеджер. Это единственная возможная причина.

С Хейзл я стараюсь держаться бодро. Я правда очень рад, что дочка вновь со мной, но… Я чувствую себя как прошлым летом, когда я решил устроить для нас праздник на пляже и специально выехал пораньше, пока все еще спали, чтобы занять место и все подготовить. Мне казалось, я поступаю очень осмотрительно, даже хитро. Вот только про прилив я забыл.

– Я думала, нас заберет Фи, – говорит Хейзл, когда подъезжает такси.

– У нее кое-какие дела. Не беспокойся. Их автобус возвращается сегодня вечером, – отвечаю я, складывая чемоданы в багажник.

Вечером от Фи по-прежнему ни слуху ни духу. Я вру ребенку про какую-то непредвиденную задержку в пути.

Чувствую себя паршиво.

Еще паршивей мне становится, когда я вижу зубную щетку Фарли в своей ванной. Стаканов вообще-то два, но она поставила свою в мой. А потом, когда мы метались по дому, опаздывая в аэропорт, забыла забрать. В Сан-Хосе нам пришлось всем автобусом заезжать в «Таргет», чтобы Фарли купила себе новую щетку.

В итоге они с Карой и Шоной провели в торговом центре три часа. Мы, остальные, сначала вытащили на парковку раскладные стулья, а потом проголодались и пожарили себе хот-доги.

Я знаю: надо попытаться еще раз. Зайти с другой стороны, даже если это не совсем честный прием.

Открываю в телефоне «Заметки» и начинаю набирать текст. Редактирую его, стираю и переписываю пять раз, пока наконец не остаюсь доволен.

Я: Извини, что не поговорил с тобой первым делом. Я не оправдываюсь, но, пожалуйста, позволь хотя бы объяснить. Мы же решили не терять друг друга и не травмировать Хейзл. Прошу тебя.

Отправив это сообщение, я вскоре вижу на экране три всплывающие точки. В груди так екает, что я думаю: наверное, надо бы проверить давление и холестерин.

Точки исчезают.

И больше не появляются.

Расхаживая по дому, я натыкаюсь на вещи, к которым Фи прикасалась. Она уже начала здесь обживаться. Я вспоминаю, как предложил ей к нам переехать, как она удивилась и обрадовалась. Теперь, похоже, этому не бывать. Разве что произойдет чудо.

На кухонном стуле валяется галстук, в котором я был на премьере. Я наматываю его на кулак туго, как жгут, пока кожа не белеет.

Устав слоняться, ложусь на диван. Кровать в моей комнате до сих пор не застелена, и я не могу на нее смотреть. Каждый раз, как в тумане, видится Фарли: вот она будит меня, ведя дорожку поцелуев по моей ноге, вот ее язычок касается моей татуировки, вот она оседлала меня задом наперед и улыбается мне через плечо. Ее ладони на моих бедрах, большие пальцы моих рук мнут ямочки на ее пояснице. Длинные каштановые волосы колышутся при каждом нашем движении.

В раковине по-прежнему валяется грязный противень, который мне не хочется мыть. Входя на кухню, я с болью в сердце вспоминаю, как Фи и Хейзл красили яйца перед Пасхой, как мастерили валентинки… И так перепачкались клеем, что им трудно было разговаривать слипающимися пальцами.

А еще я представляю себе те вещи, о которых раньше даже думать не смел. Это для меня как наказание. Вот Фи, улыбаясь, прикладывает ладошку Хейзл к своему круглому животу, чтобы та почувствовала, как пинается ребенок. Вот Хейзл плавает с сестренкой в бассейне: малышка барахтается в нарукавниках и смешной панамке. Вот мы везем Хейзл в Европу, чтобы посмотреть ту пьесу, на которую мы здесь не успели сходить. Вот я высовываюсь из своего кабинета и делюсь с Фарли идеями по поводу нового сценария или чего-то там еще, а она, мой самый авторитетный критик, высказывает свое мнение…

Так я терзаю себе ум и сердце до тех пор, пока горящие глаза не закрываются от усталости.

Хлоп!

Я резко просыпаюсь от того, что Хейзл шлепнула меня по руке. Жмурясь от яркого света, поднимаю ладонь: мол, погоди минутку. Сажусь и осторожно приоткрываю один глаз.

– Фи пришла! – жестикулирует Хейз.

– Что? – произношу я вслух и поворачиваюсь к двери.

– Я звонила по телефону. И в дверь. Но никто не отвечал, и я решила войти сама, – говорит Фарли, не глядя на меня.

– Я не… – начинаю я и переключаюсь на язык глухонемых: – Я не знаю, где мой телефон.

– Ладно. Мы с твоей дочерью съездим куда-нибудь позавтракать? – отвечает Фи и, едва бросив взгляд в мою сторону, смотрит на Хейзл, которая уже пошла собираться.

Я медленно подхожу к Фарли. Ее чуть ли не трясет от видимого напряжения, когда она наконец поворачивает голову и холодно произносит:

– Мне тоже нужно с тобой поговорить. Но сейчас я бы хотела сосредоточиться на Хейзл, если ты не против. Так что давай потом.

Я заставляю себя кивнуть. Дочка, пробегая мимо меня, удивленно спрашивает:

– А ты разве не поедешь с нами?

– У меня тут накопились кое-какие дела. А вы поезжайте, развлекитесь.

Я привожу дом в порядок, не пренебрегая никакими хлопотами – лишь бы занять руки и голову. Постель застилаю, но белье оставляю прежнее.

Когда мои девочки возвращаются, Хейзл бросает на меня сердитый взгляд исподлобья. Мне становится настолько не по себе, что это прямо-таки нелепо. Если бы я сейчас чувствовал себя в какой-нибудь тарелке, то точно не в своей.

– Хорошо позавтракали? – спрашиваю я.

– Это был лучший завтрак в моей жизни. Ты многое пропустил, – отрывисто отвечает Хейзл. Фарли, приподняв уголок рта, гладит ее по голове. – Я иду к себе смотреть «Ютьюб». Не пытайся меня остановить. Вот тебе печенье, которое мы не доели.

Шваркнув коробку на столешницу, моя дочь гордо удаляется в свою комнату.

– Видимо, ты сказала ей, что я больше не твой менеджер? – спрашиваю я Фи.

Она вздрагивает, и я мгновенно жалею о своих словах.

– Не могла же я вечно ждать, пока ты это сделаешь, – отвечает Фарли, скрестив руки на груди.

Теперь вздрагиваю я.

– Фи… – произношу я и жду, когда она на меня посмотрит. – Извини, что вовремя не поговорил с тобой. Я должен был. Но побоялся.

– Побоялся травмировать меня, такую неуравновешенную? Понимаю, Майер. Еще бы. Я прилипла к тебе и пою о том, как хорошо нам будет вместе. Ты видишь, что я вся, с потрохами, от тебя завишу, и не хочешь быть плохим парнем, который меня кинул. Чего ж тут непонятного? – говорит Фарли и сердито смахивает слезу.

– Фи, ты от меня не зависишь.

– Завишу, Майер, еще как. И ты это знаешь. Мне даже нужно, чтобы ты прилюдно ухаживал за мной. Без этого публика потеряет ко мне интерес.

– Вот почему я изначально был против этой затеи. Прекрати, пожалуйста.

– А стоит мне сделать то, чего ты не советовал, я тут же получаю по заднице. Точнее, по морде.

– Скажи: ты сердишься на меня за то, что я с тобой не поговорил, или за то, что принял такое решение?

– И за то, и за другое!

– Тогда, может, ты все-таки позволишь мне объясниться?

Фи смотрит на меня, раздувая ноздри.

– Когда ты это запланировал? Или, что еще важнее, когда ты почувствовал, что хочешь этого? Я должна знать.

– В октябре. Когда мы согласились встречаться ради пиара. Я понял: после такого мы уже не сможем работать вместе, как раньше.

От потрясения и обиды у Фарли открывается рот.

– Но почему ты не… Тогда я бы ни за что…

– Чего бы ты не сделала? Не сказала бы мне о своих чувствах? Оставила бы все, как было? Тебя все устраивало, да?

– Нет, я не это имела в виду…

– Сначала я хотел отстраниться, потому что считал свои чувства безответными. Если бы я почувствовал вкус того, о чем мечтал, а потом все закончилось бы, мне стало бы совсем тяжело.

– Ну а теперь? Ты почувствовал этот вкус и отстранился, потому что понял, насколько мои чувства сильнее твоих? Зачем ты предложил мне к тебе переехать? Из жалости?

– Черт подери, нет, конечно! Когда я с тобой, мне хочется больше… всего. В первую очередь тебя, но не только. Мне снова захотелось заниматься любимым делом. Может, это будет не стендап, а что-то еще. Что именно – я и сам пока не знаю. Но если я хочу, чтобы вышел толк, я должен вкладываться в свою работу. А не просто писать сценарии от случая к случаю.

Фи роняет руки. Ее лицо смягчается.

– Разумеется, это меня не оправдывает. Я должен был с тобой поговорить, но все искал подходящие слова или ждал подходящего момента…

Фарли кивает и пожимает плечами, глядя в пол.

– Еще… – Я сглатываю. Во рту пересохло. – Еще мне кажется, что в дальнейшем, если мы будем работать вместе, это может плохо сказаться на наших отношениях. Я думал, что поступаю предусмотрительно.

Она фыркает.

– Так значит, мы опять хотим быть умными, да?

– Не делай вид, что не понимаешь.

– Получается… – Фи запрокидывает голову и смотрит в потолок, как будто хочет, чтобы слезы закатились обратно. – Получается, ты делаешь шаг назад. Твое решение очень разумно, согласна. Я должна бы радоваться, что ты такой предусмотрительный, и тоже стараться такой быть. Но не могу не сказать… А, черт возьми, забудь!

– Нет! – Я хочу взять ее за руку – она отстраняется. Тогда я смотрю на свои пальцы так, будто их обожгли. Она смягчается и уступает мне. Казалось бы, мелочь, а я чуть не плачу. – Скажи. Я тебя очень прошу.

– Я должна признаться кое в чем неправильном. Знаю, Майер, ты принял верное решение, но мне от него ужасно тошно. – Она открыла шлюз, и я чувствую, как мне самому на глаза наворачиваются слезы. – Когда я сюда приехала, мне было девятнадцать лет. Раньше я жила с отцом, который несколько лет только и делал, что говорил мне, как я во всем не права. Из-за него я считала свою мечту пустой и глупой. Своего самого близкого человека я уже потеряла. Никто, кроме мамы, не хотел принимать и любить меня такой, какая я есть. Со всеми моими завихрениями. – Фарли проводит ладонью по лицу и прижимает ее к груди. – А потом я встретила тебя, и ты просто… предложил мне помощь. Ты! Мой любимый комик! Такой остроумный, такой колкий… Вдруг взял и начал помогать мне, хотя я шучу про пердеж. Это сделало меня… счастливой! Даже если бы в моей жизни больше ничего не произошло, этого было бы достаточно.

Мне невероятно тяжело видеть, как Фи, икая, глотает слезы. Но я не позволяю себе отвести глаза. Не пропускаю ни единого всхлипа, ни единого судорожного вздоха. Моя свободная рука обвилась вокруг моего же корпуса – так я, видимо, пытаюсь не рассыпаться физически. Все оказалось хуже, чем я ожидал. Несколько дней назад мне хотелось отыскать ту женщину, которая плеснула в Фарли кофе, и не знаю что сделать с этой ненормальной. Теперь, наверное, когда я посмотрюсь в зеркало, мне самого себя захочется облить кислотой. Я заставил Фи плакать! Чудовищно! Я должен как-то загладить свою вину.

– Майер, я люблю тебя. Люблю и ничего, черт возьми, не могу с этим поделать. Я хотела бы быть умной, предусмотрительной, осторожной. Но не могу. Не могу, и все. Я понимаю, почему ты больше не хочешь быть моим менеджером, и когда-нибудь привыкну к этому. Ведь я занимаюсь своей работой, потому что хочу заниматься ею и вижу в ней смысл, а не только потому, что мне хорошо и спокойно рядом с тобой. У меня все будет в порядке. И у нас тоже. Но съезжаться нам, по-моему, пока рано. Сначала мне нужно переварить потерю всего того, что я себе навыдумывала.

– Я… буду поддерживать тебя, как смогу. И не буду ни на чем настаивать, если ты тоже решила сделать шаг назад.

– Я всего лишь пытаюсь сохранить равновесие, Майер. Может, это выглядит мелочно: ты отнял что-то у меня, и я отвечаю тебе тем же… Не знаю. Сейчас я просто не могу по-другому.

Я киваю, стиснув зубы с такой силой, как будто хочу их раскрошить.

– Прости, что ранил тебя, Фи. Я должен был… То есть я бы и… Если ты хочешь, я останусь. Я просто думал, так будет правильно.

Фарли мрачно смеется.

– Ну надо же, как замечательно! Ты пожертвуешь собой, чтобы пощадить мои чувства! – Она вытирает нос рукавом. – Нет уж, спасибо. Я желаю тебе быть счастливым и успешным. Ты этого заслуживаешь. Жаль, конечно, что твои мечты не во всем совпали с моими, но я предпочитаю, чтобы ты был со мной честным, а не жалел меня. Я постараюсь во всем тебя поддерживать и хотела бы знать, чего тебе не хватает, к чему ты стремишься.

Фи грустно улыбается. Припухшие глаза горят золотом.

– Пожалуйста, – произношу я дрогнувшим голосом, – разреши мне тебя обнять.

Она кивает. Несколько секунд мы стоим перед моей дверью, покачиваясь и гладя друг друга по спине. Уходя, Фи позволяет мне поцеловать себя на прощанье, но почти сразу высвобождается.

Я понимаю: предстоит немало потрудиться, прежде чем она меня простит. Ну а пока я должен объяснить ситуацию дочери.

Хейзл смотрит какой-то стремный ютьюбовский ролик. Как только я вхожу, маленькая хулиганка включает громкость до максимума. Я аж подпрыгиваю: шум такой, что окосеть можно. Мой строгий взгляд заставляет Хейзл сначала убавить звук, а потом совсем выключить телевизор.

– Почему ты больше не хочешь быть менеджером Фи? И почему она так расстроена?

Я со вздохом сажусь на кровать. Вот бы кто-нибудь написал такую книжку для родителей, где для всего были бы подходящие объяснения с уместными аналогиями!

Если я скажу, что мои отношения с Фи как еда, которой можно облопаться, или развлечение, которое может надоесть, получится грубо. Обшарив все уголки своего мозга, но так и не найдя удачного сравнения, я решаю сказать как есть. Надеюсь, девочка поймет.

– Потому что я люблю ее, Хейз. Я хочу, чтобы она жила с нами и чтобы мы трое стали друг другу еще ближе. Надолго. А если ты чем-то дорожишь и надеешься, что оно навсегда сохранит для тебя особенную ценность, то это надо беречь: не трепать, не растягивать, не таскать везде за собой. Я отстраняюсь не потому, что разлюбил. Как раз наоборот.

Хейзл обдумывает мои слова.

– А Фи точно понимает это? По-моему, ты ей недостаточно хорошо объяснил. Она постоянно к нам приходит, все делает вместе с нами, веселит нас, заставляет меня пробовать что-то новое. И тебя тоже. Если ты больше не хочешь помогать ей в работе, значит, надо как-то по-другому сделать так, чтобы она почувствовала. Чувство – главное в искусстве.

– Чего-чего? – морщусь я.

– Мы с Фи всегда повторяем это перед танцами: «Я не слышу, зато вижу. Чувство – главное в искусстве». А еще она говорит: «Ты знаешь то, чего другие не знают. Иди и покажи им». Вот и ты покажи ей. Постарайся. Если она не поймет, тогда это уже ее проблема. Но ты должен попробовать, папа.

Я моргаю, пораженный эмоциональной развитостью своей десятилетней дочери. Может быть, если бы мы, взрослые, почаще обращались за советом к детям, мы бы меньше лажали? Может, тогда все стало бы яснее и проще?

В знак согласия я жму Хейзл руку.

Глава 35

«Смех – кратчайший путь от человека к человеку».

Виктор Борге

Через месяц

Фарли

Взглянув на мой пропуск, служитель поднимает шлагбаум, и мы с Мариссой въезжаем в гараж. Сегодня премьера нашего гастрольного шоу «Слякоть», но, поскольку мы пока еще дома, в Лос-Анджелесе, я решила не делать из этого особенно большого события.

– Ты точно не хочешь его позвать? – спрашивает Мисс, наверное, в сотый раз.

– Точно, Марисса, – смеюсь я.

У нас с Майером все хорошо и с каждым днем становится еще лучше. С его решением я почти смирилась. Конечно, я бы предпочла, чтобы он посоветовался со мной, прежде чем делать такой важный шаг. Тем не менее он по-прежнему моя опора, моя поддержка. Что же касается уверенности в себе, то нельзя, чтобы кто-нибудь обрел ее за тебя. Хотя в самом начале мне нужна была помощь, есть вещи, которые человек должен делать сам.

Формально мы с Майером не живем вместе, но я остаюсь у него на ночь все чаще и чаще. Остаюсь, потому что с ним и Хейзл я чувствую себя дома.

Я люблю их мелькающие руки, их добродушные шутки, их привычку накручивать прядь волос на палец во время чтения, наши уютные вечера на диване и интересные путешествия по выходным. Такое ощущение, что мы уже построили совместную жизнь и едем, как по дороге, к новым открытиям.

Кстати, дома Майер часто надевает очки.

После удивительно дождливой зимы (именно такая и была нам нужна после засушливого лета) из луковиц, которые мы посадили, выросли тюльпаны. Жимолость тоже зацвела и чудесно пахнет…

Почему я не попросила Майера прийти на сегодняшний концерт? Может, дело в гордости. А может, я просто хочу содрать пластырь и убедиться, что болячка зажила.

Вероятно, он сам чувствует примерно то же самое. Поэтому ни во что не лезет, ничего мне не навязывает.

Вот мы уже за сценой. Когда Марисса, обняв меня, уходит, я осторожно отодвигаю занавес и сквозь маленькую щелку смотрю в зал. Первые ряды потихоньку заполняются. Вот Мисс села на свое место, вот Ланс и его жена. Ха! Ну надо же, мои знакомые фермеры Эйбл и Бетти! И дети их тоже идут по проходу.

Кто-то щелкает выключателем. Теперь сцена освещена.

– Думаю, тебе стоит на это посмотреть, – говорит Клэй и показывает вверх. – Майер настоял на таком оформлении.

Я поднимаю голову и вижу множество белых зонтиков: одни висят ручкой вниз, другие перевернуты. Лучи прожекторов пронзают и опутывают их. Это так забавно, так оригинально и так красиво, что дух захватывает.

Я делаю долгий прерывистый вдох, умоляя себя не заплакать. Не для того я так долго красилась, чтобы теперь все размазать.

– Клэй, а когда он это придумал?

– Давно, еще на предварительном этапе. Пришлось в контракте оговорить, что везде, где ты будешь выступать, сцена должна быть оформлена так. Руководство некоторых клубов, представь себе, не в восторге. Зонтиков-то сто семьдесят пять штук!

Я начинаю смеяться, и одна слеза все-таки скатывается по моей щеке. Ну Майер дает! Умудряется быть здесь, даже когда его нет!

Надо ему позвонить! Срочно! Сказать, что я люблю его. Еще сильнее, чем любила вчера, когда прощалась с ним долгим и нежным поцелуем. Я хочу, чтобы он знал: у меня все хорошо. Я счастлива, взволнованна и очень благодарна ему.

Майер не берет трубку, однако я не позволяю себе расстроиться. Они с Хейзл собирались в кино. Наверное, уже выключили телефоны. Ну ничего: пошлю сообщение с огромным количеством восклицательных знаков.

Перед самым началом мы проделываем любимое предконцертное упражнение Шоны. Как всегда, смеемся, и последние минуты пробегают незаметно. Я физически ощущаю энергию зрителей. Зал огромный, все билеты распроданы, но мне не страшно. Я чувствую себя так, что хоть аккумулятор от меня заряжай.

– Леди и джентльмены! – произносит знакомый голос по эту сторону занавеса, который пока еще закрыт.

Я поворачиваю голову и вижу его – Майера. А рядом с ним Хейзл. Они улыбаются мне.

Занавес ползет вверх, и меня на секунду охватывает ужас: я не хочу, чтобы Май мучил себя ради меня. Ведь он по-прежнему боится сцены. Об этом свидетельствуют и поднятые плечи, и нервозный выдох в микрофон.

– Извини, что не могу сказать это так, чтобы все слышали, но, Фи, я люблю тебя! Я люблю тебя – непредсказуемую, прекрасную, добрую, умную и потрясающе глупую!

Я смеюсь, вытирая еще одну слезу.

– Ты выйдешь за меня замуж в Вегасе? Я прямо сейчас куплю нам билеты на самолет.

– Чур, я буду подружкой невесты! – вклинивается Хейзл.

– Хочешь, чтобы я написал: «Я люблю тебя!» на баннере и пролетел с ним по небу? Завтра же начну учиться на пилота. Могу даже сделать татуировку с твоим именем у себя на лбу, если так ты согласишься каждое утро просыпаться рядом со мной.

Не отворачиваясь от меня, Майер начинает говорить в микрофон:

– С радостью и гордостью представляю вам первую артистку сегодняшнего шоу. На моих глазах она превратилась из смешной девчонки, которая изображала шмеля в маленьком душном баре (извини, Ланс!), в потрясающего комика, чьим выступлением вы сейчас насладитесь.

– Фи, я не знаю, какая сила правит этим миром, но в одном я уверен: гроза – предвестник чуда. Я заметил это, когда ты, промокшая под дождем, ворвалась в нашу жизнь. Благодаря тебе я понял, что в любви надо быть глупым и что во всем нужно искать смешное. Благодаря тебе я стал лучше как человек и как отец. Я буду счастлив, если моя дочь захочет стать похожей на тебя. Да, да, дорогая: у тебя дурные манеры и все такое. Зато в тебе живет душа неизмеримой доброты. Ты доказала мне, что прыгать по лужам – это круче любой навороченной вечеринки. Любить тебя и быть любимым тобой – честь, за которую я готов бороться каждый день до конца своей жизни. Скажи мне «да», и я обещаю, что пока я есть, ты будешь счастливейшей из женщин.

– Давайте все вместе тепло поприветствуем Фарли Джонс!

Эпилог

Журнал «Энтертейнмент»,

весна 2028 года

Автор: Люси Уэйд

Войдя в кафе, Фарли Джонс-Хэрриган приветствует меня, как старого друга. Многие отмечают, что именно так она относится и к микрофону.

Невозможно не влюбиться в эту звезду стендапа с ее теплой обезоруживающей улыбкой и грубоватым самоуничижительным юмором.

Как только нам подают омлет за 22 доллара, она осторожно достает из сумочки несколько пакетиков острого соуса «Тако Белл»[20] и толстым слоем выдавливает его на свою порцию.

– Пардон, – говорит она, морщась, – никак без этого не могу. Подсела, пока была беременна. Не удивлюсь, если тот «Тако Белл», куда я обычно хожу, специально для меня поставит банку для чаевых, чтобы я кидала туда мелочь, пытаясь заглушить муки совести.

Как большинство молодых матерей, мы быстро начинаем обмениваться впечатлениями от тех аспектов ухода за малышами, которые вызывают у нас наиболее противоречивые чувства. Показываем друг другу фото и видео с нашими дочками (ее девочка старше моей всего на месяц), умиленно охаем и ахаем. Потом дело доходит до красочных историй о родах, и с каждым жутковатым анекдотом наши голоса становятся все громче и громче.

Я почти забываю о том, что передо мной не просто подружка, а королева стендапа и по совместительству жена другого знаменитого комика, Майера Хэрригана. В соавторстве с ним она написала сценарий фильма «Родительский комитет», который, судя по кулуарным разговорам, уже замечен комитетами кинопремий.

Л: Фарли, некоторые критики говорят, что ваш фильм смахивает одновременно на «Очень плохих мамочек»[21], «Столкновение»[22] и «Мой парень – псих»[23].

Ф: По-моему, все это шедевры.

Л: Что вдохновило вас на создание сценария?

Ф: Многое. Однажды меня пригласили провести вечер в женской компании. Мамаши раскрепостились, и ситуация вышла из-под контроля. Это стало основой для номера, который я показывала во время своего первого большого гастрольного тура. Но когда мы начали писать сценарий, мы поняли, что только моих впечатлений недостаточно. Нам захотелось узнать истории других женщин. Может быть, «просто» провести вечер с приятельницами – это на самом деле не так-то просто? Мы, комики, должны интересоваться людьми.

В том числе той частью их жизни, которая не лежит на поверхности. Возможно, мамаша, которая всех достает придирками к качеству школьных обедов, лечится от какого-нибудь расстройства пищевого поведения. А женщина, которой не терпится подыскать пару для одинокого отца одноклассницы своего ребенка, таким образом пытается компенсировать неудовлетворенность собственным браком.

Л: Да, для многих людей супружеские отношения – животрепещущая тема. А каково это – писать сценарий в соавторстве с мужем?

Ф: Вы знаете, я с радостью выложила бы вам спешные истории о наших склоках. Всю дорогу, пока мы работали, держала блокнот и ручку наготове. Увы, все прошло как по маслу. Может, Майер был особенно терпелив со мной из-за моей беременности – не знаю. В любом случае я получала огромное удовольствие от работы, хотя рядом с таким мастером, конечно, трудно не комплексовать. Майер никогда не боится копнуть глубже. Эпизод с обрызгиванием охранника грудным молоком он уравновесил менее веселой сценой, где героиня, страдающая от послеродовой депрессии, стоит и плачет посреди супермаркета в кофточке, промокшей на груди. У Майера много талантов, и благодаря тому, что он разделил один из них со мной, я получила незабываемый опыт.

Л: Наверное, вы вложили в фильм вашу любовь, вашу заботу друг о друге.

Ф: Спасибо. Надеюсь, так и есть.

Вскоре появляется Майер с двумя дочками. Младшая уже сама топает толстенькими ножками.

– Ей не нравится, когда ее носят на руках. По идее, нам же лучше, ведь она тяжеленькая.

С другой стороны, все время ходить, согнувшись, чтобы держать ее за руку, – тоже так себе удовольствие, – смеется Фарли.

Начинается обмен приветствиями и поцелуями. Майер спрашивает, удались ли ему хвостики-фонтанчики на головке Джорджи. Фарли воздает должное его парикмахерскому искусству, а потом что-то говорит шестнадцатилетней Хейзл на языке глухонемых и, поймав мой любопытный взгляд, поясняет:

– Я похвалила ее платье, а она обещала дать мне его поносить. С тинейджерами вообще-то бывает классно. Вам будут рассказывать всякие ужасы про переходный возраст, но вы не слушайте и ничего не бойтесь.

Я вижу счастливую семью – любящих друг друга людей, которые держатся просто и естественно. Вероятно, именно это и делает их особенными.

Глава 36. Эпилог-бонус

Через четыре года после шоу «Слякоть»

Плейлист:

«Витамин-Стрингс-квартет»

(Vitamin String Quartet)

– «Все, чего я хочу, – это ты» (All I Want Is You)

«Книга любви» (The Book of Love) —

Гэвин Джеймс

Фарли

Оказывается, это страшно приятно – иногда, для разнообразия, побыть банальной. Сегодня моя свадьба. Я просто обязана чувствовать себя красивой, как никогда. И чувствую. Хотя борюсь с искушением отшучиваться от комплиментов.

– Ты выглядишь так изысканно! И вся сияешь! – говорит Марисса, смахивая слезинки.

«Это потому что ты заставила меня купить хайлайтер за шестьдесят пять баксов», – чуть не срывается у меня с языка, но я вовремя его прикусываю. Ведь сколько бы денег я ни потратила на профессиональный макияж и на платье, свечусь я действительно изнутри – от счастья, которое ощущаю каждой клеточкой.

– Поможешь мне с пуговицами? – прошу я Хейзл.

Она кивает, часто моргая, чтобы не заплакать. Я заглядываю ей в лицо:

– Эй? Все нормально?

– Да, – слабо улыбается моя девочка. Фотограф щелкает камерой, Марисса тихо всхлипывает. – Просто я люблю тебя, – говорит Хейзл в зеркало и пожимает плечами, а потом быстро опускает взгляд и сосредоточенно застегивает пуговицы.

Мне ужасно хочется все бросить и поговорить с ней по душам. Выведать, что происходит в ее очаровательной четырнадцатилетней головке. Но я сдерживаюсь. В последнее время Хейзл стала больше похожа на отца. Она вдумчивая, внимательная. Как многие из нас в этом возрасте, смеется и улыбается реже, чем раньше. Не любит, когда на нее давят, и раскрывается только тогда, когда сама захочет.

Все пуговки застегнуты. Я поворачиваюсь и смотрю на Хейзл – красивую молодую девушку в светло-голубом платье. Майер закачается, когда увидит, как его малышка ведет меня по проходу.

Но сначала я сама на него посмотрю. Какой бы камерной ни была наша церемония, перед ее началом мы должны хотя бы немного побыть вдвоем.

Я дотрагиваюсь лбом до лба Хейзл: теперь это не так-то легко сделать, ведь она стала выше меня.

– Я тоже тебя люблю, – говорю я и прижимаю сложенные пальцы к ее ключицам.

– Хочешь порепетировать клятву? – спрашивает она, отстранившись.

– Твоему отцу или тебе? – смеюсь я.

Она, как серьезная взрослая девушка, закатывает глаза.

– Мне никаких клятв не надо. Я просто попросила сестру или брата. Если можно, поскорее. Я и так уже долго ждала.

Я вручаю ей букет и, воздержавшись от шуточек, просто обещаю:

– Хорошо. Приложу все усилия.

В комнату заглядывает Бетти.

– Вы готовы? Пора.

Когда мы спросили ее и Эйбла, нельзя ли нам провести свадьбу у них на ферме, они не только согласились, но и приняли самое деятельное участие в организации праздника. У них было множество идей: устроить церемонию на пруду, в амбаре или во дворе. Однако мы с Майером в один голос заявили, что поженимся среди тех яблонь, под которыми впервые поцеловались.

Правда, теперь прогулка к тому месту кажется мне чересчур долгой. Чтобы попасть в сад, нужно пройти по гребню холма. С каждым шагом я все острее ощущаю, к кому и зачем иду. Мне стыдно, что я такая ненасытная, но я готова бежать навстречу этому мужчине.

Сначала надо пройти ярдов двадцать пять через широкий газон по тропинке, окаймленной опавшими листьями и лепестками белых роз. Этот поэтический контраст заставляет меня улыбнуться. Времена года, жизнь и смерть, предвкушение нового и благодарность по отношению к тому (увы, не вечному), что уже пришло, – все это переплетается в восхитительном беспорядке.

Поднявшись на вершину холма, я сразу же вижу его – Майера. Он смотрит на дерево, стоя ко мне спиной. Спиной, к которой я так люблю прижиматься. Подойду к нему сзади, когда он жарит нам яичницу к завтраку, обхвачу его руками, уткнусь лицом в ложбинку между лопаток. Мои ладони и моя щека почувствуют легкую вибрацию от его удовлетворенного «хм-м-м». А потом я шлепну по крепкой, круглой, бесконечно соблазнительной заднице…

Я прикусываю губу и улыбаюсь, вспоминая вчерашнюю ночь. Эйбл и Бетти настояли на том, чтобы мы провели ее порознь, благодаря чему соблазн только возрос. В итоге Майер влез ко мне в комнату через окошко.

– Джонс, до чего ты меня довела?! Мне почти сорок лет, а я лажу в окна, – сказал он, коснувшись ногами пола, и, захватив мой рот своим, стал стягивать с себя майку.

– Когда мы поженимся, ты продолжишь называть меня по фамилии? – спросила я и втащила его вглубь комнаты, слегка укусив за нижнюю губу.

Мое прикосновение через штаны вызвало у него тихий стон.

– Я буду звать тебя, как ты захочешь, – лукаво улыбнулся он, – после того как назову своей женой.

В моей груди опять надулся воздушный шарик. Я даже испугалась, что он лопнет и выльется из меня слезами. Не отрывая своих губ от губ Майера, я издала звук, похожий на всхлип, когда мы сбросили оставшуюся одежду и опустились на пол.

– Ты уверена? – спросил он, зависнув надо мной на руках. Я ухватила его за ягодицы и прижала к себе. – Когда ты перестала пить таблетки? Можем подождать, если что…

Он повернул голову и поцеловал мою ногу, лежащую на его плече.

– Ты передумал? – спросила я.

В горле защипало от испуга.

– Нет, конечно! – улыбнулся он, и при свете луны я увидела, как раскраснелось его лицо.

Облегченно вздохнув, я рассмеялась. То, что он такой ответственный и осторожный, – это очень хорошо. Но когда я вижу, как он волнуется при любом упоминании о возможной беременности, это только меня дразнит.

Я ощутила его жар, голод и гладкость, лежа спиной на шершавом ковре, и чуть не закричала, когда наши тела вдруг разъединились. Майер раздвинул мне колени еще шире и опустил голову. Он довел меня до оргазма языком, а потом снова лег и продолжил.

– Ух ты! – произнесла я, одурев от блаженства. – Это было…

– Я знаю. – Тяжело дыша, Майер поцеловал меня и нежно погладил по лицу. – Где Марисса и девочки? Хейз уже легла?

– Они в большом доме, играют в карты с Эйблом и Бетти. Я улизнула, сославшись на усталость и волнение перед свадьбой, – сказала я, заставив себя дышать медленнее.

Майер приподнялся на локте и заправил прядь волос мне за ухо.

– Я не передумал пробовать, только хотел убедиться, что ты по-прежнему хочешь. Потому что если нет, то мы подождем… или вообще отложим. Ведь фильм и все такое…

– Да, Майер, пробовать мы больше не будем, – вздохнула я.

Он так хорошо скрыл разочарование, что никто, кроме меня, не заметил бы.

– Никаких проблем, Фи. – Еще один поцелуй. – Было бы неплохо, если бы ты сказала пораньше, но ничего. Я могу сходить в магазин…

– Вообще-то я туда уже сходила, Май.

Он озадаченно заморгал.

– Ты? Я чего-то не понимаю.

– Я сходила в магазин еще вчера. А завтра, наверное, стоит сказать Хейзл.

– Ты знаешь: я стараюсь быть открытым. Но по-моему, моей дочери все-таки необязательно знать все подробности нашей сексуальной жизни… – Майер нахмурился и покачал головой. – Постой, Фи. Я, кажется, потерял нить.

– Я пошла в магазин и купила вот это.

Протянув руку, я порылась в сумке и, найдя то, что искала, подала это Майеру. Он склонил голову набок и несколько секунд неподвижно рассматривал тест.

Была октябрьская ночь, мы лежали на старом ковре, попахивающем плесенью. Но по-моему, я никогда не видела, чтобы глаза Майера сияли ярче. Вряд ли на свете есть другие двое, ставшие сначала друзьями, потом возлюбленными, потом семьей, которые были бы так же счастливы, как мы.

Мы смеялись и плакали, почти не размыкая губ, до тех пор, пока не услышали где-то снаружи хруст гравия. Тогда я опомнилась и стала выпроваживать Майера. Поцеловав меня еще раз десять, он вылез, а я осталась стоять у окна и проводила взглядом его широкую спину, освещенную луной. В одном белье он гордо прошествовал через двор, победно подняв руки, одна из которых держала штаны.

По тому, как напряглись его плечи, я понимаю, что он уже слышит шуршание листвы под моим платьем. Вынув руки из карманов, он тут же прячет их обратно. Я ускоряю шаги.

Если бы не его бордовый пиджак, который нельзя испачкать, и не мой профессиональный макияж, который нельзя размазать, я бы, по своему обыкновению, уткнулась лицом ему в спину. А так я просто переплетаю его пальцы со своими.

Он оборачивается и смотрит на меня затуманенными глазами.

Майер

– Боже мой! Фи… – произношу я, и внутри меня все как будто замерзает. Это ощущение похоже на страх перед выходом на сцену и в то же время оно совершенно другое, противоположное. Я столько всего чувствую, столько всего хочу высказать, что даже не знаю, с чего, черт подери, начать. – Ты для меня как ангел, – говорю я наконец и даже не стесняюсь волнения, которое слишком отчетливо звучит в моем голосе.

Мне кажется, я уже сто лет стою под этим проклятым деревом, умирая от желания поскорей ее увидеть. С другой стороны, час назад я говорил с Хейзл, и эта пауза была мне нужна, чтобы привести нервы в порядок. В голове не укладывается, что дочка уже такая взрослая. Ну а Фи… Моя Фи…

У меня еще никогда не захватывало дух так, как сейчас. Даже когда она впервые прижала меня к этому самому дереву. Даже когда сказала, что любит меня. Даже когда, вымокшая под дождем, ворвалась в мою жизнь и в жизнь моей дочери, чтобы навсегда их изменить.

Осень ей к лицу. Янтарная, золотая и багряная листва подчеркивает ее румянец, усиливает медный блеск волос и глаз.

Платье, которое она выбрала, под стать ей самой. Кружево цвета слоновой кости, обнимая изящные изгибы, кажется вытатуированным на коже. Фи выставляет из-под платья красный башмачок, а потом поворачивается и показывает мне спину – почти совсем открытую. Только несколько маленьких пуговок на пояснице спускаются к изгибу попы.

– Ты… – Я встряхиваю головой, чтобы не сказать «блистательна», хотя этот банальный комплимент был бы абсолютной правдой. – Ты выглядишь просто невероятно.

– Ты тоже.

Мое сердце спотыкается на очередном сильном ударе, когда Фи подносит руку к животу и улыбается так, что глаза превращаются в щелочки.

– Потанцуем? – хрипло предлагаю я и, только сейчас заметив фотографа, прижимаю ее к себе.

Она пристраивает голову под мой подбородок и прижимает наши соединенные руки к груди, так что они оказываются между нашими телами, будто в коконе.

– Как планируешь сказать Хейзл? – спрашивает Фи.

Боже мой! От одного этого, по-моему, невозможно не прослезиться. Сегодня у Фарли особенный день. Ее день, день нашей любви. Но даже сейчас она не перестает думать о моей дочери. Хотя чему я удивляюсь?! Кто принял удар на себя, когда у Хейзл начался переходный возраст? Фи. А кто сидел с Хейзл в прошлом году, когда та сломала запястье? Тоже Фи.

– Скажем обыкновенно. Вместе, – отвечаю я, глядя в ее глаза цвета виски.

Она улыбается и кивает.

Гостей у нас немного – около двадцати пяти самых близких и дорогих нам людей. Церемонию проводит Ланс. Ни одного предложения не может договорить, чтобы не смахнуть слезу. Я благодарен ему за эту неожиданную сентиментальность: она немного забавляет всех и помогает нам самим, Фи и мне, не расчувствоваться слишком сильно.

Наши клятвы очень просты.

Мы обещаем любить и беречь друг друга, как раньше, и помогать друг другу во всем.

Когда мы идем к накрытым столам, небо быстро, почти как в ускоренном видео, затягивается облаками. Перед нашим первым танцем где-то вверху раздается треск, аромат воздуха меняется.

«Как по заказу!» – думаю я и чувствую, что сияю.

– Хм! – улыбается моя жена. – Кажется, будет дождь.

Благодарности

Прежде всего, спасибо вам, за то что прочли эту книгу.

Конечно же, я не могу не поблагодарить всех своих читателей, ведь (на случай если кто-то не знает) книжное сообщество чрезвычайно много значит для автора. Благодаря вам, друзья, у меня нашлись силы для создания этой книги и сохранилось желание писать дальше. Я знаю: предполагается, что я должна заниматься этим для себя. В каком-то смысле так и есть. Но вы были для меня как Майер для Фи. Вы поддерживали меня, пока я не обрела собственный голос и уверенность в себе. И я никогда не перестану изумляться, видя, что некоторые из вас тратят свое время (пусть даже всего минутку), чтобы оценить мою книгу, написать отзыв или как-то иначе откликнуться на прочитанное.

Даниэль! Спасибо, что дали мне шанс, когда я во всей моей фамильярной и бесцеремонной красе написала вам в личку. Я бы рада похвастаться профессионализмом, но, скорее, мой конек – самоуничижение и неприемлемый контент. Вас это не отпугнуло. Никогда не забуду, как я радовалась, когда вы ответили мне, что дочитали книгу и она вам понравилась. Никогда не забуду, как я плакала в своей машине на парковке «Таргета», когда посмотрела то первое художественное видео.

Марисоль, спасибо за психотерапевтическую помощь. Наш шутливый обмен репликами перерос в дружбу. Ты поддерживала меня, помогала находить ссылки, которые я теряла. Я очень тебе благодарна. Извини, что дразнила тебя маленькими кусочками этой книги. Больше не буду (ха-ха).

Кристен, я по-прежнему считаю, что мы близнецы, разлученные при рождении. Спасибо, что позволяла мне обращаться к тебе время от времени. То есть каждый день. Раз по десять. Подумать только! Мы подружились, обсуждая «Королевство шипов и роз»[24] в интернете. Хотя, наверное, бывают и более странные способы знакомства.

М’Кензи, Дженесис, Ханна, Ли, Кристен, Стефани, Келли, Келли, Элли, Лиз и Кейти! Спасибо вам, моим бета-ридерам, за то что прочли еще сырой текст, поддержали и вдохновили меня своим откликом, помогли книге, рассказав другим о своих впечатлениях. Я очень признательна вам за те часы, которые вы потратили на меня и на мои истории. Ведь время – такой ценный ресурс!

Сэм, вы просто волшебник! Спасибо за прекрасную обложку! Благодаря ей желающих прочитать эту книгу наверняка станет больше. Я восхищаюсь вашим талантом и поражена тем, как вы умеете переводить «вибрации» в визуальные образы.

Тай, Эмери и Эйвен! Спасибо, что любите меня – сумасшедшую, которая плачет из-за воображаемых людей, живущих у нее в голове, теряет сон и часто отказывается от свободного времени ради того, чтобы писать свои истории. Я тоже вас люблю.

Бабушка, дорогая! Если ты прочла и эту книгу, то, пожалуйста, соври мне: скажи, что не читала. Спасибо.

Примечания

1

Деятельность социальной сети Instagram запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности (Здесь и далее).

2

Безалкогольный коктейль, названный в честь актрисы, прославившейся своими детскими ролями в фильмах 1930-х годов, где она исполняет сложные танцевальные номера и поет. – Здесь и далее примеч. перев.

3

«Осторожно, двери закрываются!» (Sliding Doors, 1998) – фильм Питера Хауитта, в котором показаны два варианта развития событий в жизни одной и той же женщины, которая либо успевает, либо не успевает сесть на поезд.

4

По старинной европейской традиции, мужчина и женщина, стоящие рядом под рождественским украшением из омелы (вечнозеленого шарообразного кустарника, паразитирующего на ветках деревьев), должны поцеловаться.

5

«Бриолин» (Grease, 1978) – музыкальная романтическая комедия режиссера Рэндала Клайзера, киноверсия мюзикла Джима Джейкобса и Уоррена Кейси о жизни старшеклассников.

6

Прививка от опоясывающего лишая делается людям старше шестидесяти лет.

7

Ведущий популярной радиопередачи о планировании семейного бюджета, погашении долгов, размещении накоплений и т. п.

8

1 фут = 30,48 см, 1 дюйм = 2,54 см. Следовательно, рост Майера – 1 м 88 см.

9

Смор (англ. s’more, от some more – «еще») – сэндвич из печенья, шоколада и маршмэллоу (подобия зефира), поджаренный на костре (в традиционном скаутском варианте) или запеченный в духовке.

10

«Запеченная Аляска» – десерт, состоящий из бисквитной основы и мороженого под корочкой безе.

11

Космо Крамер – персонаж комедийного сериала «Сайнфелды» (1989–1998).

12

«Малышка на миллион» (Million Dollar Baby, 2005) – фильм Клинта Иствуда о женщине-боксере. В перерыве между раундами поединка проигрывающая соперница толкает героиню, та ударяется о табурет, стоящий в углу ринга, и получает перелом шейных позвонков, в результате чего оказывается прикованной к постели.

13

Деятельность социальной сети Facebook запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности.

14

«Летите домой» (Fly Away Home, 1996) – фильм режиссера Кэррола Бэлларда. В начале картины девочка и ее мать попадают в автомобильную аварию.

15

БПИ, т. е. боязнь пропустить интересное (FOMO, fear of missing out) – тревожное психическое состояние, часто связанное с зависимостью от соцсетей.

16

«Маленькие негодяи» (Little Rascals, 1994) – комедийный фильм Пенелопы Сфирис.

17

«Ятци» – настольная игра наподобие покера на костях.

18

«Греческий театр» – амфитеатр под открытым небом, находящийся в Лос-Анджелесе и вмещающий 5900 зрителей. Используется как концертный зал. Построен в 1930 году.

19

La donna è mobile («Сердце красавиц склонно к измене») – ария герцога Мантуанского из оперы Джузеппе Верди «Риголетто».

20

«Тако Белл» – сеть ресторанов быстрого питания техасско-мексиканской кухни.

21

«Очень плохие мамочки» (Bad Moms, 2016) – кинокомедия Джона Лукаса и Скотта Мура.

22

«Столкновение» (Crash, 2004) – криминальная драма Пола Хаггиса.

23

«Мой парень – псих» (Silver Linings Playbook, 2012) – комедийная драма Дэвида О. Расселла, экранизация романа Мэтью Квика.

24

«Королевство шипов и роз» (A Court of Thorns and Roses) – цикл фэнтези-романов современной писательницы Сары Дж. Маас.

Content

Тара Девитт
Все сложно

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог

Глава 36. Эпилог-бонус

Благодарности

Примечания